Доктрина Великой войны

Доктрина Великой войны

Глава 1. Перед началом

Великая Отечественная война — огромное событие не только в нашей, но и в мировой истории XX века. Огромное по масштабам сражений, по вовлеченным в войну ресурсам, по напряжению сил страны, по уровню сопротивления армии и народа захватчикам, наконец, по трагизму и жертвенности. Такое гигантское событие невозможно всесторонне описать в небольшой книжке. Поневоле приходится сужать область рассмотрения, выбирать тот ракурс, который позволит увидеть суть проблемы.

Выбранный нами ракурс – описание содержания, а затем последовательного изменения и развития военной доктрины СССР, то есть принятых в СССР взглядов на организацию подготовки к вооружённой защите и вооружённую защиту страны.

Военная доктрина страны теснейшим образом связана со стратегией ведения войны, и что из этой пары первично, порой определить очень трудно.

Отечественная военная наука в 30-е годы активно обсуждала проблему стратегической концепции будущей войны. Речь шла о выборе между стратегией «сокрушения» и стратегией «измора».

Стратегия сокрушения предполагала достижение решающего результата войны в ходе одной масштабной операции. Соответственно, и план войны практически сводился к плану одной гигантской операции. Советский военный стратег А. А. Свечин писал, что для ее успеха была необходима экстраординарная победа: «сотни тысяч пленных, поголовное уничтожение целых армий, захват тысяч пушек, складов, обозов». Но добиться решительной победы в ходе одной такой гигантской операции крайне сложно.

«Стратегия измора» предполагала ряд последовательных крупных операций, каждая из которых не означает достижения победы в войне, но позволяет укреплять позиции армии до момента нанесения окончательного удара.

При этом, утверждал Свечин, «сама стратегия измора вовсе не означает... пассивного ожидания развала неприятельского базиса. Она видит, прежде всего, невозможность достигнуть одним броском конечной цели и расчленяет путь к ней на несколько самостоятельных этапов. Достижение каждого этапа должно означать известный выигрыш в мощи над противником».

«Стратегия измора» является традиционной для русской армии. Опыт войны 1812 года, позволивший измотать и обессилить постоянными боями лучшую армию мира того времени, был повторен и в ходе Великой войны 1941–1945 годов.

М. Фрунзе был убежденным сторонником этой стратегии. В 1925 году в статье «Фронт и тыл в войне будущего» он писал: «При столкновении первоклассных противников решение не может быть достигнуто одним ударом. Война будет принимать характер длительного и жестокого состязания, подвергающего испытанию все экономические и политические устои воюющих сторон. Выражаясь языком стратегии, это означает переход от стратегии молниеносных, решающих ударов к стратегии истощения».

Что касается выбора между блицкригом и его альтернативой, то этот выбор был сделан быстро и не в пользу блицкрига. Разговоры о том, что ставка делалась на быструю победу на чужой территории и на блицкриг, надо оставить в прошлом. Уже есть достаточный массив доказательств того, что второй и третий эшелон ВПК строились заблаговременно, с расчетом на существенную потерю территории.

Итак, советское руководство приняло именно «стратегию измора», тогда как в основе германского военного планирования лежала концепция блицкрига, т. е. стратегия сокрушения. Это наглядный пример ошибки в определении стратегического характера войны. Когда после поражения под Москвой стало ясно, что стратегия блицкрига провалилась, Германия уже не смогла перестроиться на рельсы долгой и изнурительной войны.

Но Фрунзе успел сделать гораздо больше, чем просто усилить своим авторитетом лагерь сторонников стратегической концепции измора. Его особая роль, на наш взгляд, заключается в том, что именно он предложил доктрину будущей войны, которую сегодня назвали бы доктриной многомерной оптимизации. Что это такое?

Любая военно-стратегическая доктрина может быть представлена в виде отдельных блоков. Первый блок — это армия как таковая с ее задачей защищать страну. Еще это можно назвать «фронтом».

Второй блок — тыл. Фронт и тыл связывает между собой военно-промышленный комплекс. Одна из его задач — обеспечить создание военной машины, позволяющей вступить в войну. Другая задача — обеспечить поддержку, воспроизводство, компенсацию нанесенного в войне урона и восстановление военной машины. Соответственно, чем более затяжной характер носит война, тем важнее, чтобы военно-промышленный комплекс и связанный с ним тыл могли восстанавливать истребляемую фронтовую военную машину.

С другой стороны — если предполагается блицкриг, то военную машину достаточно лишь поддерживать на имеющемся уровне. Но она должна быть супермощной на начало войны, чтобы победить в решающих сражениях.

К фронту и тылу — и мостику из ВПК, соединяющему эти блоки, — нужно добавить еще и третий блок: мир. Мир — то есть мирная жизнь.

Советское общество было построено с ориентацией на определенный идеал. Выросшая на руинах гражданской войны и разрухи, утопия социалистического благоденствия требовала подкрепления делом. То есть хоть какого-то результата в том, что называется мирной жизнью. Речь шла не о потребительском благоденствии, но о том, что можно было назвать завоеваниями социализма. Сражаться по-настоящему люди могли только за эти завоевания.

Кстати, вопрос о «мире» возвращает нас к вопросу о духе армии. Мир, как ни странно, и есть дух. Это то, за что воины будут умирать. Как говорилось в «Василии Теркине», «смертный бой не ради славы — ради жизни на земле». Чтобы шел этот бой, чтобы он развернулся по-настоящему, нужен был баланс между танками и этим самым «миром», который воин должен защищать и в который он хочет вернуться. Нет этого мира, нет завоеваний социализма — какой дух?

А раз так, то часть скудных ресурсов страны надо было направить на обеспечение этих завоеваний, а не только на обеспечение военной машины. В начальный период советского военного строительства было много столкновений сторонников приоритета одних блоков над другими. И только Фрунзе предъявил неказистую, на первый взгляд, мысль о том, что нужно провести оптимизацию и гармонично распределить ресурсы между имеющимися блоками.

В этом смысле концепция военного строительства, созданная Фрунзе на основе принципа оптимизации, есть продолжение концепции государственного строительства, созданной Сталиным на основе того же принципа оптимизации.

Можно сколько угодно рассуждать об ошибках Сталина, но если бы не был внедрен в жизнь этот принцип, то имела бы место не система ошибок, которая существует в любой войне, а тотальный неисправимый провал. Мы либо увлеклись бы миром, завоеваниями социализма, как предлагал Бухарин. Либо превратили бы всю страну в один военный лагерь, как предлагал Троцкий. И этот военный лагерь не выдержал бы ни испытания длительной войной, ни необходимости длительной мобилизации.

Гитлер принял другую концепцию, другой принцип баланса между блоками. И потому проиграл — несмотря на то, что в его распоряжении были огромные возможности и блестящая военная машина.

Было бы неправильным обсуждать все это без рассмотрения того контекста, в котором это все разворачивалось. Суть этого контекста в том, что война накатывалась на мир быстрее, чем Советский Союз успевал наращивать военный потенциал.

Уже с начала 30-х годов в мире разгорались локальные войны — предвестники мировой войны. В 1931 году Япония захватывает у Китая Манчжурию, создав там военизированное марионеточное государство Манчжоу-Го.

В 1933 году в Германии к власти приходит Гитлер и заявляет о реванше — Германия начинает готовиться к войне.

В 1935 году фашистская Италия Муссолини захватывает Эфиопию. Агрессия прошла совершенно безнаказанно.

В 1936 году начинается франкистское восстание в Испании, поддержанное итало-германской интервенцией.

В 1937 году Япония вторгается в северный Китай. Войну с Китаем правящие круги Японии рассматривали как первый этап подготовки нападения на Советский Союз.

В марте 1938 года состоялся аншлюс («присоединение») Австрии Германией — реакции мировых держав опять не последовало.

В конце июля 1938 года — военный инцидент у озера Хасан. После двухнедельных ожесточенных боев японские войска разгромлены.

30 сентября 1938 года — «Мюнхенский сговор» Великобритании, Италии и Франции с Германией о передаче ей части Чехословакии. Лига Наций бездействует.

Летом 1939 года — советско-японский конфликт у реки Халхин-Гол, завершившийся полным разгромом 6-й отдельной армии Японии.

Наконец, 1 сентября 1939 года — агрессия Германии против Польши. Началась Вторая мировая война.

Советскому военному руководству было ясно, что надо готовиться к войне на два фронта: на западе — против фашистской Германии и ее сателлитов, и на востоке — против Японии. Ненадежным было и южное направление — со стороны Турции.

Противостоять бурно развивавшейся в промышленном и военном отношении Германии Советский Союз мог только в случае кардинального реформирования РККА, обеспечения ее всем необходимым для отражения складывавшихся угроз.

Однако подготовка к войне — это не только производство танков, самолетов и орудий, но и отбор и воспитание людей — в первую очередь, командных кадров. Формирование профессиональной и всецело преданной партии большевиков элитной группы высшего командного состава Красной Армии приобретало важнейшее значение. Ведь именно она должна была в период войны осуществлять руководство крупномасштабными боевыми действиями.

В этой связи Сталина беспокоила ситуация в армии. В РККА существовало три группы высшего командного состава. Одну, наиболее привилегированную и находящуюся под патронатом Сталина, составляли «конармейцы», т. е. командиры эпохи Гражданской войны, родом из народа, в основе своей идеологически стойкие и преданные партии и вождю. Эту элитную группу, руководители которой получили высшие военные посты, возглавлял К. Ворошилов.

Вторая группа также состояла из героев Гражданской войны, но формировалась, скорее, по «земляческому» признаку. Эта группа не была единой, среди них были «дальневосточники», «котовцы», «примаковцы», «самарцы», «чапаевцы», «щорсовцы» и другие. Среди «землячеств» выделялись группировки И. Уборевича и И. Якира, которые возглавляли первостепенные и самые насыщенные войсками военные округа — Белорусский и Киевский. Они обладали большим политическим весом и влиянием на дела Наркомата обороны.

Третья группа опиралась на «военспецов» — профессиональных военных руководителей, пришедших в РККА из царской армии. Ее возглавлял М. Тухачевский. Группа во многом представляла собой результат кадрового отбора Троцкого, который, будучи наркомом по военным и морским делам и председателем РВСР, имел возможность единолично формировать кадры высших командиров РККА. Это привело к тому, что во главе военных округов, армий, корпусов и дивизий оказались квалифицированные и способные военные, но не преданные коммунистической идеологии.

Между элитными группами возникали и множились конфликты — по поводу тактических и стратегических проблем армии, военных способностей друг друга, образованности и «безкультурья», разбавленные личной неприязнью. Шло соперничество за власть и привилегии, возникали разногласия по поводу прежних боевых заслуг. Фактически, в предвоенной элите РККА не было единства не только идеологического, но и корпоративного.

Двойственными были и результаты маневров Белорусского и Киевского военных округов 1935–1936 гг. С одной стороны, они показали западным наблюдателям силу Красной Армии, а с другой — выявили серьезные недостатки в боевой подготовке соединений. Именно эти маневры поставили вопрос о смене советской военной элиты.

Наконец, причиной «чистки» командного состава армии 1937–1938 гг. стали где-то реальные, а где-то мнимые заговоры военных, критически настроенных по отношению к политике руководства страны и к самому Сталину. Описывать эту сложную и неоднозначную страницу истории РККА здесь не место. Но стоит привести две оценки, в той или иной мере исходящие из высших эшелонов власти.

Борис Бажанов, работавший некоторое время одним из секретарей Сталина, а потом ставший эмигрантом, в своих воспоминаниях писал о военных той поры, что «это были кадры, вполне подходящие для государственного переворота в случае войны». Он же вспоминает слова Л. Мехлиса, начальника Главного политуправления РККА, явно воспроизводившего точку зрения самого Сталина: «Все эти тухачевские, корки, уборевичи, авксентьевские — какие это коммунисты? Все это хорошо для 18 брюмера, а не для Красной Армии».

В результате Сталин пришел к решению о необходимости выдвижения новых командных и начальствующих кадров армии. Для подготовки резерва высшего комсостава была создана Военная академия Генштаба РККА.

Первый набор Академии Генерального штаба (1936–1938 гг.) проходил под жестким контролем, сопровождался постоянными «чистками» от «неблагонадежных элементов». Тем не менее, именно выпускники академии в период Великой Отечественной войны сформировали ядро руководящего состава Советских Вооруженных сил и стали прославленными полководцами. Этот первый выпуск называют «маршальским курсом» Военной академии Генштаба.

Глава 2. Борьба стратегий

Суть теории блицкрига, разработанной немецким стратегом А. фон Шлиффеном, — в предельной скоротечности войны, в активном нападении и достижении победы еще до того, как противник окончательно мобилизует армию и запустит военную промышленность на полную мощность.

Стратегически операции блицкрига в ходе Второй мировой войны заключались в нанесении мощных рассекающих ударов танковыми соединениями при поддержке пехоты и авиации. На память сразу же приходит построение «свиньей» немецких и ливонских псов-рыцарей, с помощью которого русские дружины дробились на части и уничтожались по отдельности.

Таким же образом действовали и мобильные танковые группы и моторизованная пехота вермахта. Врываясь в стыки между обороняющимися частями, обходя сильно укрепленные позиции, они разрывали сплошной фронт противника, заходили в его тыл, прерывали линии коммуникаций, снабжение боеприпасами, техникой и продуктами питания, подавляли огнем сопротивление и затем легко добивали. Если добавить сюда сплошную бомбежку с воздуха, поддержку дальней артиллерией, отработанное тесное взаимодействие между всеми родами войск атакующих, то становится понятной вся грозная сила этой стратегии.

Именно так была разбита польская армия в 1939 году, хотя ее военно-технические возможности и людские резервы не были исчерпаны (осталось более миллиона не мобилизованных призывного возраста). Но психологический шок и паника сделали свое дело — Польша сдалась через 36 дней. В 1940 году Франция была разбита за 44 дня и затем оккупирована. К моменту нападения на СССР были так же сокрушены Чехословакия, Дания, Норвегия, Бельгия, Голландия, Люксембург.

Хотя Генштаб Рейха после этих побед уверовал в непогрешимость своей стратегии, он понимал, что перед ним доселе никем не побежденный враг и потому готовился к войне с немецкой тщательностью и педантичностью.

Директива №21, содержавшая план нападения на Советский Союз и получившая условное название «Барбаросса», была подписана Гитлером 18 декабря 1940 года. Основную суть директивы наиболее полно отражали фразы, с которых она начиналась: «Германские вооруженные силы должны быть готовы разбить Советскую Россию в ходе кратковременной кампании еще до того, как будет закончена война против Англии». Войну предполагалось начать летом 1940 года.

Германский Генштаб предложил Гитлеру два плана.

Автор одного из них, командующий сухопутными войсками генерал-фельдмаршал В. Браухич, считал, что у Красной Армии наличествует всего 50–70 боеспособных дивизий и для их уничтожения потребуется 80–100 немецких дивизий.

Другой план был представлен начальником управления оперативного руководства верховного главнокомандования вермахта генерал-полковником А. Йодлем. Он был не согласен с оценкой Браухича и считал мощь Красной Армии сильно заниженной. Йодль потребовал для борьбы с Советской Россией не менее 120 дивизий и около 4 месяцев для их развертывания. Ему удалось также убедить Гитлера перенести сроки нападения на СССР на май 1941 года.

3 февраля 1941 года уточненная директива по стратегическому развертыванию была одобрена Гитлером. Но задолго до утверждения плана нападения на СССР была начата реорганизация вермахта и переключение экономики Германии на решение задач новой войны. До 1 апреля 1941 года было необходимо обеспечить полное перевооружение 200 дивизий, включая 10 моторизованных, 20 танковых и 20 резервных. На это работали не только военные предприятия Германии, но и 4876 заводов оккупированных Польши, Дании, Норвегии, Голландии, Бельгии и Франции.

Повторимся, что в основе плана «Барбаросса» лежала стратегия блицкрига. Но блицкриг основан на постоянном наращивании темпа наступления. Потеря темпа означает переход в позиционную войну и заставляет коренным образом менять стратегию, на что у нападающей стороны просто не хватает ресурсов. Таким образом, если сопротивляющаяся сторона выдерживает первый удар и готова сражаться дальше, то неизбежна смерть блицкрига.

Именно так и произошло в 1941 году. Хотя в начальный период войны немецкие армии продвинулись на 100–300 км на восток, но потеря времени на борьбу с окруженными, но сражающимися советскими войсками, постоянные контрудары Красной Армии, непредвиденно большие потери техники и людского состава, наконец, гигантские пространства России уже к концу третьей недели войны сделали очевидным провал стратегии блицкрига.

Тем не менее, вопрос о том, почему произошли тяжелейшие поражения начального этапа войны, продолжает вызывать споры. Ведь советские военные руководители хорошо представляли себе сущность блицкрига, почему же не нашли эффективной стратегии противодействия ему?

По этому поводу высококвалифицированные военные историки спорят более шестидесяти лет. В Советском Союзе этот спор, увы, во многом оказался заложником политической конъюнктуры. Хрущеву нужно было доказать, что Сталин бездарно вел войну, совершал грубейшие ошибки. Брежнев, не отбросив полностью антисталинскую концепцию Хрущева, лишь существенно ее смягчил.

Зарубежные ученые в этом споре занимали, в основном, позицию Хрущева. Только Хрущеву нужно было дискредитировать Сталина как военачальника из внутриполитических соображений, а иностранцам нужно было добиться дискредитации Сталина и СССР как полноценного победителя Гитлера. Как мы видим, эта борьба ведется до сих пор.

Другая крайность, в которую впадают даже высококлассные исследователи, в том, чтобы, признавая зловещий характер фашизма, принижать созданную им военную машину. Рассуждения о ее заурядности, вторичности (мол, танки заимствованы у англичан, десанты — у нас), помноженные на признание ее количественной мощности, настолько внутренне противоречивы, что удивительно, как этого не замечают сами авторы.

В этом споре, однако, остается незаполненной некая военно-концептуальная ниша. Речь идет о признании того, что гитлеровская армия была организована и построена гениально или почти гениально. И что это была фактически непобедимая машина уничтожения.

Нет необходимости подробно останавливаться на причинах этой непобедимости. Здесь и лучшая в мире военная промышленность, выпускавшая отличную технику. И высочайший уровень военного планирования немецкого Генштаба. И великолепно подготовленный офицерский корпус — профессиональная каста, результат многолетней целенаправленной работы. И дисциплинированность германского солдата (немецкая формула — в первую очередь солдат обязан выполнить приказ, и лишь во вторую очередь подумать о том, чтобы остаться в живых). Это высокий уровень образованности, что особенно важно для овладения сложной техникой — танками, самолетами. Как кажется, факты сами говорят за себя.

Единственным уязвимым местом немецкой армии была сама концепция блицкрига — ее зависимость от скорости. Как только темп движения военной машины Рейха замедлялся, ее успехи заканчивались, она останавливалась. Как велосипедист, который не в силах крутить педали в сыпучем песке.

Отказаться от концепции блицкрига и сменить ее на ходу на какую-либо другую немцы не могли по очень многим причинам сугубо объективного характера. И это понимали сталинские стратеги. У них было две принципиальные возможности: сыграть на этой внутренней уязвимости блицкрига или капитулировать.

Капитулировать СССР, естественно, не хотел. Но как дать блицкригу завязнуть? Это значило пойти на огромные жертвы. Заставить немцев затормозить в вязкой сопротивляющейся массе чужой огромной и менее эффективной армии. Потому что сделать армию столь же эффективной, как немецкая, за имевшиеся сроки было попросту невозможно.

Надо было просто понять, что иной возможности победить врага нет. И поверить в свой народ, в его способность принести на алтарь победы огромные жертвы. Поскольку без этих жертв победа была в принципе невозможна, а поражение приводило к еще большим жертвам.

И совсем неспроста война была названа народной («Идет война народная, священная война»). Ведь что такое народная война? Это и есть война на торможение, война вязкого народного сопротивления блистательной машине, которая это сопротивление пытается таранить. Если блистательная машина завязнет, то она проиграет. Но завязнет ли она?

Тут все зависело от народного духа, от всенародной готовности идти на гигантские жертвы. Идти на них не из-под палки, а по причинам идеологического энтузиазма и глубочайшего нутряного осознания неизбежности именно этого варианта. Осознание это все больше нарастало в ходе войны. И в основе его лежало понимание того, что «немец» собирается истребить всех на корню. И что самые чудовищные жертвы — все равно меньше того зла, которое сотворит немец.

9 января, 17 и 30 марта 1941 года Гитлер выступал перед высшим командным составом вермахта со специальным заявлением о характере будущей войны против СССР. Он повторял и повторял, что эта война будет «полной противоположностью нормальной войне на западе и севере Европы», что в ней предусматривается «тотальное разрушение», «уничтожение России как государства». Он заявлял, что война против Советского Союза будет «борьбой двух идеологий с применением жесточайшего насилия», что в этой войне предстоит разгромить не только Красную Армию, но и «механизм управления СССР, уничтожить комиссаров и коммунистическую интеллигенцию» и таким путем разрушить «мировоззренческие узы русского народа».

13 мая 1941 года начальник штаба ОКВ Кейтель издал приказ «Об особой подсудности в районе «Барбаросса» и особых полномочиях войск». Согласно приказу, с солдат и офицеров вермахта снималась ответственность за будущие преступления на оккупированной территории СССР. Им предписывалось быть безжалостными, расстреливать на месте без суда и следствия всех, кто окажет хотя бы малейшее сопротивление или будет сочувствовать партизанам.

Гитлер не верил, что существует единство советского народа — единство рабочих и крестьян с интеллигенцией, единство «комиссаров» и бывших кулаков, единство заключенных в лагерях и партийных функционеров. В чем-то его неверие оправдалось, если вспомнить бандеровцев на Украине, «лесных братьев» в Прибалтике, «власовцев» и прочих предателей. Но по большому счету он жестоко ошибся.

Повторим, было два слагаемых духовного сопротивления советского народа машине немецкого уничтожения. Первым был идеологический энтузиазм, присущий, в первую очередь, молодежи — поколению, родившемуся после революции, — его можно было задействовать немедленно. Вторым слагаемым была тяжелая глубинная ненависть русского народа, нутряное осознание неизбежности борьбы с таким нечеловеческим злом. Эта ненависть созревала нескоро, подспудно, по нарастающей, по мере того, как народ осознавал беспредельность немецких зверств.

Слагаемое идеологического энтузиазма спасло от абсолютного разгрома в 1941 году. А полная мобилизация второго, нутряного, слагаемого была завершена к середине 1942 года. И оно довело войну до победы и взятия Рейхстага.

Третьим, достаточно неожиданным, слагаемым была скорость обучения нашей армии искусству современной войны и талант наших новых, совсем не родовитых и не суперобразованных военачальников. Не так давно проводились математические расчеты оптимальности военных операций, проводимых в последние годы войны. Они показали, что, например, операция «Багратион» не знает равных по оптимальности.

После Первой мировой войны, а затем и в советское время в русской военной элите все продолжались споры по поводу того, на чем должна строиться армия — на концепции духа или на концепции техники. Те самые три слагаемых, сложившиеся к концу Великой Отечественной войны, доказывают, что произошел синтез народно-партизанского военного начала с началом профессиональным. Концепции духа — с концепцией техники. Мучительно не совпадавшие на протяжении послесуворовских столетий военная русская мысль и военная русская практика, наконец, обрели целостность.

Глава 3. Качественное превосходство

Мировая военная история еще не знала примеров, чтобы в первый же день войны агрессор бросал в сражение такие огромные силы. 70% всех немецких дивизий, 75% орудий и минометов, 90% танков и боевых самолетов 22 июня начали вторжение на территорию СССР. Германское руководство намеревалось в первых же приграничных сражениях перемолоть все советские войска и сокрушить Красную Армию.

Немецкий Генштаб запланировал три стратегических направления удара по СССР: группа армий «Центр» наносила удар по Западному фронту (основное направление — на Москву), группа армий «Север» — по Северо-Западному и группа армий «Юг» — по Юго-Западному фронту.

У советской стороны на западной границе были расположены самые боеспособные части. Но они не были развернуты для отражения нападения.

Войска Западного фронта размещались в Белоруссии (командующий генерал Д. Г. Павлов). Полоса действий фронта — 470 км, состав — 44 дивизии. Большинство войск к 22 июня находились в казармах и лагерях, а 10 стрелковых дивизий резерва совершали пеший марш в приграничную полосу.

На Украине фронт протяженностью 860 км прикрывали войска Юго-Западного фронта (командующий генерал М. П. Кирпонос). В составе этого самого мощного фронта в Красной Армии было 58 дивизий. К 22 июня 15 дивизий находились на марше в 100–120 км от границы, остальные соединения находились на зимних квартирах и в лагерях.

Северо-Западный фронт держал оборону от Балтийского моря до южной границы Литвы на сухопутном фронте протяженностью 300 км. Войска фронта (командующий генерал Ф. И. Кузнецов) включали в себя 48 дивизий, почти треть из которых находилась на формировании в Пскове.

Лишь вечером 21 июня, когда от немецкого перебежчика были получены сведения о том, что немецкие войска занимают исходные позиции для наступления, была срочно подготовлена директива о приведении в боевую готовность войск западных приграничных округов (с припиской «не поддаваться ни на какие провокационные действия, могущие вызвать крупные осложнения»). Но оставались считанные часы, и войска так и не успели привести в полную боевую готовность, не говоря уже об их оперативном развертывании.

Уже в самом начале войны советским военным стратегам пришлось пересмотреть многие иллюзии, закоснелые догмы, самоуспокоительные представления. Стало понятно — такого мощного и злобного врага мы еще не знали. И что еще важнее — врага грамотного, умелого, предусмотрительного, сильного в планировании, гибкого в мгновенно меняющейся ситуации. В этой войне сошлись не только военные машины двух государств, но и национальные характеры: четкий, дисциплинированный, уважающий приказ, думающий наперед немец против стойкого, выносливого, безоглядно смелого, но и в немалой степени уповающего на авось русского солдата. И победить такого «интеллектуального» врага можно было, лишь приобретя такие же, как у него, качества, помноженные на русское презрение к смерти и нестандартность мышления.

Немецкая группа армий «Центр» была нацелена на Москву. На первом этапе ее основной целью был Минск, основным тактическим приемом — «двойные клещи», позволявшие охватывать целые армии, вносить дезорганизацию, лишать их снабжения боеприпасами и продовольствием, уничтожать как организованную воинскую силу. Наши командиры такие приемы знали, но в столь гигантских масштабах применять не умели. Тем не менее, шли упорные бои, продолжавшиеся неделю с неослабевающим напряжением. Но к 28 июня в Белостокско-Минском сражении советский Западный фронт был разгромлен, и группа армий «Центр» изготовилась к выполнению второго этапа плана «Барбаросса» — наступлению на Витебск.

Но дальше для германской армии начались неожиданности — советские войска стали организовывать мощные контрнаступления.

24 июня на Юго-Западном фронте советские войска нанесли сильный контрудар в районе Дубно–Луцк–Броды, вошедший в историю как величайшее танковое сражение Второй мировой войны. В сражении с обеих сторон приняли участие до 3200 танков. И хотя добиться серьезного перелома в ходе начального периода войны не удалось, ударные соединения Юго-Западного фронта на неделю задержали наступление немцев на Киев. Подвело советских полководцев отсутствие опыта современной маневренной войны — действия танковых корпусов свелись к разрозненным контратакам, а немецкое командование, грамотно руководя действиями своих войск, сумело отразить контрудар и разгромить советские армии.

Разгромленные после Минска войска Западного фронта были усилены свежими частями, отведены на новые рубежи и 6 июля в еще одном крупном контрнаступлении в направлении на Лепель (Белорусская ССР) попытались остановить немецкие ударные соединения. Наступление закончилось неудачей, несмотря на наше превосходство в живой силе и технике. Немецкое командование сумело сковать действия советских танковых соединений, а в обход были отправлены 3 мехдивизии, которые сходу форсировали Западную Двину и ворвались в Витебск. Сын Сталина, Яков Джугашвили, участвовавший в этом сражении в качестве командира батареи гаубиц и вскоре попавший в плен, записал в дневнике: «Неудачи русских танковых войск объясняются не плохим качеством материала или вооружения, а неспособностью командования и отсутствием опыта маневрирования...».

Огромное значение для замедления продвижения вермахта на Москву имело Смоленское сражение, продолжавшееся два месяца (с 10 июля по 10 сентября). Оно разворачивалось на огромной территории — до 650 км по фронту и до 250 км в глубину — и стало важным этапом в срыве плана «Барбаросса». Несмотря на тяжелые потери, советские войска выиграли время для подготовки к обороне на московском направлении. Однако разгромить немецкие войска вновь не удалось. Наступление проводилось без тщательной подготовки, наспех, без необходимого материального обеспечения, при отсутствии достаточных сведений о противнике, без знания его слабых сторон.

Но сила сопротивления врагу нарастала так, что 11 августа начальник германского Генштаба Ф. Гальдер записал в своем дневнике: «Общая обстановка всё очевиднее и яснее показывает, что колосс-Россия… был нами недооценён…»

Существует огромное количество исторической литературы, в которой объясняется, почему СССР оказался не готов к отражению агрессии в первые дни и недели войны. В ней сравниваются количественные показатели вермахта и Красной Армии, приводятся данные по выпуску вооружений, описываются внутренние и международные факторы, из-за которых положение Советского Союза оказалось именно таким, каким оно оказалось, и т. д.

Все это верно. Но нам кажется, что ко всему сказанному стоит добавить еще ряд факторов, которые военные профессионалы знают хорошо, но в широкой печати внимание на них не акцентируется.

Эти факторы скрыты в самой концепции блицкрига.

Немецкие войска были развернуты уже к середине июня 1941 года. Военный термин «развертывание» означает многоступенчатую операцию по приведению войск в боевую готовность, по выполнению стратегических перевозок и сосредоточению создаваемых группировок на избранных направлениях.

Все это — тысячи и тысячи рутинных операций, включая доставку вооружений, боезапаса, горючего, обмундирования и пр., подготовку техники, приведение в порядок оргструктуры войск, а также, при возможности, их боевое слаживание. Когда они завершены, наступает момент, когда одна сторона полностью готова к войне, а другая терзается в сомнениях — начинать развертывание своих войск (т. е. дать повод объявить себя агрессором) или нет?

Советская военная мысль подобную ситуацию прорабатывала. Так, по результатам германско-польской войны военный теоретик Г. Иссерсон написал книгу «Новые формы борьбы», изданную в 1940 году. В ней он фактически предсказал, как будет проходить начало агрессии Германии против СССР:

«Война вообще не объявляется. Она просто начинается заранее развернутыми вооруженными силами. Мобилизация и сосредоточение относятся не к периоду после наступления состояния войны, как это было в 1914 году, а незаметно, постепенно проводятся задолго до этого. Разумеется, полностью скрыть это невозможно. В тех или иных размерах о сосредоточении становится известным. Однако от угрозы войны до вступления в войну всегда остается еще шаг. Он порождает сомнение, подготавливается ли действительное военное выступление или это только угроза. И пока одна сторона остается в этом сомнении, другая, твердо решившаяся на выступление, продолжает сосредоточение, пока, наконец, на границе не оказывается развернутой огромная вооруженная сила. После этого остается только дать сигнал, и война сразу разражается в своем полном масштабе».

Но это было теоретическое предвидение. До его практического воплощения в оперативные и мобилизационные планы требовались осознание именно такого хода событий, отбрасывание старых концепций, время для подготовки и перестройки оргструктур армии и многое другое. Этого времени у РККА не было.

Но вернемся к сказанному выше — что сама концепция блицкрига скрывает в себе ряд факторов, которые заведомо ставят защищающуюся сторону в слабое положение.

Во-первых, это возможность для агрессора сконцентрировать свои силы там и так, как это ему выгодно.

Во-вторых, возможность наращивать уровень отмобилизованности (он у немецкой армии был высочайший именно потому, что Германия готовилась к захватнической войне).

В-третьих, Германия имела возможность нарастить количественный параметр вооружений и личного состава до той степени, до которой это позволяли возможности военной экономики. Добавим, что помимо мощностей немецкой промышленности, Германия использовала промышленность чуть не половины Европы.

В-четвертых, вермахт мог сконцентрировать и одномоментно ввести в действие всю военную силу буквально в первый же день войны. Крайне важно, что до войны с СССР немцы такого нигде не применяли. Это было, так сказать, ноу-хау, придуманное специально для нас.

В-пятых, высочайшее качество подготовки войск, их взаимодействия, технической оснащенности (включая тактические новинки, например, наличие раций у каждого экипажа танка и самолета).

Добавить сюда опыт нескольких войн вермахта в Европе (и отсутствие такого опыта у нас, за исключением локальных сражений у Халхин-Гола и оз. Хасан), идеологический фактор (идеи реванша и расового превосходства были очень действенны), фактор неожиданности, — и ситуация для СССР оказывалась фактически безвыходной. Ибо с качественной точки зрения превосходство немецкой армии над советской было даже не в два, а в двадцать раз. Как в партии шахматного гроссмейстера против новичка победа достигается не за счет количества фигур, так и здесь было важно не количество танков, бронемашин, артиллерии, авиации и пр.

При этом и советская сторона допускала ошибки. Одной из серьезнейших военно-стратегических ошибок было предположение, что у РККА будет время для развертывания в ходе начавшейся войны. Нарком обороны и Генштаб считали (как писал в своих мемуарах Г. К. Жуков), что война «должна начаться по ранее существовавшей схеме: главные силы вступают в сражение через несколько дней после приграничных сражений». Об этом же писал маршал А. М. Василевский: «…план по старинке предусматривал так называемый начальный период войны продолжительностью 15–20 дней от начала военных действий до вступления в дело основных войск страны».

Был и еще ряд ошибок, тяжелейшим образом сказавшихся на начальном этапе войны. Но к осени 1941 года — после ряда сражений, отступлений, контратак, гибели и пленения сотен тысяч солдат и офицеров, героического сопротивления армии и народа — вырисовалась следующая ситуация.

В ходе упорных оборонительных сражений блицкриг забуксовал, враг измотан, и пора ставить задачу на его отбрасывание в сторону границы.

Стратегия контрнаступлений является крайне эффективной. Только готовить их следует надлежащим образом.

Основной цели — уничтожения Красной Армии — вермахту добиться не удалось. И хотя наши войска понесли большие потери, они не только устояли, но и были готовы к дальнейшему отпору.

Глава 4. Анатомия агрессии

Проговорим еще раз, как была устроена немецкая военная машина и почему она побеждала всех, с кем сталкивалась, — кроме Красной Армии.

Немцы разработали стратегию блицкрига («план Шлиффена») для Первой мировой войны. Согласно плану, Францию предполагалось захватить за полтора–два месяца, и тут же переключиться на Россию. Этим Германия избегала затяжной войны на два фронта, в которой она неминуемо проигрывала.

Однако произошло именно то, чего немцы опасались больше всего — французские и бельгийские войска выдержали первый натиск и навязали немецкой армии траншейную войну. Русская армия в это же время совершила стремительное наступление на Восточную Пруссию. Итогом стала война на два фронта.

То есть, в Первую мировую стратегия блицкрига не выдержала испытания практикой или, точнее, не смогла себя показать. Однако новая мировая война дала еще один шанс — и уж Францию, во всяком случае, немцы сокрушили в полном соответствии со всеми его правилами.

Конечно, за годы между двумя войнами серьезно улучшилась военная техника, возросли возможности тылового обеспечения (появились мощные грузовые автомобили, заправщики и многое другое). Именно поэтому среди западных военных историков распространилось мнение о преимуществе немцев в бронетехнике, боевой авиации и другом вооружении современной маневренной войны. Но на самом деле можно уверенно утверждать, что во Второй мировой войне решающее преимущество вермахту дала именно военная доктрина, а не технологии.

С конца 1920-х годов немецкие стратеги упорно искали новую тактику, чтобы снова не попасть в безвыходную ситуацию вязкой позиционной войны 1914–1918 годов. В этом им, помимо всего прочего, помог Шарль де Голль, тогда еще полковник, который в изданной в 1934 г. книге «Vers l'armee de metier» («Профессиональная армия») предложил сделать основной упор на мобильные моторизованные части. Вместо наступающих пехотных колонн, с трудом преодолевающих 15–20 км в день, вместо артиллерийской перестрелки противоборствующих армий, от которой приходится зарываться в землю как кротам, вместо неподвижной линии фронта — скоростной бросок на 100 и более километров, окружение и разгром лишенных коммуникаций, тылов и подвоза боеприпасов армий противника.

Немецкие военные, тщательно проработав общую стратегию де Голля, успешно применили ее как раз для разгрома Франции. Среди наиболее известных теоретиков танковой войны вермахта были Гейнц Гудериан (один из создателей танковых войск как отдельного рода) и Эрвин Роммель, подчеркивавший важность прорыва и выхода в тыл противнику на предельно возможной скорости и с использованием фактора внезапности.

В результате сложилась стратегия молниеносных действий, ключом к которой была тактика прорыва мощными танковыми дивизиями («сжатым кулаком, а не раскрытой ладонью») в тесной координации с воздушной поддержкой. Координация достигалась благодаря использованию превосходной радиосвязи.

В немецком Генштабе и среди офицерского состава вермахта считалось неоспоримым, что скорость важнее численного преимущества, что выигрыш времени важнее обороны, что поддержание максимально высокого темпа дороже, чем осада и взятие укрепленных пунктов.

Технологически операции блицкрига проходили так.

Сначала в тылу противника разворачивала подрывную деятельность пятая колонна, собирая разведывательные данные, дезорганизуя действия тыловых служб, нарушая линии связи и т. д. Одновременно в тыл массово забрасывались тактические воздушные десанты и диверсионные отряды, просачивались группы автоматчиков.

Затем люфтваффе наносило массированные бомбовые удары, уничтожая военно-воздушные силы противника еще на аэродромах и в ангарах, выводя из строя коммуникации, транспортные и железнодорожные узлы, склады вооружений и горюче-смазочных материалов. Самолеты шли волна за волной, с воем сирен и специальных усилителей шума. Затем наносились бомбовые удары по скоплениям войск противника.

И только после этого в бой вводились мобильные подразделения — моторизованная пехота, легкие танки (обладающие наибольшей скоростью и максимальным моторесурсом) и самоходная артиллерия. Вслед за ними в атаку шли тяжелые танковые подразделения. И только в конце при поддержке полевой артиллерии в бой шла регулярная пехота.

Все это сопровождалось массовой (порой беспорядочной) стрельбой, психическими атаками мотопехоты и танков, ударами авиации по любому скоплению людей. Расчет был простой — вызвать растерянность и панику, ощущение, что враг везде вокруг, что обороняться бесполезно.

В ходе французской кампании в целом французы дрались довольно упорно, но были эпизоды, когда французские командиры настолько поддавались панике, что, получив отрывочные сведения о форсировании реки немецкими танками, в растерянности отводили свои войска. Паника действовала и на французских солдат в такой степени, что командиры не могли их остановить и были вынуждены «подчиниться ситуации», т. е. беспорядочно бежать вместе с ними.

Танковая дивизия была основной ударной единицей немецкого блицкрига. Она почти никогда не наступала на обороняющегося противника в лоб: либо в стыки между оборонительными линиями (их находила разведка, в основном, воздушная), либо в обход. Через разрывы и промежутки в обороне наступающие танковые подразделения быстро обходили опорные пункты и узлы сопротивления, блокировали или окружали их. Если по каким-то причинам не срабатывала разведка, танковые подразделения самостоятельно, как свора гончих, «прощупывали» оборону противника, ища любые слабые места. И как только такое место бывало найдено, танковая дивизия мгновенно перестраивалась и устремлялась в прорыв.

Тактика действий была достаточно разнообразной. Использовался важный тактический принцип, открытый еще древнегреческим стратегом Эпаминондом — неравномерное распределение сил по всему фронту. Это делалось, чтобы в случае необходимости войска можно было быстро сосредоточить на направлении главного удара.

Обязательным было комбинированное применение двух–трех родов войск: танков и артиллерии, танков и авиации, танков, авиации и пехоты.

Тактические приемы, использованные еще Ганнибалом против римской армии в сражении при Каннах, получили в блицкриге стратегическое развитие. Сильные фланги при относительно слабом центре позволяли охватывать боевые порядки обороняющейся армии, окружать ее и затем при помощи подошедшей пехоты уничтожать.

Правилом также было выделение резерва, который мог быть направлен на любой участок, где грозил прорыв. В ходе блицкрига резерв стал не только важным средством решения исхода боя, но и тем источником, где можно было черпать людей и технику для продолжения безостановочного наступления.

И, конечно, классикой блицкрига была тактика внезапных молниеносных ударов, глубоких танковых клиньев. С помощью этих и сходных тактических приемов вермахт неизменно одерживал победы в предыдущих кампаниях. Ставка делалась на силу огня и брони, на мощь ударов с воздуха.

Когда военные историки, сравнивая потенциалы двух армий, сопоставляют только количество боевой силы и техники, они существенным образом недоговаривают. Спору нет, это важно. Но еще важнее, как задействуются живая сила и техника.

Если вы научились почти одновременно вводить на главных направлениях стратегического удара всю имеющуюся у вас живую силу и технику, а ваш противник вводит ее по частям, то — при равном количестве боевой силы и техники — вы имеете двух-, а то и трехкратное преимущество.

Если ваш организационный и кадровый потенциал — при равном количестве боевой силы и техники — втрое больше, чем у противника, то ваше преимущество становится десятикратным.

А если вдобавок вы задействуете совсем новые принципы, сочетая эту новизну с высоким уровнем организационной готовности личного состава, его профессионализмом, его детальной технической оснащенностью, то ваше преимущество становится многократным.

А если учесть, что ваш противник из оправданных политических соображений боится отмобилизоваться, а ваша мобилизация идет на всю катушку, то…

С учетом всего названного придется признать, что немцы обладали реальной возможностью уничтожить нас за шесть месяцев. И что в том, что они нас не уничтожили, есть не закономерность, а великое чудо. Конечно же — рукотворное чудо, связанное с невиданной способностью советской системы к мобилизации, а советского общества — к принесению беспримерных жертв на алтарь победы.

Ни эту жертвенность, ни эту способность к мобилизации, ни эти организационные механизмы немцы не учли. А ведь все это взялось не из воздуха. Оно было наработано мучительным трудом, умом и подвижничеством в период с 1917 по 1941 годы.

Советская Россия училась по-новому работать, по-новому мобилизоваться и организовываться, по-новому любить страну и общенародные завоевания. И все это новое удалось сочетать с традиционным, извечно присущим народу, культуре, социуму.

Став индустриальным, советское общество не потеряло традиционность. И за счет этого обрело неслыханный потенциал. Гитлеровские аналитики не совершили грубых ошибок в оценке потенциала советской армии. Но гитлеровские советологи полностью провалились при анализе потенциала советского общества. А гитлеровские стратеги так и не поняли, что фраза «Народ и армия едины!» не пустые слова. Что речь идет о мощнейшем синтезе, наработанном в советскую эпоху и воплощавшем в себе то лучшее, что существовало в эпоху досоветскую.

Являясь частью этого синтетического общества, советская армия выдержала удары противника, реально обладающего многократным преимуществом. А советское общество включило такой потенциал, который создал и военно-промышленное, и военное чудо.

Отдельный вопрос — о сопоставлении духовных потенциалов двух армий — фашистской и советской.

Сводить духовный потенциал фашистской армии к элементарному немецкому националистическому подъему, помноженному на страх перед гитлеровской карательной машиной, — значит совершить грубейшую ошибку.

Эта ошибка основана на совершенно неверном представлении о Гитлере и его окружении. Расхожие штампы о «бесноватом фюрере» и его тупых соратниках не позволяют увидеть масштаб и трагизм ситуации, выявить ее историческую специфику, понять ее беспрецедентность.

Нет ничего более расхожего и неверного, чем представление о фашистском духе, как о мещанском (немецко-бюргерском). Я вовсе не собираюсь восхвалять фашистский дух — напротив, я считаю этот дух концентрированным выражением абсолютного Зла.

Однако надо признать, что фашисты не только пересоздали немецкую армию, опираясь на наиболее эффективные немецкие военные традиции. Не только проявили неслыханный военно-промышленный талант. Но еще и создали на немецкой — всегда свирепой — воинской основе особый фашистский воинский дух. Воскрешено было так называемое темное рыцарство. Именно его духовные практики были восприняты СС и переведены в новое качество, отвечающее возможностям XX века, века не только новых индустриальных, но и психологических технологий.

Конечно же, была разница между воодушевленностью рядового немецкого солдата, восхищенного националистическими тирадами фюрера, и той проникнутостью Тьмой, которая была свойственна элитным спецвойскам. Но именно военный авангард ведет за собой все остальное. И великие строчки из песни про бой с «фашистской силой темною, проклятою ордой» имеют не только пропагандистский, но и гораздо более глубокий метафизический смысл.

Короче говоря, фашисты не только дали вермахту блистательную стратегию, не только радикально улучшили опять же блестящую техническую оснащенность немецких войск — они еще невероятно укрепили всегда могучий немецкий воинский дух, придав ему абсолютно злое, темное, мобилизационное начало. Без признания этих трех фашистских достижений нет ни признания подлинного героизма Красной Армии, ни понимания подлинного величия нашей Победы.

Итак, наша добрая гениальность была основана на коммунистическом, советском перевооружении русского духа и русской мощи. А их злая гениальность была основана на нацистском, фашистском перевооружении немецкого духа и немецкой мощи. Именно эти два перевооруженных духа и две эти перевооруженных мощи столкнулись в битве под Москвой в геополитическом и эсхатологическо-метафизическом поединке.

Глава 5. Первое стратегическое контрнаступление

К исходу третьего месяца войны стало ясно, что замысел Гитлера к 1 октября закончить войну с Россией рухнул. Война явно затягивалась, несмотря на то, что немецкие войска блокировали Ленинград, разгромили группировку Юго-Западного фронта под Киевом, отрезали Крым. Красная Армия наращивала резервы, взамен погибших и взятых в плен появлялись все новые и новые дивизии. Паники не было — была сосредоточенная злость к врагу и желание, наконец, погнать его вспять. Как писал в письме домой немецкий танкист, «несмотря на то, что мы продвигаемся на значительные расстояния, нет того чувства, что мы вступили в побежденную страну, которое мы испытывали во Франции. Вместо этого — сопротивление, постоянное сопротивление, каким бы безнадежным оно ни было».

6 сентября Гитлер подписал директиву №35 о большом осеннем наступлении на Восточном фронте. Целью наступления было решительными ударами еще до начала зимы разгромить советские войска, овладеть Крымом, Харьковом, Ленинградом и, захватив Москву, закончить войну.

Москва была главной целью вермахта. С первого дня войны острие германского нашествия было нацелено на Москву, а самые значительные события войны происходили на московском направлении. Штаб оперативного руководства верховного главнокомандования вермахта (ОКВ) считал, что «наступление на Москву сломает спинной хребет русского оборонительного фронта. В этом наступлении будут уничтожены все крупнейшие русские силы, потому что русские будут биться за Москву до последнего и беспрестанно вводить в сражение новые силы».

Операция «Тайфун» началась 30 сентября на орловском направлении, а 2 октября — на вяземском. Немцы сумели сконцентрировать максимально возможное количество сил и средств, достигнув подавляющего превосходства в силах над советскими войсками.

Уже 7 октября прорвавшийся на трех участках обороны противник начал выход в тылы Западного, Резервного и Брянского фронтов, создав два «котла» окружения — брянский и вяземский.

Успех под Вязьмой и Брянском вызвал эйфорию в Третьем рейхе. Гитлер впервые после начала восточной кампании выступил публично и заявил, что «противник разгромлен и никогда больше не поднимется». Фашистская пропаганда упивалась успехом. На первых страницах газет красовались гигантские заголовки: «Прорыв центра восточного фронта!», «Исход похода на восток решен!», «Последние боеспособные дивизии Советов принесены в жертву!». Эта пропагандистская акция была направлена не только на то, чтобы убедить в победе нацистскую и военную элиту Рейха и все население Германии, но и создать за ее пределами впечатление полного и окончательного триумфа.

Немцы сразу же устремились к следующей, можайской линии обороны. Сплошного фронта не было. Наталкиваясь на очаги нашей обороны, гитлеровцы обходили их, атаковали с тыла и продолжали продвижение на Москву. Обстановка менялась ежечасно и ежеминутно.

В середине октября немцы устремились к Москве по Ленинградскому шоссе. За два дня они продвинулись на 40 км, но в районе Марьино были разгромлены оперативной группой Ватутина, а 9-я полевая армия и 3-я танковая группа вермахта были остановлены войсками генерала Конева. Фронт стабилизировался, причем войска Конева охватывали группу армий «Центр», грозя окружением.

На волоколамском направлении бои начались 16 октября ударом двух танковых дивизий по 16-й армии генерала Рокоссовского. За пять дней немцам удалось прорваться на глубину в полтора десятка километров и овладеть Волоколамском, но это оказалось последней удачей. Пришлось остановиться.

На можайском направлении советская 5-я армия заняла оборону на Бородинском поле. За 12 дней ожесточенных боев немцы лишь смогли вытеснить советские войска с Можайского укрепрайона, но продвинуться в направлении Москвы им не удалось. 29 октября враг был вынужден перейти к обороне. На линии фронта, проходившей в 70–110 км от Москвы, наступило затишье.

Итак, в третий раз с начала войны вермахту удалось прорвать стратегическую оборону, окружив до 64% дивизий и до 84% танковых бригад Красной Армии, сконцентрированных на этом направлении. Войскам Западного фронта пришлось отступить на 230–250 км, а Брянского — на 360 км. Начальная фаза Московской битвы стала тяжелым поражением.

Однако советская система продемонстрировала в этой экстремальной ситуации свою исключительную оперативность и невероятную живучесть и динамизм.

Советское военное руководство быстро училось. В короткий срок Ставка ВГК смогла перегруппировать силы между фронтами, создать и подтянуть резервы, восстановить Западный и Брянский фронты и закрыть образовавшиеся в стратегической обороне бреши. В результате к концу октября операция «Тайфун» захлебнулась, остановившись на Можайской линии обороны и на тульском направлении.

В это же время подошел к пику и народный дух сопротивления захватчикам. Тысячи и тысячи добровольцев записывались на призывных пунктах, осаждали военкоматы. Огромная страна высылала навстречу врагу новые и новые армии. В ближнем тылу Москвы действовало 237 отрядов и 468 групп партизан, наносивших удары по вражеским гарнизонам, нарушавших снабжение. Началась подлинно народная война.

7 ноября 1941 года в 8 часов 10 минут все радиостанции СССР начали передавать речь Сталина перед участниками военного парада на Красной площади. Это событие — невероятное, подобное разорвавшейся бомбе, — произвело огромный эффект и в нашей стране, и в мире. Оно означало, что дух русской армии и народа не сломлен. «Москва стоит, и будет стоять непобедимо», — писали американские газеты.

Еще более явственно это продемонстрировало наступление советских войск, плохо подготовленное, начатое в невыгодных условиях, меньшими, чем у немцев силами, и, тем не менее, успешное, заставившее мощные германские танковые и пехотные дивизии бежать от Москвы.

29 ноября командующий Западным фронтом Жуков предложил Сталину в короткие сроки подготовить и начать стратегическое контрнаступление. Свое предложение он обосновал тем, что немецкие войска истощены и обескровлены, лишены снабжения, их дух резко упал. Если же промедлить и дать врагу возможность закрепиться на достигнутых рубежах, дать отдых войскам, подвезти подкрепление и начать новое наступление, то неминуема катастрофа.

Сталин решил посоветоваться с Генштабом. Там были высказаны вполне обоснованные сомнения: общее соотношение сил — в пользу противника (немцы превосходили обороняющиеся советские группировки в личном составе в 1,5, в артиллерии — в 1,8, в танках — в 1,5 раза), у нас нет резервов, войска измотаны боями и т. д. Вывод: переход от обороны к контрнаступлению надо тщательно подготовить, иначе это гигантский риск почти без шансов на успех.

Сталин выслушал все мнения, все суждения — и приказал готовить контрнаступление. Вечером того же дня приказ был доведен до командующих фронтов. 1 декабря подготовка контрнаступления началась, а на рассвете 5 декабря уже был нанесен первый удар по противнику войсками Калининского фронта. Далее наступление разрасталось, как лавина. В бой вступали все новые и новые соединения. Немцы не выдержали напора и бежали, бросая технику и вооружение.

К 7 января 1942 года контрнаступление, продолжавшееся более месяца на фронте шириной до 1000 км, завершилось. Враг был отброшен от Москвы на 100–150 км, была снята угроза Московскому промышленному району, было разгромлено и частично уничтожено 23 пехотные, 11 танковых и 4 моторизованных дивизии вермахта.

В чем же причина победы советских войск — и поражения немцев?

Конечно, огромную роль сыграло все возрастающее сопротивление наших армий. Благодаря ему немецкие войска были остановлены у самой Москвы — уже практически истощенными, без должного снабжения, обмундирования и т. п.

Важным фактором стала и решимость Сталина поддержать рискованное предложение Жукова о контрнаступлении, и само гениальное предвидение Жукова, что именно сейчас наступает момент, когда можно рискнуть и выиграть битву за Москву. И победный результат наступления — настоящее чудо, необъяснимое с точки зрения обычной математики подсчета боевых и оперативных возможностей сторон.

Немецкие и европейские историки много пишут, что сама природа помогла русским — мол, сначала грязь русских равнин остановила германское наступление, а затем Генерал Мороз погнал их вспять. Это ложь, как и многое, что говорится ими о войне. Не было ранних дождей осенью 1941 года — немцы подошли на дальние подступы Москвы лишь к ноябрю, то есть именно тогда (не раньше!), когда в средней полосе обычно и начинается осенняя распутица. Что касается мороза, то эту ложь первым произнес Гитлер. Ежедневные оперативные сводки группы армий «Центр» свидетельствуют, что температура в ноябре держалась на уровне минус 4–6 градусов. Легкие заморозки наоборот резко улучшили условия проходимости немецких танковых и механизированных частей, которые получили возможность действовать вне дорог. А всего три дня крепкого мороза, когда термометр показывал минус 30–38 градусов, пришлись как раз на 5–7 декабря, начало русского наступления.

Главной причиной поражения под Москвой был упадок духа немецких войск. Германский исследователь П. Карелл пишет: «Здесь были первые случаи, когда солдаты валились в снег и кричали: «Я больше не могу!».

Физическое, а главное — психологическое напряжение немецких войск достигло предела, нельзя было не заметить признаки апатии, страха, нежелания повиноваться приказу. Главным стремлением было — перейти к обороне, отдохнуть, прекратить ежедневные бои с этими постоянно сопротивляющимися русскими.

Моральный дух солдат настолько упал, что командующий 2-й армией генерал Шмидт отдал приказ выявлять и расстреливать лиц, ведущих пораженческие разговоры. Гудериан писал в дневнике: «Наши войска испытывают мучения, наше дело находится в бедственном состоянии...».

Советский, коммунистический русский дух под Москвой — на последней грани, у крайней черты — превозмог фашистский немецкий дух.

Глава 6. Сталинградское «Кольцо»

Успех на войне и в бою зависит главнейше от хорошего нравственного состояния войск.

М. Драгомиров

Дух вообще и боевой дух в частности — вовсе не эфемерное понятие. Он имеет прямую проекцию на материальные (количественные, технические, военные, производственные и прочие) факторы, воздействуя на них таким образом, что они начинают давать удвоенную, утроенную, удесятеренную отдачу. Такое воздействие обычное сознание иначе чем невероятным, магическим назвать не может. Но люди военные, возможно, не вдаваясь в высокое теоретизирование, на практике знают и учитывают все изменяющую силу духа.

Конечно, в том случае, если он присутствует. Если же воинский дух потерян, то напротив — его приходится компенсировать удвоенным, утроенным, удесятеренным превосходством в технике, вооружениях, новых технологиях, наконец, в удобстве и комфорте (иначе бездуховный солдат просто не станет воевать). Примерно таким путем идут США и, надо сказать, у них это от года к году все хуже получается.

В истории Великой войны существует поразительный пример, когда благодаря именно духовному фактору был достигнут коренной перелом в ходе Великой Отечественной войны. Речь идет о Сталинградской битве.

Итогом первого контрнаступления под Москвой стали не только стратегические и военные результаты, хотя они тоже были огромными: ликвидация угрозы Москве, укрепление обороны Ленинграда, освобождение свыше 60 советских городов, разгром 50 фашистских дивизий (потери немцев составили более 830 тысяч человек). И все же главным результатом победы под Москвой стал невероятно возросший дух советских солдат — и столь же катастрофическое падение немецкого духа. Английский историк Б. Лиддел-Гарт писал, что победа была достигнута «прежде всего мужеством и стойкостью русского солдата, его способностью выносить тяготы и непрерывные бои в условиях, которые прикончили бы любую западную армию».

Зима дала России столь необходимую передышку. Немецкий блицкриг — молниеносное оружие только летом, зимой он останавливается, завязает в снегу. И когда на смену войне моторов пришла война людей, выяснилось, что Германии надо либо признать необходимость перехода к затяжной войне, либо на время остановить наступление, чтобы к лету возобновить блицкриг. Гитлер выбрал второе, но попутно в ярости отправил в отставку главнокомандующего сухопутными войсками фон Браухича и трех командующих группами армий, а затем и главного теоретика и практика блицкрига Г. Гудериана.

СССР использовал это время, чтобы создать новые танковые армии. Причем иначе как чудом — источником которого (наряду с беспрецедентным организационным талантом проклинаемой теперь ВКП(б)-КПСС) был все тот же дух народа — это назвать невозможно. Семь эвакуированных танковых заводов совместно с Челябинским тракторным образовали мощный танковый комбинат, знаменитый Танкоград. Его конструктора и ученые освоили штамповку танковых башен и автоматическую сварку брони, наладив поточное производство танков — такого не было нигде в мире. Гитлеру доложили, что русские производят 700 танков в месяц, — он закричал: «Не верю!» — и был прав. Потому что на самом деле Танкоград давал не 700, а 2 тысячи танков в месяц (Германия производила около 400 танков). К тому же в большинстве это были лучшие в мире средние танки Т-34, предмет зависти и ненависти немецких танкистов. В течение 1942 года была создана броневая армада из 28 танковых корпусов и двух танковых армий.

Стратегическая инициатива (еще одно понятие, относящееся и к полководческому искусству, и тесно связанное со сферой духа) была перехвачена Красной Армией. Но и немецкие генералы это прекрасно понимали. Их задачей было поднять подорванный поражением под Москвой боевой дух своих войск, усилить и перегруппировать их, временно поменять направление удара, чтобы вырвать стратегическую инициативу. Именно вокруг борьбы за нее разворачивались все сражения 1942 года.

В 1942 году вермахт уже не мог, как в начале войны, наносить удары по трем стратегическим направлениям — сил и средств хватало лишь на одно. Новым направлением удара было выбрано южное. Разгром южной группировки советских войск и овладение Кавказом позволили бы вермахту решительно ослабить СССР, обеспечить свои войска советской нефтью, а также подтолкнуть Турцию и Японию к вступлению в войну. Затем предполагалось нанести завершающий удар на Москву и закончить войну осенью 1942 года.

К маю 1942 года, еще до начала большой летней кампании, немцам удалось нарастить свой военный потенциал, доведя численность войск до 5,4 млн человек (кроме войск союзников — а это еще 0,8 млн человек), количество танков и штурмовых орудий — до более 3,2 тысяч, количество боевых самолетов — до 3,4 тысяч, количество орудий и минометов — до 57 тысяч.

Наше военное руководство не разгадало замыслов немецкого Генштаба: ожидая повторного удара мощной немецкой группировки (около 70 дивизий) на Москву, оно укрепляло оборону главным образом на западном направлении. Поэтому весной и летом 1942 г. в районе Харькова и в Крыму немцы сумели нанести нашим войскам тяжелые поражения, вновь овладели стратегической инициативой и в конце июня развернули общее наступление. К середине июля противник занял Донбасс, вышел на большую излучину Дона, захватил Калмыкию, Ростовскую область, Краснодарский и Ставропольский края, частично проник на Северный Кавказ, а 17 июля атаковал Сталинград. Это стало началом более чем шестимесячной ожесточенной и героической Сталинградской битвы.

Сталинградская битва показала, что русские усвоили уроки немцев и сумели перенять их военную доктрину. Причем впервые в мировой военной истории это произошло в ходе самой войны.

В первой главе мы говорили, что изобретение нового вида оружия, новой технологии или новой военной доктрины дают их обладателю столь решающее преимущество, что он, создав армию нового типа, может вести войну на захват и освоение новых территорий, завоевание и истребление своих врагов. Именно за счет этого создавались мировые империи (конечно, если помимо новых технологий народ-завоеватель обладал и множеством других качеств, позволяющих ему стать народом-имперцем).

Так арии, изобретя боевую колесницу в середине первого тысячелетия до нашей эры, всепобеждающей волной прошли по Восточной Европе, прорвались на Ближний Восток и завоевали Индию и Иран.

А персы и мидяне, переняв у скифов умение стрелять на скаку из лука, создали кавалерию, и результатом их завоеваний стало рождение мировой Персидской державы.

Македонская фаланга стала новым тактическим оружием, которое не только смогло противостоять коннице персов, но и позволило малочисленному и никому неизвестному народу во главе с царем Александром покорить половину Азии.

Римляне в начале II века до н. э. изобрели маневренную тактику полевых сражений и остановили македонцев. Именно новое оружие — римские легионы — и новая тактика сделали Рим на долгие века владыкой мира.

Фашистский Рейх создал блицкриг как новую агрессивную доктрину, а танковый кулак во взаимодействии с авиацией и пехотой стал новым видом оружия. И вермахт был в шаге от мирового господства, если бы его не остановила Красная Армия. Ее подвиг тем выше, что она сумела это сделать в ходе ведущейся против страны войны, выдержав удар нового оружия, а затем и уничтожив с его же помощью агрессора.

Почему мы говорим, что Красная Армия уничтожила фашизм его же оружием? Потому, что идея блицкрига, танковых и моторизованных клиньев, пробивающих фронт противника на большую глубину и окружающих его, уже была известна советским военным теоретикам — они называли это «теорией глубокого боя и операции». Основы новой теории разрабатывались почти шесть лет (1929–1935 гг.). Была создана официальная «Инструкция по глубокому бою», утвержденная наркомом обороны СССР 9 марта 1935 г. Более того, теория глубокого боя и операции проигрывалась на крупных армейских маневрах 1935–1937 гг., а также частично применялась в боях на Хасане и Халхин-Голе.

Но вермахт имел огромное преимущество в том, что практически опробовал блицкриг в ходе войн против Польши и Франции, а наши полководцы могли освоить всю сложнейшую военно-организационную систему взаимодействия при глубокой операции лишь теоретически.

Итак, с наступлением лета 1942 года немцы восстановились и психологически, и военно-технически. Надо отдать им должное — оправившись от шока поражения под Москвой, они мобилизовались до предела и осуществили очередной, крайне эффективный блицкриг. Настолько эффективный, что советские войска вновь стали терпеть тяжелые поражения.

Наиболее яркий пример. Когда танковая армия Гота в составе 800 танков прорвалась к Дону, Жуков бросил ей навстречу пять танковых корпусов, более тысячи танков. Но Гот уклонился от боя, заслонившись от контрудара пехотными дивизиями. А русские танковые корпуса вновь вступали в бой по отдельности, без поддержки авиации, управление многими частями было потеряно. В итоге контрнаступление захлебнулось, а стратегическая инициатива перешла к врагу — он выбирал, где и как нанести удар, какие силы и средства для этого применить.

Однако у Сталинграда немецкие танковые армии были остановлены — советские войска втянули их в затяжные бои, которые продолжались с августа по ноябрь.

Германское командование поначалу считало сталинградское направление вспомогательным, а кавказское — главным. Но постепенно оно меняло свои взгляды и все больше усиливало сталинградскую группировку за счет кавказской. Если в середине июля в наступлении на Волге участвовало 14 дивизий, то к концу сентября их число выросло до 81 дивизии. Здесь вновь образовался один из сильнейших немецких ударных клиньев, созданных за время Второй мировой войны.

Сталинградское направление превратилось в центр борьбы и для советского командования, которое после битвы под Москвой сначала планировало широкое летнее наступление почти на всем советско-германском фронте с целью разгрома вермахта и выхода на западную границу СССР. Однако расчеты оказались неверны, а противник явно недооценен.

Таким образом, каждая из сторон волей или неволей изменила свои планы на войну и силой обстоятельств была вынуждена сойтись с противником именно под Сталинградом. Здесь настал момент истины, момент проверки силы духа, а не только силы оружия.

Сражение под Сталинградом делится на две части — оборонительную и наступательную.

Оборонительные бои носили исключительно напряженный и тяжелый характер. Постепенно с дальних подступов они переместились на улицы города. Каждый дом становился центром обороны. Дом сержанта Павлова, дом лейтенанта Заболоцкого, мельница №4, превращенные в опорные пункты, удерживались до последней возможности. Мамаев курган, стратегическая высота, был захвачен немцами 14 сентября, отбит дивизией генерала Родимцева 16 сентября. Вокзал переходил из рук в руки 13 раз! Город был разрушен, превращен в груду развалин, битого кирпича и камня. Но здесь продолжали работать заводы, выпускавшие вооружение и боеприпасы. Сталинградский тракторный ежедневно выпускал новые танки, сразу же пополнявшие советские танковые дивизии. «За Волгой для нас земли нет!» — стало главным лозунгом, мыслью, стремлением каждого защитника Сталинграда.

Адъютант генерал-фельдмаршала Паулюса писал: «Ничего подобного мы никогда не видели. Советские войска сражались за каждую пядь земли, население Сталинграда проявляло исключительное мужество и взялось за оружие». Русский дух выдержал противоборство с немецким духом. Теперь дело было за русским умением побеждать.

К ноябрю Жуков подготовил новый танковый удар. 19 ноября шесть корпусов, около тысячи танков, прорвали немецкий фронт севернее и южнее Сталинграда, за четыре дня прошли 150 километров и соединились в районе Калача. В кольце окружения оказалось более 300 тысяч солдат армии Паулюса. Танковая армия Гота рванулась на подмогу, но в 40 километрах от Сталинграда, на реке Мышкова, немецкий танковый клин был встречен русскими танками и пехотой. Армия Гота было отброшена.

Это был первый русский блицкриг, исполненный по всем правилам немецкой школы. В дальнейшем удары Красной Армии только нарастали, немцы окончательно потеряли стратегическую инициативу.

Глава 7. Огненная дуга Курска

Становление и развитие советской военной доктрины прошло через несколько этапов. Сначала это были достаточно традиционные представления о позиционной войне с участием больших масс людей и техники, сильно напоминавшие опыт Первой мировой войны. Гражданская война дополнила советскую доктрину представлениями о стратегических возможностях по прорыву обороны и дальнейшему наступлению маневренных (конных) войск. Быстрое развитие новой военной техники (танков, авиации) позволило в качестве основных маневренных сил прорыва использовать не конницу, а механизированные и танковые дивизии, поддержанные с воздуха. Наконец, следующим шагом стала разработка теории глубокой операции, создавшая стратегические и тактические основы современной наступательной войны.

Однако эта теория, разработанная за несколько лет до начала Великой Отечественной войны, не была масштабно опробована. Кроме того, в советской военной доктрине не была должным образом проработана теория стратегических оборонительных операций, поскольку прорыв глубокой эшелонированной обороны считался маловероятным. Точно так же были рассмотрены лишь в общих чертах основы оперативно-стратегического взаимодействия фронтов и видов вооруженных сил в наступлении. Наконец, не было ясности в способах завоевания авиацией господства в воздухе, действий в составе больших авиационных групп и т. д.

Но именно с этим Красной Армии пришлось столкнуться с началом германского блицкрига. Прорывы нашей обороны мобильными танковыми и механизированными соединениями противника не были предусмотрены боевыми уставами, контрнаступления наших войск в начальный период войны во многом были безрезультатны из-за отсутствия взаимодействия, а наши летчики поначалу сильно уступали немецким асам как в мастерстве, так и в умении действовать слаженно.

Всему этому пришлось учиться на ходу, и здесь боевая практика уже опережала теорию. Правила германского блицкрига, добытые эмпирическим путем, дополнили наши стратегические наработки по теории глубокой операции.

Гигантская Курская битва стала третьим крупным стратегическим контрнаступлением Красной Армии после битвы за Москву и Сталинградского сражения. Но в отличие от них, она была первым заранее организованным и подготовленным ответным ударом на удар противника.

В конце марта 1943 года обе армии — наша и немецкая — не имели больше сил наступать и перешли к обороне. Обеим сторонам необходимо было закрепиться на достигнутых рубежах, пополнить свои войска людьми, техникой и снаряжением, извлечь уроки из предыдущих сражений и разработать планы последующих.

Установившиеся позиции двух армий в этот период представляли собой почти прямую линию, протянувшуюся через всю страну с севера на юг. На этой линии резко выделялся Курский выступ, который на 200 километров вдавался в расположение немецких войск. Этот выступ, несомненно, был для обеих армий объектом особого внимания — по окончании трехмесячной стратегической паузы, начавшейся в конце марта, наше руководство рассматривало его как плацдарм для будущего летнего наступления, а немцы — как будущий «котел», в котором будут перемолоты основные советские силы.

Германское руководство не считало войну проигранной и надеялось выправить тяжелое положение, тем более что вермахту удалось к весне 1943 г. стабилизировать обстановку, предприняв успешные контрнаступления и захватив Белгород и Харьков.

Немецкий Генштаб планировал в районе Курска не просто наступление, но реванш. И к этому были основания. Еще в начале 1943 г. Германия начала грандиозную программу увеличения производства вооружений. Резко возросло производство танков, особенно тяжелых и средних (почти на 200%). Начался массовый выпуск новых типов танков («Пантера» и «Тигр»), самоходных орудий («Фердинанд»), самолетов («Фокке-Вульф» и «Хеншель»). На эти новинки возлагались большие надежды

В результате тотальной мобилизации численность вооруженных сил увеличилась на 1,5–2 млн человек и была доведена до 10,3 млн человек. К лету вермахт имел на Восточном фронте на 42 дивизии больше, чем к началу войны.

Германский Генштаб особенно тщательно готовился к операции на Курском выступе, которая получила название «Цитадель». В разработку плана был вложен весь огромный опыт Генштаба, учтены ошибки первых лет войны. Ни к одной операции Второй мировой войны немецкое командование не готовилось так методично и всесторонне, как к битве под Курском. В приказе от 15 апреля оно отмечало: «Этому наступлению придается первостепенное значение. Оно должно быть проведено быстро и успешно. В связи с этим… на направлениях главного удара должны использоваться лучшие соединения, лучшее оружие, большое количество боеприпасов».

Ставка была сделана на нанесение мощного удара по советской обороне, прорыв ее на узком участке и развитие наступления вглубь страны. Операция «Цитадель» должна была стать генеральным сражением всей войны, продемонстрировать превосходство немецкой военной стратегии, возросшую мощь вермахта и вернуть утраченную стратегическую инициативу. «Здесь, на востоке, решается судьба... Здесь русские должны быть истреблены и как люди, и как военная сила и захлебнуться в собственной крови» — напутствовал Гиммлер офицеров танкового корпуса СС в апреле 1943 г.

Какую же стратегию в этой ситуации выбрало советское Верховное главнокомандование, которое обдумывало план дальнейших действий еще с конца марта 1943 года?

После Сталинградской битвы Красная Армия окрепла организационно. Повысилось ее боевое мастерство. Возрос моральный дух наших воинов. К лету 1943 года в составе действующей армии было свыше 6,4 млн человек, она имела почти 99 тысяч орудий и минометов, около 2,2 тысяч установок реактивной артиллерии («Катюши»), 9,5 тысяч танков и самоходных орудий, почти 8300 боевых самолетов. Такие силы позволяли Красной Армии начать крупное наступление.

Однако было понятно, что враг также готовится к летнему наступлению. Советская разведка подтверждала это. Она сумела в подробностях вскрыть план этого наступления и даже его дату. Перед советским военным руководством встала дилемма — обороняться или наступать?

Оборона означала возможность остановить немецкое наступление, но, одновременно, и огромные жертвы без территориального и военного выигрыша, риск потери стратегической инициативы, возможное затягивание войны на еще более долгий срок.

Наступление означало плохо организованные упреждающие операции, что сильно уменьшало шансы на победу. Кроме того, не было времени на подготовку оборонительных рубежей, на которых можно было бы закрепиться в случае неудачи. У Ставки и особенно у Сталина не было уверенности и в том, что наши войска обладают достаточным мастерством, чтобы вести наступление не против ослабевшего и обескровленного, а против полного сил, опытного и изворотливого врага — до сих пор летние наступления Красной Армии не удавались.

В начале апреля было предпринято детальное обсуждение имеющихся вариантов Военными советами фронтов, Генеральным штабом. Среди прочих свои соображения прислал и заместитель Верховного главнокомандующего Г. Жуков. Он писал: «Переход наших войск в наступление в ближайшие дни с целью упреждения противника считаю нецелесообразным. Лучше будет, если мы измотаем противника на нашей обороне, выбьем ему танки, а затем, введя свежие резервы, переходом в общее наступление окончательно добьем основную группировку противника».

Это предложение еще более усилило колебания Ставки. Совмещение обороны и наступления требовало двойных усилий от войск, от тыла, от военной промышленности, требовало гигантских организационных и мобилизационных усилий. Но зато оно позволяло тщательно подготовить оборону, обескровить наступающего врага, а затем свежими силами вести дальнейшее наступление.

С точкой зрения Жукова согласился начальник Генштаба А. Василевский, многие командующие войсками фронтов. 12 апреля план действий на лето и осень 1943 года в общих чертах был принят. Произошел редчайший случай, когда сторона, имевшая стратегическую инициативу, превосходящие силы и все необходимое для наступления, сознательно согласилась ожидать удара противника в обороне.

Это был крайне рискованный вариант, но это был единственным оптимальным. Он был рассчитан, в первую очередь, на то, что советские солдаты выдержат чудовищной силы удар немецкой военной машины, не испугаются, не побегут, а напротив, вслед за этим ударят сами и погонят немцев.

Преднамеренную оборону (так на военном языке был назван этот тип боевых действий) на заранее подготовленных рубежах на курском выступе держали два фронта — Центральный и Воронежский. Они были максимально усилены людьми и вооружениями, трехмесячное затишье было использовано для создания прочной, глубоко эшелонированной обороны глубиной до 180–200 км. Кроме того, в резерве у Ставки было сосредоточено пять танковых армий, отдельные танковые и механизированные корпуса и большое количество стрелковых корпусов и дивизий.

Еще один мощнейший резерв обороны и, одновременно, те самые «свежие силы» для наступления должен был обеспечить вновь образованный Степной фронт (командующий — генерал-полковник И. Конев). По своему боевому и численному составу он представлял собой наиболее мощную стратегическую группировку Ставки, когда-либо создававшуюся в ходе войны.

Гигантская организаторская работа, проведенная в кратчайший срок, материальные и духовные ресурсы, мобилизованные на отпор захватчикам, — все это, наверное, было под силу лишь СССР того периода.

Сложнейшим оперативным вопросом был выбор момента перехода от обороны к контрнаступлению. Надо было безошибочно определить, когда наступил кризис в наступлении немецких ударных группировок, когда именно враг ввел в сражение все свои силы без остатка.

Начало немецкого наступления несколько раз переносилось. По последним данным разведки и показаниям пленных, оно ожидалось 5 июля в 3 часа. Командующие Центральным и Воронежским фронтами К. Рокоссовский и Н. Ватутин встали перед выбором — верить или нет показаниям пленных? В результате они самостоятельно приняли решение на проведение артиллерийской контрподготовки всей мощью запланированных для этого огневых средств.

И это решение оказалось правильным. В 2 часа 20 минут артиллерия 13-ой армии, против которой ожидался главный удар, нанесла сокрушительный удар по немецким частям, приготовившимся к наступлению. На первой позиции готовые к наступлению части противника были буквально сметены внезапным упреждающим артиллерийским огнем. Не ожидающие этого немецкие войска понесли урон в людях и технике, управление войсками было нарушено, сроки сорваны, немецкие армии не смогли начать согласованное и одновременное наступление, как было запланировано.

Тем не менее, борьба была крайне тяжелой и упорной. Вражеская группировка, действующая узкими ударными клиньями, обладала огромной пробивной силой. Наступление поддерживалось с воздуха — в некоторые моменты в небе одновременно находилось до 400 самолетов.

Но упорство наших войск и мощь обороны были таковы, что за первые два дня боев противник продвинулся лишь на 6–10 км. Наши войска отражали за день до 13–16 атак врага. В бою под Прохоровкой лоб в лоб во встречном сражении столкнулись две сильные ударные группировки. Тут показали себя новые немецкие танки, способные поражать наши Т-34 с дистанции около 2 км. Тем не менее, к 12 июля командующий группой армий «Центр» фельдмаршал Клюге признал, что окружить советские войска на Курском выступе невозможно.

В период с 12 по 17 июля в битве произошел решающий перелом. За неделю с небольшим советские войска похоронили замысел операции «Цитадель». И начали собственное наступление (операции «Кутузов», «Суворов» и «Румянцев»), отбросив врага на 140–150 км, вынудив его перейти к обороне и удержав стратегическую инициативу.

Под Курском советская армия сумела превратить сложную, почти проигрышную для себя ситуацию в победоносную, поначалу отдав инициативу противнику, выдержав его удар и затем перейдя в наступление. Стратегия преднамеренной обороны стала классикой воинского искусства. Впрочем, чтобы ее воплотить, другим армиям мира надо было бы иметь таких стойких и мужественных солдат, таких талантливых полководцев и таких беспримерных тружеников тыла, какие были у СССР в то время.

Но и Курская битва не была еще верхом достижений Красной Армии. Впереди была ювелирная по замыслу и осуществлению операция «Багратион».

Глава 8. Сокрушительный «Багратион»

Величие победы измеряется степенью ее трудности.

М. Монтень

Курское сражение означало некий рубеж в Великой войне. Историки и журналисты называли этот рубеж по-разному: «слом хребта немецкой военной машины», «поворот вспять колеса войны» и так далее. В чем было реальное военно-стратегическое содержание этих метафор? В том, что теперь Красная Армия навязывала вермахту свои стратегические правила, выбирала место и время глобальных наступательных операций, перехватила и уже больше не отдала стратегическую инициативу.

То, что Красная Армия должна научиться бить врага его же собственным оружием, было понятно с первых дней войны. Курская битва, употребляя еще одну метафору, была сдачей последнего практического экзамена на овладение оружием блицкрига.

Маршал Василевский, оценивая значение Курской битвы, писал: «Мы не только выиграли битву, но и выросли в ней. Мы научились лучше разгадывать намерения врага. У нас хватило воли, характера, просто выдержки и нервов, чтобы… не дать врагу лишний шанс».

Следующая стратегическая битва — операция «Багратион» — была не меньше чем «кандидатской диссертацией» наших солдат и полководцев, демонстрацией не подражательно-ученического, а настоящего творческого исполнения «русского блицкрига».

Было замечено, что победные стратегические сражения второй половины войны разыгрывались почти в тех же местах, где происходили крупнейшие разгромы первой половины войны.

Так было и в ходе операции «Багратион»: советские войска в Белоруссии в 1944 году почти идентично повторили события 41 года. Только теперь мы побеждали, а немцы проигрывали, мы наступали, а они отступали, «котлы» создавал не Гудериан, а Рокоссовский, и немецкие окруженцы пробивались на запад, а не наши — на восток.

За год после Курской битвы была снята блокада Ленинграда, сокрушен «непреодолимый» Восточный вал, выстроенный немцами на Днепре, освобождены Правобережная Украина, часть Молдавии, Крым. Красная Армия вышла на подступы к Польше и уже перенесла боевые действия на территорию Румынии.

К лету 1944 года германское военное руководство ожидало продолжения наступления на юге — там же, где проходило весеннее наступление Красной Армии. Однако советская Ставка еще с начала мая планировала летнее наступление совсем в другом месте — на центральном направлении, против армий самой мощной в вермахте группы «Центр». Это был чрезвычайно масштабный и рискованный замысел, поскольку до этого момента уничтожение целой группы армий считалось невыполнимой задачей.

Еще после зимне-весенних сражений линия фронта в Белоруссии оформилась таким образом, что образовался обращенный на восток огромный по протяженности и площади выступ, т. н. белорусский «балкон», который занимала группа армий «Центр» (генерал-фельдмаршал Э. Буш). Не уничтожив эту крупную стратегическую группировку противника, нельзя было освободить Белоруссию.

На этом «балконе» немцы создали очень мощную в инженерном отношении оборону глубиной 250–270 км. Две полосы обороны, доты и дзоты, бронеколпаки и железобетонные огневые точки, блиндажи с перекрытием в пять–шесть бревенчатых накатов, укрепленные изнутри железобетонными плитами, так называемые «лисьи норы» (глубокие подземные щели-укрытия для солдат) — немцы были готовы к отражению самых яростных атак. Оборону на белорусском направлении держали 1,2 млн человек, 900 танков и штурмовых орудий, почти 10 тысяч полевых орудий и минометов. С воздуха германские войска поддерживали 1350 боевых самолетов, а города Витебск, Орша, Бобруйск, Могилев, Борисов и Минск были превращены в неприступные узлы сопротивления и объявлены Гитлером «укрепленными районами».

Именно эту мощнейшую оборону собиралась взломать Красная Армия. Замысел, разработка и планирование операции по освобождению Белоруссии принадлежали генералу А. Антонову, заместителю начальника Генштаба РККА. Планом был предусмотрен одновременный прорыв обороны противника на шести участках, расчленение его войск и разгром по частям.

Затем советские войска должны были неотступно преследовать врага, не давая ему закрепиться на промежуточных рубежах обороны. Выполнение этого плана позволило бы освободить Белоруссию, выйти на побережье Балтийского моря и к границе Восточной Пруссии.

Для операции «Багратион» были собраны огромные силы. Советские войска превосходили германские в людях в 2 раза, в танках и самоходных орудиях — в 5,8 раз, в орудиях и минометах — в 3,8 раз, в боевых самолетах — в 3,9 раз. Никогда до этого ни в одной операции Великой Отечественной войны не было задействовано такой мощи.

Но главное было вовсе не в большой концентрации войск, танков, орудий и самолетов. В сражении за Белоруссию превосходство в силе было необходимым, но не определяющим. Как мы уже говорили, исполнение операции «Багратион» характеризовалось множеством нестандартных, импровизационных элементов стратегического характера, что и сделало ее одной из лучших операций советского командования.

Взять, например, такой прием, как предваряющая наступление действующей армии партизанская «рельсовая война». В Белоруссии партизанское движение было очень многочисленным (около 150 тысяч человек), да и вооружение мало уступало воинским соединениям. За три дня до наступления Красной Армии партизаны одновременно по строгому плану начали взрывать рельсы, выводить из строя важнейшие железнодорожные коммуникации, производить крушения поездов. В результате этого большая часть военных перевозок врага была парализована. Начальник транспортного управления немецкой группы армий «Центр» Г. Теске писал: «Молниеносно проведенная в эту ночь крупная операция партизанских отрядов вызвала полную остановку железнодорожного движения на всех важных коммуникациях, ведущих к районам прорыва».

Считается, что крупное наступление скрыть невозможно — противник по перегруппировке войск, а также массе других признаков обязательно «вычислит» его. Поэтому обычно скрывают не само наступление, а где и когда оно произойдет. Но советскому Генштабу благодаря целому комплексу мер удалось добиться того, что подготовка огромного по масштабам наступления осталась практически незамеченной. Вот это уже был высший пилотаж!

Были использованы все методы: строительство оборонительных укреплений на ложных направлениях с нарочитым усилением войск и концентрацией тяжелой техники, организация фальшивых аэродромов с фанерными макетами самолетов, подбрасывание ложных доказательств, ведение стратегической радиоигры, сотни других способов ввода противника в заблуждение. В итоге германскому командованию не удалось раскрыть ни общего замысла операции, ни ее масштаба, ни направления главного удара, ни срока начала боевых действий.

Тогдашний командующий 4-ой полевой армией Курт Типпельскирх так описывал настроения в немецком руководстве: «Не было никаких данных, которые позволили бы предугадать направление или направления, несомненно, готовившегося летнего наступления русских. Временами приходилось руководствоваться лишь догадками. Так как авиация и радиоразведка обычно безошибочно отмечали крупные переброски русских сил, можно было думать, что наступление с их стороны непосредственно пока не грозило. В Генеральном штабе сухопутных сил… полагали, что противник основные усилия сосредоточит на фронте группы армий «Северная Украина», с целью отбросить последнюю к Карпатам. Группам армий «Центр» и «Север» предсказывали «спокойное лето».

Отвлекая внимание противника на Украину, наши войска днем и ночью готовились к предстоящим боям в Белоруссии. На фронте будущего наступления предстояло преодолеть множество болот и мелких речек, лесов и оврагов. Поэтому солдат, по заветам Суворова, обучали плавать, преодолевать водные преграды на подручных средствах, ориентироваться в лесу. Придумали простые, но эффективные способы, как переправлять по лесным дорогам танки и артиллерию. Тренировались летчики, танкисты, саперы, другие военные специалисты.

Невероятную работу проделали службы тыла. Четырем готовящимся к наступлению фронтам ежедневно подавалось в среднем по 100 эшелонов с боеприпасами, горючим, продовольствием и фуражом, другими грузами.

Наступление началось 22 июня. Это была не случайная дата. На данном этапе войны нужны были символы, говорящие о глубине произошедшего перелома. И такие символы — сознательно подобранные и «подаренные» самой военной обстановкой — сопровождали всю операцию.

Чтобы скрыть направление главного удара, наступление осуществлялось на широком фронте в 450 км. Впервые за три года войны не немецкая, а советская армия открывала летнюю кампанию крупным наступлением силами нескольких фронтов.

Главная роль в наступлении по плану отводилась 1-му Белорусскому фронту под командованием К. Рокоссовского. Ему предстояло наносить удар двумя танковыми корпусами и четырьмя общевойсковыми армиями через сплошные топи. Ставка беспокоилась, не завязнут ли войска в болотах. Однако Рокоссовский был убежден, что поскольку немцы на этом участке не ждут удара, их оборона слаба. А значит, именно здесь и надо наносить главный удар. При помощи партизан были разведаны лесные дороги, через болота проложены гати.

И когда мощные бронированные колонны русских появились из считающихся непроходимыми болот, враг дрогнул. Причиной страха была не только внезапность нападения, но и непонятная мистическая предопределенность поражения.

Главным достижением операции «Багратион» была целая череда крупных «котлов», которые Красная Армия в совершенстве научилась организовывать. И это тоже было символом того, что военная удача окончательно оставила вермахт.

25 июня был взят в кольцо Витебский укрепрайон (около 35 тысяч солдат противника). Немцы упорно сопротивлялись, предприняли попытку прорвать окружение. Совместным ударом двух армий при поддержке авиации группировка была расчленена и уничтожена. В плен попало лишь около 10 тысяч человек.

В «котел» под Бобруйском 27 июня попала не менее крупная группировка немцев (около 40 тысяч). Для их скорейшего уничтожения по приказу Ставки была привлечена 16-я воздушная армия. Около 400 бомбардировщиков и штурмовиков полтора часа бомбили гитлеровцев, нанеся не только огромный урон, но и полностью деморализовав их. В этот день был освобожден Бобруйск.

3 июля был создан самый большой Минский «котел», в который попала стотысячная немецкая группировка. 12 июля окруженные войска капитулировали, иначе они были бы уничтожены. В плен попали 40 тысяч солдат и офицеров, 11 генералов — командиры корпусов и дивизий. Это была катастрофа для группы армий «Центр».

Бросается в глаза та решительность и беспощадность, с которой уничтожались окруженные группировки. Лозунг «Если враг не сдается — его уничтожают» действовал в ходе этой операции в полной мере. За смерть и разрушения, за угнанных в Германию советских людей Красная Армия мстила сурово.

Наконец, с операцией «Багратион» соотносится еще один яркий символ. 17 июля по центральным улицам Москвы под конвоем провели более 57 тысяч взятых в плен в Белоруссии немецких солдат и офицеров. Шествие продолжалось почти три часа. Грязные, оборванные, униженные «сверхчеловеки» прошли по улицам столицы СССР, которую им так и не удалось покорить. И финальный символический аккорд — вслед за последней колонной пленных шли десятки поливальных машин, смывая с улиц оставшуюся от них грязь.

Операцию «Багратион» отличает огромный пространственный размах и значительные оперативно-стратегические результаты. За два месяца наступления войска Красной Армии продвинулись на 550–600 км. От захватчиков была освобождена почти вся Белоруссия и часть Польши.

Основные силы группы армий «Центр» были разгромлены, немцы потеряли свыше 400 тыс. солдат и офицеров, в том числе свыше 250 тысяч — безвозвратно. Это были потери сталинградского масштаба.

Наши безвозвратные потери составили 178 507 человек, что, конечно, тоже немало, но в данном случае мы вовсе «не заваливали врага трупами», как любят утверждать либеральные историки, а победили его умением, переиграли. Недаром «Багратион» считается, наверное, самой филигранной и эффективной операцией Красной Армии за годы войны.

Оценивая итоги Белорусского наступления наших войск, фашистский генерал Зигфрид Вестфаль писал: «В течение лета–осени 1944 года немецкую армию постигло величайшее в ее истории поражение, превзошедшее даже сталинградское... Германия неудержимо катилась в пропасть».

Наши войска вышли на государственную границу СССР. Теперь им предстояло освобождать Европу.

Глава 9. Итог войны — и ее новая фаза

6 июня 1944 года, как раз тогда, когда шел заключительный этап подготовки операции «Багратион», союзники, наконец, открыли второй фронт.

США и Великобритания все три первых года войны обещали открыть второй фронт, но все время оттягивали это решение. С выходом Красной Армии на границы Восточной Европы дольше оттягивать было политически опасно: советские войска завершили бы разгром Германии и без союзников. А это могло поставить под сомнение роль западных союзников в победоносном исходе войны и иметь далеко идущие последствия при решении послевоенных проблем.

Поэтому было начато вторжение союзных экспедиционных англо-американских вооруженных сил во Францию (операция «Оверлорд»). Однако оно проходило так неспешно, что никак не облегчило положения Красной Армии на Восточном фронте.

Высадившись на побережье Нормандии, союзные войска захватили несколько плацдармов и 50 (!) дней расширяли их, не переходя в решительное наступление. Причем огромная сила почти в 3 млн человек, 7 тысяч боевых кораблей, транспортных и десантных судов и 10 230 боевых самолетов действовала против 36 немецких ослабленных дивизий, оборонявшихся на всем побережье Франции, Бельгии и Голландии. А на участке высадки десанта их было всего три при почти полном отсутствии авиации (всего 156 самолетов).

Генерал Г. Гудериан вспоминал: «В то время как на фронте в Нормандии развертывавшиеся передовые части западных союзников готовились осуществить прорыв нашего фронта,… на восточном фронте развивались события, непосредственно приближавшие чудовищную катастрофу».

Тем не менее, открытие второго фронта было важным событием, и его искренне приветствовал весь советский народ. Советское руководство согласилось координировать свои действия с действиями армий союзников в Европе, активнее заработали поставки для Красной Армии по ленд-лизу.

Противоречия между СССР и западными союзниками касались не только открытия второго фронта, но, прежде всего, вопроса о послевоенном устройстве Европы. Важнейшей геополитической задачей Советского Союза было создание «пояса безопасности» на своих границах: независимых, но дружественных Болгарии, Чехословакии, Венгрии, Румынии, Польши, Финляндии. Между тем, США и Англия опасались, что Красная Армия не ограничится этим, а пойдет дальше, в Западную Европу — сил и средств у нее хватало.

Генерал Эйзенхауэр признавался, что весь заключительный период войны в Европе стратегическое планирование операций армий западных союзников находилось в прямой зависимости от исхода наступлений Красной Армии.

У этого признания есть два смысла. Один заключается в том, что без того, чтобы наши войска не оттянули на себя главные немецкие силы, англо-американцы не могли ни планировать боевые действия, ни воевать. Другой — что политика союзников была в том, чтобы как можно более обескровить и ослабить Красную Армию и сберечь свои войска.

А вот для Красной Армии послаблений в ходе борьбы за Восточную Европу не было. Немцы на советском фронте сражались отчаянно.

Около семи месяцев Красная Армия вела бои на румынской территории, неся тяжелые потери. Завершив в сентябре 1944 года основные сражения Яссо-Кишиневской операции, ей пришлось сразу же начать боевые действия на территории Болгарии и Югославии.

В сентябре–октябре наши войска, преодолев Дунай и Мораву, прорвались на Балканы, разгромили немецкую армейскую группу «Сербия» и освободили Белград.

Вслед за этим начались сражения за Чехословакию, Венгрию и Австрию. Там немцы сражались особо яростно. И понятно, почему — эти страны были для Германии важнейшей военно-промышленной и сырьевой базой. Без которой Рейх не мог получать вооружение, военную технику, горючее, продовольствие и многое другое.

Последним государством оси на пути в Германию была Венгрия. Эта страна была одним из наиболее последовательных союзников Рейха. Еще в 1939 году она вошла в Антикоминтерновский пакт, с 1940-го — в Берлинский пакт. Она активно участвовала в расчленении Чехословакии, нападении на Югославию и СССР. Сражения в Венгрии были, пожалуй, самыми тяжелыми из всех боев за Восточную Европу. У озера Балатон 3-му Украинскому фронту в последний раз за всю войну пришлось 10 дней вести не наступательные, а оборонительные бои — а это, учитывая возросшую мощь и мастерство Красной Армии, говорит о многом.

Что касается битвы за Германию, то здесь союзники и координировали совместные действия, и вели негласное соревнование, кто первым ворвется в Берлин. Англо-американские войска, завершив 7 апреля ликвидацию рурской группировки немцев, к 11 апреля вышли на Эльбу в районе Магдебурга. До Берлина оставалось 80 км. Западные историки сегодня обвиняют Эйзенхауэра в том, что он мыслил лишь военными категориями, а не политическими, и потому не дал разрешения наступать на Берлин. Однако это не так. 12 апреля Эйзенхауэр в докладе в Объединенный комитет начальников штабов подчеркивал: «Было бы крайне желательно нанести удар в направлении Берлина». Но он понимал, что реальной возможности взять Берлин раньше русских, с февраля стоявших в 35 км от столицы Рейха, у англо-американских войск не было. Как позже заявил личный советник президента Рузвельта Г. Гопкинс, «мы взяли бы Берлин, если бы могли это сделать».

Советские войска, ликвидировав группировку противника в Восточной Пруссии, овладели Восточной Померанией, Силезией и всей Австрией. 16 апреля соединившиеся войска 1-го и 2-го Белорусского и 1-го Украинского фронтов приступили к операции по взятию Берлина, которая закончилась 8 мая подписанием безоговорочной капитуляции Германии. Наконец-то продолжавшаяся почти четыре года Великая Отечественная война была завершена!

Окончание военных действий — резко и предсказуемо! — лишь обострило политические проблемы. Ведь теперь речь шла, ни много ни мало, о послевоенном переустройстве мира.

Между западными союзниками не было согласия об отношении к СССР и о его месте в структуре послевоенного мира. Рузвельт хоть и колебался, но все же склонялся к тому, чтобы СССР стал полноправным участником «концерта великих держав». Черчилль, напротив, был убежденным противником СССР и коммунизма.

Еще в 1943 году у Ф. Рузвельта сформировалась идея о «четырех полицейских» (США, СССР, Великобритания и Китай), которые должны осуществлять контроль и поддерживать безопасность мира после победы над Германией. С другой стороны, Рузвельт опасался экспансии Советского Союза и стремился к тому, чтобы вся Европа была организована как единый военный лагерь, противостоящий продвижению СССР.

К концу войны позиция Рузвельта изменилась — он уже не мог не понимать, что только две страны: СССР и США — после 1945 года будут военными супердержавами. Поэтому он был готов договариваться с Советским Союзом, в том числе, и в вопросе о Восточной Европе, но при условии, что Западная Европа останется под влиянием США.

Но после смерти Рузвельта 12 апреля 1945 г. его преемник Г. Трумэн занял по отношению к СССР гораздо более жесткую позицию и фактически реанимировал план воссоздания против России «санитарного кордона», который существовал после Первой мировой войны.

Трумэн и Черчилль оказались единомышленниками в антисоветской политике. Более того, рассекреченные в 1988 году документы Государственного архива Великобритании указывают, что в мае 1945 года Черчилль был готов осуществить наступательную операцию против Красной Армии. План этой операции (носившей название «Немыслимое») был тщательно проработан. И вполне мог бы быть доведен до практического осуществления. Английские стратеги поставили целью нанесение русским тотального поражения — на чем была основана эта амбиция? Однако мудрый британский Генштаб, изучив план, пришел к выводу о его неосуществимости — ввиду полного превосходства Красной Армии. (Отметим, что мощь Советской Армии сдерживала подобные планы до 90-х годов, и сокрушить СССР смогли совсем не военной силой).

Черчилль не успокоился и дал разработчикам новое задание — подготовить план обороны Британских островов от русских на случай, если США отведут свои войска из Европы. И вновь Объединенный штаб планирования сделал вывод «о необоснованности» опасений премьер-министра — поскольку главную мощь Красной Армии составляли сухопутные войска, а без боевого флота вторжения захватить Британию было невозможно. То есть фактически военные расценили поведение Черчилля как приступ острой паранойи.

Кстати, не исключено, что советское руководство знало о существовании плана операции «Немыслимое» — советская разведка действовала в Англии очень эффективно. Оно ничем не показало этого знания, но отношения между союзниками были сильно испорчены. Но решающим фактором, до предела ослабившим доверие «тройки» друг к другу, было создание и применение Соединенными Штатами в конце войны атомного оружия.

Япония к окончанию войны в Европе уже получила ряд мощных ударов. Военно-морской флот США выбил японские войска практически со всех захваченных ими островов Тихого океана, японский военно-морской флот был разгромлен. Но сухопутные войска, находящиеся в Китае и в самой Японии, были еще сильны.

Против такого противника нельзя было обойтись без лучшей сухопутной армии мира — советской. Поэтому союзники на Тегеранской, Ялтинской и Потсдамской конференциях «тройки» обсуждали со Сталиным привлечение СССР к этой войне. Иначе, говорили они, война может затянуться еще на полтора–два года и унести жизни не менее 1,5 млн их солдат и офицеров. А многоопытный генерал Д. Макартур, учитывавший фанатизм японских солдат, говорил о пяти–семи годах.

Поэтому, согласно обещанию Сталина, СССР к началу августа сконцентрировал на границе с Маньчжурией, где держала оборону Квантунская армия Японии, войска трех фронтов под общим командованием маршала А. Василевского.

Но 6 августа Соединенные Штаты нанесли первый атомный удар по Хиросиме, осуществив показательную демонстрацию силы (повторенную 9 августа в Нагасаки). Причем основной задачей этой чудовищной акции была не деморализация Японии. Речь шла, прежде всего, об устрашении русских. Ведь Трумэн прямо говорил о «дубинке для русских парней». Имея в виду, конечно, ядерную дубинку.

Политическая и военная ситуация в связи с появлением в руках США такого супероружия полностью изменилась. Советское руководство это хорошо понимало. Несмотря на это 8 августа СССР объявил войну Японии, а на рассвете 9 августа наши войска начали наступление. План советского командования заключался в создании стратегических «клещей», но масштаб охвата был гигантский. Предстояло взять в кольцо всю Квантунскую армию, а операция должна была проходить на грандиозной территории площадью в 1,5 млн квадратных километров.

Квантунская армия, конечно, была несравнима с немецкой — у нее не было ни новейшей военной техники, ни опыта ведения современной войны. Японская артиллерия и противотанковые орудия могли бороться лишь с легкими советскими танками, а самолеты и танки были устаревшей конструкции. Но в силе духа японцы не только не уступали немцам, но и порой их превосходили. К примеру, для борьбы с советскими танками японцы активно задействовали отряды смертников, обвязанных гранатами и взрывчаткой. Рассчитывать на паническую, а значит, бескровную для нас капитуляцию квантунцев не приходилось.

Японцы понимали, что их поражение неизбежно. Но Квантунская армия сражалась до последнего, и даже после 14 августа, когда японское командование обратилось с предложением о перемирии, боевые действия не прекращались. Лишь 20 августа закончились основные сражения, и Квантунская армия получила приказ своего командования о капитуляции. Еще некоторое время продолжались локальные бои с не желавшими сдаваться частями, и 2 сентября Япония подписала капитуляцию.

За 12 дней миллионная Квантунская армия была полностью разгромлена. По советским данным, ее потери убитыми составили 84 тыс. человек, взято в плен около 600 тысяч. Наши безвозвратные потери составили 12 тыс. человек.

СССР еще раз продемонстрировал неслыханную мощь новой советской армии, закаленной и перевоссозданной в горниле Великой Отечественной войны. Но почивать на лаврах было нельзя. Советские политики и военные прекрасно понимали, что наличие у США атомной бомбы означает кардинальное изменение соотношения военного потенциала двух стран. Настолько кардинальное, что это вновь поставило ребром вопрос о жизни и смерти наших народов, нашего государства.

Впрочем, здесь уже надо вести речь о другой военной доктрине – ядерной. Доктрине теоретически разработанной, но, слава богу, практически пока не опробованной. Возможно, об этом автор еще напишет в следующей книге.