дневник Императрицы Аврелии Обидчивой

Глава 1

В далёкой секции имперской библиотеки ты идёшь средь залежавшихся томов. Трактаты, дневники, личные коллекции императоров — многое накопилось за века имперской власти.

Твоё внимание привлекает одна небольшая полочка. Все выстроенные в ряд переплёты — красные, с золотым тиснением на корешке.

Ты берёшь первую книгу слева.

На алой обложке чернилами написано: “Мой дневник”.

Ведомый любопытством, ты открываешь его с первой страницы.

Шестое число. Месяца высокого солнца. Триста шестой год от основания Раммарии.

Ты видишь на пожелтевшей от веков бумаге кривоватые, скачущие буквы, которые автор явно пытался выровнять в силу своих возможностей. По крайней мере, это можно прочитать.

“Это моя первая запись. Наставник сказал мне, что личный дневник будет для меня полезен. Тренировка ума — что мне, как будущей императрице, полезно. Но что писать? Я не знаю. Привет? Надо было спросить, как начинать дневник. Сегодня папа пообещал лично научить меня кататься на лошади. Он сказал, что присмотрел мне спокойную кобылу. Надеюсь, это Бесстрашная или Снежная Подруга. Надеюсь, он сдержит своё обещание, а не как тогда, когда обещал со мной пройтись по новой оранжерее. Дела у него были. Зато мама со мной погуляла. Люблю её, но мне не нравится, что она то толстеет, то худеет. Всё обещает сюрприз и ничего. Взрослые такие вруны. Но зато, когда она худеет, то обнимает меня чаще и крепче, приятно. Что ещё, что ещё, что ещё, ну не знаю. Что ещё написать? Нет, хватит. Спать хочу.”

Больше на этой странице ничего нет, кроме нарисованных снизу замка и луны. Ты заглядываешь на следующие страницы. На каждой — по короткой записи. Видимо, никто не сказал ей, что можно писать на одной странице несколько дней.

Твои пальцы касаются жёлтых страниц. Хозяйка явно уже никак не сможет возразить против того, чтобы ты читал.

Пальцы пропускают страницу за страницей, как гибкие зубцы гребешка.

Четырнадцатое число. Месяца первых заморозков. Триста шестой год от основания Раммарии.

Тебя встречает всё тот же почерк. Но на этот раз ты видишь, что на одной странице записано по несколько дней.

“Сегодня было особенно холодно. Нам с мамой пришлось ходить в шубах по внутреннему двору. Жалко только, что листья с деревьев и кустов опали. Ну, кроме противного кустика с колючими листьями, конечно, он будет зелёным. Я бы попросила папу выкорчевать их, но не буду. Они нравились дедушке. Ещё наставник сегодня сказал: <Аврелия, ты молодец, но…>”

Текст идёт дальше, но ты уже смотришь сквозь буквы.

Аврелия.

Три императрицы прошлого носили это имя. Но самой знаменитой среди них была Аврелия Первая, прозванная Обидчивой. Не может же это быть её дневник?

Ты продолжаешь читать; глаза ловят обрывки.

“Меньше витай в облаках… Папа такой храбрый… Мама сделала мне венок из цветочков…”

Перед глазами проплывают всё более аккуратные буквы, новые рисунки и каракули. Мужчина с короной на голове и мечом в руках. Женщина, обнимающая ребёнка. Животные. Солнце. Требушет. Серьёзно, требушет? Да, это требушет.

“Мама снова много ест, может, ей нравится толстеть?…”

Шестое число. Месяца посева. Триста восьмой год от основания Раммарии.

“Сегодня день не задался. Меня перестали пускать к папе. Я пыталась об этом поговорить с мамой, но она не слышала меня, просто гладила и смотрела не знаю куда. Никто не говорит, что происходит, а наш придворный лекарь не выходит из комнаты папы. Я знаю, что он заболел, но его-то пускали ко мне, когда я болела. Почему мне больше нельзя к нему? Он же весь бледный, как камень. Чахотка, — говорят слуги и ходят, опустив глаза в пол, — но мне ничего не объясняют. Я что, сама должна читать трактаты о медицине? Мне делать больше нечего? Просто пустите меня к папе.”

Запись заканчивается крупной размазанной кляксой на пол страницы.

Ты листаешь дальше.

Число не указано.

Всего одна неровная запись на всю страницу.

“Папа умер.”

На пожелтевшей бумаге видны следы от капель.

Ты перелистываешь. Следующая запись датируется триста девятым годом.

Почерк ровный, вымуштрованный. Линии строгие, ни одна буква не заскакивает выше другой.

“Давно я не писала. Честно. Мне немного тяжело писать. Рука болит. Новые наставники злые. Сегодня я неправильно ответила наставнику по истории Империи — получила удары по рукам. Ошиблась на иностранном языке — снова удары по рукам. И такая же история была на праве, управлении и ораторском искусстве. Я не знаю. Мне тяжело. Мама, мама уже другой человек. Для меня — другой. Я пыталась ей пожаловаться, когда это случилось впервые, а она сказала, что так и должно быть. Что я должна быть лучше, я ведь теперь императрица. Что я должна быть достойной трона. Я сама виновата в том, что меня бьют по рукам. Ей всё равно на меня. Она проводит время с моим младшим братом. Может, я себя накручиваю? Ему ведь нужно внимание. Ему всего год, он даже папу не знает — родился через месяц после. Я пытаюсь понять, но в горле торчит ком каждый раз, когда я вижу, как она проводит с ним время, пока на меня она смотрит, как на просителя у её трона. Что я сделала не так? Я в чём-то провинилась? В чём?”

Оставшиеся записи за этот день перечеркнуты чернилами. Разобрать невозможно. Три следующие страницы и вовсе вырваны.

Ты берёшь второй дневник. На красной обложке с золотым тиснением чётко выведено: “Дневник императрицы Аврелии”.

Ты открываешь его.

19.03.313.

Тебя встречают неровные, торопливые записи, тут и там на странице следы от бурых клякс и влаги.

“Я опять это сделала. Опять. Я вспылила. Я была зла после разговора с матерью, а тут она случайно уронила вазу перед моими ногами. Боже, я её чуть не убила. У неё на лице живого места не осталось. Я не хотела. Нет. Хотела. Мне понравилось. Мне каждый раз нравится, когда я наказываю слуг. Но потом мне становится мерзко. Я мерзкая. Я не хочу быть такой. На меня уже все слуги косятся, как на прокажённую, даже те, кто относились ко мне хорошо, теперь опускают глаза. И от этого мне так обидно, так плохо, что хочется плакать или ударить. Я чаще плачу. Но иногда я делаю им больно, и мне это каждый раз нравится. Это какое-то наваждение удовольствия. Но когда оно спадает, мне хочется просто сгореть заживо.”

“Я снова наказала себя. Это не искупит изуродованное лицо Ливии, но руки, что изуродовали её лицо, будут такими же уродливыми. Они уже уродливые. Мне приходится их прятать под белыми перчатками.”

Твои пальцы листают лишённые рисунков страницы, одну за другой. Запись за записью. Где-то затаился список тех, кого она обещает казнить, когда закончится регентство.

На первом месте — Вдовствующая императрица Мария.

За ней идут столбцы имён канцлера, советников, маршала, учителей.

11.05.314.

Короткая запись, рассекающая две страницы листа.

“Ненавижу, ненавижу, ненавижу.”

Ты смотришь следующие записи, листая от страницы к странице.

14.05.314.

Плавные линии букв соединяются в слова.

“Сегодняшний день был самым лучшим. Я провела время с Гаем. Такой замечательный мальчик. Такое солнышко. У меня так сердце сжимается, когда братик тянет ко мне свои ручки и называет сестричкой.”

Твой взгляд привлекает резкий, агрессивный вычерк. Что бы там ни было, она хотела спрятать эту короткую ремарку даже от своих глаз.

“Люблю его. Очень.”

31.07.314.

“Сегодня познакомилась с новым помощником нашего старого конюха. Он не узнал меня, принял за фрейлину, и это было очень приятно. Хорошо, что старый конюх был занят и не помешал нам поговорить. Юстин ещё не знает о моей репутации, и хвала Создателю. Я не хочу, чтобы он знал. Он ведь будет опускать глаза вниз, как и все. Я хочу, чтобы он смотрел на меня и дальше. На сердце было так тепло. По-моему, это судьба. Я не должна его упускать. Завтра попробую увести его подальше от глаз.”

01.08.314.

“Юстин мой.”

Под короткой подписью ты видишь рисунок, первый за долгие годы. Сердечко.

Но ты не помнишь никакого фаворита Юстина среди известных мужчин Аврелии Первой. Ни одного.

Следующая запись — страница, полная клякс. Ряда букв не существует как явления — только беспорядочные слова-змейки, идущие друг за другом. Местами лист порван от сильного давления пера.

24.09.314.

“Юстин — сволочь! Урод! Тварь! Скотина! Я думала, он меня любит, а он лжец! Он так смотрел на эту служанку. Я уверена, что у них что-то было. Естественно, у них уже всё было — иначе зачем он пытался остановить меня? Я приказала стражнику вывести его из замка. Подальше. Чтобы его больше никто не видел. Да не достанься же ты никому, Юстин!”

Ты наблюдаешь сильный отступ. На конце страницы корявые слова.

“Что я наделала.”

Что ж. Теперь ты понимаешь, почему Юстин стал безвестен.

Ты откладываешь дневник обратно на небольшую полочку.

Следующая книжка с красным переплётом. “Аврелия”. Только и всего.

Первая привлекшая твоё внимание запись. Почерк монолитен в своей ровности.

07.08.316.

“Она хочет меня заменить. Я уверена. Она хочет это сделать. Она всё видит. Всё знает. Она не скрывает своего разочарования. Каждый мой срыв на слугах, видимо, всё больше убеждает её, что я не достойна трона, который она узурпировала своим регентством. Я живу ради того, чтобы занять папин трон, но меня, похоже, собираются лишить и этого. Естественно. Гай же у неё любимчик. Гай не позорит семью. Гай не бьёт слуг. Естественно, она заменит меня. Она уже заменила меня. Осталось лишь окончательно вычеркнуть меня. Я боюсь. Я боюсь спать. Я плохо сплю и просыпаюсь по нескольку раз за ночь. Я боюсь прикасаться к еде. Сейчас я чувствую головокружение. Мне кажется, что я сейчас живу лишь как буфер для передачи трона Гаю. Такое чувство, что все эти годы были зря. Я не знаю, что делать. Пока буду ждать и слушать.”

Страницы мягко шуршат, когда ты их перелистываешь.

17.10.316.

Почерк монолитен в своей ровности.

“Сегодня я приобрела яд. Тихая Смерть — он усыпляет, и жертва умирает во сне, без мук, без страха. Просто сон. Я взяла его не для себя. Для Гая. Если я почувствую, что всё катится к моему свержению, — отравлю егО”

На последних словах буквы переходят в курсив, буква О обведена по нескольку раз.

“Я не хочу травить его. Он меня любит и регулярно зовёт с ним играть, хоть я и не всегда соглашаюсь. Но я не могу иначе. Я должна, а иначе всё, как я жила, было зря. Я не могу и не хочу допускать этого. Но я не хочу, чтобы он умер. Я хочу, чтобы он жил, радовался, улыбался мне. Я не знаю, что я сделаю с собой, если поступлю с ним так. Я не знаю, что со мной будет, если я посмею так поступить. Я плохая сестра, я плохая сестра.”

Ещё ниже — мелко, быстро, почти неразборчиво.

“Только на крайний случай. Только на крайний случай.”

Ты сглатываешь, листая страницы за страницей, полные самобичевания, ненависти к другим, редких описаний новых любовных интересов.

Последняя запись третьего дневника.

15.06.318.

“Её больше нет. Гай заперся в своих покоях и не хочет меня видеть. И правильно, что не хочет. Я приговорила её за измену короне к сожжению на костре. Я сама своими руками бросила факел в костёр. Самое глупое — я ведь надеялась, что хотя бы перед смертью она посмотрит на меня как на дочь. Я стояла и ждала её слов, как последняя дура. Она смотрела на меня, как на чужую. Она сказала, что я иду на поводу своих слабостей. Что я ничтожество, а не императрица. Что я тиран, а не правитель. Глупо было ждать других слов, но если бы она сказала то, что я хотела услышать, если бы она посмотрела на меня — я бы не бросила факел. А теперь Гай оплакивает её. Теперь и он боится и ненавидит меня, как и все. Разве заслуживает убийца матери любви? Видимо, нет. Я ненавижу её. Ненавижу за то, что она не стала снова моей мамой, не вернулась ко мне, а продолжила гнуть свою упрямую линию. Хуже овцы.”

“Но ещё больше я ненавижу себя. За то, что Гай прямо сейчас плачет. За то, что лишила себя последнего шанса вернуть свою маму.”

“Она назвала меня тираном. Пусть будет так. Я тиран. А тирания — величайшее искусство государей.”

Ты закрываешь дневник и кладёшь его на место. Лучше пусть и дальше лежит в пыльной секции личная история Аврелии Первой.