Дневник эмигранта

Часть 1

Что ищет он в стране далекой?

Что кинул он в краю родном?..

В начале восемнадцатого года отчалило судно, уносившее меня подальше от родных берегов. Земля приковывала мой взгляд, пока не исчезла; но даже когда вечерний туман накрыл горизонт, опустошенный, я четко осознавал, от чего бегу, но не понимал – куда. Все, что было тогда в моих мыслях – замешательство. Оторванный от дома, я направлялся неведомо куда, чтоб быть там никем. Мне казалось, что не только корабль отдаляется от России, но и Россия, опустив вуаль хладности, отворачивается от нас и бредет прочь. Мы одновременно разошлись. Каково быть чужаком у себя дома…

* * *

В марте я с горем пополам прибыл в Германию. Немецкий я отчасти понимал, ведь в детстве у меня был учитель немец, занимавшийся со мной французским; он постоянно ворчал и повторял, что не в восторге от этого языка, поэтому с французским у меня до сих пор дела обстоят плохо.

Тучи стягивали небо, моросил дождь. Не зная, куда идти, промокший, я провожал взглядом прохожих, чьи лица скрывали черные зонты, невольно изучал их одежды иного покроя.

Мимо прошла дама со скромной скошенной шляпкой, впереди нее семенила собачонка. Они остановились, пропуская автомобиль. Почувствовав, что за ней наблюдают, женщина обернулась, недоуменно посмотрела на меня, а затем свернула на другую улицу.

Рядом с местом, где на тонком снегу остался отпечаток ее сапожка, я заметил вывеску «Ресторан»; в больших запотевших окнах угадывалось небогатое обустройство, они несли жёлтый свет и обещали теплоту. Не имея других вариантов, я пошел туда.

Уже на пороге меня встретил аромат, пропитавший все в этом маленьком зале. На секунду я почувствовал себя дома: среди переплетения запахов явно выделялась линия печеного картофеля; она отнесла меня в далёкое детство, ближе к друзьям и к трепещущему огню. Я жил на окраине деревни, рядом с лесом, и по вечерам, тайком покидая пасущихся овец, я созывал друзей и с ними возвращался к моему стаду. Мы разводили костер и иногда подкидывали туда картошку, только что выкопанную из грядки, но чаще всего просто дурачились, например, прыгали через неспокойное пламя. Однажды, это случилось засушливым летом, мы смастерили факелы и затеяли игры с ними. Произошло сразу три неприятности: мой друг Евгений – тогда ещё десятилетний Женька – подпалил себе штанину и уронил факел рядом с сеновалом; сено тут же принялось гореть. Пока кто-то один спасал Женьку, остальная орава мальчишек накинулась на сеновал. К нашему счастью, его удалось спасти! Третья неприятность заключалась в том, что пока мы были заняты борьбой с огнем, без вести пропала одна из овец. За нее я хорошенько получил от деда.

– Не стойте на проходе, пожалуйста, – вырвал меня из раздумий голос очередного посетителя.

Я и впрямь забылся, застыв у дверей, как дурак. Извинившись, я прошел к свободному столику, едва освещенному слабой лампой. Сию минуту подоспел кёльнер:

– Добрый вечер! Чего желаете?

У меня не промелькнуло ни малейших сомнений:

– Печёного картофеля. С курицей.

Записав мои пожелания, молодой человек удалился.

Прежде чем снова погрузиться в мысли, я услышал неплохое пение. Девушка с напомаженными густо-черными волосами, тонкая, в бордовом платье, пела и собирала весь свет, что был в ресторане. Позади нее расположилась группа музыкантов. Голос ее, несмотря на ее хрупкое телосложение, отличался силой; она легко брала низкие ноты и чисто протягивала их бархатным контральто.

Клавишник сфальшивил, но никто не обратил внимания. Все гости, кстати, казались утомленными, они не слушали ни чарующее контральто, ни неверные ноты. Их угрюмые взоры устремлялись лишь в тарелки. Более-менее весел среди общей массы был мужчина в шинели, с перебинтованной рукой; но, скорее всего, это заслуга шнапса.

Присмотревшись к клавишнику, я заметил, что у того странно выбрита голова, затем приходит осознание, что это шрам, а уж после – что у него нет одного уха; последствия войны.

Мне сразу вспомнился мой старший брат Петр. Он тоже играл на фортепиано, тоже участвовал в войне, и во время одного из сражений его ранило. Но не в голову, а в ногу. Он ужасно обрадовался этому; честно, радовался, как умалишённый, я уж думал, может, ему и голову задело. Но причина его счастья заключалась в том, что если бы его ранило в руку, он больше не смог бы играть, а он не мог без музыки; ну и из-за травмы его отправили домой ненадолго, там он снова проводил время в окружении мелодий.

Мне принесли картошку, и пока я ел, думал, что нужно бы написать Петру. Он не отправился в эмиграцию, остался. Мы оба отпускали друг друга с опаской. Расставались и понимали: пути разошлись, и каждая отдельная тропа угрожает смертью. Он не смог все бросить, а мне бросать было нечего.

– Как же это: уехать?.. – ответил он на мою последнюю попытку его уговорить. – А музыка?

– Неужели заниматься музыкой можно только в России?

– Пойми, Яша, я пишу романсы. Это не только красивые звуки, но ещё и стихи! Поэзия – невероятно хрупкое существо – попробуй ее перевести, и она рассыпется. Тем более, я не знаю немецкого. Что я буду делать, когда меня никто не понимает?

– А здесь что ты будешь делать, когда красные придут? Я тебя не в театр приглашаю, тут нет места «хочу – не хочу». Это либо жизнь, либо смерть.

Он только опускал голову. И так всегда кончались наши разговоры.

– Да не придут они, – однажды убеждённо выдал Петр; когда он находил рифму, его обуревала веселость.

В этот же день мы узнали, что наш друг Евгений, тот самый Женька с обожжённой штаниной, подался в большевики.

Мы обещали писать друг другу часто, но за все время никто из нас не отправил ни строчки.

«Сегодня. Обязательно сегодня напишу!» – твердили мысли.

Единственное огорчение: пока я не нашел пристанища, у меня не было даже подобия крыши над головой.

Когда я доел, в ресторане осталось не так много гостей. Я хотел узнать у кого-нибудь про ночлег, но ни один из присутствующих мне не симпатизировал. Делать нечего – пришлось подсесть к пожилому человеку; он только сделал заказ и ждал.

– Здравствуйте, извините за беспокойство, – начал я. – Вы не знаете, где здесь можно остановиться на ночлег? Я совсем недавно приехал, не местный.

Старик лишь покачал головой и ответил с необычным акцентом:

– Я не понимаю. Не говорю по-немецки.

В замешательстве, я покинул его.

Как раз в это время певица и все музыканты принялись собираться. Девушке на плечи накинули пальто, и она направилась к выходу.

– Прошу прошения, – слегка смутившись, обратился я к ней.

Вместо нее мне ответил грозного вида трубач, выросший между нами, словно ее голос служил исключительно музыке.

– Чего надо?

– Мне нужно найти жилье… – признаться, я совсем растерялся от такого грубого тона. – Вы не знаете, где здесь ближайший отель?

– Не знаем, – равнодушно шмыгнул трубач.

Девушка спокойно выглянула из-за его плеча и кивнула мне:

– Немного правее этого ресторана будет отель.

Сердечно ее поблагодарив, я поспешил выйти. Ночь встретила меня дождем и тусклыми огоньками чужих очагов.

* * *

Лишь месяц спустя мне удалось найти небольшую квартиру, окнами выходившую на печально-узкую улочку. Мало-помалу я принялся ее обустраивать; из своих вещей у меня был всего один чемодан с одеждой, больше я не взял, собирался второпях. До последнего ждал, что Петр наконец изменит свое решение и уедет со мной, и вот мы дотянули до последнего парохода.

– Останешься? – спросил я отчаянно, угрюмо.

Он кивнул с сожалением:

– Останусь.

Ком в горле. Скупые слезы. Крепкие объятия.

– В последний раз, быть может, видимся, – всхлипнул он, как маленький.

– Дай бог, наладится… увидимся! Увидимся! – взяв себя в руки, я посмотрел ему в глаза и твердо добавил: – Если прям совсем ходу не будет от красных, ты лучше к ним иди. Зачем умирать напрасно? Так хоть жив останешься. Ну, не качай головой!..

И снова горькое молчание, страх и боль предстоящей разлуки.

Так мы и разошлись.

Я написал ему уже два письма: в тот первый день и неделю назад. Моросил дождь, по полу гулял сквозняк – я уже привык сидеть за столом в турецкой позе, поджав ноги, – рыжая лампа освещала стол, и я рассказывал о том, как неудачно завершались мои попытки найти работу.

«…Первые дни,» – писал я. – «меня не покидала вера в мои силы: я метил пойти в издательство. Пришел. И ушел! Сказали, недостаточно навыков. Кажется, верно сказали, я ведь не в совершенстве знаю немецкий. Я думал быть переводчиком, переводил бы твои романсы. Но опять нет, переводчиков им хватает. Хорошо, снизим требования: я пытался устроиться в ресторане, в автомастерской, почтальоном, но таких, как я, – хоть отбавляй! Не знаю, что буду делать, когда мои сбережения закончатся, но я стараюсь экономить и живу с монашеской скромностью. Но как твои дела? Ты совсем не пишешь, а ведь мы договаривались. Я жду от тебя письма, хоть бы описания разновидностей клаузул, или как ты там их называешь, просто напиши мне».

* * *

К середине лета мои накопления почти иссякли, я был вынужден найти работу, либо умереть с голодухи. Весьма кстати в газете мне попалось объявление о том, что в книжный магазин требуется продавец, однако же оно было таким старым, что я сомневался, стоит ли пробовать.

По пути мне даже удалось заблудиться, впрочем, я себя нисколько не удивил.

– Как пройти к магазину «Читатель»? – спросил я у первого встречного мальчишки. – Вы не знаете?

Тот почесал русый затылок:

– Еврейскому магазину?

Опешив, я растерял слова.

– Не знаю, наверное… Почему еврейскому?

– Потому что там работают два еврея, – фыркнул мальчик. – Чего непонятного?

– Ну хорошо, скажи, ведь ты же знаешь, как туда пройти?

Он великодушно согласился проводить меня до порога «Лавки», чтоб я больше не потерялся, и испарился, как только мы пришли.

На самом деле это был явно другой магазин, не из газеты; выглядел он старовато, тоскливо, но за пыльными окнами суетились два силуэта. Дверь была открыта.

Полы тихо скрипнули, возвещая о моем пришествии. Среди гор пыльных книг затерялся низенький человек в пенсне и в клетчатом зеленом жилете. Он обернулся ко входу, замерев со старым томом в руке.

– Добрый день, – обронил он мягким, как вата, голосом. – Вы что-то хотели?

Немного растерявшись, я кивнул.

– Я хотел бы найти работу… Меня направили сюда. Не знаю, по адресу ли я?

Человек отложил книгу на высокую стопку и, улыбнувшись, оглядел хаос, царивший в маленьком помещении.

– Не понимаю, как вы нас нашли, но да, нам правда нужна помощь!

Мы подали друг другу руки с теплотой, словно уже стали хорошими товарищами.

– Мы начали работу ещё в первые годы войны, – говорил господин в зелёном жилете, продолжая чистить обложки книг. – Но, сами понимаете, было трудно, пришлось остановиться на некоторое время. Закончилась бы эта проклятая война! Кто бы сказал, когда?..

Не зная, что делать, я стоял, заложив руки за спину, слушал его с внимательностью школьника, и в то же время ощущал странность ситуации: стоило мне прийти, как меня приняли, со мной уже ведут диалог! Меня это поражало.

– Сейчас переберем эти книжные Альпы, потом нужно будет все распределить по жанрам, поставить шкафы и прибить полки, прибраться наконец! – он прервался и взглянул на меня смущённо: – Забыл спросить: как вас зовут?

– Яков, – ответил я. – А вас?

– Ганс, но чаще меня зовут дядюшкой Гансом.

Помолчав, он с любовью поставил на подоконник маленький ряд чистых томов.

– Поэзия засияла! – его румяное лицо лучилось счастьем.

Как оказалось, высокий пустой шкаф скрывал за собой другую комнату; мне это открылось лишь тогда, когда словно из ниоткуда появился молодой человек с двумя кружками чая.

– Гости? – чуть удивлённо поднял рыжую бровь он и поставил чай на подоконник.

– Нет-нет, убери! – запротестовал дядюшка, как запротестовало бы облако. – Вдруг что-то прольётся на страницы!

Юноша повиновался и вручил кружку ему; тот передал ее мне:

– Я не хочу, угощайтесь, – дядюшка спохватился, вспомнив о вопросе: – Ах, это не совсем гость, Вернер! Сей господин набрёл на нас по воле случая, теперь у нас есть помощник. Может быть, мы так быстрее откроемся!

Названный Вернером окинул меня изучающим взглядом, лишенным всякой хладности, и одобрительно кивнул.

– Конечно, дело пойдет быстрее! Спасибо, что пришли. Чай с мятой, надеюсь, вам нравится.

Дядюшка Ганс передал тряпку и гору пыльных страниц Вернеру, а сам удалился в другую комнату.

– Пошел заваривать чай, – хмыкнул юноша.

Часть 2

* * *

«Петр, спешу тебя обрадовать: я нашел постоянную работу. Да, она не приносит огромных денег – это сперва меня стесняло и огорчало, – но это правда задушевное занятие – проводить время с Остерманами. Это дядя и племянник, у них есть книжный магазин, ещё не открытый. Дядюшка Ганс – дядя, как ты понимаешь, – невероятно милый старичок, влюбленный в книги. Его можно было бы назвать фанатиком, но любовь к нему не позволяет мне употребить такое слово при его описании! Он обожает рассказывать о своих любимых произведениях, правда, может говорить о них без умолку часами! Иногда, кажется, что нет таких романов или стихотворений, которые бы ему не нравились. Он весьма сентиментален: как-то раз читал мне старый романс, забылся и заплакал. Надо бы познакомить вас! Вы бы не разлучались!

Вернер, его племянник, парнишка, тоже хороший человек. Он, конечно, реалист, в отличие от дяди, но не лишён романтических привычек, свойственных и тебе. Он встаёт очень рано и идёт на прогулку, встречая рассвет. Однажды я к нему присоединился – живу неподалеку, увидел его из окна. У нас состоялась веселая беседа, которой я, признаюсь, не ожидал. Через час мы вернулись в магазин, и уже втроём выпили ароматного чая.

Знаешь, я очень полюбил этих людей за такой короткий срок. Сколько я работаю с ними? Месяца три, наверное. Мы уже многое сделали для магазина, скоро он распахнёт двери для читателей. Но радость даже не в том, что я нашел работу. Мне кажется, я нашел близких друзей. Или семью. Хотя для семьи не хватает тебя.

Жду ответа,

Яков».

* * *

Возвращаясь домой морозным ноябрьским вечером, я с тоской взглянул на небо. Его заволокло тучами.

«Может быть, сейчас кто-то тоже смотрит на небо,» – пронеслось в моей голове. – «И не видит его из-за облаков дыма».

В последнее время я особенно часто стал задумываться о войне. Мне приходилось там быть с четырнадцатого по семнадцатый год. Будучи в России, казалось, что войны больше не существует. За рубежом она всё ещё процветала. В Германии я вновь встретился с ней, как с давней знакомой, однако не лицом к лицу. Повсюду слышались разговоры о фронте, об оружии, о настроениях. Многие спорили, кто победит. Эти споры часто доходили до драки. Поэтому я покидал рестораны, как только замечал начало дискуссии.

Я хорошо помнил войну, и в то же время она будто была в другой жизни, не со мной. С ужасом и удивлением я представлял, что люди до сих пор сидят в окопах, ползают в земле, убивают и умирают. Мне всегда становилось тяжко думать о таком. Война балластом тянула мои мысли, как солдат – в могилу. Обычно размышления о ней заводили меня на родину; они положили конец одному кровопролитию и начали другое. И там война. И там мой брат.

С тревогой я поднимался по лестнице, понимая, что он не ответил ни на одно мое письмо.

Квартира встретила меня непроглядной тьмой. Я зажёг лампу и сел на край стола, уставившись в окно. Рядом лежала книга, взятая у Остерманов на время; сказали, что мне понравится. Самое время было отвлечься от волнений и начать читать, но вообще не хотелось.

Тут раздался стук. Торопливый, нетерпеливый. Я прошел по коридору, погруженному в полумрак, и приоткрыл дверь. За ней стоял Вернер.

Он влетел в комнату и схватил меня за плечи; я даже остолбенел от неожиданности.

– Мир, мир! – вскричал он, прерывающимся от бега голосом. – Конец войне, Яков! Мир!

Я не верил ушам. Меня будто ударили чем-то тяжёлым и звонким, ведь в голове зазвенело.

Не знаю, сколько мы так простояли в коридоре, обнимаясь, сколько раз Вернер повторил «мир»… Он пытался либо вытеснить этим словом все воспоминания о войне, либо объяснить себе и мне значение этих трёх букв, либо все сразу.

Мы больше ни о чем не говорили. Просто «мир», горькие улыбки и прощание.

* * *

«Ноябрь выдался насыщенным. Ещё только середина, но я впечатлён на жизнь вперёд. Столько всего произошло, что голова идёт кругом, как во сне.

Во-первых, поздравляю всех нас с окончанием войны.

Во-вторых, хочу рассказать, во что нам она обошлась и чего стоило ее завершить.

Третьего ноября из-за каждого угла слышались разговоры о восстании в Киле. Если ты не слышал, позволь пояснить: ровно две недели назад моряки в Киле отказались выйти в море и дать бой Антанте. За это их арестовали. Неравнодушные люди вышли на их защиту и потребовали освобождения, однако вся эта демонстрация была расстреляна.

И тут поднялся ураган.

Только и успевай читать в газетах о том, где и когда ещё прошло антиправительственное выступление. Начали создаваться рабочие и солдатские Советы. Вся Германия уже Советская. Знаешь, я не думал, что столкнусь с этим и здесь. Неужели эта демократическая волна преследует меня везде? Я не против равенства, не против справедливости, или чего обещают либералы? Против рабства, против невежества и нищеты, да. Но революции я ненавижу. С тех пор, как видел, как отнимают земли и имущество для «равенства», с этих самых пор и ненавижу. Мне вспоминается сосед наш, Прохор, скажешь, хорошо ему жилось? Отлично, особенно, когда у него забрали всю скотину. И дети жили так славно, что умирали.

Меняются времена, но не люди. Выдвигаются лозунги и идеи, но паразиты у руля как стояли, так и будут стоять. Откуда бы они не пришли: из народа, от господа бога – все одно.

Ты спросишь меня: что же тогда делать? Как жить?

А я не знаю. Поэтому и не вмешиваюсь. Бегу от туда, где плохо, туда, где кровь не льется рекой.

Из-за революции я подумываю уехать. Я не говорил о своем решении Остерманам, но они сами догадались: пришли ко мне, когда я достаточно долго не появлялся в магазине. Нашли меня среди газет, я слежу за каждой новостью.

Мы просидели вместе до самого вечера, разговоры отвлекли меня. Вдруг дядюшка Ганс, погрустнев, спрашивает: «Ты уезжаешь, Яков, ведь так?».

Я даже не знал, что и говорить. Будто покидаю родителя. Вздохнул. Сказал: «Думал об этом».

Он понимающе склонил черно-кудрявую голову. Вернер тоже приуныл, хотя раньше казался весёлым. Наивно, по-детски он выдал: «Ну а чего плохого во власти Советов?». Я могу простить ему такой вопрос, он правда звучал невинно. Сколько Вернеру лет? Восемнадцати нет. Он ещё ребенок, ничего не знает.

Хотя и я мало чего знаю…

Мы расстались поздно. Напоследок я обрадовал их, сказав, что остаюсь.

Да, я так решил. Мне хочется наконец найти дом. Не скитаться из страны в страну. Удача улыбнулась мне здесь, я встретил Остерманов, других таких шансов не будет. И опасность мне лично пока не угрожает, я ни во что не ввязываюсь. Так что остаюсь здесь.

Прошу, хоть строчку.

Яков».

* * *

Перед Рождеством город облачился в белую мантию. Все искрилось даже ночью; земля сияла вместо солнца.

Вечерело. Я стоял у входа в магазин, ожидая Вернера.

Звезды казались особенно далёкими и холодными. Постепенно просыпались жёлтые фонари, украшенные снежными шапками.

На углу улицы показался силуэт, идущий мне навстречу. Я шмыгнул за сугроб – недавно мы расчистили площадку у входа, поэтому сугробы выросли огромными, – и принялся ждать. Шло время, а я готовил первый снежок. Скрип шагов стал отчётливым. Высунувшись из укрытия, я замахнулся, но нечто холодное и колкое тут же ударило в нос.

Вернер смеялся на всю улицу; уверен, многие открыли окна, чтоб посмотреть, что стряслось.

– Я первый! Первый! – хохотал он, пока не получил свою порцию снега.

Затем я вообще обезумел – что зима делает с людьми? – набросился на него, повалив в сугроб. И тогда он не смолкал; или это я смеялся?

– Я видел тебя, – весь красный от мороза, гоготал Вернер. – Только слепой не заметил бы!

– Я надеялся, а надежда умирает последней.

Я помог ему подняться, и, стряхнув с рыже-русых волос снег, он ахнул:

– У тебя кровь!

Проведя тыльной стороной ладони под носом, я и впрямь обнаружил кровь:

– Ясное дело, ты ж меня убил.

Смеясь, мы вошли в магазин. Дядюшка Ганс всполошился, увидев нас, словно римлянин, увидевший варваров.

– Что с вами? Вы… – он подбежал ко мне и подвёл к свету. – Ты был в какой-то передряге? С кем ты подрался? Их было много?

С ним мне не хотелось говорить даже самых невинных колкостей. Дядюшку Ганса нужно было вовремя успокоить.

Я улыбнулся, вытирая нос:

– Да все хорошо, я просто играл с Вернером в снежки. Упал, скользко ведь.

Несколько усмирившись, дядюшка Ганс выдохнул:

– А я испугался, что ты увлекся политикой… Слышал, наверное, разговоры сейчас такие неприятные… Не хочу, чтобы ты как-то с этим взаимодействовал, – он перевел на меня тоскливый взор.

– Не переживайте, – искренне произнес я. – Политика никогда не заинтересует меня. Вот поэзия – иное дело.

Он оживился и не сдержал улыбки.

Все это время Вернер заваривал чай и искал для меня вату. Он вскоре присоединился к нам, овеянный запахом трав.

– Надо придумать название магазину, – вдруг сказал дядюшка, уходя в другую комнату. – Поручаю это вам.

Сделав глоток чая, Вернер снял с полки, прибитой нами вчера, первую попавшуюся книгу.

– Назови страницу и строчку, – улыбнулся он.

– Тридцать. Восьмая строка.

Книгой оказался учебник польского языка. Какими судьбами он оказался здесь – мы разгадать не сумели.

– Nowa budowa, – декларирует Вернер. – Сойдёт?

– Звучит знакомо, а что значит?

– Новая постройка! А почему нет? Это правда новая постройка. Хорошее название!

Наша идея вызвала недопонимание со стороны дядюшки. Он покачал головой и окрестил магазин «Лавкой находок».

* * *

К середине января мы принялись сооружать последний шкаф. Инструкции не было, действовали, как велело нам сердце. Оно не подвело: полки получились ровными, шкаф – прямоугольным и устойчивым.

– Дядюшка сказал поставить сюда литературу семнадцатого и восемнадцатого веков, – отряхивая ладони, проговорил Вернер, когда мы придвинули шкаф к стене.

– Надеюсь, там подписан век, иначе я не знаю, как это определять.

– На первой странице обычно говорится немного об авторе, – возвестил голос у входа, и мы обернулись.

Дядюшка Ганс, кажется, появлялся при любом упоминании литературы. Сейчас он вернулся с грудой бумажек, утром предупредив, что «ушел налаживать дела».

– Ну, как дела, дядя Ганс? – поинтересовался я, хотя его лицо не выражало особой радости.

Он вздохнул и улыбнулся:

– Уже хорошо, уже хорошо…

– Какие-то трудности возникли? – прочел по его взору Вернер.

– Нет, – старик поспешно ретировался в соседнюю комнату, бросив на ходу: – Скоро вернусь и помогу вам!

– Лучше отдохните! – посоветовал я, и Вернер поддакнул.

Вместе мы продолжили работу, кратко читая об авторе, как научил нас дядюшка. Книги отправлялись на полки медленно. Важно было также распределить литературу по странам: французская занимала пятую и четвертую полки, английская – третью, на второй и первой обосновались испанская, итальянская и американская. Для немецкой был отдельный шкаф. Отечественная литература, как-никак.

– Где ты провел детство? – неожиданно спросил Вернер, поставив на полку Дидро.

– Я всю жизнь провел в деревне.

– Как же ты ее провел, если ещё жив? – усмехнулся юноша.

Я пожал плечами. Случайные фразы иногда вырываются. Они будто сами просятся. А может, там и оставлена моя жизнь.

– А ты где жил? – задал вопрос я.

– Все здесь же, – улыбнулся Вернер и взял другую книгу. – Ты посмотри, тут Цезарь заблудился. De bello gallico. О красивой Галлии? Оставляем его с французами.

– Bellum – это война, – я было усмехнулся, но воспоминания погасили веселость.

Пару минут мы работали в полной тишине. Цезаря вернули римлянам.

– Ты был на войне, да? – тише обычного спросил Вернер.

О войне редко говорят громко, я замечал это. Говорят, как в церкви или как на кладбище, будто боясь потревожить громким словом падших.

Я кивнул и погрузил на полку целую стопку романов.

– Мой отец умер на войне, – зачем-то сказал он.

Обратив на него печальный взгляд, я проронил:

– Мне жаль.

– Вот мы и живём с дядей, – Вернер попытался состроить улыбку, заглядывая в следующий том. – Кандид. Все прекрасно в этом лучшем из миров…

– Ты всю войну провел здесь?

– Конечно, по возрасту не подходил для призыва. С дядей так же. Ты с ним лучше вообще о войне не говори, – шепотом добавил Вернер, оглядываясь. – Он очень чувствительный. У него были теплые отношения с моим отцом, и это было ударом для него. Представь: мы получаем письмо от него, мол, скоро отпуск, ждите. Мы ждём. Мама готовит всякого разного, весь дом на ушах, все ждёт отца. Долгожданный стук в дверь – незнакомое лицо. Оказывается, его товарищ. «Остермана больше нет» – три роковых слова.

Я даже замер, слушая. Тупо смотрел на корешки книг. Сердце облито холодной кровью.

– Ты не переживай, – юноша хлопнул меня по плечу. – Я привык с этим жить.

В его глазах удивительным образом боль смешивалась со смирением. Такой взгляд мог бы принадлежать взрослому или даже доброму старику, но Вернеру только недавно исполнилось восемнадцать.

«Родись он на год раньше,» – вспыхнула в уме ужасающая мысль. – «Его бы отправили на войну. Вернулся ли бы этот Остерман?»

– Ты часто вспоминаешь дом? – продолжал разговор он.

– Да… Частенько. У меня там брат.

– Неужели? Почему же он не уехал с тобой?.. Он большевик?

– Нет-нет, – поспешил прояснить ситуацию я. – Он остался, потому что не хотел покидать родные края.

Вернер понимающе проговорил:

– Мне тоже было бы сложно покинуть дом. Кажется, это невозможно. Но когда политика буквально вытесняет челове…

– Мне особенно нравятся стихотворения Гюго, – громко прервал его я, ведь в комнату вошёл дядюшка Ганс.

Он одарил нас улыбкой и подошёл к магнитофону. Незнакомая мне мелодия плавно растеклась меж шкафами. Дядюшка присоединился к нам, с радостью рассказывая о поэзии Гюго.

Часть 3

* * *

В середине 33-го года я собирал вещи для переезда в ещё более скромную квартиру. Мы – я и Вернер – договорились снимать ее вместе. Перебирая бумаги, я обнаружил неотправленное письмо, предназначенное для Петра. Я давно ему не писал, хотя вспоминал о нем с горечью и болью ежедневно.

Забыв обо всем, я сел за стол и принялся читать; жгучая тоска охватила меня, и рука потянулась к карандашу, зачеркивая и дописывая новые мысли поверх старых.

«Наша «Лавка» открылась! Я не думал, что можно так радоваться за обычный магазин, однако этот стал мне родным, можно сказать, домом. Там я обрёл понимающих друзей, там проводил вечера, которые грозились быть одинокими, но становились тёплыми и душевными. Я глубоко полюбил это место, которое вместе с Остерманами возвел по кирпичику.

Раньше «Лавка» представляла собой неприглядное здание, весьма старое, с потрескавшимися стенами и угрюмыми пустыми окнами. Внутри гулял ветер, в полу недоставало досок. Помимо того, что мы соорудили семь шкафов и прибили около десяти полок, мы также занялись и видом магазина. Стены покрасили, пол доработали и местами укрыли мягкими коврами. Дядюшка Ганс на протяжении месяца искал растения, которые хорошо смотрелись бы в нашей «Лавке». Он с такой же педантичностью выбирал и цвет для стен. «К чему торопиться?» – говорил он. – «Это место должно напоминать дом, а для ассоциации с домом, в него должно вложить душу». Нашу душу сломали, дядюшка. В конечном итоге остановились на зеленом. Теперь там значится «Еврей» и шестиконечная звезда.

К нам не так часто заходят; обычно «Лавку» дружной компанией посещают студенты и, переговариваясь, ищут нужные им книги. Совсем недавно снова пришли студенты. Гитлерюгенд. Дружная компания. Взяли книги. Не для чтения. Бывает, появляются и простые книголюбы, они советуются с нами и, если уж пришли однажды, скорее всего, пожалуют ещё раз. Постоянным нашим посетителем стала юная особа, равно интересующаяся как литературой, так и Вернером.

Он начал меньше видеться со мной. Я думал, это дело рук той самой особы. Да, конечно, у нее есть имя – Эмма. На вид ей лет шестнадцать; я вижу в ее голубых глазах романтизм, тот же самый, который сразу же подметил у Вернера при первом нашем знакомстве. Она всегда красиво наряжалась, и ее белокурые волосы пахли, как поле цветов. Я мысленно прощался со своим другом, вот он стал пропадать; мои опасения не были безосновательны, казалось мне.

Однако вскоре я поймал Вернера гуляющего в полном одиночестве. Прелестная Эмма и его отлучки не имели связи. Признаюсь, меня это удивило. Я как-то спросил: «Эта девушка ходит сюда каждый день, ты заметил?». Он, подумав, выдал без фальши: «Какая девушка?». Которая сейчас бы плюнула тебе в лицо, дорогой друг.

После сего краткого разговора, я не без тоски понял, что романтизм Вернера начал выцветать. Он предавался строгой задумчивости. Хотя не так часто. Улыбка порой озаряла его лицо, как прежде.

Вернер повзрослел. Нет, он предвидел то, что творится сейчас. Он был умнее, но не счастливее.»

Письмо обрывалось. Вероятно, где-то затерялся второй лист. Я скомкал его и разорвал.

* * *

С девятнадцатого года моя жизнь изменилась. Первоначально я не хотел замечать никаких изменений. Мне казалось, если игнорировать проблемы, они уйдут.

Они не ушли.

Все начиналось с ресторанов и кафе, странных разговоров, искромётный фраз, желчных обид и глупых идей.

Мы часто ходили ужинать втроём – Остерманы и я.

Первый новый штрих в мою обыденность – конец двадцатых годов, осень, наше излюбленное кафе. Оно было настолько маленьким, что даже музыканты не посещали его.

В тот день там появились новые лица. Они читали то ли газеты, то ли журналы. Как сейчас помню вырвавшееся из тьмы, брошенное кем-то «еврей»; так бы мог звучать приговор. Наверное, это и был приговор.

Мишенью оброненного слова явился дядюшка Ганс. Сию секунду тень отделилась от сумрака, скопившегося в углу, и подтолкнула его к выходу:

– Мы не обслуживаем евреев, – сказала тень.

– Руки прочь! – прорычал разгневанный Вернер, становясь перед дядей; я впервые видел его взбешенным. – Что за наглость? Мы ходим сюда уже несколько лет! С какой стати вы вообще?..

– Мы не об… – бесстрастно перебила его мрачная фигура.

– С какой стати вы толкнули человека? – все же перекрыл его голос Вернер. Глаза его пылали. Он явно ожидал, что такое когда-нибудь произойдет.

Я дёрнул его за рукав:

– Пойдем в другое кафе.

Он либо не заметил, либо не подал вида, прожигая взглядом обидчика. Присутствующие обернулись на них, серыми лицами наблюдая за конфликтом.

– Где ты увидел здесь человека? – обратился к нему голос из дальнего угла.

– Вернер, уйдем отсюда, прошу, – взмолился встревоженный дядюшка Ганс, схватив его локоть. – Не стоит лезть в перепалки.

– И впрямь! – воскликнул племянник, найдя источник голоса. – Я вижу только свинью!

Зал переполошился; из-за столика поднялся униженный:

– Ты смеешь оскорблять фронтовика, офицера?!

– Как и ты смеешь поносить невинного человека! Что он тебе сделал? – Вернер снова обернулся к темной фигуре. – А тебе? А вам всем?

– Не «тыкай» мне! – рассвирепел офицер, подходя ближе. – Ты должен иметь уважение, дурак! А, да ты ещё молокосос желторотый, на войне-то и не был! Отсиживался у мамкиной юбки, да ещё что-то вякает офицеру!

Что бы мы не говорили Вернеру, он оставался глух. Напряжение дяди Ганса росло, я замечал это по его блестящим от тревоги глазам. Сам я тоже не предчувствовал ничего хорошего.

– Да выгоните уже прочь этот мусор, – устало сказал кто-то.

Человек грубо пнул дядю к двери. Вернер набросился на незнакомца и отвесил тяжелый удар в челюсть.

– Дядя, ты как? – взволнованно проговорил он, взяв старика под руку.

– Дядя?! – разразился офицер, довольный наблюдением. – Так, значит, и ты – еврей! Все теперь ясно. Это заведение для людей, недочеловеки пусть справляются как хотят. Хотя давно пора вас прикончить.

Вернер, передав дядю мне, кратко бросил «уходите», а сам встал лицом к лицу к вояке.

– Это вас прикончить надо. Таких солдатиков, как ты. Вы только и можете кичиться количеством смертей на ваших плечах...

– Заткнись, щенок!..

– …вам надо больше крови! Что, думаете, отсидели во вшивых окопах и превратились в идолов, которым нужно памятники воздвигать?..

– Да ты…

– …если и воздвигать их, то не таким отбросам, как ты, пожизненный вояка. Война закончилась! Но вы готовите ещё одну? Все к этому идёт! Арийцы вы, значит, да? Почему же вы тогда проиграли, всемогущая раса? Почему ты, о великий, носишь вонючую шинель и выглядишь, как пьяная обезьяна?

Красный от гнева, офицер огляделся. На ближайшем столе лежал нож. Он схватил его.

Не успел Вернер опомниться, как некто оттеснил вояку.

Дядюшка, с ужасом наблюдавший эту сцену, чуть не упал в обморок, заметив занесённый нож, но в следующий миг он увидел незнакомца, заслонившего спиной его племянника; в вытянутой руке человек держал револьвер. Зал стих.

– Нож, – кратко бросил мужчина с оружием.

Когда фронтовик положил его на место, незнакомец обернулся к обомлевшему Вернеру.

– Быстро все на улицу, – приказал он и сам направился к выходу.

Вчетвером мы покинули кафе и торопливо зашагали в одном направлении. Остановились, только пройдя улиц пять или шесть.

Незнакомый спаситель закурил, пуская клубы дыма в звёздное небо.

– Вы поосторожней что ли, – не вынимая сигареты, буркнул он.

Отходя от шока, я поблагодарил его, к моим словам поспешно присоединился дядя. Бедный старик побледнел от пережитого страха.

– Спасибо, – пробормотал Вернер, даже не глядя на незнакомца; он положил руку на плечо дядюшке Гансу: – Лучше пойдем домой.

– Да-да, Вернер, домой, – жалобно повторил тот, как ребенок, и вытер слезы. – Тебя чуть не убили… Что творится?.. Ах, Вернер…

– Ты идёшь? – обернулся он ко мне.

– Догоню позже.

Я остался один с таинственным спасителем и, спустя некоторое время молчания, сказал:

– Извините, что вам пришлось вступаться за нас. Мы все очень благодарны… Спасибо ещё раз.

Он выкинул окурок и потушил его носом грязного ботинка.

– Да, что уж там, – шмыгнул мужчина и засунул ладони в карманы шинели. – Только мне не понравилось, что малец говорил о «вшивых окопах». Ты был на войне?

– Да.

– Объясни ему, что… – он задумался; голос его звучал по-доброму устало. – В общем, лучше вообще не говорить. Скоро ничего нельзя будет произносить вслух. Он должен быть поосторожней.

Я кивнул, соглашаясь.

– Как вас зовут?

– Тебя, – поправил он, протягивая руку. – Георг.

– Меня – Яков.

Его глаза на миг смутились непониманием, но осознание тут же вспыхнуло в них. Он кивнул, будто подметив что-то для себя, и беспечно почесал белобрысый затылок.

– Есть кафе получше. Давай встретимся завтра здесь, я покажу тебе?

– Да, спасибо! Ты очень поможешь.

– Ну, тогда не забудь, – Георг махнул мне на прощание. – Бывай.

* * *

«Лавка» окончательно осиротела в тридцать третьем. Через разбитое окно внутрь заходил ветер и гулял меж забытых шкафов. Зелёная стена вбирала в себя ругательства и предупредительную надпись «ЕВРЕЙ».

В разгар весны в магазин пожаловали юноши из Гитлерюгенд и смели с полок почти все книги. Я наблюдал за ними на приличном расстоянии; к счастью, дядюшки Ганса не оказалось рядом, но он настолько долго расспрашивал меня, что получил полную картину произошедшего. Всю ночь он не смыкал глаз. Я тоже не спал, время от времени прислушиваясь к его скорбным вздохам.

Утром, стоя у окна и созерцая улицу сквозь опущенные занавески, он увидел группу ребят в черной форме с охапкой книг.

– Сколько же взяли у нас? – обращаясь ко мне, скулил дядюшка.

– Совсем не много, – врал я; изъяли почти всю библиотеку.

– Не бойся причинить мне боль, – глаза его блеснули в неверном свете. – Я должен уже привыкнуть.

Вскоре дядя сам увидел «Лавку», однако обижаться на ложь не стал; не сказал ничего.

Вернер тоже хранил молчание. Сделался серым, словно туча. По вечерам он выходил на прогулку, ведь днем было небезопасно, я спешил следом за ним. Мы молча обходили ближайшие улицы и возвращались.

Однажды он ушел один. Я не мог оставить дядюшку: в этот день он чувствовал себя неважно.

– Иди с ним, – попросил старик, увидев, как закрылась входная дверь.

Вернера ждали мы долго. Я на силу заставил дядю лечь спать, хотя тревога явно мешала сну. Наконец послышалась суета у входа, заскрипел пол. Блеклый лунный луч осветил Вернера – запыханного, растрепанного, потерянного.

Сию секунду встрепенулся дядюшка Ганс:

– Ах, это ты! – с радостным облегчением вымолвил он.

Но Вернер не разделил его счастливого настроя. Я пристально всмотрелся в его бледное лицо, призрачное в полутьме.

– Костер, – тихо пробормотал он, больше обращаясь ко мне, нежели к дяде. – Из книг. Книги жгут.

Воцарилось молчание; такое, когда нужно почтить чью-то смерть.

Месяц поднялся высоко. Небо, густо усыпанное звездами, раскинулось над нашими головами. Мы вышли из дома втроём. Казалось, нас тянула непознанная сила. Мы шли, чтоб увидеть смерть того, чем мы жили все прошлые годы. Так бы шли на казнь друзей.

Костер нам увидеть не удалось: собралось слишком много народу; толпа гудела, где-то играла музыка – или мой мозг в лихорадке приписывает новые детали этому злосчастному дню. То и дело слышался «хайль», чей-то задорный смех и общая радость, смешанная с запахом гари, ядом пропитывала воздух.

Протиснувшись вперёд, мы разглядели вспыхнувший язык пламени, тут же угасший, как последнее «прощай».

Я почувствовал, как что-то рушится на меня. На мгновение мне казалось, это игра воспалённого сознания; раздался крик:

– Дядя!

Кричал Вернер. Я подхватил упавшего старика под руки. Голова его безжизненно повисла.

– Врача! Врача! – позвал мой голос, точно чужой; никто не откликнулся.

Мы отошли подальше от толпы и костра, постелили на лавке нашу верхнюю одежду и аккуратно уложили дядю Ганса. Держа его за руку, Вернер не прекращал его звать; я помчался за доктором.

Спустя минут пять, которые показались мне вечностью, я нашел врача и мигом привел его к больному. Вернер все так же сидел рядом со стариком, губы его механически повторяли «очнись».

Осмотр был недолгим. Стоило только проверить пульс.

– Мертв, – констатировал доктор, пожав плечами.

Вернер вскочил, дрожа:

– Как?! Нет!

Было бы менее больно, даже если бы пуля вошла мне в сердце. Я убито смотрел на бледного дядю и безумного Вернера; из его глаз против воли текли слезы.

– Нет!.. – повторил он, рыдая. – Только что был живой! Только что!! Нужно что-то сделать! Ещё ведь не поздно?.. Что нужно сделать? Говорите!

Сочувственно вздохнув, врач ответил:

– Ничего уже не нужно.

Часть 4

* * *

Солнце щедро заливало крыши и золотило первый снег.

Я вышел на улицу и, сунув руки в карманы пальто, побрел под сводами зданий незаметной тенью. Морозный воздух колол щеки и нос, под ботинками похрустывал тонкий лёд.

Проходя мимо ресторана, подготовленного к рождеству, я нехотя заглянул внутрь. Счастливые люди в костюмах, дамы в шубах, круглые столики, рыжие лампочки, декорации… У дальней стены стоял рояль, улыбающийся во весь ряд белоснежных клавиш.

«Петр,» – словно шепнул он мне, и так безжалостно стиснуло сердце.

Странная идея посетила меня; не раздумывая, я вошёл в ресторан. Вместо приветствия зазвучал незнакомый мне марш. Пианист рубил аккорды.

Остановившись возле него, я наблюдал за движением его пальцев, выжидая конца марша. Отзвучали последние такты; музыкант глубокомысленно пролистал ноты. Тогда я подал голос:

– Здравствуйте, можно я сыграю? Совсем недолго.

Брови человека подпрыгнули в удивлении.

– С чего это? – недоверчиво бросил он. – Не могу, мне здесь платят за…

– И я заплачу, – вырвалось у меня, хотя такой шаг не входил в мои планы.

Поначалу музыкант не решался, но все же принял деньги и уступил рояль на пять минут.

Я присел на стул; мир исчез, передо мной был только инструмент. В юношестве Петр пытался обучить меня музыке, но дело шло туго. Сейчас многое позабылось: многоэтажные аккорды, замысловатые гаммы, этюды… Я помнил, хотя и плохо, романс «Забытый», его и играл.

Спотыкаясь о сложные места, я представлял, что Петр стоит слева и изредка роняет что-то вроде «опять сфальшивил», «знаки при ключе какие?», «не спеши, считай: раз, два». Вот он качает головой, слыша, что я игнорирую бемоли, и терпеливо ждёт, если я беру долгую паузу.

«Ещё раз десять подряд сыграть – и будет не так убийственно,» – сказал бы он, не сдержав ухмылку.

Часто он подпевал, когда я только разучивал ноты. Здесь бы он также начал:

Он смерть нашел в краю чужом

«Тихо!» – всегда требовал я. – «Не могу сосредоточиться, если ты поешь».

В этот момент я бы все отдал, лишь бы внезапно у меня за спиной раздалось его пение.

Время вышло. Мелодия утихла.

– Вам не стоило играть, – сказал музыкант.

Я пожал плечами, ответив что-то в свое оправдание, и направился к выходу.

У дверей меня поджидал Георг, чему я весьма удивился. С недавних пор мы хорошо сдружились. Иногда он наведывался к нам в гости или водил в безопасные места, где можно спокойно поесть без давления политических идей и лозунгов; такие места, к сожалению, таяли, как лёд весной. Смерть дяди послужила толчком к зарождению крепкой дружбы: Георг помог его похоронить. И в дальнейшем был рядом, если мы в нем нуждались.

– Что, подался в музыканты? – спросил он, закуривая.

Печаль ещё теплилась в груди, поэтому мой ответ был краток:

– Нет.

– Где же Вернер? – не замечая моей угрюмости, продолжал Георг.

– Он не выходит днём, ты же знаешь.

Он выпустил дым через нос и задумчиво нахмурился:

– Да, в его положении это хорошее решение. Но так жить нельзя.

Устало подняв на него взгляд, я спросил:

– Ну а как по-другому?

Некая мысль загорелась в его серых глазах; Георг покрутил окурок меж пальцев, а затем выкинул в сугроб.

– Пойдем со мной, – сказал он и двинулся с места.

Жил он неподалеку, в серой квартире на третьем этаже. Она не отличалась просторностью: в ней не было даже коридора, вошедший сразу попадал в спальню-гостиную.

Любопытство брало верх, и я тайком изучал обстановку, ведь Георг так мало говорил о себе, что мы почти ничего о нем не знали. В углу стоял стол, где помимо бумаг, лежала и одежда; ее хозяин не замедлил повесить в шкаф, извинившись за беспорядок. Разместив шинель на спинке стула, Георг предложил мне сесть в кресло, а сам принялся рыться в ящике. Наконец он выпрямился с записной книжкой в руках и сел за стол.

– Скажи, где бы ты хотел жить?

Улыбка недоверия проступила на моем лице; такой вопрос услышишь либо от детей, либо в сказках.

– Зачем это? – растерянно спросил я.

– Тебе нужно уехать, – с редкой серьёзностью произнес Георг. – Тебе и Вернеру. Особенно Вернеру.

– Я думал об этом… Это невозможно. Ни у меня, ни у него нет денег, нет визы. Мы прикованы к этому месту. Единственное, куда я могу отправиться – в Россию. Но ее уже не существует.

– Я бы посоветовал Америку, – изрёк он, словно не услышав моих прошлых доводов.

– Конечно, – бросил я. – В мечтах.

Георг пожал плечами и внимательно посмотрел в записную книжку:

– Да нет, не в мечтах.

Некоторое время он молчал, напряжённо размышляя.

– У меня есть связи в партии, – понизив голос, молвил Георг. – Можно попытаться организовать…

– Ты состоишь в партии? – меня словно окатили холодной водой.

– Нет, – тут же отрезал он, оскорбленный. – Я ж не так сказал. У меня есть знакомый, в одной роте с ним были. Я его не раз еле живого на себе тащил. Теперь он «видный человек». Тварь, конечно же, но пригодиться может.

Я слушал, затаив дыхание. Медленно зарождалась надежда, пока ещё хрупкая.

– Никогда таким не занимался, – признался Георг. – Но вот повод начать. Я напишу ему, попрошу наладить дела с документами. Посмотрим, что выйдет.

Поднявшись и подойдя ближе, я крепко пожал ему руку. Слова не складывались в предложения, сплетались и исчезали.

– Спасибо!.. Без тебя нас бы уже не было.

Георг ухмыльнулся; он редко улыбался, чаще на его лице появлялась именно секундная ухмылка, не выражавшая радости; глаза пленяла мгла задумчивости, белесые брови могли лишь хмуриться.

– Тогда ты тоже уедешь? – живо спросил я. – С нами?

Категорически покачав головой, он бросил:

– Нет, останусь.

«Да… Слышали мы такое».

– Должно остаться противодействие, – убеждённо пояснил Георг. – Кто-то должен остаться тут и вставлять палки в колеса чудовищной машине.

– Берегись, как бы эта машина не переехала тебя…

– Так я не один, – снова ухмылка. – А полмира не переедешь.

* * *

Тогда я простился с Георгом, не веря в какую-либо вероятность удачи. Однако спустя месяц он передал мне готовые документы и хлопнул по плечу:

– Заходи через час на квартиру. Бери Вернера. Я буду ждать, это надо отметить.

Голова моя кружилась от счастья. Я был не в силах идти домой – слишком далеко. Как во сне я побрел в парк и рухнул на первую лавочку, просидев без движения, пока не стало темнеть. Документы, спрятанные во внутренний карман пальто, грели сердце.

Опаздывая, я поспешно зашагал домой. Теперь, когда силы вернулись и шок сменился счастьем, мне не терпелось ошеломить Вернера. Я почти бежал.

Дверь подъезда отворилась, и на улицу вышел высокий человек в черной форме; в вечерних сумерках огнем горела на его плече алая повязка со свастикой. Он бросил на меня испытующий взор, и я без промедления, выпрямившись, выдал «хайль». С важностью он тоже поднял руку, а затем направился к автомобилю, скрипя начищенными сапогами.

«Гестапо!» – счастья не было в помине. Оно рухнуло. Остался только страх.

Как только машина уехала, я вбежал в подъезд.

Наша дверь была открыта нараспашку.

Волосы мои, должно быть, поседели в этот момент. Дрожа всем телом, я переступил порог.

Вещи устилали пол, шкаф был раскрыт и выпотрошен, кровать перевёрнута, единственное кресло разобрано.

Я чувствовал, как пульсирует ужас.

Через открытое окно в комнату пробирался мороз.

– Вернер? – голос подвёл меня, превратившись в сипение.

Как подкошенный, я свалился на пол и зарыдал.

Неужели они взяли его? Зачем? Как? Рой вопросов докучал сознанию, бившемуся в агонии. В этот миг я ненавидел. Себя – за то, что не пришел домой раньше. Гестапо – за то, что забрали у меня последнего человека, которого я считал семьёй. Чувства вырывались, сменяли друг друга, иссякали; вскоре все из них сменила боль. Забывшись, я просто лежал среди этого хаоса, надеясь, что гестапо вернётся и заберёт меня тоже.

На пороге раздались шаги. Дверь тихо закрылась.

– Яков?.. – тишина пропустила шепот, полный шока и опасения.

Я встрепенулся, поднявшись. У входа замер Вернер. Цел и невредим. Обняв его, я снова залился слезами.

– Что здесь произошло? – окаменев, задал вопрос он.

– Геспапо… Ты где был? Разве тебя не схватили? – я вот-вот сошел бы с ума.

– Я навестил нашу «Лавку», – слабо пробормотал Вернер, оглядывая бардак. – Весьма кстати.

Неожиданная бодрость вновь настигла меня. Я решительно посмотрел на него:

– Так, бери все самое необходимое. У нас есть документы. Мы уезжаем. Давай, нет времени на удивление, нужно спасаться. Собирайся.

Не прошло и двух минут, как мы вышли. Воцарилась непроглядная ночь. Самое то для нас, беглецов.

Мы держали курс на квартиру Георга. Там бы мы могли обсудить наши дальнейшие действия, получить приют и безопасность.

Однако из одного пустыря мы попали в другой. Дверь его также была оставлена открытой. Внутри, хоть не господствовал беспорядок, тускло горела лампа и отбрасывала рыжий свет на одинокий револьвер, лежащий посреди комнаты. По стене тянулась борозда от пули.

Не произнося ни звука, я и Вернер вышли. Две тени, как пара подбитых птиц.

* * *

«…Пароход отчаливал рано утром, когда каждая звезда четко выделялась на синем небе.

С каждой секундой я и Вернер отдаляемся от опасности, от смерти. Душу мою теснят самые разные чувства: ликование, свойственное любому живому существу, когда оно чувствует, что вырвалось из убийственных лап; горечь, ведь снова за бортом я оставлял годы, воспоминания, жизнь и дорогих людей. Доля страха и боли, диктуемые неизвестностью.

Однако робкая надежда иногда теплится в сердце. Она хромает, ее почти умертвили, едва не обезглавили. Но она ещё дышит, так как дышим мы.

Человек странное создание: с одной стороны – соткан из слабостей, с другой – в нем подчас спит неубиваемый дух, подпитываемый именно надеждой. И она, в свою очередь, такая хрупкая, поддерживает исполина.

Мы плывём. Не знаю, куда. Не знаю, что нас ждёт вообще и что мы ищем.

Январь 1934».