До станции семь вёрст

Глава 1

В тот день подпоручик Воронцов впервые подумал, что отступающая армия отличается от наступающей прежде всего количеством вещей, которые люди пытаются унести с собой.

Во дворе крестьянского дома, где ещё утром размещалась канцелярия батальона, стояла телега, и вокруг неё уже четверть часа продолжался спор о том, что на эту телегу следует погрузить. Места не хватало с самого начала, потому что кроме двух мешков с сухарями и солдатского имущества на ней предстояло везти старика с больной ногой и двоих детей, однако хозяйка соседнего дома, Мария Савельевна, каким-то образом сумела добавить к этому небольшой сундук, узел с одеждой, мешок картошки и деревянную прялку.

Прялка особенно раздражала Воронцова. Она лежала поперёк телеги, занимая столько места, словно от её благополучной эвакуации зависел исход всей кампании.

— Мария Савельевна, — сказал он, стараясь говорить спокойно, — я уже третий раз прошу вас оставить прялку.

— А я вам третий раз говорю, Павел Андреевич, что она мамина.

— Я понимаю. Но лошади всё равно, чья она.

Женщина посмотрела сначала на него, потом на гнедую кобылу, которая стояла у ворот, низко опустив голову. С утра лошадь уже ходила до станции и обратно, перевозя армейское имущество, и теперь даже не пыталась отмахиваться хвостом от мух. На боках у неё засохла пена, сбруя потемнела от пота, и Воронцов сильно сомневался, что она вообще дойдёт до станции с тем грузом, который ей приготовили.

— Хорошая прялка, — после некоторого молчания сказала Мария Савельевна. — Кленовая. Сейчас таких уже не делают.

— Вот именно поэтому будет обидно бросить её посреди дороги через две версты. Положите лучше ещё воды.

— Воды там целое ведро.

— Значит, второе ведро.

Женщина вздохнула с таким видом, словно молодой офицер только что продемонстрировал полное отсутствие здравого смысла, однако прялку всё-таки сняла. Стоявший возле сарая рядовой Пахомов немедленно отвернулся, но Воронцов успел заметить его улыбку.

— Весело вам, Пахомов?

— Никак нет, ваше благородие.

— По лицу вижу.

— Так это лицо у меня такое.

Несколько солдат засмеялись. Даже Мария Савельевна улыбнулась, хотя тут же сделала вид, что поправляет узел. Воронцов не стал одёргивать людей. За последние дни они спали по три-четыре часа, ели когда придётся и уже дважды получали приказ отходить прежде, чем успевали как следует расположиться на новом месте. Если Пахомову всё ещё хотелось шутить, пусть шутит.

С запада донёсся далёкий глухой удар, спустя несколько секунд второй, а затем ещё два почти подряд. Разговоры во дворе сами собой стихли. Кто-то из женщин посмотрел в сторону дороги, хотя за домами и садами всё равно ничего нельзя было увидеть.

Воронцов прислушался. Утром артиллерии почти не было слышно, к полудню она начала погромыхивать время от времени, а теперь промежутки между выстрелами становились заметно короче. Определить расстояние он не решился. Звук в такую погоду обманывал, к тому же стрелять могли как германцы, так и свои батареи, прикрывавшие отход.

— Далеко ещё? — спросил старик, сидевший на лавке у стены.

— Кто?

— Немцы.

— Далеко.

Ответ получился слишком быстрым, и старик это, кажется, заметил.

— А говорят, вчера уже в Прудках были.

— Мало ли что говорят.

— Там племянник у меня живёт. Из Прудков утром люди пришли.

Воронцов знал об этом. Именно поэтому батальон несколько часов назад и получил приказ оставить деревню. Но объяснять гражданским, что никто сейчас толком не представляет, где находятся германские передовые части, он не собирался.

— До станции доберёмся раньше, — сказал он. — Главное сейчас не терять время.

Старик кивнул, но выражение его лица не изменилось.

Воронцов достал часы. Было уже около половины третьего. До станции оставалось семь вёрст, и в обычное время такое расстояние не представляло бы никакой трудности, однако обычного времени больше не существовало. Дорога была забита обозами и беженцами, мост через небольшую речку в трёх верстах отсюда утром ещё стоял, но никто не мог поручиться, что он будет стоять вечером, а последний эшелон, по словам станционного коменданта, должен был отправиться приблизительно в семь.

Особенно Воронцову не нравилось это «приблизительно».

Последнюю неделю всё происходило приблизительно. Германцы находились приблизительно в двадцати верстах, полковой штаб следовало искать приблизительно возле местечка Дуброва, обоз обещали прислать приблизительно к полудню, а соседний полк должен был удерживать свои позиции приблизительно до вечера. Вчера Воронцов потратил почти три часа, разыскивая штаб, который, согласно полученному утром распоряжению, находился в деревне Яново. В Яново выяснилось, что штаб ушёл ещё ночью, но куда именно, не знал даже оставленный там телефонист.

Карта в штабе всё ещё изображала фронт в виде аккуратных синих и красных линий. На земле никаких линий уже не существовало. Были дороги, по которым непрерывно шли на восток люди, разбитые повозки на обочинах, брошенные ящики со снаряжением, части разных полков, перемешавшиеся между собой, и слухи, которые передвигались гораздо быстрее любой армии.

Из-за сарая появился ефрейтор Иванов. Он шёл неторопливо, хотя Воронцов отправил его собирать оставшихся жителей почти двадцать минут назад.

— Ну?

— Всё, ваше благородие. Больше никого.

— Сколько?

— Одиннадцать душ. Если считать детей.

Иванов помолчал, почесал рыжий ус и добавил:

— Ещё Авдотья Семёновна.

— Это двенадцать.

— Она не идёт.

Воронцов убрал часы в карман и посмотрел на ефрейтора. По выражению лица Иванова было понятно, что этим дело не ограничивается.

— Почему?

— Коза у неё.

Несколько секунд Воронцов молчал, ожидая продолжения, но ефрейтор счёл объяснение исчерпывающим.

— Что коза?

— Не хочет её бросать.

— Так пусть берёт с собой.

— Я ей то же сказал.

— И?

— Спрашивает, куда потом с козой ехать.

Пахомов снова отвернулся, однако на этот раз Воронцов и сам едва не улыбнулся.

— А без козы она, значит, знает, куда ехать?

— Видимо, знает.

— Иванов, вы издеваетесь?

— Никак нет.

Воронцов вздохнул и пошёл к воротам.

Дом Авдотьи Семёновны стоял через дорогу. Это была небольшая белёная хата с низкой крышей и палисадником, где цвели мальвы. Калитка оставалась открытой, на верёвке между яблонями сушилось бельё, а во дворе возле сарая действительно стояла белая коза, с увлечением объедавшая листья с ветки.

Хозяйка сидела на крыльце. Рядом с ней лежал небольшой узел, настолько маленький по сравнению с вещами остальных беженцев, что Воронцов сначала решил, будто старуха всё-таки собралась уходить.

— Авдотья Семёновна?

— Ну я.

— Иванов говорит, вы решили остаться.

— Решила.

Она произнесла это без вызова и даже без особого упрямства, словно сообщила ему, что завтра собирается копать картошку.

Воронцов остановился перед крыльцом.

— Здесь оставаться нельзя.

— Почему?

— Потому что фронт сюда идёт.

— Я слышу.

Вдалеке опять загрохотало, будто подтверждая её слова.

— Тем более.

— А куда мне идти?

— Сейчас до станции. Там разберёмся.

— Кто разберётся?

Воронцов хотел ответить, но подходящего ответа не нашёл. Авдотья Семёновна посмотрела на него и слегка усмехнулась.

— Вот и я не знаю.

— Остаться здесь всё равно нельзя.

— Павел Андреевич, я в этом доме сорок восемь лет прожила. Муж здесь умер. Двое детей на кладбище лежат. Вон яблоню мы с ним сажали, когда старшая родилась. Куда я теперь пойду?

Она говорила спокойно, и именно поэтому Воронцов не нашёлся, что сказать сразу. За последний год он привык к разрушенным деревням и беженцам настолько, что иногда сам пугался собственного равнодушия. На карте очередная оставленная деревня обозначалась маленьким кружком и названием, которое через день забывалось. Здесь же были яблони, выстиранное бельё, деревянная скамья возле крыльца и начатая грядка у забора. Утром эта женщина, вероятно, кормила кур и думала о совершенно обычных вещах. Теперь ей предлагали взять узел и уйти неизвестно куда только потому, что где-то далеко отсюда генералы двигали армии.

— Не знаю, куда вас отправят со станции, — наконец сказал Воронцов. — И обещать, что через неделю вы вернётесь домой, тоже не стану. Может, вернётесь. Может, нет. Но если останетесь здесь, через несколько часов можете оказаться между нашими и немцами. Вот это я вам обещать могу.

Старуха некоторое время смотрела на него, потом перевела взгляд на дом.

— Немцы дом не съедят.

— Дом, может быть, и нет.

— А меня?

— Не знаю.

Она снова посмотрела на офицера.

— Честный ты.

— Как получается.

— Остальные всё говорят: не бойтесь, мамаша, скоро вернётесь. А сами бегут.

— Мы не бежим.

— Ну конечно.

Иванов кашлянул, пряча улыбку.

Воронцов решил не продолжать этот разговор.

— Через десять минут мы уходим. Хотите идти с нами — идите. Силой тащить вас не буду.

Он уже повернулся к калитке, когда старуха окликнула его:

— А козу можно?

Воронцов остановился.

— Можно.

— В поезд пустят?

— Понятия не имею.

— Тогда зачем мне на станцию?

— Авдотья Семёновна...

— Ладно, ладно. Не сердись.

Она неожиданно легко для своего возраста поднялась с крыльца, взяла узел и подошла к козе. Та попыталась отойти, но старуха поймала привязанную к ошейнику верёвку.

— Марта, пошли. Из-за тебя только задерживаем людей.

Иванов посмотрел на Воронцова.

— Значит, двенадцать душ и коза.

— Если ещё кого-нибудь найдёте, оставим вас вместо него.

— Понял, ваше благородие.

Когда они вернулись во двор, сборы почти закончились. Прялка стояла возле стены дома, сундук Мария Савельевна всё-таки оставила, хотя из него перекочевал в узел какой-то свёрток, и теперь женщина пыталась незаметно пристроить на телегу небольшую чугунную сковороду.

Воронцов увидел это, но решил промолчать.

Всего гражданских оказалось двенадцать. Кроме Авдотьи Семёновны и Марии Савельевны с дочерью и сыном, шестнадцатилетним Гришкой, были ещё двое детей, пожилая супружеская пара, старик с больной ногой и трое мужчин. Один из них, лет тридцати пяти в солдатской форме, держал левую руку на перевязи и назвался солдатом сто девяносто шестого Инсарского полка.

— Где ранило? — спросил Воронцов.

— Под Горлицей.

— Когда?

— В мае.

— Давно.

— Так рука плохо срослась.

Мужчина говорил уверенно, но Воронцов всё равно задержал на нём взгляд.

— Документы?

— Потерял.

— Вместе с винтовкой?

Тот помедлил.

— Винтовку тоже.

— Где?

— Когда отходили.

Такие истории сейчас рассказывали слишком часто, и некоторые оказывались правдой. После последних боёв по дорогам бродили сотни отставших от своих частей солдат, раненых, обозников и людей, которые сами уже не могли объяснить, к какому полку относятся. Были среди них и дезертиры. Разбираться с каждым не хватало ни людей, ни времени.

— Фамилия?

— Климов.

— Имя?

— Степан.

— В какой роте служили?

— Восьмой.

— Командир?

Климов задумался совсем ненадолго, но Воронцов заметил.

— Капитан Круглов.

Воронцов не знал ни капитана Круглова, ни офицеров Инсарского полка, поэтому проверить ответ всё равно не мог.

— Ладно. На станции найдёте коменданта и доложитесь ему.

Климов кивнул.

Своих солдат у Воронцова было шестеро. Ефрейтор Иванов, Пахомов, молчаливый Сташкевич, братья Беловы и рядовой Сомов, самый молодой из всех, которому едва исполнилось девятнадцать. Вчера их было девять, но троих утром отправили с обозом и назад они не вернулись. Возможно, уже догоняли батальон, а возможно, сидели сейчас где-нибудь на другой дороге и пытались выяснить, куда исчезла их часть.

На семерых вместе с Воронцовым приходилось шесть винтовок, около трёх сотен патронов и его офицерский револьвер. Для спокойной прогулки до станции этого было более чем достаточно. Для встречи с германским разъездом — смотря каким окажется разъезд.

Воронцов снова посмотрел на часы. Без двадцати три.

— Пора. Иванов, пойдёте впереди. Сташкевич — возле телеги. Пахомов и Беловы по сторонам, далеко не расходиться. Сомов останется со мной.

— А я? — спросил Гришка.

— А ты пойдёшь возле матери и постараешься хотя бы семь вёрст не изображать солдата.

Парень покраснел.

— Я стрелять умею.

— Все умеют, пока стрелять не приходится.

— Отец меня учил.

— Вот когда армия призовёт, расскажешь об этом ротному командиру.

Гришка явно собирался спорить, но мать схватила его за рукав и что-то сердито прошептала.

Телега тронулась не сразу. Гнедая сначала будто не поняла, чего от неё хотят, затем натянула постромки, и колёса со скрипом покатились по сухой земле. Дети сидели на телеге, рядом устроился старик с больной ногой. Остальные пошли следом. Марта некоторое время сопротивлялась верёвке, потом смирилась и зашагала возле хозяйки, время от времени пытаясь дотянуться до травы на обочине.

Когда колонна вышла за последние дома, Воронцов невольно замедлил шаг.

Отсюда деревня казалась такой же, какой, наверное, была десять, двадцать и пятьдесят лет назад. Над крышами поднимался тонкий дым, возле колодца осталось забытое ведро, на огородах зеленели грядки. Если бы не пустая дорога между домами и распахнутые калитки, можно было подумать, что жители просто спрятались от полуденной жары.

Пахомов тоже оглянулся.

— Жалко всё-таки.

— Что именно?

— Да деревню. Людей. Добро всё это. У нас дома корова была, так мать говорила, если пожар случится, сначала её выводить, потом сундук. А здесь целую деревню бросили.

— Немцы ещё не вошли. Может, через месяц все вернутся.

Пахомов посмотрел на него с сомнением.

— Думаете?

— Нет. Но почему бы и нет?

Солдат усмехнулся и поправил ремень винтовки.

Они прошли ещё несколько десятков шагов, когда с запада снова донеслась канонада. Теперь стреляло сразу несколько батарей, и отдельные удары уже сливались в тяжёлый неровный гул. Воронцов остановился и прислушался. Через некоторое время между далёкими разрывами ему послышался другой звук — слабый, сухой и частый. Он не сразу понял, что это пулемёт.

Пахомов тоже перестал улыбаться.

— Близко?

— Не знаю.

Это было единственное, что Воронцов мог ответить наверняка.

Впереди телега уже сворачивала на большую дорогу, ведущую к станции. По ней в клубах пыли двигались обозы, шли солдаты и тянулись группы беженцев. Где-то далеко над деревьями стоял серый столб дыма, которого утром там не было.

Воронцов достал часы, хотя прекрасно помнил время, и несколько секунд смотрел на стрелки. До отправления последнего эшелона оставалось немногим больше четырёх часов. При нормальной дороге семь вёрст можно было пройти не торопясь.

Он убрал часы, догнал остальных и больше не оглядывался.

Пока что им требовалось всего лишь добраться до станции.

Глава 2

Большая дорога оказалась гораздо хуже, чем Воронцов ожидал. Ещё утром, когда он проезжал здесь верхом с донесением, по ней двигались главным образом армейские обозы, а теперь пространство между канавами почти целиком заполнили люди. Они шли в одну сторону, на восток, и только изредка навстречу пробирался всадник или штабной автомобиль, заставляя всех прижиматься к обочине.

Первой тянулась колонна повозок какого-то пехотного полка. Лошади шли медленно, понурив головы, колёса поднимали густую серую пыль, оседавшую на лицах, одежде и придорожной траве. Между повозками брели солдаты без строя, многие несли шинели через плечо, у некоторых вместо ранцев за спиной висели мешки. Воронцов попытался разглядеть номера на погонах, но быстро оставил это занятие. Он не знал, какая часть должна была проходить здесь, и уже давно перестал удивляться появлению полков там, где, согласно штабным сведениям, их быть не могло.

За обозом шли беженцы. Их было немного, несколько десятков человек, однако попадались новые группы, и дорога постепенно становилась теснее. Кто-то вёз имущество на телегах, кто-то тащил ручные коляски, а одна женщина катила перед собой детскую кроватку, поставленную на маленькие деревянные колёса. В кроватке вместо ребёнка лежали узлы и связка кастрюль, а сам ребёнок, лет пяти, шёл рядом и держался за её юбку.

Мария Савельевна, увидев кроватку, покосилась на Воронцова.

— Вот люди вещи везут.

— Вижу.

— А я сундук бросила.

— Если хотите, можем вернуться.

Она посмотрела назад. Деревни уже не было видно за поворотом.

— Нет уж.

На этом спор закончился.

Воронцов шёл немного в стороне от телеги, стараясь не терять из виду Иванова, который находился шагах в пятидесяти впереди. Первую версту они прошли довольно быстро, и подпоручик начал надеяться, что опасения окажутся напрасными. Даже гнедая будто немного ожила, попав на ровную дорогу, и теперь двигалась без понуканий. Только Марта доставляла хлопоты: коза обнаружила вдоль канавы множество растений, которые считала гораздо более важными, чем последний эшелон, наступление германской армии и вообще человеческие дела, поэтому Авдотье Семёновне постоянно приходилось дёргать её за верёвку.

— Марта, ну что ты делаешь? — ворчала старуха. — Люди из-за тебя ждать не станут.

— Отвяжите её, бабушка, — предложил Гришка. — Сама пойдёт.

— И уйдёт.

— Куда?

— А я почём знаю? Она коза, у неё свои мысли.

Пахомов, шедший рядом, заинтересовался.

— А далеко коза может уйти?

— Твоя далеко уйдёт, если плохо привяжешь.

— У меня нет козы.

— Поэтому и спрашиваешь глупости.

Пахомов засмеялся, а старуха посмотрела на него так, словно одержала важную победу. Воронцов слышал этот разговор и не вмешивался. Пока люди спорили о козе, они меньше прислушивались к артиллерии.

Канонада между тем не прекращалась. Иногда она становилась тише, и тогда на несколько минут начинало казаться, что бой удаляется, но вскоре снова раздавались тяжёлые удары. Однажды над дорогой прошёл протяжный гул, заставивший многих поднять головы. Высоко в сероватом небе двигался аэроплан, похожий с земли на маленький тёмный крест.

— Наш? — спросил Сомов.

Воронцов прищурился.

— Не разберёшь.

— Кресты вроде.

— Где ты отсюда кресты увидел?

— Ну, значит, немец.

— Очень научное заключение.

Сомов смутился, а Пахомов остановился и долго смотрел вверх, прикрыв глаза ладонью.

Аэроплан прошёл немного южнее дороги и продолжил движение на восток. Через минуту его почти не стало видно, однако люди всё ещё поглядывали в небо. Воронцов тоже проводил машину взглядом. Германские лётчики в последние дни появлялись всё чаще, наблюдали за дорогами, станциями и передвижением войск. Иногда сбрасывали бомбы, но один самолёт едва ли стал бы тратить их на несколько десятков телег.

Во всяком случае, Воронцов на это рассчитывал.

Вскоре впереди возник затор. Сначала движение просто замедлилось, потом армейские повозки остановились совсем, и вслед за ними встали беженцы. Те, кто шёл пешком, начали обходить телеги по канаве, но там быстро образовалась такая же толчея.

Иванов вернулся через несколько минут.

— Мост, ваше благородие.

— Что с ним?

— Ничего. Стоит.

— Тогда почему встали?

— Сапёры обоз пропускают. Там с другой стороны артиллерия идёт, вот и сцепились.

— Далеко?

— Версты полторы.

Воронцов посмотрел на часы. Было около половины четвёртого. За последний час они прошли немногим больше двух вёрст. Воронцов прикинул, сколько ещё оставалось до станции. Если ничего не задержит, должны успеть. Но после всего, что произошло за сегодняшний день, рассчитывать на это не хотелось.

Он остановился возле развилки и подозвал пожилого крестьянина Фёдора, который с самого выхода из деревни держался рядом с телегой.

— Дорога на станцию здесь одна?

— Ежели пешком, можно и через поле срезать, — ответил Фёдор. — Только с телегой там не пройти. Канава глубокая.

— А дальше?

— Дальше опять на эту дорогу выйдем.

Воронцов посмотрел в сторону поля. По карте путь действительно выглядел короче, но карта ничего не говорила ни о канаве, ни о состоянии просёлка.

— Значит, остаёмся здесь.

Он прошёл вдоль телеги. Гнедая тяжело дышала, на боках выступила пена. Старик с больной ногой лежал на мешках и не открывал глаз. Дети заметно отстали от взрослых и теперь едва переставляли ноги.

— Пять минут отдыха, — сказал Воронцов.

Возражать никто не стал. Фёдор присел на канаву, кто-то из мужчин опустился прямо на траву. Женщины достали воду. Дети сразу попросили есть. Мария Савельевна вынула хлеб и разломила его на несколько частей. Авдотья Семёновна отвела Марту к канаве, где та немедленно принялась за траву с таким усердием, будто всё путешествие было задумано исключительно ради этого.

Климов, называвший себя раненым солдатом, стоял отдельно от остальных и смотрел назад.

Воронцов заметил это не сразу. Он как раз разговаривал с Ивановым, когда увидел, что Климов уже несколько минут наблюдает за дорогой, по которой они пришли. В его позе не было ничего особенно подозрительного, но подпоручику снова вспомнилась короткая пауза перед фамилией командира роты.

— Иванов.

— Да?

— Инсарский полк знаете?

— Слыхал.

— Где он сейчас?

Ефрейтор пожал плечами.

— Где-то севернее был.

— Климов говорит, что из него.

Иванов посмотрел в сторону мужчины.

— Может быть.

— Вы с ним поговорите. Только спокойно. Где служил, кого знает, когда ранили. Послушайте, что скажет.

— Думаете, беглый?

— Пока ничего не думаю.

Иванов кивнул и отошёл.

Воронцов присел на край канавы и достал флягу. Вода была тёплой и отдавала металлом, но он всё равно сделал несколько больших глотков. Сомов устроился рядом и начал вытирать лицо рукавом.

— Ваше благородие, а поезд нас точно дождётся?

— Почему он должен нас ждать?

Сомов растерялся.

— Ну... я не так сказал. В смысле, мы успеем?

— Если перестанешь задавать вопросы, пойдём быстрее.

Солдат улыбнулся. Воронцов посмотрел на дорогу впереди. Повозки пока не двигались.

— Успеем. До станции меньше пяти вёрст.

— А если поезд раньше уйдёт?

— Значит, будет другой.

— Говорили, последний.

— Сомов, ты всегда веришь всему, что говорят?

— Нет.

— Тогда почему сейчас решил начать?

Солдат немного подумал и усмехнулся.

— Потому что домой хочется.

Воронцов повернулся к нему.

— Домой? А поезд, по-твоему, куда идёт?

— Не знаю. Но если фронт дальше отойдёт, может, отпуск дадут. Я с декабря дома не был.

Он говорил совершенно серьёзно. Воронцов не стал объяснять ему, насколько маловероятным сейчас был отпуск. В девятнадцать лет несколько месяцев казались огромным сроком, а война всё ещё воспринималась как нечто, что обязано когда-нибудь закончиться просто потому, что слишком долго продолжаться не может.

— Где дом?

— Под Рязанью. Село Кузьминское. У нас там мельница рядом. Не наша, конечно, мельника. А отец плотник. Он мне зимой писал, крышу у амбара снегом продавило. Я бы приехал, за два дня сделал.

Сомов говорил ещё что-то про отца, амбар и младшего брата, но Воронцов слушал уже вполуха. Впереди наконец заскрипели колёса, одна повозка сдвинулась, за ней другая, и по остановившейся колонне прокатилось оживление. Люди начали подниматься, собирать узлы и звать детей.

— Кажется, пошли.

Сомов вскочил.

Воронцов тоже поднялся и увидел возвращавшегося Иванова.

— Ну?

— Говорит складно. В полку с двенадцатого года, до войны стояли в Челябинске, командира полка называет, батальонного тоже. Я фамилий не знаю, проверить не могу.

— Про ранение?

— Пуля навылет, говорит. Перевязь зачем носит — сам не понял. Если в мае ранили, давно бы уже рукой шевелил.

— Показывать отказался?

— Я не просил.

Воронцов посмотрел на Климова. Тот помогал Марии Савельевне поднять узел на телегу и выглядел совершенно спокойно.

— Пока оставим.

Колонна снова тронулась. Чем ближе они подходили к мосту, тем хуже становилась дорога. Обозы двигались в обе стороны, хотя восточное направление явно преобладало. Навстречу прошла артиллерийская батарея: шесть орудий с передками, зарядные ящики, усталые лошади, всадники с запылёнными лицами. Один из офицеров, ехавший верхом возле головного орудия, заметил Воронцова и придержал коня.

— Из какой части?

Воронцов назвал полк.

— Ваши уже дальше ушли.

— Куда?

— В сторону Липовки. Там собираются.

— Давно?

— Часа два назад проходили.

— Что на западе?

Офицер помрачнел.

— Немец давит. Наши ещё держатся у высот, но долго не простоят. Вам здесь делать нечего.

— Гражданских на станцию веду.

Артиллерист посмотрел на телегу, на женщин, на старика и на козу. На Марте его взгляд задержался особенно долго.

— На станцию?

— Да.

— Тогда поторопитесь.

— Почему?

Офицер помедлил, словно решая, стоит ли говорить.

— Недавно её бомбили.

Воронцов почувствовал неприятный холодок под рёбрами.

— Сильно?

— Не знаю. Мы издалека видели дым. Говорили, путь цел.

— Эшелоны идут?

— Шли утром. Что сейчас — не скажу.

За батареей уже образовалась очередь из нескольких повозок, и кто-то раздражённо закричал, требуя освободить дорогу. Артиллерист кивнул Воронцову, тронул коня и поехал дальше.

Подпоручик некоторое время смотрел ему вслед.

— Слышал? — спросил подошедший Иванов.

— Слышал.

— Людям скажем?

— Зачем?

— Ну, чтобы быстрее шли.

— Быстрее они от этого не пойдут. Только паника начнётся.

Иванов согласился.

До моста добрались примерно через полчаса. Речка оказалась совсем небольшой, но берега у неё были крутые, и теперь стало понятно, почему Фёдор не хотел искать объезд. На узком деревянном мосту едва могли разойтись две повозки, поэтому сапёры пропускали движение по очереди. Возле въезда стоял унтер-офицер с красным от крика лицом и размахивал руками, пытаясь одновременно руководить обозниками, беженцами и военными.

— Куда лезешь?! Назад сдавай! Назад, тебе говорят! Пехота, правее! Телегу не пускай, пока батарея не пройдёт!

К удивлению Воронцова, очередь двигалась довольно быстро. Через десять минут дошли до них. Гнедая осторожно ступила на доски, телега загрохотала, дети испуганно прижались к Марии Савельевне. Марта категорически отказалась идти на мост и упёрлась всеми четырьмя ногами.

— Марта! — возмутилась Авдотья Семёновна. — Вот только сейчас не начинай.

Коза не двигалась.

— Бабушка, тащите её! — закричал сапёрный унтер.

— Сам попробуй!

Пахомов схватил верёвку, Гришка попытался подтолкнуть козу сзади, Марта возмущённо заблеяла и наконец побежала вперёд, едва не сбив Авдотью Семёновну с ног.

Даже унтер засмеялся.

На другом берегу Воронцов снова собрал людей и пересчитал их. Все были на месте.

До станции оставалось около трёх вёрст.

Он уже собирался приказать продолжать путь, когда Сомов вдруг посмотрел вверх.

— Аэроплан.

Воронцов поднял голову. Самолёт действительно возвращался. Возможно, тот же самый, который они видели час назад, а возможно, другой. Теперь он шёл гораздо ниже, приближаясь с востока, со стороны станции.

На дороге постепенно начали останавливаться люди. Кто-то показывал пальцем в небо. Лошадь артиллерийской повозки испуганно мотнула головой.

А потом далеко впереди, за лесом, там, где находилась станция, над горизонтом поднялось небольшое серое облако. Через несколько секунд донёсся глухой удар. Потом второй. Люди на дороге замолчали.

Третий разрыв прозвучал заметно громче. Воронцов смотрел туда, где за лесом должна была находиться станция, и впервые за весь день подумал не о том, успеют ли они к последнему эшелону.

Он подумал о том, будет ли к их приходу ещё существовать этот эшелон.

Глава 3

После третьего взрыва наступила тишина, продолжавшаяся, наверное, не больше нескольких секунд, но за это время Воронцов успел услышать скрип тележного колеса, плач ребёнка где-то впереди и раздражённое блеяние Марты, которую Авдотья Семёновна всё ещё удерживала возле обочины. Потом над лесом поднялось ещё одно облако дыма.

Звук пришёл позже, когда люди уже поняли, что произошло, и начали говорить все одновременно. Кто-то утверждал, что бомбят станцию, кто-то уверял, что аэроплан сбрасывает бомбы на железнодорожный мост, а пожилой мужчина из проходившей мимо группы беженцев вдруг заявил, будто немцы уже перерезали дорогу восточнее станции. Откуда он это узнал, выяснить не удалось, но слух мгновенно пошёл дальше, и через минуту женщина с двумя детьми спрашивала Воронцова, правда ли, что железную дорогу захватили.

— Если бы захватили, германский аэроплан не стал бы её бомбить, — ответил он.

Женщина посмотрела на него с недоверием, но возразить не смогла.

Самолёт тем временем прошёл над лесом, сделал широкий разворот и начал набирать высоту. Теперь на его крыльях действительно можно было различить тёмные кресты. Сомов, заметив их, с торжеством посмотрел на Воронцова, словно подтверждение его прежней догадки было главным событием дня.

— Говорил же, немец.

— Поздравляю.

— А стрелять по нему будем?

— Из чего?

Сомов похлопал по винтовке.

— Из этого.

— Если сумеешь попасть из винтовки в аэроплан на такой высоте, я лично попрошу представить тебя к Георгиевскому кресту.

Пахомов усмехнулся, но несколько солдат на дороге действительно начали стрелять. Первый выстрел прозвучал справа, почти сразу за ним ещё два, затем кто-то выпустил целую обойму. Стрельба быстро стала заразительной: люди задирали винтовки и палили вверх, хотя аэроплан находился уже настолько высоко, что попасть в него можно было разве случайно.

Воронцов выругался.

— Не стрелять! Патроны девать некуда?

Его солдаты винтовок не подняли. На остальных он повлиять не мог.

Немецкий лётчик, кажется, даже не заметил обстрела. Аэроплан продолжал набирать высоту, постепенно уменьшаясь, пока снова не превратился в тёмную точку.

Движение по дороге возобновилось, но прежнего порядка уже не было. Люди торопились, обгоняли повозки, лезли по обочинам, несколько телег одновременно попытались выехать на свободный участок и сцепились колёсами. Возницы ругались, лошади нервничали, дети плакали. Сапёрный унтер у моста надрывался так, что голос его временами переходил в хрип.

Воронцов отвёл своих к краю дороги.

— Никого не потерять. Иванов, вперёд. Пахомов, останешься с телегой. Остальные рядом. Если толпа побежит, за ней не бежать.

— А куда бежать? — спросила Мария Савельевна.

— Никуда. Поэтому и говорю.

— Павел Андреевич, станцию правда разбомбили?

— Если бы её разбомбили, мы увидели бы гораздо больше дыма.

Это было не совсем правдой, но сейчас Воронцов считал правду менее полезной, чем спокойствие.

Они двинулись дальше. За мостом дорога пошла вверх, огибая небольшую возвышенность, и примерно через четверть часа лес расступился. Воронцов впервые увидел станцию.

До неё оставалось около двух вёрст. Железнодорожные пути тянулись среди полей, возле них стояли несколько длинных строений, водонапорная башня и пакгаузы. За деревьями виднелась церковная колокольня небольшого местечка. Над станцией висел дым, но никакого большого пожара не было. Горело что-то возле дальнего края путей, а ещё один столб дыма поднимался из поля.

Воронцов остановился и некоторое время рассматривал станцию.

— Путь вроде цел, — сказал Иванов.

— Отсюда не видно.

— Вон вагоны стоят.

Воронцов тоже их заметил. У платформы действительно находился состав — несколько пассажирских вагонов и множество товарных. Паровоз скрывался за строениями, однако над крышами поднимался белый пар.

Значит, эшелон ещё не ушёл.

Эта мысль принесла облегчение, которого Воронцов от себя не ожидал.

— Пойдём быстрее.

Людям ничего объяснять не пришлось. Состав увидели почти все, и колонна сама прибавила шаг. Даже Фёдор начал подгонять гнедую, хотя Воронцов попросил его не переусердствовать.

Теперь станция временами исчезала за деревьями, потом снова появлялась. Расстояние сокращалось медленно, гораздо медленнее, чем хотелось. Воронцов несколько раз доставал часы, пока наконец не заставил себя прекратить это бессмысленное занятие. Было немного больше пяти. До семи оставалось достаточно времени.

Если поезд действительно уйдёт в семь.

Когда они приблизились примерно на версту, навстречу стали попадаться люди. Сначала Воронцов не придал этому значения. По дороге весь день двигались в обе стороны солдаты, обозники и связные. Потом навстречу прошла женщина с ребёнком, за ней старик, несущий два узла, а ещё через минуту показалась целая группа беженцев.

Все они шли от станции.

Иванов остановил первого попавшегося мужчину.

— Куда?

Тот даже не сразу понял вопрос.

— Оттуда.

— Я вижу, что оттуда. Почему?

— Не сажают.

— Куда не сажают?

Мужчина посмотрел на него как на дурака.

— В поезд.

Воронцов подошёл ближе.

— Почему не сажают?

— Мест нет. Военных грузят.

— Какой эшелон?

— А я знаю? Который стоит.

— Когда отправляется?

— Сказали, скоро.

— Кто сказал?

Мужчина раздражённо махнул рукой.

— Господин офицер, там такое творится, что никто ничего не знает. Хотите — сами идите.

Он поправил узел и пошёл дальше.

Мария Савельевна услышала разговор.

— Как это не сажают?

— Дойдём и узнаем.

— А если правда мест нет?

— Тогда решим.

— Что решим?

Воронцов почувствовал, что начинает раздражаться.

— Мария Савельевна, если бы я сейчас знал ответы на все вопросы, я служил бы не подпоручиком.

Пахомов тихо засмеялся.

Женщина хотела что-то сказать, но передумала.

Через несколько минут навстречу попалась ещё одна группа. Потом ещё. Теперь сомнений не оставалось: часть людей, добравшихся до станции, уходила обратно. Некоторые сворачивали на восточную дорогу, другие просто сидели на обочине, не зная, что делать дальше.

Гришка, до сих пор шагавший рядом с матерью, подошёл к Воронцову.

— А если нас не пустят, можно пешком по железной дороге?

— Можно.

— До следующей станции?

— Если путь свободен.

— А сколько?

— Не знаю. Вёрст пятнадцать, может, двадцать.

Парень оглянулся на мать.

— Много. Она столько не пройдёт.

Воронцов посмотрел на женщину. Та действительно устала. Она старалась не показывать этого, но уже немного прихрамывала, а лицо покраснело от жары. Воронцов остановил телегу и помог ей забраться на мешки.

Последние полверсты оказались самыми тяжёлыми.

Дорога расширилась, к ней присоединилась ещё одна, шедшая с юга, и обе слились в огромный поток людей. Здесь уже почти не было свободного места. Повозки двигались вплотную, между ними протискивались солдаты и беженцы, на обочинах лежали брошенные вещи. Воронцов увидел раскрытый чемодан, из которого прямо в пыль высыпалась одежда, детскую коляску без одного колеса, мешок муки, раздавленный телегой. Чуть дальше стояла брошенная корова, привязанная к дереву. Она громко мычала, пытаясь дотянуться до травы.

Авдотья Семёновна задержалась возле неё.

— Жалко.

— Бабушка, не надо, — сразу сказал Пахомов.

— Что не надо?

— Даже не думайте.

— Я ничего не думаю.

— У вас уже одна есть.

Старуха посмотрела на Марту.

— Корова не коза.

— Вот именно.

На этот раз засмеялся даже Воронцов. Смех получился коротким, но помог. Несколько человек рядом тоже улыбнулись, хотя не знали причины.

Потом станция снова показалась впереди, и смеяться перестали. Людей там были тысячи.

Воронцов ожидал увидеть толпу, но не такую. Пространство перед станционным зданием, платформа, прилегающая дорога и даже часть путей были заполнены людьми. Они сидели на узлах, стояли группами, спорили с железнодорожниками, пытались протиснуться к вагонам. Между ними ходили солдаты. Где-то кричала женщина, в другом месте ругались двое мужчин. Над всем этим висели пар, угольный дым и непрерывный человеческий гул.

У края дороги стояла полевая кухня. Возле неё собралась очередь человек в сто. Немного дальше санитары разгружали повозку с ранеными.

Последствия бомбёжки тоже стали видны. Одна бомба разорвалась возле пакгауза и разворотила часть крыши, другая попала в пустой товарный вагон, от которого остался почерневший остов. Третья угодила рядом с путями. Воронка была большой, но рельсы, насколько Воронцов мог судить, не пострадали.

Состав у платформы стоял на месте. Паровоз был под парами.

— Вот он, — сказал Сомов.

Никто ему не ответил.

Воронцов начал высматривать станционного коменданта или хотя бы кого-нибудь из железнодорожной администрации, но из-за толпы ничего нельзя было разобрать.

— Иванов, останетесь здесь. Никого никуда не отпускать.

— Понял.

— Я найду коменданта.

— Один пойдёте?

— А зачем мне рота?

Он уже сделал несколько шагов, когда его догнал Климов.

— Господин подпоручик.

Воронцов обернулся.

— Что?

— Мне ведь тоже к коменданту.

— Потом.

— Вы говорили доложиться.

— Говорил.

— Тогда я с вами.

Воронцов посмотрел на его перевязанную руку.

— Хорошо. Идёмте.

Пробираться через толпу оказалось сложнее, чем он предполагал. Люди неохотно уступали дорогу даже офицеру, а возле платформы движение почти остановилось. Несколько солдат с винтовками стояли поперёк прохода и никого не пропускали к составу.

— Назад! Гражданским посадки нет!

— У меня дети! — кричала женщина в первом ряду.

— Всем назад!

— Куда назад? Нам идти некуда!

— Не знаю. Отойдите от вагонов!

Женщина продолжала спорить, и к ней присоединились другие. Солдат, совсем молодой, выглядел испуганным. Воронцову показалось, что ещё немного — и толпа просто сметёт его вместе с товарищами.

Он протиснулся ближе.

— Где комендант?

Солдат сначала не услышал.

— Комендант станции где?

— В здании, ваше благородие. Или у воинского эшелона.

— Какого эшелона?

— Этого.

— Куда он идёт?

— Не знаю.

— Когда отправление?

Солдат растерялся.

— Скоро.

Воронцов едва не рассмеялся. Весь сегодняшний день его преследовало это слово.

— Насколько скоро?

— Не могу знать.

— Что грузят?

— Раненых. Штабные бумаги. Связистов каких-то. Ещё сапёров должны.

— Гражданских не берут?

— Приказано не брать.

— Кем приказано?

— Комендантом.

Воронцов оглянулся на толпу.

— А следующий состав?

Солдат замялся.

— Говорят, не будет.

Женщина рядом услышала и снова закричала:

— Как не будет?! Нам сказали, ещё два поезда будут!

— Гражданка, отойдите!

— Куда я отойду?!

Толпа зашумела сильнее. Воронцов понял, что ещё несколько вопросов здесь задавать не стоит.

— Комендант в здании?

— Так точно.

Они с Климовым выбрались из толпы и направились к станционному зданию. У входа лежали несколько раненых, ожидавших погрузки. Один сидел прямо на земле, прислонившись спиной к стене, и курил. Голова его была перебинтована, на гимнастёрке засохла кровь. Рядом молодой санитар пытался напоить другого солдата.

Внутри оказалось ещё теснее. Телеграф непрерывно трещал, по коридору бегали люди, на полу стояли ящики и свёрнутые карты. Кто-то громко требовал подать вагоны на второй путь, кто-то спорил из-за раненых.

Коменданта Воронцов нашёл в бывшей комнате начальника станции.

Это был подполковник лет пятидесяти с совершенно седыми висками и расстёгнутым воротником кителя. Перед ним на столе лежала карта, рядом стоял телефонный аппарат. Подполковник одновременно разговаривал с железнодорожником и подписывал какие-то бумаги.

— Я сказал, паровоз не отцеплять.

— Так ему воду брать надо!

— Пусть берёт здесь.

— Здесь колонка повреждена.

— Тогда из ведра носите, мне всё равно. Паровоз должен быть готов через двадцать минут.

Железнодорожник развёл руками.

— Из ведра паровоз не напоишь, ваше высокоблагородие.

— Значит, придумайте что-нибудь.

Воронцов подождал, пока тот уйдёт.

— Господин подполковник.

Комендант поднял глаза.

— Что у вас?

Воронцов назвал себя и полк, коротко объяснил ситуацию с гражданскими. Подполковник слушал, но по его лицу было видно, что подобные просьбы он слышит не впервые.

— Сколько человек?

— Двенадцать.

— Не могу.

— Там трое детей и старики.

— У меня здесь две тысячи гражданских, подпоручик. Может, три. Я их не считал.

— Мне приказали вывести людей из деревни.

— Вы вывели.

— И куда мне их теперь девать?

Подполковник устало потёр переносицу.

— Куда хотите. На восток. В местечке в двух верстах отсюда собирают беженцев.

— Пешком?

— Пешком.

— У меня старик не ходит.

— Посадите на телегу.

— Лошадь едва стоит.

Комендант посмотрел на него.

— Вы думаете, я не понимаю?

Воронцов замолчал. Подполковник встал из-за стола и подошёл к окну. Отсюда была видна часть платформы и крыши вагонов.

— В этом эшелоне четыреста раненых, оборудование перевязочного пункта, полевой телеграф и военнослужащие, которых приказано эвакуировать. Вагонов не хватает даже им. Я могу посадить ваших двенадцать человек. Потом придёт женщина с пятью детьми, за ней старик, за ним ещё сотня. Кого мне выбирать?

— Я не прошу выбирать.

— Именно это вы и просите.

Возразить было нечего.

— Следующий поезд будет?

Подполковник несколько секунд молчал.

— Не знаю.

— Мне сказали, этот последний.

— Возможно.

— Но почему?

Комендант вернулся к столу и показал пальцем на карту.

— Германцы прорвали позиции севернее. Наши отходят. Если они выйдут вот сюда, железная дорога окажется под огнём. Кроме того, сапёры получили приказ подготовить мост к уничтожению.

Воронцов посмотрел на карту. Железнодорожный мост находился примерно в шести верстах восточнее станции.

— Когда взорвут?

— Когда понадобится.

— Очень точное время.

Подполковник впервые за разговор улыбнулся.

— Другого у меня нет.

Снаружи послышался крик, затем несколько выстрелов. Оба одновременно повернулись к окну.

Комендант выругался и направился к двери. На платформе началась давка. Кто-то, очевидно, решил, что поезд отправляется, и люди попытались прорваться через солдатское оцепление. Несколько женщин уже оказались возле вагонов, мужчины толкали друг друга, солдаты кричали, пытаясь оттеснить толпу. Один из них выстрелил вверх.

— Прекратить стрельбу! — заорал подполковник, выскочив на крыльцо. — Кто стрелял?!

Ответа не последовало.

Воронцов увидел своих возле дороги. Иванов стоял рядом с телегой, остальные были на месте. Мария Савельевна держала дочь за руку. Авдотья Семёновна сидела на узле, а Марта спокойно жевала какую-то бумагу, найденную на земле. Всё пока было в порядке.

Затем со стороны запада донеслась артиллерийская канонада. На станции её услышали все, и шум толпы постепенно стих.

Через несколько секунд донёсся ещё один звук, гораздо ближе прежнего. Воронцов сначала решил, что снова появилась германская авиация, но звук шёл не сверху.

Это была стрельба. Далёкая, беспорядочная, однако теперь её можно было различить совершенно ясно.

Подполковник замер на ступенях. Со стороны западной дороги к станции скакал всадник. Конь был весь в пене, всадник сидел почти на шее животного. Люди едва успевали расступаться перед ним.

Он остановил коня возле станционного здания, спрыгнул и едва не упал.

— Господин комендант!

— Что?

Солдат пытался отдышаться.

— Из штаба дивизии... приказ.

Он достал из-за пазухи сложенную бумагу.

Подполковник развернул её и быстро прочитал. Потом перечитал ещё раз.

Воронцов стоял достаточно близко, чтобы увидеть, как изменилось его лицо.

— Что там? — спросил он.

Комендант не ответил. Он посмотрел на часы, затем на состав.

— Где начальник станции?

— Здесь был, ваше высокоблагородие.

— Найти немедленно. Паровоз готовить к отправлению.

— Когда?

Подполковник снова взглянул на бумагу.

— Через двадцать минут.

Воронцов посмотрел в сторону своей маленькой группы, прошедшей семь вёрст ради этого поезда.

— А гражданские?

Комендант сложил приказ и убрал его в карман.

— Я уже сказал, подпоручик. Гражданских не брать.

— Им некуда идти.

— Теперь есть.

— Куда?

Подполковник указал на восточную дорогу.

— Через двадцать минут эшелон уходит. Сразу после него сапёры начинают эвакуацию станции. Всем гражданским приказано двигаться пешком на восток.

— До моста шесть вёрст.

— Знаю.

— У меня старики и дети.

— У всех старики и дети.

Воронцов хотел ответить, но подполковник уже отвернулся и начал отдавать распоряжения.

Он медленно спустился с крыльца. Климов ждал внизу.

— Ну что?

— Нас не берут.

Климов посмотрел на состав.

— Совсем?

— Совсем.

Они пошли к своим. Воронцов думал о том, как сказать людям, что семь вёрст, которые они только что прошли, оказались лишь началом дороги.

До телеги оставалось шагов двадцать, когда Климов неожиданно произнёс:

— Господин подпоручик.

— Что?

— Я вам соврал.

Воронцов остановился. Климов больше не смотрел на него. Он смотрел на солдат, охранявших вагоны.

— Я не из Инсарского полка.

Воронцов некоторое время молчал.

— Это я уже понял.

Климов повернулся к нему.

— Тогда вы должны знать ещё кое-что.

— Что именно?

— Если германцы действительно прорвались севернее, по восточной дороге вы этих людей не выведете.

— Почему?

Климов посмотрел в сторону железнодорожных путей.

— Потому что я оттуда пришёл.

Глава 4

Воронцов некоторое время смотрел на Климова, ожидая продолжения, но тот словно нарочно не торопился объяснять сказанное. Мимо них к платформе пронесли носилки с раненым, потом пробежал железнодорожник с красным флажком. Со стороны паровоза донёсся протяжный свист, и толпа возле вагонов снова заволновалась.

— Откуда именно вы пришли? — спросил Воронцов.

— С востока. По железной дороге.

— Это я понял. Откуда?

Климов оглянулся. Людей вокруг было столько, что подслушивать их разговор никто не мог, однако он всё равно понизил голос.

— От моста. Там сапёрная команда стоит.

— И что?

— Мост готовят к взрыву.

— Это мне только что сообщил комендант.

— Тогда он должен был сказать и про дорогу.

— Какую дорогу?

— Которая дальше на восток идёт. Там обозы.

Воронцов нахмурился.

— Какие обозы?

— Все. Артиллерия, полковые, санитарные. С утра тянутся. Я когда сюда шёл, версты две вдоль них пробирался. В одном месте две повозки сцепились, так вся дорога встала. А сейчас, думаю, ещё хуже.

— И это, по-вашему, значит, что людей нельзя вывести?

— Вывести можно. Только не так быстро, как вам кажется.

Воронцов начинал терять терпение.

— Климов, вы пять минут назад сообщили мне, что соврали о своей части, а теперь рассказываете про обозы. Давайте сначала. Кто вы такой?

Климов помолчал.

— Рядовой Степан Климов.

— Это хотя бы правда?

— Правда.

— Полк?

— Двести восьмой Лорийский.

Воронцов названия не помнил, хотя за последний год слышал столько номеров полков, что давно перестал рассчитывать на память.

— Почему назвались Инсарским?

— Потому что свой полк искать не собирался.

— Дезертир?

Климов не ответил.

Этого было достаточно. Воронцов посмотрел на перевязанную руку, потом на лицо Климова. Тот стоял спокойно и не пытался оправдываться.

— Рука?

— Не ранен.

— А что с ней?

Климов снял перевязь и несколько раз согнул левую руку в локте. Рука двигалась совершенно нормально.

— Ничего.

— Значит, ещё и это придумали.

— Иначе на дороге первый же патруль остановил бы.

— И правильно сделал бы.

— Наверное.

Воронцов почувствовал желание немедленно передать его коменданту. В мирное время разговор на этом закончился бы. В военное — тем более. Но сейчас вокруг станции находились тысячи людей, комендант пытался вывезти раненых и военное имущество, а до отправления эшелона оставалось меньше двадцати минут. Едва ли кто-нибудь обрадуется ещё одному дезертиру.

— Откуда вы бежали?

— Не бежал.

— Конечно. Просто случайно ушли от полка и надели перевязь.

Климов пропустил насмешку.

— Я отстал три дня назад.

— Как?

— Наш обоз попал под обстрел. Потом часть дороги немцы накрыли тяжёлыми. Лошадей понесло, одна повозка перевернулась. Когда всё закончилось, своих уже не было. Нас человек восемь осталось.

— Почему не догнали?

— Догоняли.

— Три дня?

Климов посмотрел Воронцову прямо в глаза.

— На второй день нашли наших.

— И?

— Я к ним не пошёл.

— Почему?

— Потому что перед этим нашёл брата.

Ответ оказался настолько неожиданным, что Воронцов не сразу понял, к чему тот ведёт.

— Какого брата?

— Родного. Михаила. Он в другом полку служил. Мы с начала войны ни разу не виделись. Только письма через дом получали. А тут смотрю — лежит возле дороги.

Климов говорил без заметного волнения, но теперь Воронцов понял, почему тот так долго молчал перед ответами. Он не придумывал слова, а решал, стоит ли вообще продолжать.

— Убит?

— Живой был. Осколок в живот. С ним санитар оставался, только сделать уже ничего не мог. Я часа два возле него просидел.

— А потом?

— Потом он умер.

Рядом снова засвистел паровоз. На платформе закричали, чтобы люди отошли от вагонов.

Климов посмотрел туда.

— Я его похоронил. Один. Санитар ушёл раньше, ему раненых собирать надо было. А когда закончил, уже вечер был. Нашёл деревню, переночевал в сарае. Утром увидел наших солдат на дороге и понял, что не хочу к ним идти.

— Почему?

— Не знаю.

Воронцов поморщился.

— Очень удобный ответ.

— Другого нет.

— Вы понимаете, что за дезертирство полагается?

— Понимаю.

— И всё равно пришли на станцию, где полно военных?

Климов впервые слегка улыбнулся.

— Я думал поезд будет.

— И что?

— Хотел уехать.

— Куда?

— Домой.

— Где дом?

— Под Тамбовом.

— Вы действительно решили, что сядете в поезд и поедете домой?

— Решил.

— В форме? Без документов?

— Я не говорил, что хорошо придумал.

Воронцов некоторое время молчал. История могла быть правдой. Могла быть выдумана от первого до последнего слова. Проверить сейчас было невозможно.

— Почему Инсарский?

— Вчера встретил солдата из их обоза. Он рассказал, где полк стоял до войны, кто командир, ещё несколько фамилий. Я запомнил.

— Поэтому с Ивановым говорили так уверенно?

— Поэтому.

— Капитана Круглова тоже он назвал?

Климов кивнул. Воронцов почти рассмеялся.

— Вы хотя бы понимаете, насколько плохо врёте?

— До вас работало.

С этим спорить было трудно.

На платформе снова поднялся шум. Воронцов повернул голову и увидел, как солдаты начали закрывать двери товарных вагонов. Несколько гражданских попытались подбежать к составу, но их оттеснили. Женщина держалась за поручень вагона и что-то кричала человеку внутри, пока солдат не заставил её отойти.

Времени на Климова больше не было.

— Сейчас идёте со мной.

— К коменданту?

— К моим людям.

— А потом?

— Потом решу.

Они вернулись к телеге.

За время отсутствия Воронцова положение не улучшилось. Старик с больной ногой лежал на телеге, прикрыв лицо картузом. Дети устали настолько, что уже не плакали. Мария Савельевна сидела прямо на земле возле колеса. Авдотья Семёновна каким-то образом раздобыла воду для Марты и теперь поила её из жестяной кружки.

Иванов встретил Воронцова вопросительным взглядом.

— Ну?

— Поезд нас не берёт.

Мария Савельевна сразу подняла голову.

— Как не берёт?

— Мест нет. Вывозят раненых и военных.

— Так мы зачем сюда шли?

Воронцов ожидал этого вопроса и всё равно не знал, как на него ответить.

— Потому что утром поезд должен был брать гражданских.

— А теперь?

— Теперь приказ изменился.

Женщина медленно поднялась.

— Значит, сундук я зря бросила?

Пахомов опустил глаза. Иванов сделал вид, что проверяет ремень винтовки.

Воронцов несколько секунд смотрел на неё, а потом неожиданно для самого себя сказал:

— Вы сейчас серьёзно про сундук?

— А что мне ещё говорить?

Голос женщины дрогнул.

— Дом бросила. Вещи бросила. Корова там осталась. Муж неизвестно где, с обозом ещё три дня назад ушёл. Дочку тащу неизвестно куда. Вы сказали — на станцию. Пришли на станцию, а теперь оказывается, зря. Так хоть про сундук можно пожалеть?

Она отвернулась. Воронцов почувствовал себя виноватым.

— Можно, — сказал он. — Простите.

Мария Савельевна ничего не ответила.

Иванов подошёл ближе.

— Что делать будем?

— Комендант отправляет гражданских на восток. Там в двух верстах местечко, собирают беженцев.

— Через мост?

— Сначала до него.

Иванов посмотрел на дорогу. Поток людей уже начал двигаться от станции на восток. Многие, услышав об отмене следующих поездов, уходили сами. Другие пока оставались возле платформы, надеясь, что приказ изменится.

— Дойдём, — сказал ефрейтор.

— Может быть.

Воронцов подозвал его немного в сторону и тихо рассказал о Климове. Иванов несколько раз посмотрел на бывшего «раненого», который стоял возле телеги.

— Вот ведь сволочь.

— Тише.

— Я с ним как с человеком разговаривал.

— Это вас больше всего задело?

— А то.

— Что думаете?

Иванов почесал ус.

— Сдать коменданту.

— Я тоже так думаю.

— Ну и чего не сдаём?

Воронцов посмотрел на толпу.

— Потому что сейчас комендант скорее пристрелит нас обоих за то, что отвлекаем его.

Иванов усмехнулся.

— Тоже верно.

— Кроме того, Климов пришёл с востока. Дорогу видел.

— Дезертир дорогу показывает. Хорошо идём.

— Другого проводника у нас нет.

— Так дорога одна.

— Вот это меня и беспокоит.

Иванов снова посмотрел на Климова, потом неожиданно сказал:

— А может, правду говорит.

— Про брата?

— У меня под Перемышлем один из третьей роты ушёл.

— Дезертировал?

— Вернулся через два дня.

— И где был?

— Сам не знал. Сидел в лесу. Говорил, ноги идти не хотели. Его даже судить не стали, отправили обратно в роту. Через неделю убило.

Иванов произнёс это совершенно буднично.

— Думаете, Климов такой же?

— Я откуда знаю? Может, брат у него был, а может, никакого брата сроду не существовало. Только если бы он совсем бежать хотел, на станцию бы не полез. Здесь жандармов больше, чем пассажиров.

В этом была логика.

Воронцов собирался ответить, когда раздался длинный свисток. На этот раз люди сразу поняли, что он означает.

По платформе прокатилась волна криков. Кто-то побежал вдоль состава, несколько женщин снова бросились к вагонам. Солдаты сцепили руки, пытаясь удержать толпу. Из открытого окна пассажирского вагона мужчина в гимнастёрке протянул наружу руку и схватил узел, который ему передала женщина. Потом она подняла ребёнка. Мужчина принял его через окно.

Стоявший рядом солдат попытался помешать, но было поздно. Паровоз выпустил огромное облако пара.

Колёса дёрнулись.

Состав не сразу сдвинулся с места. Сначала по вагонам один за другим прошли тяжёлые удары натянувшихся сцепок, затем паровоз медленно потащил их вдоль платформы. Люди побежали рядом.

Кто-то пытался цепляться за поручни. Железнодорожники кричали, солдаты оттаскивали людей от вагонов. Один мужчина сумел вскочить на ступеньку товарного вагона и исчез внутри. Другой не удержался, упал и едва успел откатиться от колёс.

Мария Савельевна крепко прижала дочь к себе. Никто из группы Воронцова даже не попытался приблизиться к поезду. Они просто смотрели.

Состав набирал скорость медленно. В окнах пассажирских вагонов были видны лица раненых, санитаров и офицеров. Из одного товарного вагона кто-то махал фуражкой. Через несколько минут последний вагон прошёл стрелку и покатился на восток.

Толпа осталась. Несколько тысяч человек стояли возле пустой платформы и смотрели ему вслед.

Воронцов вдруг понял, что именно сейчас станция перестала быть для них станцией. Рельсы остались, здание осталось, висела табличка с названием, продолжал работать телеграф, но место, куда они шли весь день, больше ничего им не обещало.

Подполковник-комендант появился на платформе почти сразу после ухода эшелона.

— Слушайте все! — кричал он. — Станция эвакуируется! Гражданским двигаться по восточной дороге! На путях не оставаться! Через час здесь не должно быть никого!

Его голос тонул в гуле.

Воронцов посмотрел на часы - было без четверти шесть. Утром семь вёрст казались расстоянием, которое можно пройти за два часа и забыть. Теперь до железнодорожного моста было ещё около шести.

— Отдыхаем десять минут, — сказал он.

Иванов удивился.

— Может, сразу идти?

— Нет. Люди устали. Воду проверить, детям дать поесть. Лошадь напоить, если найдёте где.

— А потом?

— Потом на восток.

Климов, слышавший разговор, подошёл ближе.

— Я бы не шёл по большой дороге.

Воронцов посмотрел на него.

— Почему?

— Через час туда выйдут все, кто сейчас на станции. И обозы туда же. К ночи на дороге не протолкнуться.

— А другой путь?

— Есть. Я вчера по нему пришёл.

— Вы говорили, что шли вдоль железной дороги.

— Последние две версты. До этого просёлком.

Иванов тяжело вздохнул.

— Ты хоть раз можешь сразу всё рассказать?

Климов пожал плечами.

— А вы не спрашивали.

— Я его всё-таки ударю, ваше благородие.

— Успеете.

Воронцов присел у дороги и достал карту. Довоенная, уже потрёпанная на сгибах. Нужное место пришлось искать почти у самого края листа. Железная дорога уходила на восток и пересекала речку. Большой тракт сначала шёл рядом, потом забирал южнее.

— Где этот просёлок?

Климов присел рядом и ткнул пальцем в тонкую линию.

— Здесь. Через хутор.

— А через речку как переправимся?

— Там мост есть. Деревянный.

— Вчера стоял?

— Стоял.

— Военные там есть?

— Не видел.

— А обозы?

— Там не пройдут. Узко.

Воронцов ещё раз посмотрел на карту. Если Климов не врал и мост действительно был цел, дорога получалась заметно короче. Главное, чтобы они миновали толпу у железнодорожного моста и вышли на большой тракт уже дальше.

Вот только слишком уж хорошо всё складывалось.

— Почему тогда остальные туда не сворачивают?

— А они про него, наверное, не знают.

— Вы знаете.

— Потому что я оттуда пришёл.

Климов усмехнулся.

— Не верите — идите по большой дороге.

Воронцов посмотрел на гражданских.

Старик с больной ногой уже спал на телеге. Гнедая стояла, широко расставив ноги. Мария Савельевна кормила дочь хлебом. Авдотья Семёновна сидела рядом с Мартой и что-то тихо ей рассказывала, словно коза была единственным существом на станции, которому действительно требовалось объяснить происходящее.

На восточную дорогу тем временем выходили всё новые люди.

— Иванов.

— Здесь.

— Посмотрите.

Он показал маршрут.

Ефрейтор долго разглядывал карту, поворачивая её то одной, то другой стороной.

— Короче выходит.

— Если мост цел.

— А если нет?

— Вернёмся.

— Потеряем часа два.

— Да.

Иванов почесал затылок.

— Я бы рискнул.

— Почему?

— На большой дороге к ночи будет такое, что телегу руками понесём.

Воронцов сложил карту. Решение было принято.

Через десять минут они снова двинулись.

Станцию покидали через восточную окраину. Здесь толпа была ещё гуще, но Климов вывел их к переезду, а затем свернул на небольшую дорогу между полями. Почти сразу шум остался позади. Ещё некоторое время были слышны крики и свистки, потом исчезли и они.

После нескольких часов среди тысяч людей внезапная тишина казалась странной.

Просёлок шёл между ржаным полем и лесом. Солнце опустилось ниже, жара наконец начала спадать. В траве стрекотали кузнечики. Где-то в лесу куковала кукушка.

Сомов некоторое время шёл молча, потом сказал:

— Как будто войны нет.

Пахомов посмотрел на него.

— Скажешь тоже.

— А что? Птицы поют.

— Им приказа об отступлении не давали.

— Вот и повезло.

Авдотья Семёновна услышала их.

— Птица умнее человека. Ей как германцам дома сжигать не надо, чтобы доказать другой птице, что она права.

Воронцов шёл впереди вместе с Климовым. Теперь, когда станция осталась позади, он впервые за несколько часов позволил себе немного расслабиться. Просёлок действительно существовал, направление совпадало с картой, а впереди пока не было видно ни войск, ни обозов.

— Далеко до хутора? — спросил он.

— Версты две.

— Там люди есть?

Климов не ответил сразу.

— Вчера были.

Воронцов посмотрел на него.

— Что значит «были»?

— Жили.

— А сегодня?

— Не знаю.

— Вы там ночевали?

— Нет. Прошёл мимо.

— Почему?

Климов замедлил шаг.

— Потому что там солдаты стояли.

— Наши?

— Наши.

— Какая часть?

— Не знаю.

— Почему не спросили?

Климов посмотрел на него так, что вопрос стал лишним.

Конечно. Потому что дезертир.

Они прошли ещё около версты.

Солнце уже касалось верхушек деревьев, когда впереди показалась крыша первого дома. Потом вторая. Небольшой хутор стоял возле самой речки, домов десять или двенадцать, не больше. Воронцов остановился.

Что-то было не так. Он не сразу понял что.

Не было собак. В деревнях собаки встречали чужих раньше людей. Лаяли на телеги, на солдат, на лошадей. Здесь было тихо.

Климов тоже остановился.

— Вчера собаки были, — тихо сказал он.

Иванов подошёл сзади.

— Что?

Воронцов показал рукой, чтобы остальные оставались на месте.

— Пахомов, Сташкевич — со мной. Иванов, людей не пускать, пока не вернёмся.

Он достал наган. Трое солдат сняли винтовки с плеч.

До первого дома оставалось шагов двести. Дверь была открыта. Возле забора стояла телега без лошади, а на дороге валялось перевёрнутое ведро.

Никаких следов боя Воронцов не видел. Ни дыма, ни разрушений, ни тел. И всё-таки хутор был пуст.

Они медленно подошли к первому двору.

— Эй! — крикнул Пахомов. — Хозяева!

Никто не ответил.

Во дворе на верёвке висело бельё. На лавке возле стены стояла миска, в которой засохли остатки каши. Дверь дома оставалась распахнутой.

Воронцов заглянул внутрь. Никого.

Пахомов обошёл сарай и вскоре вернулся.

— Пусто.

— Следующий дом.

Во втором оказалось то же самое.

Люди ушли недавно и торопились. В одном доме на столе осталась кружка молока, в другом возле печи стоял горшок. Во дворах не было ни лошадей, ни коров. Значит, жители успели забрать скот.

У третьего дома Сташкевич присел возле дороги.

— Господин подпоручик.

Воронцов подошёл.

В пыли хорошо отпечатались следы колёс и множество сапог.

— В какую сторону?

Сташкевич показал на восток.

— Туда.

— Давно?

Белорус пожал плечами.

— Не следопыт я. Но после дождя.

Дождь был позавчера.

Климов стоял немного поодаль.

— Вчера здесь солдаты были, — повторил он.

— Сколько?

— Человек двадцать видел. Может, больше.

— Что делали?

— Ничего. Сидели возле дороги.

Воронцов посмотрел в сторону речки.

Если хутор эвакуировали свои, ничего необычного в этом не было. Возможно, жители ушли вместе с войсками ещё утром. Возможно, именно поэтому на станции оказалось столько людей.

Но оставался мост.

— Идём к реке.

Они прошли хутор насквозь.

За последними домами дорога спускалась к воде. Речка здесь была шире, чем возле большого тракта, но всё равно невелика — шагов тридцать между берегами. Деревянный мост находился именно там, где обещал Климов.

Только перейти по нему было невозможно. Средняя часть моста лежала в воде.

Несколько свай торчали из реки, настил был разломан, а на противоположном берегу сохранилась лишь короткая часть пролёта.

Пахомов присвистнул.

— Вот тебе и дорога.

Климов смотрел на разрушенный мост совершенно ошеломлённо.

— Вчера был цел.

— Верю, — сказал Воронцов.

На этот раз он действительно верил.

Сташкевич спустился к воде и потрогал её сапогом.

— Глубоко.

— Проверить можно?

— Можно.

Он начал искать длинную ветку.

Воронцов стоял на берегу и смотрел на остатки моста.

До темноты оставалось около двух часов. Возвращаться на станцию означало потерять не меньше часа, а потом снова попасть в поток беженцев и обозов. Переправлять детей, стариков и телегу через неизвестный брод тоже было безумием.

Сзади послышались шаги. Это подошла Авдотья Семёновна. Иванов пытался её остановить, но старуха отмахнулась.

Она посмотрела на мост, потом на Воронцова.

— Ну?

— Мост сломан.

— Вижу.

— Придётся искать, где перейти.

Старуха некоторое время рассматривала реку.

— А чего искать?

— В смысле?

— Брод здесь ниже.

Воронцов уставился на неё.

— Откуда вы знаете?

— А что, только ваши карты умеют разговаривать?

— Вы здесь бывали?

— Не здесь. Речка эта через нашу волость дальше идёт. Мой покойный муж с ярмарки этой дорогой ездил. Говорил, возле старой мельницы брод есть.

Климов удивлённо посмотрел на старуху.

— Мельница внизу есть.

— Далеко? — спросил Воронцов.

— Версты полторы.

Авдотья Семёновна удовлетворённо кивнула.

— Вот видишь.

Пахомов за спиной тихо сказал:

— Ваше благородие, надо было бабку командиром ставить.

Воронцов посмотрел на него.

— Ещё слово, и поставлю.

Авдотья Семёновна услышала и улыбнулась.

Воронцов убрал револьвер в кобуру. До станции утром было семь вёрст. Теперь никто уже не спрашивал, сколько осталось.

Глава 5

К старой мельнице решили идти сразу. Возвращаться к станции не имело смысла, а оставаться на пустом хуторе до утра Воронцов не хотел. До наступления темноты оставалось достаточно времени, чтобы добраться до брода, осмотреть его и, если Авдотья Семёновна не ошибалась, перейти на другой берег.

Сначала, впрочем, пришлось вернуться за остальными. За то время, что Воронцов с солдатами ходил к реке, Мария Савельевна успела узнать о разрушенном мосте и теперь сидела возле телеги с таким выражением лица, словно это Воронцов лично разобрал мост за несколько минут до их появления.

— Значит, опять не туда пришли?

— Туда. Только мост сломан.

— А дальше?

— Ниже по реке есть брод.

— Точно есть?

Воронцов посмотрел на Авдотью Семёновну.

— Точно, — ответила та вместо него.

— А вы откуда знаете?

— Муж ездил.

— Когда?

Старуха задумалась.

— Лет двадцать назад.

Мария Савельевна медленно повернулась к Воронцову.

— Хорошо.

— Что хорошо?

— Ничего. Просто хорошо.

Пахомов закашлялся, пряча смех.

— Если хотите, — сказал Воронцов, — можем вернуться на большую дорогу.

— Нет уж. Раз пришли сюда, пойдём дальше. Я просто спрашиваю.

— Вот и договорились.

Фёдор тем временем осматривал лошадь. Гнедая тяжело дышала, но после короткого отдыха возле хутора выглядела немного лучше. Её напоили из колодца, найденного возле одного из домов, и дали немного овса из армейского мешка. Фёдор уверял, что полторы версты она пройдёт, хотя его «пройдёт» прозвучало примерно так же убедительно, как прежнее «доедем до станции».

Воронцов разрешил набрать воды. У колодца нашлось ведро, в одном из домов — две пустые бутылки и небольшой глиняный кувшин. Брать чужое имущество ему не нравилось, но сейчас было не до формальностей. Иванов оставил на столе несколько медных монет, чем вызвал удивление Пахомова.

— А если хозяева не вернутся?

— Тогда деньги им не понадобятся.

— А если вернутся?

— Тогда будут знать, что не украли.

— А если немцы найдут?

Иванов посмотрел на него.

— Пахомов, у тебя удивительный талант находить вопрос, на который никому не нужен ответ.

Когда снова вышли на дорогу, было около семи вечера. Солнце уже опускалось к лесу, но день оставался светлым и тёплым. Дорога к мельнице оказалась хуже просёлка, по которому они пришли. Она шла почти вдоль самой реки, временами поднималась на сухой берег, затем снова спускалась к воде. Колёса телеги попадали в старые колеи, Фёдор ругался и несколько раз заставлял всех мужчин браться за борта и толкать.

После станции люди почти перестали разговаривать. Даже дети притихли. Семь вёрст от деревни до железной дороги отняли у них больше сил, чем казалось сначала, а теперь никто не знал, сколько ещё придётся идти. Воронцов заметил, что люди больше не спрашивают о поезде. Станция осталась позади вместе с надеждой, связанной с ней, и постепенно превращалась просто в очередное место, через которое они прошли.

Сам он тоже чувствовал усталость. Ноги гудели, ремень кобуры натирал бок, хотелось снять гимнастёрку и хотя бы полчаса посидеть где-нибудь в тени. Но хуже физической усталости было постоянное ощущение ответственности за двенадцать человек, которые смотрели на него каждый раз, когда дорога поворачивала не туда или впереди возникало очередное препятствие.

Он не был уверен, что имеет право отвечать за них.

Командир батальона оставил его в деревне утром с совершенно простым приказом: собрать отставших, предупредить жителей об отходе и после полудня догнать батальон. О гражданских тогда вообще говорили вскользь. Желающих уйти следовало направить к станции, где формировался эвакуационный эшелон.

Воронцов мог выполнить приказ буквально. Довести людей до станции, показать им платформу и отправиться искать свой полк. Формально именно это он уже сделал.

Почему он до сих пор шёл вместе с ними, он сам толком объяснить не мог.

— Господин подпоручик.

Рядом оказался Климов.

— Что?

— Когда на большую дорогу выйдем, что со мной делать будете?

— А вы торопитесь узнать?

— Лучше знать.

— Сдам первому военному патрулю.

Климов кивнул так спокойно, словно речь шла о пересадке на другой поезд.

— Понятно.

— Не нравится?

— А что должно нравиться?

— Тогда зачем спрашивали?

Климов некоторое время шёл молча.

— Я мог на станции уйти.

— Мог.

— Вы бы не догнали.

— Скорее всего.

— Почему не ушёл?

— Это вы мне рассказываете?

Климов усмехнулся.

— Сам не знаю.

— У вас вообще многое происходит без вашего участия.

— Последние три дня — да.

Воронцов посмотрел на него. Если Климов и боялся будущего, то умел это скрывать. Впрочем, возможно, после смерти брата ему действительно стало всё равно.

— Когда брата хоронили, документы забрали?

— Да. Ещё письма забрал. И медальон.

— Какой медальон?

— Обычный. Складень у него был маленький, мать дала перед войной.

Климов помедлил, затем полез за пазуху.

— Документ его у меня.

Он достал сложенную бумагу и протянул Воронцову. Подпоручик развернул её. Документ был выдан на имя Михаила Климова. Место рождения — Тамбовская губерния. Остальные строки Воронцов прочитал уже скорее по привычке, после чего ещё раз задержался взглядом на фамилии.

Это ничего не доказывало окончательно. Документ можно было снять с любого убитого, а историю придумать позже. Но для случайной лжи совпадений становилось слишком много. Климов назвал брата ещё на станции, задолго до того, как мог понадобиться какой-либо документ в подтверждение своих слов.

Воронцов сложил бумагу и протянул обратно.

— Уберите.

Климов спрятал документ за пазуху.

Воронцов больше ничего не спросил. Он всё ещё не знал, насколько можно верить Климову, но теперь сомневался уже не в существовании брата. Вопрос был в другом: что именно произошло после его смерти.

— Где похоронили?

Климов назвал деревню. Воронцов запомнил название, хотя не был уверен, что когда-нибудь сможет проверить рассказ.

— Один хоронили?

— Да.

— Чем копали?

Климов впервые за разговор посмотрел на него с раздражением.

— Лопатой.

— Где взяли?

— На повозке лежала. Там всё после обстрела валялось.

Климов ускорил шаг и отошёл вперёд. Иванов, шедший сзади, поравнялся с Воронцовым.

— Допрашиваете?

— Пытаюсь.

— Не верите?

— Половине верю.

— А второй?

— Второй тоже верю. Только не знаю, какой.

Иванов усмехнулся.

Они прошли ещё около получаса, когда впереди послышался шум воды. Река здесь делала широкий изгиб, и за деревьями показалась высокая тёмная крыша.

Мельница стояла на противоположном берегу. От неё остались главный деревянный корпус, несколько хозяйственных построек и длинная плотина, часть которой была разрушена. Колесо не вращалось. Возле воды лежали брёвна, доски и какие-то детали механизма.

Климов остановился.

— Вот она.

Авдотья Семёновна посмотрела на мельницу и удовлетворённо сказала:

— Значит, правильно пришли.

— А брод? — спросила Мария Савельевна.

— Сейчас увидим.

К реке первым спустился Сташкевич. Он уже нашёл длинную жердь и теперь проверял глубину, медленно двигаясь вдоль берега. Вода возле мельницы была шире, чем у разрушенного моста, но течение казалось спокойнее.

— Здесь глубоко! — крикнул он.

— Ниже смотри! — ответила старуха. — Где дорога в воду входит.

Дорогу нашли чуть дальше. Она действительно спускалась прямо к реке, исчезала под водой и продолжалась на другом берегу. По обе стороны виднелись старые следы колёс.

Воронцов почувствовал облегчение.

— Сташкевич!

Белорус уже снимал сапоги.

— Проверю.

Он закатал штаны выше колен, взял жердь и вошёл в воду. Первые несколько шагов вода едва доходила до голеней. Ближе к середине поднялась выше колен.

— Дно твёрдое! — крикнул он.

— Глубже есть?

Сташкевич прошёл ещё несколько шагов.

— Тут почти по пояс.

Фёдор покачал головой.

— Телега пройдёт.

— Уверены?

— Если дно не провалится.

Решили сначала переправить людей, а телегу вести последней. Дети немедленно оживились, восприняв переход через реку почти как развлечение. Мария Савельевна была другого мнения и долго спорила, пока Пахомов не предложил перенести её дочь на руках.

— Не уроните?

— Да я снарядный ящик тяжелее таскал.

— Она не ящик.

— Вот поэтому и не уроню.

Девочка обхватила его за шею. Пахомов вошёл в воду и через несколько минут благополучно добрался до противоположного берега.

Потом пошли остальные.

Старика с больной ногой перенесли Иванов и Сомов, посадив его на скрещённые руки. Мария Савельевна перешла сама, придерживая юбку. Авдотья Семёновна остановилась у воды вместе с Мартой.

Коза посмотрела на реку и отступила.

— Только не опять, — сказал Пахомов с другого берега.

— Она воды боится, — объяснила старуха.

— А пить не боится?

— Ты тоже суп ешь, а в кастрюлю не лезешь.

Сомов расхохотался. Пахомов ничего не ответил.

Марта действительно идти отказалась. Авдотья Семёновна тянула её за верёвку, коза упиралась, потом попыталась вырваться. Наконец Иванов не выдержал, подошёл сзади, обхватил животное обеими руками и поднял.

— Давайте.

— Осторожно!

— Да что ей будет?

Марта заблеяла так громко, словно её собирались утопить.

— Вот теперь точно немцы услышат, — сказал Сомов.

— Если услышат, пусть приходят и помогают, — отозвался Иванов.

Через несколько минут коза оказалась на другом берегу, где немедленно принялась отряхиваться, обрызгав всех вокруг.

Оставалась телега. Фёдор медленно повёл гнедую на середину брода, постоянно разговаривая с ней. Колёса вошли в воду. Сначала всё шло хорошо, но на середине одно из них неожиданно провалилось глубже. Телега накренилась.

— Стой!

Фёдор натянул вожжи. Вода доходила лошади почти до живота. Гнедая испуганно переступала, пытаясь найти опору. Воронцов, Иванов и Климов бросились в воду.

— За колесо!

Оно попало в яму между камнями. Втроём они попытались приподнять телегу, но та почти не двигалась.

— Вещи снимайте! — крикнул Воронцов.

С другого берега побежали Пахомов и Сомов. Начали разгружать мешки.

— Ещё!

— Больше почти ничего нет!

— Тогда толкаем.

Фёдор щёлкнул вожжами.

— Ну, родная! Давай!

Лошадь рванула. Колесо поднялось на несколько сантиметров, потом снова сорвалось.

— Ещё раз!

Все навалились одновременно. На этот раз телега дёрнулась вперёд. Колесо выскочило из ямы, вода брызнула в лицо Воронцову, он поскользнулся и едва не упал. Климов схватил его за рукав.

Гнедая сделала ещё несколько шагов, и телега вышла на мелководье. На противоположном берегу люди закричали от радости.

Через несколько минут всё закончилось.

Фёдор сразу занялся лошадью, остальные собирали вещи. Воронцов сел на траву, снял сапоги и вылил из каждого воду.

— Хорошая прогулка, — сказал Иванов, устраиваясь рядом.

— До станции семь вёрст.

— Ага.

Они засмеялись. Воронцов впервые за день смеялся по-настоящему.

Потом он заметил Климова. Тот стоял немного в стороне и смотрел на лес.

— Что там?

Климов не ответил. Воронцов поднялся.

— Климов?

— Тихо.

Все постепенно замолчали. Сначала Воронцов ничего не услышал. Река шумела возле плотины, гнедая тяжело дышала, Марта звякала ошейником.

Потом из леса донёсся далёкий скрип. Через несколько секунд ещё один. Кто-то ехал по дороге с востока.

Воронцов быстро надел мокрые сапоги.

— Иванов, людей за мельницу. Телегу туда же. Без шума.

— Наши?

— Не знаю.

Солдаты взяли винтовки. Фёдор повёл лошадь к хозяйственной постройке. Женщины собрали детей. Авдотья Семёновна потянула Марту за верёвку, но та заинтересовалась травой.

— Марта, потом поешь.

Через минуту возле брода никого не осталось.

Воронцов, Иванов и Сташкевич легли в траве у дороги. Пахомов занял место возле мельницы. Сомов и братья Беловы остались с гражданскими.

Скрип становился громче. Теперь слышались лошади.

Климов лежал рядом с Воронцовым.

— Если это патруль, — тихо сказал подпоручик, — вы от меня никуда не отходите.

— Понял.

— Спокойно вы это воспринимаете.

— А куда деваться?

За деревьями показались лошади. Воронцов взвёл курок нагана.

На дорогу выехала телега. На ней сидели двое русских солдат. Один держал вожжи, второй лежал сзади, положив голову на скатку шинели. За телегой шли ещё четверо.

Воронцов поднялся.

— Стой!

Лошади шарахнулись. Солдат на передке схватился за винтовку.

— Свои!

— Какой части?

Солдат несколько секунд смотрел на него, потом заметил офицерские погоны и опустил винтовку.

— Двести восьмой Лорийский, ваше благородие.

— Откуда идёте?

— Оттуда.

Он показал на восток. Воронцов почувствовал неприятное предчувствие.

— Что там?

Солдат спрыгнул с телеги. Ему было лет сорок. Лицо покрывала густая серая пыль, гимнастёрка была расстёгнута, на рукаве темнело пятно крови.

— Дорогу закрыли.

— Кто?

— Наши.

— Почему?

— Артиллерия идёт. Обозы. Никого против движения не пускают.

— Мы идём на восток.

— Тогда пустят.

Воронцов немного расслабился.

— До большой дороги далеко?

— Версты три.

— Мост железнодорожный цел?

Солдат посмотрел на него.

— Пока цел.

— Что значит «пока»?

— Сапёры ждут приказ.

— Немцы близко?

Солдат снял фуражку и вытер лоб.

— Не знаю, ваше благородие. Мы их сегодня не видели.

Этот ответ Воронцову понравился больше всех слухов, услышанных за день.

— А стрельба?

— Арьергард держится западнее станции. Говорят, до ночи простоят.

— Тогда почему мост взрывают?

Солдат пожал плечами.

— Чтобы завтра не пришлось взрывать поздно.

Вот это уже было похоже на армию.

— Куда ваша часть?

— В Липовку собирается. Мы раненого везём, отстали.

Воронцов посмотрел на человека, лежавшего в телеге.

— Тяжёлый?

— В ногу осколком. Кровь остановили.

— Врач нужен?

— Нужен.

— На станции был перевязочный пункт.

— Был?

— Эвакуировали.

Солдат выругался.

— Тогда придётся обратно. Мы на восток шли, но нам сказали, что ближайший врач только на станции, вот и пришлось повернуть обратно.

Он собирался вернуться к телеге, когда его взгляд упал на Климова. Сначала ничего не произошло, но потом солдат нахмурился. Климов тоже изменился в лице.

— Стёпка?

Воронцов медленно повернулся к нему. Солдат сделал шаг вперёд.

— Климов? Ты?!

Климов молчал.

— Вот так встреча... А мы тебя третий день ищем.

Иванов тихо произнёс:

— Ну вот.

Солдат посмотрел на Воронцова.

— Господин подпоручик, он из нашего взвода.

— Я знаю.

— Он три дня назад пропал.

Климов наконец заговорил:

— Я не пропал, Семёныч.

— А что же тогда?

— Ушёл.

— Это я и сам вижу.

Семёныч подошёл к нему ближе и несколько секунд молча разглядывал.

— Ты чего, Стёпа?

Климов отвёл взгляд.

— Мишку нашёл.

— Где?

— За Сухой Долиной.

Семёныч сразу перестал улыбаться.

— Живой?

— Нет.

Тот снял фуражку, провёл ладонью по волосам.

— Похоронил хоть?

— Похоронил.

— Эх, Стёпа...

Воронцов до сих пор молчал.

— Вы его брата знали?

— Мишку-то? Конечно. Мы из одной волости. Только он в другом полку служил.

Климов посмотрел на Семёныча.

— Я после этого домой решил идти.

— И далеко бы ушёл?

— Не знаю.

— Вот именно.

Злости в голосе Семёныча не было. Он надел фуражку и поправил ремень винтовки.

— Я тебя понимаю, Стёпа. Только от этого ничего не меняется.

— Знаю.

Семёныч повернулся к Воронцову.

— Господин подпоручик, а теперь что с ним?

Воронцов не ответил сразу. Ещё недавно всё казалось довольно простым: найти патруль и передать Климова ему. Теперь перед ним стоял человек из его же взвода и подтверждал почти всё, что Климов рассказывал по дороге.

— До большой дороги пойдёт с нами, — сказал Воронцов. — Там посмотрим.

— А потом?

— Потом найдём ваших, там и решим.

Климов хотел что-то сказать, но передумал. Семёныч кивнул:

— Ладно.

Иванов, стоявший рядом, вопросительно посмотрел на Воронцова. Тот сделал вид, что не заметил. С братом Климов не соврал. Теперь это было ясно. Но три дня его отсутствия никуда от этого не исчезли.

Воронцов посмотрел на дорогу. Разбираться с этим придётся позже.

Глава 6

Семёныч назвался ефрейтором Семёном Елагиным. Кроме него в маленькой группе было ещё пятеро солдат, один из которых лежал в телеге с осколочным ранением в бедро. Остальные выглядели не лучше людей Воронцова: запылённые, небритые, с расстёгнутыми воротниками гимнастёрок и тяжёлыми от грязи сапогами. Двое несли винтовки без ремней, придерживая их руками, у одного вместо ранца за спиной висел холщовый мешок.

Елагин объяснил, что их рота отходила вместе с полком ещё утром, но возле Сухой Долины начался артиллерийский обстрел. Несколько человек ранило, одну повозку разбило, а когда удалось выбраться на дорогу, основная колонна уже ушла. С тех пор они пытались догнать своих, попутно собирая отставших.

— Полк в Липовку идёт? — спросил Воронцов.

— Туда приказано было.

— Далеко?

— От большой дороги верст пять, может, шесть. Если не передумали.

Последние слова Елагин произнёс с таким выражением, будто изменение приказа в течение ближайшего часа считал не возможностью, а почти неизбежностью.

— Там перевязочный пункт есть?

— Был утром. Наш батальонный туда раненых отправлял.

— Гражданских принимают?

Елагин посмотрел на стоявших возле мельницы людей.

— Куда принимают?

— Хоть куда-нибудь. Ночевать им надо.

— Вроде принимают.

Ответ был не слишком определённым, но за весь день Воронцов уже привык считать хорошей новостью любую, в которой не содержалось слов «мост взорван», «поезд ушёл» или «дорога закрыта».

Решили идти вместе. Елагин хорошо представлял, где должна находиться его часть, а главное — большая дорога, к которой они направлялись, вела как раз в нужную сторону. Если удастся добраться до Липовки до темноты, там можно будет оставить гражданских, найти врача для раненого и наконец выяснить, где находится батальон Воронцова.

С Климовым вопрос пока отложили. Елагин не требовал немедленно арестовать его, хотя и разговаривал с ним теперь мало. Остальные солдаты тоже узнали Климова, и один из них сначала обрадовался встрече, но, услышав несколько слов от Елагина, замолчал. В их взглядах Воронцов не замечал открытой враждебности. Скорее недоумение, смешанное с неловкостью. Дезертирство оставалось дезертирством, но известие о погибшем брате, видимо, многое меняло хотя бы для тех, кто знал обоих.

Климов держался отдельно. Когда колонна снова двинулась, он пошёл возле самого конца, помогая Фёдору вести гнедую.

От мельницы дорога поднималась через лес. Здесь ещё сохранялась прохлада, и идти стало легче. После переправы одежда неприятно липла к телу, в сапогах у многих хлюпала вода, но никто уже не жаловался. Люди устали настолько, что даже неудобство стало чем-то привычным.

Марта, наоборот, после купания словно обрела новые силы. Она шла впереди Авдотьи Семёновны, натягивая верёвку, и проявляла живейший интерес ко всему, что росло по сторонам.

— Хоть кому-то хорошо, — сказала Мария Савельевна.

— Она весь день ест, — ответила старуха. — Чего ей плохо будет?

— Вот бы мне так.

— Так ешь.

Мария Савельевна засмеялась.

Воронцов услышал этот смех и оглянулся. Ему показалось странным, что после всего случившегося люди ещё способны смеяться, но потом он вспомнил прошедший год и понял, что удивляться здесь нечему. Солдаты шутили после обстрелов, спорили из-за табака рядом с убитыми, ругали кашу в дни, когда утром потеряли половину роты. Человек, видимо, просто не мог непрерывно бояться и горевать. Рано или поздно ему всё равно хотелось есть, спать или смеяться над козой.

Лес закончился неожиданно. Дорога вышла на открытое место, и впереди показалось широкое поле. За ним, примерно в версте, проходил большой тракт.

Даже с такого расстояния было видно, что Климов не преувеличивал. По дороге двигалась армия. Не часть, не обоз и не несколько случайно встретившихся подразделений, а непрерывный поток людей, лошадей и повозок, растянувшийся насколько хватало глаз. В вечернем воздухе над трактом висела пыль. Иногда над общей массой появлялись верхушки орудийных щитов, двигались зарядные ящики, проезжали всадники. Между военными повозками попадались крестьянские телеги с беженцами.

Все шли на восток.

— Вот тебе и дорога, — сказал Иванов.

Воронцов достал карту.

— Липовка туда?

Елагин подошёл ближе.

— Направо по тракту, потом развилка. Там указатель должен быть.

— Если его не утащили.

— Кому он нужен?

— За сегодняшний день я перестал удивляться.

Они спустились к дороге примерно через двадцать минут. Влиться в колонну оказалось труднее, чем ожидалось. Никто специально не мешал, просто между повозками почти не оставалось свободного пространства. Сначала прошла батарея полевой артиллерии, потом санитарный обоз, за ним рота пехоты. Солдаты двигались без строя, но довольно быстро, и Воронцов не захотел разрывать их колонну своей телегой.

Пришлось ждать.

Солнце опускалось всё ниже.

— Так до утра простоим, — проворчал Фёдор.

Елагин вышел на дорогу и остановил возницу следующей повозки.

— Дай пройти!

— Куда?

— На Липовку!

— Так все туда!

— У нас гражданские!

Возница посмотрел на телегу Воронцова.

— А у меня снаряды.

— Я вижу.

— Ну вот и решай, что важнее.

Елагин выругался, но спорить не стал.

Наконец между двумя обозами появился разрыв. Иванов махнул рукой, Фёдор щёлкнул вожжами, и вся группа быстро вышла на тракт.

Сразу стало тяжелее. Пыль забивалась в рот и глаза, вокруг кричали люди, скрипели колёса, звенела упряжь. Обгонять было почти невозможно. Воронцов шёл возле левого борта телеги и постоянно следил, чтобы никто из гражданских не отстал.

Сомов через некоторое время оказался рядом.

— Ваше благородие, а это всё наши?

— Нет, турки.

Сомов улыбнулся.

— Я же серьёзно.

— И я. Конечно наши.

— Я столько солдат никогда не видел.

Воронцов тоже. За последний год ему приходилось видеть дивизии на марше, огромные обозы и скопления войск перед наступлением, но здесь было другое. Тогда люди двигались к фронту, части имели своё место и назначение. Сейчас всё смешалось. Пехотинцы шли рядом с артиллеристами, обоз одного полка вклинивался между повозками другого, попадались казаки, сапёры, связисты, санитары. Иногда навстречу пытались проехать штабные автомобили, и тогда движение на несколько минут превращалось в сплошную ругань.

При этом паники Воронцов не видел. Люди были усталыми, раздражёнными, многие едва переставляли ноги, но армия не бежала. Орудия двигались вместе с расчётами, солдаты не бросали винтовок, офицеры время от времени пытались восстановить порядок. Где-то впереди звучала команда, колонна останавливалась, потом снова начинала движение. Воронцов поймал себя на том, что это зрелище его успокаивает.

Немцы могли наступать. Штабы могли терять друг друга. Поезда могли уходить без беженцев, мосты — взлетать на воздух, а дороги — забиваться обозами. Но армия всё ещё существовала.

Через полчаса они дошли до развилки. Указатель действительно сохранился. На прибитой к столбу доске было написано: «Липовка — 4 в.»

— Четыре, — прочитал Пахомов. — Это хорошо.

— После сегодняшнего дня я бы не радовался никаким цифрам, — сказал Иванов.

Дорога на Липовку была свободнее. Основная масса войск продолжала двигаться прямо, и вместе с ними ушёл почти весь шум. Свернув, группа снова оказалась среди полей.

Начинало темнеть. Воронцов посмотрел на часы. Было около половины девятого.

— За час дойдём, — сказал Елагин.

Фёдор покачал головой.

— Лошадь не дойдёт.

Гнедая действительно выглядела плохо. Она шла медленно, тяжело дышала и несколько раз спотыкалась на ровном месте.

— Остановимся на десять минут, — решил Воронцов.

— Опять? — спросил Иванов.

— Лучше десять минут сейчас, чем потом тащить телегу самим.

Свернули к краю поля. Старика сняли с телеги и уложили на траву. Фёдор распряг гнедую и начал растирать ей шею. Елагин занялся своим раненым. Тот за весь путь почти не говорил, но теперь начал стонать. Повязка на бедре снова пропиталась кровью.

— Плохо? — спросил Воронцов.

— Кровит.

— Перевязать сможете?

— Смогу. Только доктор ему нужен.

Климов подошёл и присел рядом.

— Давай помогу.

Елагин посмотрел на него.

— Помоги.

Они вместе осторожно подняли раненого.

Воронцов отошёл в сторону и закурил. Это была последняя папироса в пачке. Он долго пытался зажечь спичку на ветру, наконец прикрыл её ладонями и затянулся.

Иванов подошёл следом.

— В Липовке оставим гражданских?

— Если там есть кому оставить.

— А если нет?

Воронцов посмотрел на него.

— Тогда я начну подозревать, что они останутся с нами до конца войны.

— Авдотья Семёновна будет довольна. Марту в полковой обоз определим.

— Она съест документы штаба.

— Значит, война быстрее закончится.

Воронцов засмеялся.

Некоторое время они молча смотрели на дорогу.

— Что с Климовым? — спросил Иванов.

— Не знаю.

— Елагин его знает. Брата подтвердил.

— Это не отменяет того, что он ушёл.

— Не отменяет.

— Значит, передадим его командиру.

Иванов кивнул, но уходить не спешил.

— Чего?

— Да ничего.

— Говорите.

Ефрейтор почесал ус.

— Я бы не торопился.

— Почему?

— Потому что он сам обратно пришёл.

— Не обратно. Он хотел уехать домой.

— Хотел. Не уехал же.

— Поезд не взял.

— На станции мог потеряться. Там две тысячи человек. Вы бы его нашли?

— Нет.

— А он остался.

Воронцов посмотрел на него внимательно.

— Вы предлагаете забыть?

— Я ничего не предлагаю. Я ефрейтор. Мне положено выполнять.

— Очень удобно устроились.

— Стараюсь.

Они вернулись к остальным.

Через десять минут Фёдор снова запряг лошадь. Старика и раненого уложили на телегу, дети пошли пешком, чтобы облегчить груз. До Липовки оставалось четыре версты.

Первые две прошли без происшествий. Темнота наступала быстро. На западе ещё сохранялась красноватая полоса заката, но дорогу уже трудно было различать.

Где-то далеко позади снова работала артиллерия. Теперь звук казался глуше. Арьергард, видимо, по-прежнему держался.

Потом впереди появился свет. Сначала одна точка, затем ещё несколько.

— Липовка? — спросил Сомов.

Елагин прищурился.

— Должна быть.

Через несколько минут они увидели первые дома.

Воронцов почувствовал такое облегчение, будто перед ним появился собственный дом. Но почти сразу заметил на дороге вооружённого солдата. Тот стоял возле шлагбаума, сделанного из обычной жерди. Рядом горел костёр, вокруг которого сидели ещё несколько человек.

— Стой! Кто идёт?

— Свои! — ответил Воронцов.

Солдат поднялся.

— Какая часть?

Елагин назвал полк.

— А вы?

Воронцов представился.

— Гражданских веду. Нужен ночлег и врач для раненого.

Солдат помолчал.

— Врач есть.

— Где?

— В школе перевязочный пункт.

— Отлично.

— Только гражданских в деревню не пускают.

Воронцов решил, что ослышался.

— Почему?

— Приказ.

— Чей?

— Командира бригады.

— По какой причине?

— Войска размещают. Все дома заняты.

Воронцов несколько секунд молчал. Иванов за его спиной тихо выругался.

— Где гражданским ночевать?

— За деревней лагерь.

— Какой лагерь?

— Для беженцев. На лугу.

— Там есть вода?

— Колодец рядом.

— Еда?

— Кухню обещали.

— Когда?

Солдат пожал плечами.

— Раненого пропустите?

— Раненого да.

Елагин с товарищами повели свою телегу к шлагбауму. Климов остался.

Елагин заметил это.

— Стёпка, идём.

— Куда?

— Со мной.

— К командиру?

— А куда ещё?

Климов помолчал. Воронцов наблюдал за ним.

Вот теперь Климов действительно мог уйти. Поля вокруг тонули в темноте. Достаточно было сделать несколько шагов в сторону, дождаться, пока остальные войдут в деревню, и исчезнуть. Никто не держал его.

Климов посмотрел на тёмное поле, потом на дорогу в Липовку.

— Семёныч.

— Что?

— Если меня под суд отдадут...

— Отдадут, значит, отдадут.

— Хорошо поддержал.

— А чего тебе врать?

Климов усмехнулся.

— Пошли.

Они прошли через шлагбаум. Воронцов смотрел им вслед, пока оба не исчезли между домами.

Подошёл Иванов.

— Сам пошёл.

— Вижу.

— Значит, не совсем пропащий.

— Вы сегодня решили стать его защитником?

— Нет. Просто говорю.

Воронцов повернулся к своим гражданским. Они стояли возле дороги и ждали.

— Где лагерь? — спросил он у часового.

— Через деревню нельзя. Обходите справа, там дорога вдоль огородов. Версты полторы.

Мария Савельевна закрыла глаза.

— Ещё полторы...

Воронцов посмотрел на людей. Старик уже не мог идти. Гнедая едва держалась на ногах. Дети спали прямо на телеге, прижавшись друг к другу. Авдотья Семёновна сидела на телеге.

Он вспомнил двор в оставленной деревне, прялку возле стены и свой уверенный голос:

«До станции семь вёрст».

Тогда ему казалось, что это совсем немного.

— Фёдор, лошадь выдержит?

Возница погладил гнедую по морде.

— Полторы выдержит.

— Тогда идём.

Мария Савельевна посмотрела на него.

— Павел Андреевич.

— Что?

— А там нас пустят?

Воронцов хотел сказать «пустят». Слово уже почти сорвалось с языка. Но за сегодняшний день он слишком часто говорил людям то, чего не мог знать.

— Не знаю, — ответил он. — Дойдём и увидим.

Мария Савельевна неожиданно улыбнулась.

— Вот теперь верю.

Они обошли шлагбаум и свернули на тёмную дорогу вдоль деревни.

До лагеря оставалось полторы версты.

Глава 7

Последние полторы версты дались тяжелее всего пройденного за день пути.

Дорога огибала Липовку с юга, проходя между огородами и полем, и в темноте почти не была видна.

Из деревни доносились голоса, лошадиное ржание, скрип повозок. В нескольких домах горели окна, возле школы, где разместили перевязочный пункт, было особенно светло. Оттуда время от времени слышались стоны и команды санитаров.

Гражданских в деревню действительно не пускали. На каждой улице стояли обозы, дворы были заняты солдатами, возле церкви расположилась артиллерийская батарея. Воронцов видел всё это через плетни и впервые за день не испытывал раздражения из-за очередного запрета. Несколько тысяч солдат тоже должны были где-то спать, есть, кормить лошадей и готовиться к следующему переходу.

Армия отступала не только по картам. Ей требовалось место.

— Долго ещё? — спросил Гришка.

Он нёс младшую сестру на спине. Девочка уснула, обхватив его за шею, и при каждом шаге её голова покачивалась у него на плече.

— Часовой сказал полторы версты, — ответил Воронцов.

— Так мы уже столько идём.

— Значит, скоро.

— Вы и про станцию так говорили.

Гришка произнёс это без насмешки. Воронцов посмотрел на него и не нашёлся что ответить.

— Скоро, — повторил он, но уже тише.

Мальчишка кивнул и пошёл дальше.

Через несколько минут дорога начала спускаться, и впереди показались огни. Сначала Воронцов решил, что это ещё одна окраина деревни, однако огни располагались слишком беспорядочно. Одни были яркими, другие едва тлели, некоторые двигались. Потом они услышали голоса.

Лагерь находился на большом лугу за Липовкой.

Слово «лагерь» оказалось слишком громким для того, что они увидели. Никаких палаток, бараков или подготовленных мест здесь не было. На траве стояли телеги, между ними горели костры, люди лежали прямо на земле, укрывшись одеждой и одеялами. Кто-то соорудил навес из жердей и простыни. Возле нескольких деревьев привязали лошадей и коров. Плакали дети, женщины готовили что-то в котелках, мужчины таскали воду. Беженцев было несколько сотен.

Иванов остановился.

— Пришли.

Воронцов не ответил. Он сам ещё не был уверен.

У въезда на луг стоял стол, за которым сидел мужчина в форме земского служащего. Перед ним горел фонарь. Рядом лежала толстая тетрадь, а вокруг толпились люди.

— Фамилия? — спрашивал служащий.

— Григорьевы.

— Сколько человек?

— Пятеро.

— Откуда?

— Из Малых Прудков.

— Скот есть?

— Корова.

— Лошадь?

— Нет.

Служащий записал что-то в тетрадь.

— Воду берите у колодца возле дороги. Кухня будет утром.

— А сегодня?

— Сегодня что есть, то и ешьте.

— Нам детям хотя бы...

— Женщина, у меня таких детей здесь триста человек. Следующий!

Воронцов подошёл ближе.

— Здесь кто старший?

Служащий поднял глаза.

— Я сейчас.

— Подпоручик Воронцов. Двенадцать гражданских из деревни...

Он вдруг понял, что название деревни за весь день произносил столько раз, что оно стало звучать почти чужим.

— ...из Михайловки. Двенадцать человек. Есть дети, старики, телега и лошадь.

— Раненые?

— Нет.

— Больные?

Воронцов посмотрел на старика.

— Нога у одного.

— Врач нужен?

— Не знаю. Лучше бы посмотрел.

Служащий открыл тетрадь.

— Фамилии.

Первой подошла Мария Савельевна. Назвала себя, Гришку и дочь. За ней — Фёдор. Только тут Воронцов узнал его фамилию и с некоторым удивлением понял, что за весь день ни разу её не спросил.

Потом подошли пожилые супруги, двое детей и остальные мужчины. Служащий записывал всех одинаково быстро, почти не поднимая головы.

Последней перед столом остановилась Авдотья Семёновна. Марта, словно понимая, что речь сейчас пойдёт и о ней, встала рядом.

— Фамилия?

— Корнилова.

— Имя, отчество?

— Авдотья Семёновна.

Служащий наконец поднял глаза. Сначала посмотрел на старуху, потом на козу.

— Это ваше?

— А чьё же?

— Коза?

Авдотья Семёновна нахмурилась.

— Нет, собака.

Служащий несколько секунд смотрел на неё, потом вздохнул и снова склонился над тетрадью.

— Располагайтесь где найдёте место. Костры возле телег не разводить. Вода у дороги.

Вот и всё. Воронцов почему-то ожидал большего. Не обязательно горячего ужина или приготовленного дома — хотя бы человека, который скажет, что теперь они добрались и дальше будет легче. Но никто ничего подобного не сказал. Им просто разрешили остаться на лугу.

И после всего пройденного этого действительно хватало.

Мария Савельевна села на траву и заплакала. Не громко, без рыданий. Она закрыла лицо руками, и плечи её задрожали. Гришка растерянно стоял рядом, всё ещё держа спящую девочку.

— Мам?

Она покачала головой.

— Ничего. Всё хорошо.

— Чего тогда?

— Отстань.

Авдотья Семёновна подошла и села рядом.

— Поплачь. Потом легче будет.

Воронцов отвернулся.

Солдаты начали устраивать людей на ночлег. Пахомов нашёл свободное место возле края луга, Иванов раздобыл немного соломы, а Сомов каким-то чудом вернулся с котелком горячей воды.

— Где взял?

— У кухни.

— Ты же говорил, кухни до утра нет.

— Кухни нет, а кипяток есть.

— Это как?

— Не знаю.

— Украл?

Сомов обиделся.

— Попросил.

— И дали?

— Дали.

Иванов попробовал воду пальцем.

— Тёплая.

— Пока нёс, остыла.

— Значит, всё-таки украл.

— Да ну вас.

Сомов ушёл, а Иванов засмеялся.

Из армейского мешка достали сухари. Мария Савельевна поделилась хлебом. Кто-то из соседних беженцев дал несколько варёных картофелин. Получился ужин, который утром никто из них не назвал бы ужином, но сейчас ели молча и с удовольствием.

Воронцов сидел возле телеги и наконец снял сапоги. Ноги были стёрты, на правой пятке лопнул волдырь. Он пошевелил пальцами и решил, что до утра сапоги больше не наденет, даже если сюда явится сам германский император.

Пахомов устроился рядом.

— Хорошо.

— Что хорошего?

— Сидим.

— Сильное наблюдение.

— А вы попробуйте после целого дня ходьбы. Сразу поймёте.

Некоторое время они молчали. Ночь была тёплой. Над лугом поднимался дым костров. Где-то плакал ребёнок, дальше играла гармошка. Играл кто-то неуверенно, постоянно сбиваясь, но вокруг всё равно слушали.

— Ваше благородие.

— Что?

— А мы завтра куда?

Воронцов посмотрел на него.

— В полк.

— А они?

Пахомов кивнул на гражданских.

— Не знаю.

Пахомов улыбнулся.

— Правильно.

— Что правильно?

— Раньше вы всё знали.

Воронцов рассмеялся.

— Идите спать, Пахомов.

— Так точно.

Солдат поднялся и отошёл к остальным. Воронцов остался возле телеги.

Он думал о том, что утром должен был догнать батальон ещё до вечера. Командир наверняка уже записал его в отставшие, а может быть, решил, что Воронцов ушёл вместе с другим подразделением. Завтра придётся искать штаб, объясняться, писать рапорт. Всё это казалось удивительно простым по сравнению с сегодняшним днём.

Рядом послышались шаги. Подошёл Фёдор.

— Павел Андреевич.

— Что?

— Лошадь легла.

Воронцов сразу поднялся.

Гнедая лежала возле телеги, вытянув шею. Фёдор присел рядом и гладил её по боку.

— Плохо?

— Устала.

— Встанет?

— Утром посмотрим.

Фёдор говорил спокойно, но Воронцов видел, что он беспокоится.

— Воды дать?

— Давал. Не хочет.

— Ветеринар здесь есть?

— Где ж его искать ночью.

Воронцов присел возле лошади. Гнедая открыла глаз, посмотрела на него и снова закрыла.

— Она нас весь день тащила, — сказал Фёдор.

— Знаю.

— Старая уже.

— Сколько?

— Лет четырнадцать.

— Много?

Фёдор посмотрел на него.

— Для лошади — да.

Фёдор ещё немного посидел возле гнедой, потом принёс ей охапку травы и ушёл.

Через некоторое время Воронцов услышал знакомое блеяние. Марта стояла возле телеги и пыталась добраться до мешка с сухарями.

— Даже не думай.

Коза посмотрела на него.

— Это армейское имущество.

Марта потянулась к мешку.

— Я серьёзно.

— С ней бесполезно разговаривать.

Авдотья Семёновна подошла сзади и отвела козу за верёвку.

— Она всё понимает. Просто не согласна.

Старуха села рядом.

Некоторое время оба молчали.

— Дом жалко? — спросил Воронцов.

— Жалко.

— Вернётесь.

Авдотья Семёновна посмотрела на него. Он сразу исправился:

— Может быть.

— Вот теперь правильно.

— Сегодня все решили меня воспитывать.

— Молодой ещё.

— Вы уже говорили.

— Значит, не зря.

Старуха посмотрела на огни лагеря.

— Я сначала на тебя сердилась.

— За что?

— Пришёл, командуешь. Дом бросай, козу бери, туда иди, сюда иди. Думаю, сам-то небось завтра уедет, а мне куда?

— И что изменилось?

— Ничего.

Воронцов удивился. Авдотья Семёновна улыбнулась.

— Просто поняла, что ты тоже не знаешь, куда идти.

Он рассмеялся.

— Отлично.

— Зато идёшь.

Она поднялась.

— Спи, Павел Андреевич. Завтра опять куда-нибудь поведут.

Марта последовала за ней. Воронцов ещё долго сидел возле телеги.

К полуночи лагерь постепенно затих. Гармошка замолчала. Костры один за другим гасли. На востоке небо было совершенно тёмным, а на западе время от времени появлялись слабые отблески.

Артиллерию всё ещё было слышно. Очень далеко. Арьергард продолжал бой.

***

Воронцов проснулся оттого, что кто-то тряс его за плечо.

Он открыл глаза и увидел Иванова.

— Ваше благородие.

— Что?

— Вставать надо.

Небо уже серело.

Воронцов сел и несколько секунд пытался вспомнить, где находится. Потом увидел телеги, спящих на траве людей и Липовку вдали.

— Который час?

— Пятый скоро.

— Что случилось?

— Ничего. Елагин пришёл.

Возле дороги действительно стоял Семён Елагин. Воронцов надел сапоги, поморщился от боли в пятке и подошёл к нему.

— Как раненый?

— Оставили в перевязочном. Доктор говорит, жить будет.

— Хорошо. Полк нашли?

— Нашли.

— Климов?

Елагин помолчал.

— Там.

— Арестовали?

— Пока нет. Я всё рассказал ротному. И про Мишку, и про эти три дня, и что Стёпка сам со мной пришёл.

— Что капитан?

— Сначала ругался.

— На Климова?

— На всех, кажется. Потом велел его привести.

Елагин усмехнулся.

— Спрашивает: «Бежать ещё собираешься?» Стёпка говорит: «Нет». — «А почему я должен тебе верить?» А тот ему: «Не должны».

Воронцов тоже улыбнулся.

— Представляю, как капитану понравился ответ.

— Очень. Минуты две объяснял Стёпке, что о нём думает.

— А потом?

— А потом винтовку приказал выдать. Со второй ротой пойдёт.

Воронцов перестал улыбаться.

— И всё?

— До первого боя — всё. После разбираться будут. Сейчас людей не хватает.

— Значит, суда не отменили.

— Кто его знает. До суда ещё дожить надо.

Елагин сказал это буднично, без всякого мрачного смысла, и оттого прозвучало ещё неприятнее.

— Сам Климов что?

— Винтовку взял. Больше ничего. И да, просил вам передать.

Он достал из кармана небольшой предмет. Это была сложенная вчетверо грязная бумага. Воронцов развернул её.

Внутри оказался адрес, написанный карандашом. Тамбовская губерния, уезд, волость, деревня. Ниже имя женщины.

— Что это?

— Адрес матери. Если с ним что случится, просил написать про Мишку.

— Почему сам не напишет?

— Напишет. Просто на всякий случай.

Воронцов сложил бумагу и убрал в карман.

— Передайте ему, что я сделаю.

Елагин кивнул.

— Нам выступать через час. Я побежал.

— Семён.

— Что?

— Удачи.

Елагин улыбнулся.

— И вам, ваше благородие.

Он ушёл. Воронцов стоял у дороги, пока тот не исчез за поворотом. Вернувшись к лагерю, он первым делом посмотрел на телегу. Гнедая стояла. Фёдор сидел рядом на земле и, кажется, был доволен этим обстоятельством больше, чем хотел показывать.

— Ну вот, — сказал он. — Поднялась.

— Я же говорил.

Фёдор посмотрел на него.

— Когда?

Воронцов задумался.

— Значит, собирался сказать.

— Это другое дело.

Лошадь всё ещё выглядела измученной, но уже щипала траву. Воронцов потрепал её по шее и пошёл к своим.

Лагерь просыпался. Дымили первые костры, кто-то уже ходил к колодцу, сонные дети сидели возле телег. Мария Савельевна заметила Воронцова и подошла сама.

— Нас после обеда дальше поведут.

— Уже известно куда?

— В какой-то город. Говорят, там поезд.

Слово «поезд» она произнесла совершенно спокойно. Вчера утром одного этого слова хватило бы, чтобы начать расспрашивать: когда, куда, точно ли посадят. Теперь она не спросила ничего.

— Далеко до города?

— Не сказали.

— Тогда до обеда отдыхайте.

— А вы с нами не пойдёте?

— Нет. Мне своих искать пора.

Мария Савельевна кивнула. Потом вдруг сказала:

— Спасибо вам.

— Да за что?

Она даже нахмурилась.

— Павел Андреевич, ну не заставляйте меня объяснять.

Воронцов хотел сказать, что ничего особенного не сделал. Поезд они упустили. Ночлега он им не нашёл. До безопасного места, если оно вообще существовало, было неизвестно сколько идти.

Но все двенадцать человек стояли сейчас на этом лугу.

— Не за что, Мария Савельевна.

— Всё равно спасибо.

Гришка подошёл следом.

— Павел Андреевич.

— Что?

— А винтовку всё-таки дадите подержать?

Воронцов посмотрел на него.

— Нет.

— Даже сейчас?

— Особенно сейчас.

— Почему?

— Потому что я наконец довёл тебя живым. Не хочу всё испортить перед уходом.

Гришка засмеялся.

Сомов уже собирал солдат. Пахомов затягивал ремни ранца, Сташкевич проверял винтовку. Иванов каким-то образом раздобыл кусок хлеба и теперь делил его на всех.

Воронцов достал карту. До места, где предположительно находился его батальон, было около девяти вёрст.

Он посмотрел на цифру и усмехнулся.

— Чего? — спросил Иванов.

— Ничего.

— Далеко?

— Девять вёрст.

Иванов прожевал хлеб.

— Ерунда.

— Конечно.

Они собрались быстро.

Когда солдаты вышли на дорогу, гражданские начали прощаться. Пахомову Авдотья Семёновна зачем-то дала варёное яйцо, которое он сначала отказался брать, а потом всё-таки спрятал в карман. Сомову Мария Савельевна сунула кусок хлеба. Иванов пожал руку Фёдору.

Воронцов вышел последним. У дороги он остановился и оглянулся.

Вчера утром они вышли из деревни, собираясь пройти семь вёрст до станции. Никто из них тогда не знал, что поезд уйдёт без них, мост окажется разрушен, а ночевать придётся на лугу возле незнакомой деревни.

Наверное, сегодня они тоже не знали, где окажутся вечером. Но все были живы. Пока этого было достаточно.

— Павел Андреевич!

Он обернулся. Авдотья Семёновна стояла возле телеги, рядом с ней была Марта.

— Что?

— Забыл попрощаться!

Воронцов улыбнулся.

— До свидания, Авдотья Семёновна.

— Не со мной.

Она показала на козу. Пахомов захохотал.

Воронцов посмотрел на Марту.

— До свидания, Марта.

Коза продолжала жевать траву.

— Вот бессовестная, — сказала старуха. — Хоть бы поблеяла.

Солдаты засмеялись.

Воронцов поднял руку и пошёл вслед за ними.

Через несколько минут лагерь скрылся за поворотом. Дорога шла на восток между полями, над которыми поднималось утреннее солнце.

Позади всё ещё грохотала артиллерия. Рядом отступала армия.

А где-то между ними по огромным дорогам лета 1915 года шли миллионы людей, каждому из которых кто-нибудь однажды сказал, что до следующего безопасного места осталось совсем немного.