Дочь Та-Кем

Глава 1

Глава 1. Тишина над Уасет

В тот год Хапи разлился ровно настолько, чтобы земля родила, но не настолько, чтобы смыть глинобитные хижины на окраинах. Вода поднялась медленно, мутная, тяжёлая, и когда схлынула – оставила после себя илистые поля, пахнущие тиной и жизнью. Крестьяне уже выходили с мотыгами на рассвете, сгибая спины под ещё прохладным солнцем, и над Чёрной Землёй плыл привычный запах влажного пепла и навоза.

Уасет стоял в зное, притихший, как ящерица на солнцепёке. Белые стены домов слепили глаза, отражая полуденное солнце так, что приходилось щуриться даже сквозь опущенные ресницы. Узкие улочки между домами были пусты в час зноя – лишь изредка пробегала худая собака, прижимаясь к тени стен, да где-то за занавешенным окном слышался монотонный голос женщины, укачивающей ребёнка. Пыль от караванов оседала на лицах, на одежде, на лепёшках, разложенных для просушки на плоских крышах. Люди ходили с опущенными головами – не от страха, а от привычки. От привычки не смотреть в глаза тем, кто выше по положению, от привычки не замечать чужого горя, от привычки жить так, как жили отцы и деды с того дня, как пришли в Та-Кем желтокожие[1] чужеземцы на колесницах.

Главная улица вела к храму Амона – древнему, с обветшалыми колоннами, на которых ещё можно было разглядеть остатки росписи: Гор в образе сокола, расправляющий крылья над фараоном. Но краска облупилась, и трещины змеились по камню, как морщины на лице старого жреца. У входа в храм сидели нищие – их было больше, чем в прежние времена, – и протягивали обветренные ладони и выщербленные чашки прохожим. Кусочки меди падали в них очень редко. Чаще – край лепёшки или несколько фиников.

Сенахтенра вышел из дворца отца, князя Уасет Яхмоса, и остановился на пороге, щурясь. Дворец был сложен из сырцового кирпича, но внутри стены покрывала тонкая штукатурка, расписанная сценами охоты и сражений – память о временах, когда Уасет был не просто данником, а столицей великой земли. Сейчас росписи выцветали, и никто не спешил их обновлять. День был обычный – ничем не лучше и не хуже других.

Гиксосы в Аварисе правили уже не первое поколение, и жизнь текла своим чередом. Все платили им дань – и жили. Чиновники, поставленные чужеземцами, ходили в египетских одеждах, говорили на языке Чёрной Земли, но смотрели на смуглых её жителей свысока. Их можно было узнать не только по жёлтой коже, но и по походке – более развязной, по тому, как они носили парики – чуть иначе, чем было принято в старых родах. Сету – богу пустыни и хаоса – они поклонялись открыто, и его храмы росли, оттесняя старых богов. На стенах домов в северной части города уже появились грубо вырезанные изображения сетова зверя – длинноносого, с раздвоенным хвостом, – и жрецы Сета ходили по улицам в красных льняных одеждах, не скрывая своего превосходства. Но кто об этом говорил вслух?

Сенахтенра был человеком молодым, но рассудительным. Он знал своё место: наследник дома князей Уасет, уважаемый, не бедный. Гиксосы его не трогали – зачем? Отец платил, гиксосы правили. Так было при отце, так будет при нём. Царевич был высок, смугл, с гладко выбритым лицом и спокойными глазами человека, который никогда не голодал и не знал, что такое настоящий страх. Он носил простой льняной схенти – набедренную повязку – и золотую цепочку на шее, подарок отца. В руке он держал жезл из чёрного дерева – не столько для опоры, сколько для статуса.

И всё же в тот день он впервые услышал её имя.

– Тетишери, – сказал старый писец Ипуи, качая головой. Он сидел на корточках у входа в архивное помещение, держа на коленях свиток папируса, испещрённый столбцами цифр. Ипуи был сух, как прошлогодний тростник, с морщинистым лицом и выцветшими глазами, которые, однако, видели больше, чем кому-то казалось. – Дочь судьи Тьенны и его жены Неферу. Да, тех самых, что приехали из Хемену с дочерью лет десять назад. Ты бы слышал, царевич, что она говорит.

– И что же? – спросил Сенахтенра без особого интереса, разглядывая трещину в стене напротив.

– Она говорит… – Ипуи понизил голос, хотя вокруг никого не было. Только стражник у ворот, прислонившийся к колонне, дремал в тени. – Она говорит, что мы забыли, кто мы. Что Та-Кем – земля чёрная, земля плодородная – не должна целовать пыль у ног чужеземцев. Что Гор ждёт, когда его потомки вспомнят о своём долге.

Сенахтенра помолчал. Потом усмехнулся:

– Красивые слова. Но словами гиксосов не прогнать.

– Она не зовёт к бунту, – быстро сказал Ипуи. – Она просто… напоминает. И люди слушают.

Сенахтенра не ответил. Но имя застряло в памяти, как заноза, которая не даёт покоя, пока её не вытащишь.

В тот же вечер он вышел к храму Амона – якобы прогуляться. Солнце садилось за скалы западного берега, и тени стали длинными, лиловыми, ложились поперёк улиц, как полосы на шкуре зебры. Воздух остывал, и от реки тянуло влажной прохладой. На улицах стало больше людей – те, кто пережидал дневной зной, выходили из домов, торговцы сворачивали навесы, дети с криками гоняли тряпичный мяч по пыльной площади.

У входа в храм толпился народ – немного, человек двадцать. В основном мужчины – ремесленники, крестьяне, пара писцов в чистых схенти, несколько женщин с детьми на руках. Они стояли полукругом, и в центре этого полукруга находилась девушка.

Она была невысокой, худой, с округлым лицом, которое было бы вполне миловидным, если бы не неровные зубы, выступавшие вперёд. Льняное платье её было простым, без вышивки, без украшений, волосы заплетены в скромные косы и повязаны через лоб простой белой полотняной лентой. Она стояла на ступенях храма и молчала.

Но когда она заговорила, Сенахтенра забыл, как дышать.

– Вы помните, – сказала девушка негромко, но голос её был чист и твёрд, и каждое слово падало в тишину, как камень в воду. – Вы помните, как хоронили царей? Как бальзамировщики готовили тело, как жрецы читали заклинания, как душа – ка – уходила в поля Иалу? А теперь скажите: кто хоронит наших царей? Никто. Их нет. Потому что нет истинного царя. А есть те, кто называет себя царями, но не чтит благих богов, не знает обычаев. Они поклоняются Сету – богу, который убил своего брата. И вы молчите.

Люди молчали. Но в глазах их горел огонь. Огонь, который, казалось, уже погас в этой земле, – но нет, он тлел под пеплом, и сейчас, при свете заката, Сенахтенра видел его на лицах этих людей. В глазах старого гончара с въевшейся в ладони глиной. В лице молодой женщины, прижимающей к груди младенца. Во взгляде мальчишки-подмастерья, раскрывшего рот от восхищения.

Сенахтенра стоял в тени колонны и смотрел на эту некрасивую, тонкую девушку. И чувствовал, как внутри него что-то переворачивается.

Он не знал тогда, что это – начало конца тишины над Уасет.

Глава 2. Искра

Прошла неделя. Сенахтенра не мог выбросить ту девушку из головы. Он ходил по делам, принимал отчёты, отдавал распоряжения – но перед глазами стояла она: худые руки, неровные зубы, и этот голос, спокойный и глубокий, достигающий до самых отдалённых уголков души.

Он стал замечать то, чего раньше не видел. Или не хотел видеть.

Вот гиксосский чиновник – жёлтый, с заплетенными в косы волосами, бородатый и толстый, в дорогом льне, с начищенным медным ожерельем на груди – выходит из храма Сета и плюёт на ступени храма Амона, проходя мимо. Плевок падает на камень, и никто не смеет подойти и стереть его. Вот крестьянина, который не смог выплатить всю подать, бьют палками прямо на площади, и никто не вмешивается. Пахарь лежит ничком, закрыв голову руками, а палки опускаются на его спину с мерным, глухим стуком, и вокруг стоят люди – смотрят, отворачиваются, уходят. Вот жрецы Сета требуют, чтобы в старых храмах приносили жертвы их богу, а не Амону-Ра, и старый жрец Амона, сгорбленный, с трясущимися руками, молча кивает, потому что спорить бесполезно.

«Тетишери, – думал он, каждый раз видя эти непотребства. – Как же она права: мы забыли, кто мы».

– Ты стал задумчив, сын, – сказала его мать, госпожа Тамерит, за ужином. – Что тебя тревожит?

Они сидели в малом зале большого богатого дома, который при всём желании сложно было назвать царским дворцом. На подставках горели масляные светильники, бросая тёплый свет на убогие росписи, которые не шли ни в какое сравнение с великолепными рисунками древних. Перед ними стояли блюда с жареной уткой, лепёшками, свежими финиками и кувшин с пивом. Мать – высокая, статная женщина с сединой в волосах и усталыми глазами – смотрела на сына с тревогой.

– Ничего, – ответил Сенахтенра, отламывая кусок лепёшки. – Думаю о делах.

Но она не поверила. Матери всегда знают.

На десятый день он решился. Он знал, где найти Тетишери: у храма, после полуденной молитвы. Она приходила туда каждый день – не молиться, а говорить с людьми. Всегда одни и те же слова, но каждый раз они звучали по-новому.

Он подошёл, когда толпа уже расходилась. Девушка стояла одна, поправляя край скромного платья. Солнце уже клонилось к закату, и тени храмовых колонн тянулись через площадь, как пальцы великана.

– Тетишери, – позвал он.

Она подняла глаза. В них не было испуга – только спокойное внимание. Девушка смотрела на него так, будто уже знала, кто он и зачем пришёл.

– Ты дочь судьи, – продолжил он. – А я – сын князя. Но я слушал тебя. И хочу поговорить.

Она помолчала, потом кивнула:

– Не здесь. За мной следят.

Встреча произошла в сумерках, в заброшенном саду за домом её отца. Сад давно не видел заботливых рук: смоковницы разрослись, их ветви переплелись, гранатовые деревья стояли с растрескавшимися плодами, которые никто не собирал. Трава доходила до колен, и в ней стрекотали цикады. Стражники Сенахтенра стояли на улице – верные люди, которым он доверял. Тетишери пришла одна, без провожатых, в тёмном плаще, накинутом на плечи.

– Ты рискуешь, – сказал он.

– Я рискую каждый день, – ответила она. – Если гиксосы узнают, что я говорю, меня убьют. Но если я промолчу, Та-Кем умрёт медленно. Я выбираю риск.

– Почему ты это делаешь? – спросил он. – Ты не знатного рода. Ты не жрица. Что тебе до того, кто правит?

Она посмотрела на него долгим взглядом. В сумерках её лицо казалось старше, резче, но глаза горели тем же огнём, что и у храма.

– Мой дед был писцом в храме Гора, – сказала она тихо. – Он рассказывал мне, как хоронили царей прежних, великих времён. Как строили «высоты», начиная с великого Имхотепа, который возвёл первую такую для царя Джосера. Как боги говорили с царями. А теперь… теперь гиксосы требуют, чтобы мы молились богу-братоубийце. Они присваивают или уничтожают старые свитки, запрещают учить детей Чёрной Земли читать древние тексты. Они хотят, чтобы мы забыли, кто мы, – Тетишери сделала паузу, и в тишине было слышно, как где-то вдалеке лает собака. – Лишёнными памяти людьми проще править. Но я не могу забыть того, что я дочь Та-Кем. И не хочу.

Сенахтенра смотрел на неё и чувствовал, как в груди разрастается что-то горячее. Он думал, что придёт и скажет ей: «Ты права, но это опасно, замолчи». Вместо этого он сказал:

– Я хочу помочь.

Она улыбнулась – впервые за весь разговор. Улыбка у девушки была неровная, из-за выступающих вперёд зубов, но почему-то от неё становилось тепло.

– Помогать – значит рисковать всем, – сказала она. – Ты готов?

– Я ещё не знаю, – честно ответил он. – Но хочу попробовать.

Она кивнула.

– Тогда начнём.

В ту ночь Сенахтенра не спал. Он лежал на крыше своего дома, смотрел на звёзды и думал о ней – о мудрой дочери судьи. Крыша была плоской, выбеленной, ещё хранившей дневное тепло. Вокруг спал город – изредка где-то лаяла собака, перекликались ночные сторожа. Небо было чистым, и звёзды – тысячи звёзд – горели над Уасет, как глаза богов, наблюдающих за людьми. Он думал о её голосе. О её глазах. О том, как она говорит о Та-Кем – не как о земле под ногами, а как о живом существе, которое нужно спасти.

К утру Сенахтенра понял: он окончательно пропал, потому что полюбил эту некрасивую, тонкую, мудрую девушку. И вместе с любовью в нём росло то, чего он никогда раньше не чувствовал: гнев. Гнев на тех, кто заставил её шептаться в заброшенных садах, вместо того чтобы говорить открыто.

Наутро он пошёл к отцу и матери просить, чтобы те послали сватов к родителям Тетишери – Тьенне и Неферу.

Глава 3. Брак вопреки обычаю

Спор длился три дня. Старый Яхмос сидел в кресле слоновой кости, сжимая посох, и хмурил брови. Кресло было резным, с инкрустацией из бесценного лазурита, привозимого из невообразимо далёкой страны, но старое: на подлокотниках давно стёрлась позолота. Тамерит стояла у окна и молчала, однако молчание её было тяжёлым, как камень в основании храма.

– Она незнатного рода, – повторял отец. – Ты – наследник дома, который ведёт свою родословную от великих царей прошлого. Ты не можешь взять в жёны дочь судьи. Что скажут люди?

– Люди уже говорят, – ответил Сенахтенра. – Они говорят, что боятся. Что терпят. Что забыли, кто они. А она – единственная, кто напоминает им о том, что у нас великое прошлое. Я хочу, чтобы она была рядом. Не только как жена – как соратница.

Мать повернулась. Она была женщиной мудрой, и в глазах её плескалась печаль.

– Ты любишь её, – сказала она не вопросом, а утверждением.

– Да, – ответил Сенахтенра.

– И что бы мы ни сказали, ты всё равно сделаешь по-своему?

– Да.

Тамерит вздохнула и посмотрела на мужа:

– Отпусти. Он упрям, как Хапи в половодье. Если запретим – потеряем сына.

Отец долго молчал. Потом махнул рукой:

– Пусть будет так. Но пусть она знает: её долг – родить наследника. Иначе я не приму её.

Свадьба была скромной – не чета тем пирам, что задавали в прежние времена. Тетишери вошла в дом князей Уасет в простом льняном платье, без золота, без драгоценных камней. Она стояла рядом с Сенахтенра перед алтарём Амона, и жрец читал древние наставления. В храме пахло благовониями и старой штукатуркой, огонь светильников дрожал от сквозняка, и тени плясали на стенах, где были высечены изображения богов.

Придворные перешёптывались за её спиной.

– Тощая, как тростник.

– И зубы…

– Дочь судьи, простолюдинка… Что он в ней нашёл?

Тетишери всё слышала, но не поворачивала головы. Она смотрела прямо перед собой – на статуи богов, на огонь светильников, на мужа. И молчала.

В первую ночь, когда они остались одни, Сенахтенра взял её за руку. Они сидели на краю ложа – простого, деревянного, с льняными простынями. За окном стрекотали цикады, и луна заливала комнату серебряным светом.

– Ты не жалеешь? – спросил он.

– О чём?

– Что вышла за меня. Что вошла в этот дом. Что теперь ты – цель для сплетен.

Она улыбнулась – своей тёплой улыбкой.

– Я не для того пришла в этот дом, чтобы меня любили придворные. Я пришла, чтобы изменить Та-Кем. И с тобой у меня есть шанс…

Прошло время. Тетишери забеременела, и дом наполнился тревожным ожиданием. Она ходила тяжёлая, но не жаловалась – работала вместе с мужем, принимала гонцов, записывала имена тех, кто готов был помочь в тайном деле. С каждым днём сеть сопротивления росла, как корни смоковницы, прорастающие сквозь трещины в камне.

И вот в один из вечеров, когда Хапи снова вышел из берегов и воздух пах влажной землёй, водорослями и цветущим лотосом, Тетишери родила сына.

Это случилось в повозке, запряжённой парой ослов. Колымага была старой, с рассохшимися бортами, и на каждом ухабе её трясло так, что Тетишери, лежавшая на охапке соломы, покрытой грубым льном, стискивала зубы до скрежета, а временами не могла сдержать стон. Правил повозкой Сенахтенра, переодетый храмовым писцом – в дешёвом, пахнущем потом, льняном переднике, с чернильницей на шнурке и футляром с чистыми папирусами. Рядом с ним сидел друг отца, старый воин Неб-ка, называвший себя слугой, – на самом деле один из лучших воинов дома Уасет. Он нарочито небрежно обрезал волосы, чтобы походить на простого носильщика.

Их преследовали гиксосы. Топот копыт и скрип колёс слышались где-то позади, за поворотом дороги, и пыль, поднятая вражескими колесницами, висела в воздухе желтоватым облаком. Но когда отряд гиксосов нагнал повозку у городских ворот, их встретили не беглецы в дорогих льняных одеждах, а обычные неджесы-горожане, которые угодливо поклонились. «Я скромный писец храма Монту, имя моё Хаэму, со мной лишь слуга, мой господин. Везём больную женщину в храм».

Гиксосы сплюнули, развернули коней и ускакали прочь.

А настоящие одежды Сенахтенра и его спутника – тонкий царский лён, расшитый золотыми нитями, с подвесками из лазурита и сердолика – лежали на дне корзины для зерна, прикрытые слоем проса. Они спрятали их так же надёжно, как прятали оружие для будущего восстания.

Счастливые родители не только сами приехали домой невредимыми, но и привезли новорождённого сына. Тетишери, ослабевшая, с мокрыми от пота волосами, прижимала к груди завёрнутый в грубую ткань свёрток, и сквозь щель в бортах повозки на лицо младенца падал золотой свет заходящего солнца. Он не плакал – только сопел, щурился и сжимал крошечные кулачки.

Сеннахтенра, всё ещё в обличье писца, обернулся и посмотрел на жену и сына. И впервые за много месяцев улыбнулся.

Мальчик был крепким, крупным, с тёмными глазами. Его назвали Таа – «великим дарителем хлеба».

Старый Яхмос взял внука на руки и долго смотрел на него. Младенец басовито закричал, требуя молока, а старый князь улыбнулся – тоже впервые за много месяцев.

– Из этого мальчика, – сказал он тихо, – может получиться царь.

Никто не посмел ответить. Но каждый, кто слышал, запомнил эти слова.

Глава 4. Ночь на дороге

Таа рос. Ему минуло девять лет, и он уже бегал по дворцу, задавал тысячу вопросов и любил сидеть на коленях у матери, слушая её рассказы о древних царях. Дворец был его миром – прохладные залы с расписными колоннами, внутренний двор с чахлым гранатовым деревом, кухня, где всегда пахло лепёшками и жареным луком, и архив – пыльная комната со свитками, где он любил рыться в поисках старых свитков. Он уже учился читать и скоропись, и священное храмовое письмо. В доме росла ещё и девочка – Яххотеп. Но она была ещё слишком мала, чтобы рыться в свитках, и пока что играла в тряпичные куклы, которые делала ей мать – великая царственная супруга царевича Сенахтенра. Его единственная жена: он не взял в дом других женщин.

– Мама, а правда, что раньше у нас были великие цари? – спрашивал Таа.

– Правда, – отвечала Тетишери, гладя его по голове. – И они вернутся.

– Я буду царём? – серьёзно спрашивал мальчик.

Она не смеялась.

– Если захочешь. Если будешь достоин.

Сенахтенра в те годы работал неустанно. Он встречался с людьми по ночам, обменивался свитками, прятал оружие в хранилищах, о которых знали лишь самые верные. Сеть росла – но вместе с ней росла и опасность.

Гиксосы были кем угодно, только не глупцами. Они имели глаза и уши повсюду, чтобы править покорённой страной.

В тот вечер Сенахтенра задержался на окраине Уасет. Он провожал родственника, гонца из южных номов, который привёз весть: ещё один князь готов поддержать восстание. Это была победа. Сенахтенра возвращался домой уставший, но довольный. Немного расслабился – и не заметил слежки.

Дорога вдоль канала была пустынна в этот час. Справа темнели заросли тростника, слева тянулось поле, уже убранное, с торчащими стеблями, как щетина на небритом подбородке. Луна ещё не взошла, и звёзды давали мало света. Воздух был неподвижен и тих. Слишком тих.

Он услышал топот копыт. Из темноты вылетели колесницы – гиксосские. У возниц и седоков на поясах болтались бронзовые мечи-хопеш с наполовину изогнутым, похожим на серп на длинной ручке лезвием. Кони были низкорослые, но быстрые, с раздувающимися ноздрями, и покрашенные белой краской спицы колёс сверкали в скудном свете.

Сенахтенра рванул вперёд, но было поздно. Его лошадь споткнулась о натянутую поперёк дороги верёвку. Колесница перевернулась. Он ударился головой о камень и потерял сознание.

Очнулся царевич связанным: кто-то тащил его в пустой амбар на краю города. Факелы чадили, бросая пляшущие тени на стены, сложенные из необожжённого кирпича. В углу гнила солома, пахло плесенью и старой кровью.

– Ты думал, мы не узнаем? – спросил гиксос, явно возглавлявший отряд, высокий, с холодными глазами. – Ты думал, мы слепы? Назови имена. Кто ещё с тобой?

Сенахтенра молчал. Его били, но он всё равно молчал.

– Имена! – крикнул офицер.

– Амон-Ра, – прошептал Сенахтенра разбитыми губами. – Гор. Осирис. Они – мои цари.

– Ты умрёшь, – сказал офицер.

– Я знаю, – ответил Сенахтенра. – Но Та-Кем не умрёт.

Через час он был мёртв.

Гиксосы вывезли тело за город и бросили на дороге, ведущей к Уасет, – чтобы утром все увидели. Они хотели, чтобы страх проник в каждый дом.

Тело нашли крестьяне, идущие на поля. Узнали, ужаснулись. Прикрыли мертвеца холстиной и побежали в дом Яхмоса – сообщить скорбную весть.

Тетишери вышла на крыльцо и увидела толпу. Двое мужчин несли на носилках то, что осталось от её мужа. Она смотрела на окровавленное тело, и не плакала, хотя душа её разрывалась на куски от боли.

Рядом стоял Таа – десятилетний мальчик, сжимающий кулачком край её платья.

– Мама, – прошептал он. – Это папа?

– Да, сын, – сказала Тетишери.

Она наклонилась к нему, взяла его лицо в свои ладони, заглянула в глаза.

– Запомни это, – сказала она тихо, твёрдо, так, чтобы мальчик никогда не забыл этих слов. – Запомни каждую рану на его теле. Запомни, как страшно пахнет кровь на утреннем солнце. Помни: те, кто это сделал, называют себя царями. Но цари так не поступают. Царь – это защитник. А они – захватчики. И ты должен вырасти, чтобы изгнать их из Та-Кем.

Таа не заплакал. Он только кивнул. В тот день десятилетний мальчик понял, что такое месть.

Глава 5. Вдова

После похорон дом замер в трауре. Все сбрили брови в знак скорби. Старый Яхмос сидел в своих покоях и смотрел в пустоту, невидящими глазами, на расписные стены, где воины в древних доспехах поражали копьями львов. Тамерит не выходила к людям, слёзы высушили её душу, и служанки приносили еду, которую она не трогала. Слуги и дальние родственники, жившие в доме, ходили на цыпочках, боясь лишний раз вздохнуть.

Но Тетишери не закрылась в своей комнате.

На третий день после похорон она созвала ближайших сподвижников мужа. Они собрались в подвале, где хранились сосуды с вином. Воздух там был сырым и затхлым, масляные светильники горели тускло, и тени на стенах казались живыми. Тетишери стояла перед ними – худая, в простом платье без украшений, с красными от бессонницы глазами, но с прямой спиной.

– Сенахтенра мёртв, – сказала она. – Но дело, которое он начал, умрёт только вместе с последним из нас.

Мужчины переглянулись. Перед ними стояла женщина – дочь судьи, которая вошла в этот дом под презрительный шёпот придворных: «Простолюдинка!». Сейчас никто не мог сказать ей: «Ты не вправе».

– У нас есть списки, – продолжала она. – У нас есть оружие. У нас есть люди в каждом номе Та-Кем. Я знаю всех, кто обещал помощь, где спрятан каждый меч. Я знаю ключи к тайнописи и верные слова к верным людям.

Она помолчала.

– Если вы готовы слушать женщину – я поведу вас. Если нет – скажите сейчас, и я уйду. Но если вы пойдёте за мной, мы доведём дело до конца.

Первым встал старый военачальник Неб-ка, служивший ещё деду Сенахтенра. Широкоплечий, с грудью, поросшей седыми волосами, и шрамом через всё лицо – памятью о давней битве с ливийцами.

– Я видел, как ты рожала в повозке, когда твой муж увозил тебя от гиксосов, – сказал он хрипло. – Я видел, как ты кормила ребёнка, прячась в амбарах, когда в дом Яхмоса приходили с обыском. Ты не просто вдова. Ты – из тех, кто не ломается. Я с тобой.

За ним поднялись остальные.

Так Тетишери стала вождём тайного сопротивления.

Таа она не прятала. Наоборот – брала его с собой, когда нужно было передать свиток или запомнить лицо гонца. Мальчик рос в мире, где слова «гиксос» и «Аварис» были ругательствами, а слово «свобода» – молитвой.

– Мама, – спросил он однажды, – а почему мы не нападём на них прямо сейчас?

– Потому что мы слабее, – ответила Тетишери. – Пока слабее. Но всходы не прорастают за одну ночь. Сначала они должны укорениться.

– А когда мы будем готовы? – спросил Таа.

– Когда ты станешь мужчиной, – ответила она. И добавила тише: – Если боги дадут нам дожить до этого дня.

Глава 6. Новое имя

Прошло двенадцать лет.

Таа вытянулся – стал высоким, широкоплечим, с тёмными, как у матери, глазами и её же круглым лицом. Не красавец, но в нём чувствовалась сила, которую нельзя было не заметить. Юноша научился владеть мечом, править и колесницей и стрелять из лука, хотя лук был оружием врагов. Он знал наизусть имена всех, кто состоял в тайной сети. И каждую ночь, ложась спать, Таа вспоминал то страшное утро – тяжёлый запах смерти, окровавленное тело отца и голос матери, которая велела ему помнить.

Он помнил.

В том году умер старый Яхмос, переживший свою супругу Тамерит на несколько месяцев. Дом знати остался без старшего мужчины. И Тетишери собрала совет.

– Таа должен принять старшинство, – сказала она. – Но с этим он должен принять и новое имя, которое будут помнить.

Она провела его через церемонию в храме Амона. Храм был стар, но величествен: высокие колонны с капителями в виде раскрытых цветов папируса, пол из каменных плит, вытертых ногами тысяч паломников, и в глубине – статуя Амона, высеченная из чёрного гранита, с глазами из полированного обсидиана, в которых отражался огонь светильников. Жрецы надели на него царскую головную повязку-пшент. Он стоял перед статуей бога и слушал, как эхом отдаются шаги по каменному полу.

– Отныне, – провозгласил старый жрец, – ты не просто Таа. Ты – Секененра. Да будет это имя грозой врагов Та-Кем.

Молодой глава семьи, Секененра, поднял голову и посмотрел на статую Амона. Ему было двадцать два года. Он был готов. Рядом с ним стояла его мать, Тетишери, – постаревшая, но всё такая же маленькая, худенькая, прямая. А рядом с ней – его сестра и жена, Яххотеп.

Так повелось в роду потомков древних царей – брак с сестрой хранил чистоту крови Гора. Она была невысокой, с плавными движениями и тихим голосом, но внутри неё горел тот же огонь, что и в Тетишери.

Они поженились шесть лет назад, и за это время Яххотеп родила ему двоих сыновей. Старшего назвали Камосом. Младшего – Яхмосом, в честь деда. Была ещё и дочь – Яхмос-Нефертари, тихая, наблюдательная девочка с чёрными глазами дочери Та-Кем.

Секененра часто сидел вместе с детьми во внутреннем дворике, под чахлым гранатовым деревом, и рассказывал им историю, которую когда-то мать рассказывала ему.

– Ваш дед погиб за свободу Та-Кем от чужеземцев, почитающих Сета, – говорил он. – И мы доведём его дело до конца.

– А когда мы начнём войну? – спрашивал Камос, и глаза его горели нетерпением.

– Когда придёт время, – отвечал Секененра. – Мы готовимся. Собираем и прячем в тайных местах оружие. Вербуем людей. И ждём сигнала.

– А я помогаю, – тихо сказала Яхмос-Нефертари. – Я запоминаю лица.

Яххотеп улыбнулась и погладила дочь по голове.

В доме не было нарочно купленных игрушек – только карты, списки и планы. Но дети не жаловались. И мальчики, и девочка знали, зачем они здесь.

Глава 7. Тайная коронация

Прошло ещё несколько лет. Дети росли – и вместе с ними росла сеть сопротивления. Оружие было спрятано в десятках тайников от Уасет до южных номов. Гонцы приходили и уходили каждую ночь. Сторонники ждали только знака.

Камосу исполнилось пятнадцать. Он был горяч, нетерпелив, как пламя, – каждую свободную минуту проводил с хопешем, учился управлять колесницей и требовал у отца назвать день выступления. Яхмос, младший, ещё бегал за старшим братом хвостом и смотрел на него с обожанием. Яхмос-Нефертари держалась в стороне – но видела всё, слышала всё.

Секененра чувствовал: время подходит. Гиксосский царь Апопи в Аварисе знал, что в Уасет зреет заговор, но не знал подробностей. И он не мог сидеть, сложа руки, понимая, что растёт угроза его власти. Значит – Апопи будет действовать.

В тот вечер в дом князей Уасет тайно съехались люди со всего Та-Кем. Князья южных номов, военачальники, жрецы Амона, Монту, Пта, Хатор, иных богов и богинь – тридцать человек, каждому из которых Секененра доверял собственную жизнь.

Они собрались в большом зале, где ставни были закрыты, а у дверей стояли верные стражи. Светильники чадили, бросая тени на стены, и воздух был густым от напряжения. На стенах едва угадывались древние росписи – сцены из Книги Мёртвых, фигуры богов с головами животных, ладьи, плывущие по небесному Хапи среди полей Иалу.

– Мы собрались здесь, – начал Секененра, – чтобы произнести вслух главное. Гиксосы называют себя царями Та-Кем. Но они никогда не были нашими царями. Они – захватчики. Они оскверняют храмы и поклоняются Сету. И они думают, что мы будем вечно склонять головы.

Он обвёл взглядом собравшихся.

– Я говорю: нет.

Старый жрец Амона-Ра поднялся с места. В руках он держал царскую головную повязку и крюк с плетью – древние символы царской власти.

– Сенахтенра погиб за Та-Кем, – сказал жрец. – Его сын доказал свою верность земле предков. Мы, жрецы Амона, потомки Гора, признаём в нём законного наследника.

Он подошёл к Секененра и возложил золотую повязку ему на голову.

– Секененра, – провозгласил он, – отныне ты – царь Верхнего и Нижнего Египта. Царь обеих земель. Да благословят тебя боги. Придёт время, и скоро, очень скоро царь Та-Кем будет коронован по древнему обряду – красной и белой коронами!

Тридцать человек пали ниц. Секененра стоял перед ними – в золотой повязке, с плетью и крюком в руках – и чувствовал, как по спине бежит дрожь. Не от страха. От понимания: назад дороги нет.

…Пока мужчины собирались в большом зале, в другом крыле дома, в комнате Тетишери, оставались женщины.

Их было не меньше, чем мужчин. Жёны князей, сёстры военачальников, дочери жрецов. Они пришли в тёмных накидках, с опущенными лицами – но глаза их горели. Комната Тетишери была небольшой, с низким потолком, увешанным сушёными травами. На стене висел старый бронзовый хопеш – память о её муже, который пал, защищая Та-Кем. Тетишери стояла у окна, спиной к собравшимся, и смотрела на тёмный Хапи. Когда последняя гостья вошла и дверь закрылась, она обернулась.

– Вы знаете, зачем я позвала вас, – сказала она. Голос её был тих, но в нём звенела сталь. – Мужчины собираются в большом зале и говорят о войне. Они говорят о мечах, о колесницах, о крепостях. Но война начинается не там.

Она прошла между женщинами, касаясь плеч каждой.

– Война начинается здесь. В домах. На кухнях. В постелях. Гиксосы спят в наших дворцах, едят с наших столов, берут в наложницы дочерей Та-Кем и думают, что мы – их рабы. Но рабыни не рожают и не воспитывают царей.

Она остановилась перед молодой женщиной с тёмными глазами – женой одного из южных князей.

– Когда мужчины уйдут воевать, кто останется сторожить дом? Кто будет кормить детей, прятать оружие, передавать вести? Мы.

Тетишери подняла руку, и в ней мягко блеснул кинжал из твёрдой чёрной бронзы – короткий, с резной рукоятью из слоновой кости.

– Я держала в руке этот кинжал в день, когда родила Секененра – в повозке, преследуемая гиксосами. Я носила его на поясе, когда хоронила мужа. И я не выпущу его из рук, пока последний гиксос не покинет Та-Кем.

Женщины молчали. Потом одна из них – высокая, с лицом, иссечённым морщинами, жрица Хатор по имени Хеннуттауи – поднялась и положила руку на плечо Тетишери.

– Мы с тобой, – сказала она. – Мы всегда были с тобой.

Так, в комнате с низким потолком, среди сушёных трав и старого щита, была выкована вторая половина заговора – та, что не знала мечей, но знала всё.

Глава 8. Засада

Секененра выехал на колеснице до рассвета, когда небо над Уасет ещё было тёмно-синим, а на востоке только начинала алеть тонкая полоса. Воздух был прохладен и прозрачен, и в нём пахло влажной землёй от ночной росы. С ним были шестеро верных – Неб-ка, двое возниц и трое лучников. Малый отряд, который не привлекал внимания. Идеально для засады – если бы не одно «но»: гиксосов предупредили.

Они знали маршрут.

Секененра мысленно ругнулся, помянув Сета и его чёрное сердце. Выбрал дорогу вдоль высохшего русла – там, где скалы с обеих сторон сжимали путь, оставляя лишь узкую полосу каменистой земли. Хорошее место для внезапной атаки. Он сам учил Камоса выбирать такие места. Справа и слева громоздились жёлто-серые утёсы, изрезанные трещинами, в которых гнездились ящерицы и скорпионы. Солнце ещё не поднялось над скалами, и в теснине царил серый, тревожный полумрак.

Но гиксосы тоже умели воевать.

Когда колесница Секененра вошла в теснину, тишина была слишком глубокой. Не пели птицы. Не стрекотали цикады. Даже ветер, обычно гулявший между скал, замер, будто притаился. Секененра поднял руку, подавая знак остановиться.

– Что-то не так, – сказал он, обращаясь к Неб-ка.

– Сын Гора, мы…

Свист.

Стрела вонзилась в грудь лучника, сидевшего позади. Тот упал, не успев вскрикнуть, – только глухой стук тела о деревянный пол колесницы и хриплый выдох.

Из-за скал вылетели гиксосские колесницы – не три, как сообщал гонец, а пять. Восемь. Десять. Кони их были низкорослыми, но быстрыми, с раздутыми ноздрями. Колёса вздымали пыль, и крашеные спицы сверкали в скудном утреннем свете.

– Засада! – закричал Неб-ка. – Назад! Сын Гора, назад!

Секененра рванул вожжи, но путь назад уже был отрезан. Вторая группа гиксосов перекрыла выход из теснины – шесть колесниц, выстроившихся стеной. Воины завоевателей держали копья наготове, и в их глазах не было ни жалости, ни сомнения.

Бой был коротким и кровавым.

Секененра выбил из колесницы одного возницу, разрубил плечо второму – хопеш его с мокрым хрустом обрушился на врага, и гиксос с воплем рухнул, обхватив здоровой рукой глубоко рассечённую ключицу. Но их было слишком много. Чья-то палица ударила его по спине – он пошатнулся, и мир на миг поплыл перед глазами. Вторая – по голове. Свет померк, как гаснет масляный светильник, в который плеснули водой.

Он упал с колесницы лицом в пыль.

Очнулся Секененра со связанными сыромятным ремнём руками – за спиной, как раба скрутили. Колени упирались в острые камни. Его держали двое, а перед ним стоял гиксосский офицер. Секененра плохо различал лица. Кровь заливала глааз, и мир виделся сквозь красную пелену.

– Именем царя Апопи, владыки Чёрной Земли, – прочитал офицер с листа папируса, развернув его медленно, с достоинством, как святыню, – Секененра-Таа, самозванно именующий себя царём обеих земель, приговаривается к смерти за измену, мятеж и оскорбление величества.

Секененра поднял голову. Сквозь красную пелену он видел над собой небо, края скал, и на одной из них – сидящего грифа, терпеливо ждущего. Он знал, что птица скоро получит своё. Осталось недолго.

– Я не именую себя царём, – сказал он хрипло. – Я и есть царь. Мои предки правили этой землёй, когда вы ещё пасли коз в степях Аму и одевались в шкуры.

Офицер не ответил. Он кивнул.

Два гиксоса вышли вперёд. В руках у них были палицы – короткие, тяжёлые, с медными навершиями, на которых запеклась кровь предыдущих жертв – и старого Неб-ка, и воинов их отряда.

Секененра не закричал: первый же удар почти погасил его разум. Он пришёлся по голове – выше виска, туда, где кость тоньше. Хрустнуло. Второй удар – по рёбрам, и Секененра на краю чёрной пропасти беспамятства услышал, как ломается его собственное тело. Третий – снова по голове. Как выбили ему глаз, Секененра уже не почувствовал.

Они били долго. Не спеша. Методично. Палицы поднимались и опускались, и каждый удар разбивал ещё одну часть его тела. Кровь брызгала на камни, на одежду палачей, на сандалии офицера, который стоял в стороне и смотрел с выражением скуки на лице.

Когда всё было кончено, гиксосы бросили тело там, где Секененра встретил смерть. Рядом с его соратниками, погибшими в бою или забитыми насмерть по приказу из Авариса.

– Шакалы съедят вас всех, – сказал офицер, сплёвывая на труп. – И ваши ка не найдут пристанища в царстве Анубиса, не попадут в поля Иалу. Ваши ба будут вечно терзать их, как падальщики скоро истерзают ваши тела!

Они уехали, не обернувшись. Колесницы скрылись за поворотом теснины, и только пыль медленно оседала на камни.

Пустыня затихла. Солнце поднималось выше, и песок начинал нагреваться. Тени от скал укорачивались.

Секененра лежал лицом вниз, связанный, изломанный, в луже собственной крови, которая уже начала темнеть и подсыхать на солнце. Над ним кружили грифы – сначала один, потом два, потом целый хоровод теней на бледном небе. Где-то вдалеке выли слуги Анубиса – шакалы. Они уже чуяли добычу.

В Уасет весть о засаде пришла к вечеру. Молодой воин, чудом уцелевший в теснине – он притворился мёртвым среди тел товарищей и пролежал так до темноты, – приполз к воротам дворца, когда на улицах уже ходили редкие патрули стражи с факелами. Он успел выкрикнуть только одно слово: «Засада… Царь…» – и потерял сознание, растянувшись на каменных плитах.

Тетишери вышла на крыльцо. Она стояла и смотрела на запад, туда, где садилось солнце, окрашивая небо в багровые и золотые полосы. Ветер шевелил её седые волосы, выбившиеся из причёски. Яххотеп стояла рядом, сжимая рукоять хопеша так, что побелели костяшки пальцев.

– Он жив? – спросила Яххотеп.

– Если бы они хотели взять его в плен, они бы взяли, – ответила Тетишери. Голос её был ровен, но в нём слышалась усталость, какой не было раньше. – Они не взяли. Значит, они сделали то, за чем пришли.

– Мы поедем искать его, – сказала Яххотеп.

– Да, – кивнула Тетишери. – Но сначала я должна сказать тем, кто ждёт.

Она пошла не в зал, где собирались воины, а в комнату, где уже начали собираться женщины. Они услышали весть и прибежали сами – жёны, сёстры, матери тех, кто был в отряде Секененра. Комната была тесной, и женщины стояли плечом к плечу, в темноте, освещаемой лишь одной масляной лампой. В углу плакал ребёнок, которого мать безуспешно пыталась укачать.

Они ждали её. С заплаканными глазами, с дрожащими руками, с детьми, прижатыми к груди.

Тетишери вошла и закрыла за собой дверь.

– Я не буду говорить вам, что всё будет хорошо, – начала она. – Потому что я не знаю, будет ли. Мой сын ушёл встречать врага. И враг был готов. Сейчас мы не знаем, жив он или нет.

Она помолчала. В комнате было слышно только дыхание женщин и всхлипывания ребёнка.

– Но я знаю другое. Я знаю, что, если он погиб, не погибло его дело. Потому что дело это – не в одном человеке. Оно в каждом из нас. В каждом ребёнке, которого мы учим помнить. В каждом мече и копье, которые мы прячем под полом. В каждой молитве, которую мы шепчем богам ночью, чтобы они дали нам силы.

Она подошла к молодой женщине, которая плакала, закрыв лицо руками. Та подняла голову – лицо её было мокрым от слёз, глаза красными.

– Твой муж был с ним? – спросила Тетишери.

Женщина кивнула, не в силах говорить.

– Тогда гордись им, – сказала Тетишери. – Потому что он умер за то, во что верил. А ты будешь жить и расскажешь своим детям, что их отец был истинным воином Та-Кем.

Она выпрямилась и обвела взглядом всех.

– А теперь мы собираемся. Мы едем искать наших мужчин. Живых или мёртвых – мы привезём их домой. Потому что мы – дочери Та-Кем.

Яххотеп шагнула вперёд.

– Я с тобой, мать, – сказала она.

И за ней поднялись все остальные.

Глава 9. Поиск

На рассвете следующего дня две женщины вышли из ворот Уасет. Город ещё спал – только собаки проводили их ленивым лаем, да стражник у ворот, зевнув, пожелал благоволения богов.

Тетишери – в светлой льняной накидке, с посохом в руке, с седыми прядями, выбившимися из-под неё. Она шла медленно, но ровно, не сгибаясь под грузом лет. Яххотеп – пряча хопеш в складках плаща, с решимостью в глазах.

За ними из города вышли десять верных – воины, которых Неб-ка готовил ещё при Сенахтенра. И три осла, гружённые водой, лепёшками и тканью для того, чтобы завернуть тела и привезти в город для подобающего детям Чёрной Земли погребения. И несколько женщин, чтобы помочь с телами.

Гиксосы не стали прятать следы. Те вели на восток – через высохшее русло, мимо скал, туда, где земля переходит в камень и песок. Там, где не растёт ничего, нет даже колючек. Только редкие кусты тамариска, скрюченные, как старые пальцы, цеплялись за жизнь в трещинах скал, где время от времени воцарялась благословенная тень.

Они шли весь день. Солнце палило нещадно, и к полудню вода в бурдюках нагрелась так, что обжигала горло. Воздух дрожал над раскалёнными камнями, и далёкие скалы казались плывущими в мареве. Яххотеп не жаловалась. Тетишери не жаловалась. Женщины, шедшие за ними, тоже молчали – только изредка кто-то останавливался, чтобы поправить поклажу на осле, и снова шёл дальше.

К вечеру, когда тени стали длинными и солнце окрасило скалы в оранжевый и лиловый, один из воинов закричал:

– Там!

Впереди, на открытом пространстве между скал, лежало тело. Оно было изуродовано – руки и ноги вывернуты под неестественными углами, лицо разбито в кровь, так что черты почти не угадывались. Шакалы уже добрались до него – но ещё не успели сильно изгрызть: на песке виднелись следы их лап, но сами звери разбежались, заслышав людей.

Тетишери подошла первой. Она опустилась на колени рядом с телом и долго смотрела на него. Потом протянула руку и коснулась щеки сына, покрытой засохшей коркой крови. Несмотря на то, что гиксосы сильно постарались размозжить его голову, мать узнала своего Таа безошибочно. Мать всегда узнаёт.

– Это он, – сказала она тихо. – Мой сын.

Яххотеп стояла позади, и по её лицу текли слёзы. Но она не издала ни звука. Только сжала кулаки так, что ногти впились в ладони.

– Развяжите его, – приказала Тетишери. – Обмойте. Заверните в ткань. Мы повезём его домой. Соберите тела воинов – мы похороним их как героев.

Мужчины подошли и начали осторожно разрезать сыромятные ремни, впившиеся в окоченевшие запястья мёртвого царя. Кожа под ними почернела, вздулась.

Тетишери поднялась и отошла в сторону. Она стояла одна, глядя на заходящее солнце, и никто не видел её лица. Только ветер шевелил её седые волосы, и плечи её чуть дрожали – то ли от холода, то ли от сдерживаемых рыданий.

Яххотеп подошла к ней, когда стемнело. На небе уже зажглись первые звёзды, и в тишине было слышно, как где-то вдалеке перекликаются шакалы.

– Мать, – сказала она. – Мы нашли его. Теперь мы повезём его домой и похороним как царя.

– Да, – ответила Тетишери. – А потом ты и Камос сделаете то, ради чего он жил.

Яххотеп положила руку на меч.

– Я готова.

– Я знаю, – сказала Тетишери. – Я видела, как ты училась. Я видела, как ты держишь меч. Ты не просто мать его детей. Ты – воин. И когда придёт время, ты встанешь рядом с Камосом.

Они вернулись в Уасет через два дня. Тело Секененра внесли в храм, и жрецы начали приготовления к погребению. Полагалось семьдесят дней на бальзамирование, но на полную церемонию не было времени – гиксосы могли в любой момент нагрянуть с очередным обыском. Хоронили его тайно, ночью, при свете факелов, в нарочито скромной гробнице, вырубленной в скалах западного берега. Жрецы сделали всё, что могли: тело омыли, намазали маслами, обернули в льняные бинты, снабдили амулетами. Но росписи на стенах гробницы были бедными, и саркофаг – простым, без позолоты.

Камос стоял у входа в гробницу и смотрел, как жрецы запечатывают последний камень. Факелы бросали пляшущие тени на его лицо, и в глазах юноши горел холодный огонь. Ему было всего пятнадцать лет. Целых пятнадцать…

– Я отомщу за тебя, отец, – сказал он тихо. – Клянусь богами священной девятки, клянусь Гором, чья кровь хранится в нашем роду.

Рядом с ним стояла Тетишери. Она положила руку на плечо внука.

– Отомстишь, – сказала она. – Но сначала ты должен стать тем, кого они испугаются. Не мальчиком с мечом – а царём.

И она начала готовить его к войне.

Глава 10. Наследие

Камосу исполнилось восемнадцать. Он был высок, плечист, с жёстким взглядом и рубцом на левой скуле – памяткой о первой стычке с гиксосским патрулём. Он носил хопеш отца и золотую повязку-пшент, которую когда-то возложил на голову Секененра старый жрец.

Тетишери к тому времени уже не выходила на собрания воинов – она говорила с женщинами. Каждую неделю в её дом приходили жёны, сёстры и дочери тех, кто готовился к восстанию. Она учила их читать карты, запоминать лица гонцов, прятать оружие в кувшинах с зерном, лечить раны отварами и мазями.

– Когда мужчины уйдут на войну, – говорила она, – вы останетесь здесь. Вы будете кормить детей, поддерживать стариков, передавать вести. Вы – стены, на которых держится дом. Если стены рухнут – дом падёт.

Женщины слушали её и соглашались. Они приходили с узелками – кто нёс лепёшки, кто сушёное мясо, кто пучки лечебных трав. И уходили с новым знанием и новой надеждой.

Яххотеп тем временем готовилась иначе. Она выходила во двор каждый день и рубила мечом плотные связки тростника, пока плечи не начинали болеть, а ладони – покрываться мозолями. Она училась управлять колесницей – сначала падала, сдирая кожу с локтей, потом вставала и забиралась снова. Она ездила с Камосом в разведку и знала каждую тропу вокруг Уасет, каждый родник, каждую пещеру, где можно укрыть отряд.

– Ты не должен идти в бой без меня, – сказала она сыну однажды вечером. Они сидели на крыше дворца, глядя на закат. Внизу, во дворе, Яхмос гонял с Нефертари тряпичный мяч.

– Мать, – ответил Камос, – это не женское дело.

– Я не женщина, – сказала Яххотеп. – Я – царица Та-Кем. И я буду сражаться за свою землю.

Камос посмотрел на неё долгим взглядом. Потом кивнул.

– Тогда держись рядом.

Восстание началось на исходе лета, когда Хапи разлился и вода скрыла дороги, по которым гиксосы могли прислать подкрепление из Авариса. Река вышла из берегов, затопив поля и тропы, и вода стояла мутная, тёплая, пахнущая илом и рыбой.

Камос повёл войско на север. С ним были три тысячи человек – роме-пахари, неджесы-горожане, воины, жрецы. Они шли с тем оружием, которое было: с хопешами, луками, копьями, кожаными пращами и палицами. В первых рядах, на колеснице рядом с Камосом, стояла Яххотеп – в толстом льняном доспехе, с мечом в руке. Ветер развевал её волосы, и она щурилась от солнца, но не отводила взгляда от горизонта.

Она сражалась как воин. Её видели в самой гуще боя – она рубила гиксосских возниц, уворачивалась от стрел, криком поднимала уставших воинов. Кровь врагов забрызгала её лицо и руки, но она не останавливалась. В одной из схваток ей разрубили щит, зацепив и руку – она отбросила его и продолжала биться, прикрываясь только мечом.

Камос был полководцем – хладнокровным, расчётливым, дерзким. Он водил войско в атаку лично, и воины шли за ним, потому что верили: этот юноша не боится смерти. Он спал в доспехах, ел из одного котла с солдатами, и его голос не дрожал, когда он отдавал приказы.

Они взяли несколько крепостей. Они вырезали гиксосские гарнизоны. Они очищали от захватчиков ном за номом. В каждом освобождённом городе их встречали с плачем и ликованием – старики выносили хлеб, молоко и воду, женщины осыпали воинов лепестками лотоса, дети бежали за колесницами.

Но гиксосы были сильны. У них было больше колесниц, больше меди и бронзы, больше обученных воинов. Они отступали, но не бежали – перегруппировывались, ждали подкреплений, наносили удары исподтишка.

В одной из битв – у стен крепости, которую гиксосы называли «Ворота Сета», – Камос повёл атаку на вражеский строй. Он прорвал первую линию, врубился во вторую – и тут гиксосский копейщик ударил его в бок, под доспех, туда, где кожаный панцирь расходился на завязках.

Камос упал с колесницы.

Яххотеп видела это. Она спрыгнула со своей колесницы, не дожидаясь, пока возница остановит лошадей, и побежала к сыну, пробиваясь сквозь врагов. Она рубила направо и налево, не чувствуя усталости, не видя ничего, кроме тела Камоса, распростёртого на пыльной земле.

Но когда она добежала, Камос был уже мёртв. Копьё пробило лёгкое, и он умер в считанные мгновения – даже не вскрикнув, только выдохнув воздух и уставившись в небо невидящими глазами.

Яххотеп встала над его телом, сжимая окровавленный меч. Гиксосы напирали. Вокруг кипел бой – звон металла, крики, ржание обезумевших коней.

– Назад! – закричала она голосом, перекрывающим шум битвы. – Отходим! Несите тело царя!

Воины подхватили тело Камоса и отступили.

В ту ночь в шатре она сидела одна, глядя на тело сына. Она не плакала. Слёз больше не осталось. Только сидела, гладила его холодную руку и смотрела на огонь светильника, пока пламя не догорело до конца.

В Уасет пришла весть: Камос погиб. Царём стал его младший брат – шестнадцатилетний Яхмос.

Тетишери встретила его у входа в храм Амона. Она была уже совсем старая – сгорбленная, с седыми волосами и морщинами, изрезавшими лицо глубокими бороздами. Но глаза её всё ещё горели тем же огнём, что и сорок лет назад, когда она стояла на ступенях этого же храма и говорила с толпой.

– Твой брат погиб, – сказала она. – Твой отец погиб. Твой дед погиб. Все они умерли за Та-Кем. Теперь твоя очередь.

Яхмос посмотрел на неё. Он был ещё мальчишкой – тонкий, высокий, с большими глазами, в которых плескался страх и решимость одновременно. Но он кивнул.

– Погибнуть? – спросил он. Яхмос, как говорили все, кто его знал, был не по годам мудр.

– Сражаться, – ответила Тетишери. – Тот, кто сражается, может погибнуть. Но может и победить. Кто не сражается, погибает всегда.

– Это решают боги?

– Боги никогда не помогают нерешительным, мой мальчик.

Яхмос взял тяжёлый бронзовый хопеш отца. Оружие было ему не по руке, но мальчик не опустил его.

– Я не подведу, бабушка.

– Я знаю, – сказала Тетишери. – Потому что ты – моя кровь.

Она положила руку ему на голову и благословила. Ладонь её была сухой и тёплой, и Яхмос почувствовал, как от неё исходит сила – та же сила, что вела его отца и деда.

А потом она повернулась и пошла к женщинам, которые уже ждали её у ворот, чтобы узнать новости и услышать, что делать дальше.

Яххотеп не вернулась в Уасет сразу. Она осталась с войском – теперь уже как военачальница, мать, потерявшая мужа и сына, но не утратившая волю к борьбе. Она сражалась рядом с Яхмосом, пока он не стал тем, кого гиксосы запомнили навсегда: царём Чёрной Земли и их победителем. Она учила его всему, что знала сама: как читать следы на песке, как держать строй, когда враг превосходит числом, как не показывать страха, даже когда сердце колотится, как птица в клетке.

И когда её сын, по древнему обычаю царей взяв в жёны свою сестру Яхмос-Нефертари, был торжественно коронован двойной короной обеих земель Та-Кем, он наградил свою мать тремя золотыми медальонами в виде мух – знаками отличия воина, высшей честью, какую мог получить тот, кто сражался. Медальоны эти были величиной с фалангу пальца, искусно выкованные, с крыльями. Яххотеп носила их на груди до самой смерти.

А Тетишери дожила до глубокой старости. Она видела, как возрождалась свободная Та-Кем, как изгнали гиксосов за пределы Чёрной Земли, как Яхмос – уже не мальчик, а царь – принимал послов других держав, совершал священные древние обряды, диктовал указы, растил собственных детей. Она видела, как зажигались огни в храмах Амона по всему Египту, как жрецы возвращались в свои святилища, как дети Чёрной Земли снова учились читать древние тексты.

Она умерла в своей постели, окружённая внуками и правнуками, – и до самого последнего вздоха говорила с женщинами, которые приходили к ней за советом. В комнате пахло сушёными травами, и через открытое окно был виден Хапи – уже не тёмный, а почти серебряный в лунном свете. Она ушла тихо, во сне, и на лице её застыла лёгкая улыбка.

«Матери моей матери, матери моего отца», – написал уже седой Яхмос на памятнике той, кого в народе звали просто: «Дочь Та-Кем». Он видел, как дух Тетишери жил в его матери Яххотеп, сестре и супруге Нефертари, но не замечал того же в своих дочерях, росших уже во дворце, в покое и богатстве. Царь полагал, что с обретением свободы Та-Кем надобность в женщинах, чей дух твёрже прочного камня вечных статуй, отпала…

Он не дожил совсем немного до того дня, когда на трон Чёрной Земли Та-Кем взошла его внучка, имя которой вызывало уважение и тысячи лет спустя – когда совсем другие народы сумели прочесть записи жрецов Кемет.

Снова по золотым пескам Та-Кем прошла женщина – круглолицая, не слишком красивая, маленького роста, тонкая, как тростник, с кривыми зубами. Как будто сама Тетишери возродилась в своей праправнучке.

Хатшепсут.

Она воевала, посылала экспедиции в Пунт, устанавливала законы и порядок поклонения богам. И не знала, что век её рода – того самого, что сбросил с Та-Кем верёвки позорного плена – уже сочтён. Он завершится самой богатой из неразграбленных гробниц, в которой упокоятся останки последнего царя из некогда славного рода – несчастного больного юноши. Невысокого, тонкого, с кривыми зубами…

Тутанхамона.

Эпилог.

После Яхмоса Та-Кем познала величие и забвение. Потомки Тетишери – Тутмосы и Аменхотепы – расширили её границы до Евфрата, Эхнатон пытался стереть старых богов и был стёрт сам. Рамсесы и Сети, пришедшие им на смену, воздвигли колоннады, которых мир не видывал, и храмы, чья тень ложилась на целые города. Но время точило камень: нубийские цари правили из Напаты, ливийские военачальники делили номы, персы осквернили храмы и увезли статуи богов. А потом с севера пришёл тот, кого назвали сыном Амона – македонец Александр. Но он ушёл, оставив Та-Кем своим полководцам. Птолемеи, эллины в льняных одеждах, строили Александрию и говорили по-гречески, но венчались двойной короной в храме Птаха и женились на сёстрах, как древние фараоны. Последняя из них, Клеопатра, говорила на языке Чёрной Земли и знала имена богов, но осталась в памяти поколений последней царицей Та-Кем. После неё двойная корона больше не возлагалась ни на чью голову.

А затем пришли другие племена – и всё забыли. Изменилась вера. Арабы назвали страну Миср, турки правили из Каира, мамлюки рубили друг друга за право сидеть на троне. Песок занёс храмы, статуи ушли под землю, священные знаки стали узорами, которые никто не понимал. Жрецы Та-Кем давно умерли, и их тайны умерли вместе с ними. Крестьяне пахали над гробницами царей, не зная, чей покой они тревожат плугом. И только Нил всё так же разливался каждое лето, равнодушный к тому, кто сидит на берегу. Эта земля запомнила и крестоносцев, и Наполеона, но ни тем, ни другому не было дела до древних надписей.

Но спустя три с половиной тысячи лет после того, как Тетишери стояла в пустыне у тела убитого сына, люди снова научились читать священное письмо. Учёный, знавший греческий, вгляделся в странные знаки на не менее странном камне, исчерченном надписями на трёх языках – птиц, змей, глаза, квадраты. И вдруг они заговорили. Сначала робко, по слогам, потом – целыми фразами, именами, молитвами. Оказалось, что стены храмов – это книги. Оказалось, что мумии – это люди, у которых были имена, дети, долги, надежды. Оказалось, что Та-Кем не умерла – она просто ждала, когда её услышат.

И когда первый иероглиф был прочитан вслух, Тетишери, где бы ни была её ка, снова улыбнулась – той самой тёплой улыбкой, с которой всё началось.

Она снова с нами, там, где звучит её имя. Имя некрасивой худенькой девушки, ставшей матерью Нового царства – того Египта, который мы знаем по школьным учебникам и экспозициям в музеях.

[1] Бронзово-смуглым египтянам гиксосы, вероятно, протосемиты, с их более светлой кожей могли казаться жёлтыми.