Дочь Нефертити и новые рассказы о Древнем Египте

Рассказ «Дочь Нефертити». Часть I

Старый визирь Эйе¹ возжелал разделить ложе с молодой царицей, когда погребальная ладья Тутанхамона² ещё не отошла от пристани в царство Осириса, а воздух в покоях еще хранил тепло его последнего, прерывистого вздоха.

Солнце едва поднялось над Нилом, позолотив верхушки пальм, когда жрецы вышли из покоев фараона и ничего не сказали. Молчание было страшнее крика. Анхесенамон³ поняла всё по их лицам — серым, как пепел в жертвеннике, по глазам, которые смотрели сквозь неё.

Она вошла внутрь.

Супруг-фараон лежал на низком ложе, вытянувшись во весь рост, и казался ещё меньше, чем при жизни. Худые мальчишеские запястья, острые ключицы, запавшие щёки. В девятнадцать лет люди не должны так выглядеть. В девятнадцать лет люди не должны умирать.

Она опустилась на колени рядом с ложем, взяла его руку. Пальцы уже начинали коченеть, но она сжимала их, пыталась согреть своим теплом, будто это могло вернуть его обратно.

— Ты обещал, — прошептала она. — Ты обещал, что не уйдёшь.

Он не ответил ей, что на охоте в пустыне колесница перевернулась. Нелепая, глупая, случайная смерть.

Случайная ли?

Пролог

Глава I. Выбор богов

Сумерки опускались на Фивы⁴, тяжелые и душные, точно шерстяной покров нубийского пастуха. Великая река, уставшая от дневного зноя, катила свои мутные воды мимо известняковых стен царского дворца, и в её мерном ропоте чуткому уху слышался не то вздох облегчения, не то глухой, предостерегающий ропот. В покоях Великой царской супруги⁵ пахло не радостью побед и не свежестью нильских лилий; здесь витал иной, зловещий аромат — густой запах горькой мирры, мазей из смолы сирийского кедра и холодного пота угасающей жизни.

Анхесенамон сидела у ложа мужа, неподвижная, подобно базальтовому изваянию богини Исиды, оплакивающей своего супруга. Её тонкие пальцы, привыкшие к прикосновению к тончайшему виссону⁶ и золотым кубкам, покоились на краю кедровой рамы, покрытой сусальным золотом. Фараон, Небхепрура Тутанхамон, живое воплощение Ра на земле, лежал перед ней, едва различимый в колеблющемся свете единственного светильника. Масло из семян клещевины горело неровно, и длинные, уродливые тени метались по расписным стенам, где некогда искусные мастера изобразили юного царя, разящего ливийцев своей победоносной десницей. Ныне эта десница, тонкая и сухая, бессильно лежала поверх льняной простыни. Писцы и лекари Дома Жизни уже три дня шептались в галереях, и их лица, бледные от страха перед гневом богов, были красноречивее любых папирусов: кость царского бедра, раздробленная во время злосчастной охоты в пустыне Мендеса, начала чернеть, и лихорадка пожирала плоть того, чье имя должно было звучать в веках.

Царице едва исполнилось двадцать два года. Но в её глазах, очерченных густой зеленой сурьмой, отражалась мудрость и усталость целой эпохи. Она помнила сияющие белизной дворцы Ахетатона⁷ — города её отца, великого Эхнатона⁸; помнила, как рушились алтари единственного Солнца, Атона⁹, и как жрецы Амона¹⁰ с яростью выскребали имя её родителя с гранитных стел. Она осталась последней. Последней чистокровной каплей великого древа Тутмосидов. Без неё, без её царственной крови, любой, кто осмелился бы возложить на свою голову белую и красную короны, остался бы в глазах народа лишь жалким узурпатором, чье имя не помянут при подношении заупокойных даров. Она знала это. И знала, что как только дух её юного супруга отлетит к ладье Миллионов Лет, эти стены станут ареной для хищников.

Тяжелая циновка, закрывавшая вход в покои, беззвучно отодвинулась. В Египте не было человека, который посмел бы войти к Великой супруге без дозволения стражи и клича глашатаев, кроме одного.

В комнату вошел царский визирь Эйе.

На нем не было пышных золотых ожерелий-усех, не было и знаков его почти безграничной власти над Обеими Землями. Простой белый калазирис¹¹ из плотного полотна, потемневший у подола от дорожной пыли, и кожаные сандалии — так мог выглядеть старый писец, возвращающийся из амбаров судебного ведомства. Но его выбритое до синевы лицо, покрытое глубокими браздами морщин, дышало той непроницаемой уверенностью, какая бывает лишь у людей, переживших трех владык и направлявших их волю. Глаза старика, глубоко запавшие, но живые и блестящие, точно капли черной смолы, остановились на лице царицы.

Он не склонился в предписанном обычаем поклоне. Эйе медленно подошел к низкому креслу с ножками в виде львиных лап, стоявшему напротив ложа, и сел, аккуратно расправив складки одежды. Недалекобыло тело умирающего фараона, но казалось, что старик и юная девушка находятся на вершине утеса, отрезанные от всего мира.

— Лекари готовят заупокойные пелены, Анхесенамон, — тихо произнес визирь. Его голос, надтреснутый от старости, но удивительно четкий, нарушил тишину, подобно шороху гадюки в сухой траве. — Они еще взывают к Хонсу, дарующему исцеление, но их сердца уже взвешивают медь, которую они получат за бальзамирование. Тутанхамон не увидит восхода Сириуса.

Анхесенамон не дрогнула. Лишь пальцы её чуть сильнее сжали золоченый край ложа. — Ты пришел сказать мне то, о чем кричат вороны на храмовых крышах, великий визирь? — её голос прозвучал чисто, хотя в нем угадывалась ледяная струна гордости. — Или судебные писцы уже составили список имущества, которое перейдет в казну Амона после того, как во дворце воцарится плач?

Эйе не ответил на колкость царицы. Из широких складок своего льняного плаща он медленно извлек продолговатый предмет. Это был свиток папируса, запечатанный темным воском, на котором оттиск чужого перстня оставил уродливый след в виде клинописного знака. Сердце царицы забилось в недобром предчувствии. Холод, страшнее зимнего ветра с севера, сковал её грудь.

— Этот папирус не предназначался для моих глаз, — продолжал Эйе, мерно постукивая сухими пальцами по свитку. — Мои люди сняли его с шеи гонца у горьких озер на границе Синая. Гонец спешил. Он загнал трех коней, чтобы доставить это послание к великому царю хеттов, Суппилулиуме¹². Скажи мне, дочь Нефертити¹³, давно ли цари Египта ищут спасения у своих врагов, чьи отцы пресмыкались перед нашими предками?

Он сломал воск. Сухой папирус зашуршал, точно сухие листья лотоса под ногами. Его взгляд, устремленный на царицу, сделался тяжелым, как гранитная глыба.

— «Мой супруг умер, а сына у меня нет, — процитировал старик, и его губы скривились в горькой усмешке. — Говорят, у тебя много сыновей. Если бы ты дал мне одного из них, он стал бы моим мужем. Никогда я не возьму в супруги своего слугу… Мне страшно».

Пауза, последовавшая за этими словами, была тяжелой. Анхесенамон подняла голову. В её жилах текла кровь великого Аменхотепа III, и страх, на мгновение отразившийся в её зрачках, уступил место царственному гневу.

— Да, я написала это! — её слова прозвучали подобно удару кинжала о щит. — И если бы боги Египта ослепили твоих ищеек, Эйе, хеттский царевич уже пересекал бы Дельту с сильным войском. Ты называешь его нечестивым? Но он — сын царя. В его жилах течет кровь правителей.

— Ты написала это от отчаяния, царица, — Эйе подался вперед, и в его голосе внезапно зазвучала пугающая, почти отцовская мягкость, от которой Анхесенамон стало еще холоднее. — Ты думала обмануть судьбу. Ты боишься Хоремхеба¹⁴. Ты знаешь, что его нубийские лучники и медные колесницы стоят всего в двух днях пути от Фив. Главнокомандующий ждет. Как только глашатаи объявят о кончине Тутанхамона, Хоремхеб войдет в этот дворец не как проситель, а как хозяин. Его воины оцепят некрополь, а сам он возьмет тебя за руку и поведет к алтарю Амона, чтобы жрецы провозгласили его законным владыкой. Хеттский царевич показался тебе спасением? Чужеземец на троне Осириса¹⁷ — ради того, чтобы не подчиниться полководцу?

— Хоремхеб — воин, чьи руки по локоть в крови моих сородичей! — Анхесенамон сжала свои руки. — Он стер имя моего отца Эхнатона с камней Ахетатона. Он смотрит на меня как на трофей, который можно захватить вместе с царской казной и нубийскими рудниками. Я — дочь Великой царицы Нефертити, рожденная от священного союза. Мое ложе не будет принадлежать наемнику, который выслужил свои сандалии при дворе моего деда!

Эйе медленно поднялся. Его старое тело казалось немощным, но когда он подошел к золоченой ширме, отделявшей их от постели умирающего, в его осанке проступила непоколебимая сила египетской земли, веками стоявшей неизменно под палящим солнцем.

— Хоремхеб не узнает об этом письме, Анхесенамон, — тихо произнес визирь, глядя на бледный профиль Тутанхамона. — Если этот свиток попадет в его руки, он объявит тебя изменницей Обеих Земель до того, как тело твоего мужа коснется бальзамировочного стола. Он казнит тебя, как осквернительницу святынь, а сам возьмет в жены одну из побочных дочерей царского дома, чтобы успокоить народ. Но я… я сожгу этот папирус сам. Здесь. На этом светильнике.

Он повернулся к ней, и огонь светильника выхватил из темноты его перстень — знак верховной судебной власти.

— Моя верность династии длится дольше, чем ты живешь на свете, царица. Мои люди удерживают номархов Гермополя и Мемфиса²⁰. Жрецы Амона, чьи карманы я наполнял золотом из азиатской дани, сделают так, как я прикажу. Я могу остановить армию Хоремхеба, не пролив ни единой капли крови в черте черных земель. Я защищу тебя от его солдат и его амбиций. Но у моей защиты, как и у любого великого дела в подлунном мире, есть своя цена.

Анхесенамон подняла на него глаза. В них не было слез — лишь чистая гордость девушки, загнанной в угол храмового двора. Она поправила край своего тонкого покрывала и горько усмехнулась.

— Какая цена, Эйе? — спросила она, и её голос упал до шепота, но этот шепот был отчетливее любого крика. — Твоя верность всегда стоила дорого. Ты служил моему деду, ты преклонял колени перед моим отцом, когда он молился Атону, а затем ты первый поднес факел к его храмам. Сколько стоит твоя защита сегодня?

Старик подошел к ней вплотную. Сумерки окончательно поглотили комнату, оставляя видимыми лишь его живые, блестящие глаза на иссушенном временем лице. Он наклонился так близко, что его дыхание коснулось золотого урея¹⁶ на её челе.

— Когда Небхепрура уйдет к богам, ты объявишь своим мужем и новым фараоном Египта не хеттского принца. И не Хоремхеба. Ты назовешь мое имя, Анхесенамон. Ты выйдешь за меня. За сановника, который помнил тебя еще дитятей, играющей в садах Амарны.

Царица застыла, не в силах вздохнуть. Нелепость и ужас этих слов поразили её сильнее, чем если бы потолок дворца обрушился на её голову. Выйти замуж старца? За человека, чьи волосы побелели до её рождения?

— Ты безумен, великий визирь… — прошептала она, отстраняясь. — Боги покарают тебя за такое кощунство. Твои руки уже дрожат от старости, твоя ладья близка к западному берегу!

— Мои руки дрожат, когда держат кубок, но они тверды, когда держат бразды правления Обеими Землями, — ледяным тоном отозвался Эйе. — Египту нужен не молодой воин, который зальет страну кровью в угоду своей гордыне, и не чужеземец, который отдаст наши храмы на разграбление своим богам. Египту нужен покой. Я буду править мудро, а ты… ты останешься Великой супругой. Твоя кровь узаконит мое восхождение, а взамен ты получишь неприкосновенность. Копия твоего письма была отправлена хеттскому царю. Ладья с хеттским принцем Заннанзой¹⁵, сыном Суппилулиумы, уже плывет по Нилу, Анхесенамон. Мои шпионы знают, где она бросит якорь. Если ты откажешь мне прямо сейчас… на рассвете этот папирус окажется в палатке Хоремхеба. И тогда Египет узнает, что дочь Нефертити продала родину азиатам. Выбирай, царица: стать вдовой изменника, брошенной на растерзание солдатам, женой грубого наемника… или разделить трон со мной, сохранив величие своего дома.

Анхесенамон медленно повернула голову. За открытым окном, в густеющей ночной тьме Фив, послышался далекий, крик ночной птицы. Пауза затягивалась. Шёлк её белого платья, лишенного украшений, шуршал в гробовой тишине покоев. Эйе стоял неподвижно, протягивая руку к светильнику, на котором бледным огнем горела судьба последней царицы Египта. Ответ нужно было дать здесь и сейчас, пока тень Осириса не коснулась царского ложа.

Конец 1-й части рассказа.

Сноски

¹ Эйе — высокопоставленный сановник («Божественный отец»), служивший ещё при Эхнатоне. После смерти Тутанхамона занял престол, вероятно, женившись на Анхесенамон. Правил около четырёх лет (1323–1319 до н.э.) и стал последним фараоном XVIII династии.

² Тутанхамон (Небхепрура) — фараон XVIII династии (ок. 1332–1323 до н.э.). Взошёл на трон ребёнком и умер около девятнадцати лет. Известен отказом от радикальных реформ отца и возвращением культа Амона. Его гробница, найденная в 1922 году, стала сенсацией.

³ Анхесенамон — дочь фараона Эхнатона и царицы Нефертити, сестра и супруга Тутанхамона. После его смерти стала ключевой фигурой политической борьбы; её дальнейшая судьба остаётся загадкой.

⁴ Фивы (Уасет) — столица Египта в период Нового царства, религиозный центр культа Амона, место расположения грандиозных храмов (Карнак, Луксор).

⁵ Великая царская супруга (егип. Хемет-несут-вертет) — высший титул главной жены фараона, обладавшей особым статусом и влиянием на государственные и религиозные дела.

⁶ Виссон — тончайшая, почти прозрачная льняная ткань высшего качества, из которой изготавливались одежды царей и жрецов.

⁷ Ахетатон (Амарна) — «Горизонт Атона», новая столица, построенная Эхнатоном в пустыне, центр культа солнечного диска. После реставрации многобожия был покинут и разрушен.

⁸ Эхнатон (Аменхотеп IV) — фараон-реформатор XVIII династии, отец Тутанхамона и Анхесенамон. Ввёл культ единого бога Атона, перенёс столицу в Ахетатон (совр. Амарна), что вызвало глубокий кризис и последующее искоренение его имени.

⁹ Атон — зримый солнечный диск, объявленный Эхнатоном единым богом-творцом. Культ Атона почти полностью исчез после смерти фараона-реформатора.

¹⁰ Амон — верховный бог Фив, «сокрытый»; в Новом царстве слился с богом солнца Ра и почитался как царь богов. Жречество Амона обладало колоссальным политическим влиянием.

¹¹ Калазирис — основная одежда египтян, длинная льняная рубашка или узкий сарафан на бретелях.

¹² Суппилулиума I — могущественный царь Хеттского государства (XIV век до н.э.), современник Эхнатона и Тутанхамона. Получил знаменитое письмо от египетской царицы с просьбой прислать сына в мужья.

¹³ Нефертити — «Великая супруга» Эхнатона, мать Анхесенамон. Одна из самых влиятельных цариц Египта, активно участвовавшая в религиозных реформах Амарнского периода. Её судьба после смерти Эхнатона неизвестна.

¹⁴ Хоремхеб — военачальник, главнокомандующий армией при Тутанхамоне и Эйе. После смерти последнего сам стал фараоном, основав XIX династию. Известен преследованием памяти предшественников и масштабной узурпацией их монументов.

¹⁵ Заннанза — хеттский царевич, сын Суппилулиумы I, отправленный в Египет по просьбе овдовевшей царицы, чтобы стать фараоном. Убит при загадочных обстоятельствах по пути, что привело к обострению отношений между державами.