Девочка с голубыми глазами

Сестры

Шёл май 1942 года. Оле в апреле исполнилось одиннадцать, а её сестре Паше было или, может, только предстояло исполниться шестнадцать. Её рождение не записали в документах — это было не так важно, как ежедневная забота о том, как прокормить ещё один рот. День рождения не был праздником, а проходил как очередное бытовое испытание в борьбе за выживание.

— Оля, вставай, — Паша толкала полусонную сестру.

— Не хочу, — Оля натянула одеяло на голову, прячась от сестры.

— Вставай. Пойдёшь с коровами луг пахать — молока тебе перепадёт, — прошептала Паша, наклонившись к сестре.

При упоминании еды желудок Оли сжался в болезненный узел и издал долгий, недовольный гул. Медленно стянув одеяло с лица, она вздохнула, и её тёплое дыхание превратилось в маленькое белое облачко.

— Холодно, — прошептала она.

— Зажги солому в печи, нагрей воды, — ответила Паша. Она была одета по-мужски: в широких штанах и фуфайке на несколько размеров больше её исхудавшего тела. Повязав платок на свою голову, она расчесала жиденькие волосы младшей сестры и заплела их в тонкую косичку.

Оля терпеливо сидела на краю кровати, рассматривая свои отёкшие, почти неузнаваемые ноги с лоснящейся кожей. Старшая сестра присела на корточки и надавила пальцем на голень младшей, оставив глубокую впадину, которая медленно выправлялась.

— За работу держись. Отработаешь трудодни — не пропадёшь, — Паша задержала взгляд на больших голубых глазах младшей сестры и ласково погладила ее щеку.

Оля кивнула, не желая, чтобы сестра переживала и они крепко обнялись.

— Я тебя буду ждать. Я всё смогу сама. Когда ты вернёшься с джайляу? — в который раз спросила она, хотя знала ответ.

На джайляу, как называли казахи отдаленные пастбища, кормили мясом, но Ольга была ещё слишком мала и слаба, чтобы работать с сестрой. Паша уходила на пастбище на полгода. Работа со скотом была тяжёлой, но все мужчины ушли на фронт, и вместо них остались женщины и дети, которые делали всё, чтобы выжить.

— В октябре вернусь, — Паша ещё раз крепко обняла сестру, встала, надела большие галоши и, бросив последний взгляд на младшую, вышла из дома, построенного их отцом.

Оля выпила стакан воды и погрела руки у печи, где маленький пучок соломы быстро вспыхнул и погас. Натянув вязаный матерью костюм, она почувствовала привычный зуд. В каждом любовно связанном ряду кишели вши. Оля давно перестала обращать на них внимание, лишь иногда ругаясь шёпотом, когда зуд становился невыносимым.

Утреннее майское солнце ещё не успело нагреть землю, когда босая Оля торопилась к полю. Её огрубевшие подошвы защищали от мелких камней и веточек.

Дядя Матвей уже впряг двух коров в плуг и докуривал папиросу, когда запыхавшаяся Олья добежала до пашни. В глазах у неё темнело, и она присела, чтобы отдышаться.

— Работать можешь? — спросил дядя Матвей. Его маленькие глаза словно всегда насмехались над чем-то, а усы, которые он то и дело поглаживал и закручивал, скрывали, улыбается он или нет. Жена его умерла, двоих сыновей он отправил на фронт. Сам бы пошёл, но ему, как комбайнёру тыла, дали бронь.

— Я смогу, — сказала Оля, вставая на ноги. Она пошатнулась, но дядя Матвей вовремя её подхватил.

— Э-э-э, девонька, так дело не пойдёт. А ну, садись.

Он бросил папиросу на землю и придавил её ногой. Оля снова присела на корточки. Она должна была встать и работать. Другого выхода не было. Без работы — смерть.

— Я чуток подышу и встану, дядь Матвей. Я всё сделаю.

Он вздохнул и присел рядом. Его тёмные глаза внимательно разглядывали щуплую девочку с серьезным лицом и ясными голубыми глазами.

— Паша ушла? — спросил он, и Оля кивнула. — От матери твоей слыхала?

— Дядя Степан должен нынче зайти, сказать. Она в районной больнице как месяц.

— Да, горе-то какое. Мать твою жалко, хорошая баба.

Оля не знала, что ответить. Запах горелой кожи до сих пор стоял у неё в носу.

— Закемарила она за вязаньем. Дюже устала. От брата мы давно не слыхали, от папки две недели как похоронка пришла. В ту ночь кошка на столе крутилась. Гоняла я ее как могла. Керосин в бутылке не перегорел весь, как я спать пошла. Думала хай так поспит. Видать кошка лампу опракинула.

— Слава богу, вы с сестрой и дом не сгорели. Мамка у тебя сильная. На, подкрепись.

Он встал и достал из кармана свёрнутый в комок платок. Развернув его, Оля улыбнулась горстке маленьких серых сухарей и кубику сахара. Чёрствый хлеб резал дёсны, но дал ей сил встать на ноги. Сахар она решила оставить на потом.

— Спасибо, дядя Матвей.

— Молоко не вздумай пить. Коровы сдохнут — тебя под суд. — Он строго погрозил пальцем.

— Мгм.

Он сплюнул, погладил и закрутил усы.

— Ты, девонька, смотри: жизнь — как река. Будешь грести — выплывешь, сдашься — как камень на дно пойдёшь. Поняла?

Оля догадывалась, что дядя Матвей учит чему-то важному. Плавать она пока не научилась и заходила в речку только по пояс.

— Ну, пошёл я. Как закончишь, коров распряги да в сарай загони.

— Хорошо, дядя Матвей.

— До свиданья, девонька. — Он развернулся и, что-то насвистывая, ушёл.

Коровы двигались медленно под тяжестью плуга — быки и лошади справлялись быстрее, но их давно забрали на фронт. Когда солнце поднялось над головой, ноги Оли словно якоря тянули её к земле, голова будто была сжата тисками, а губы и горло пекло от сухости. Оля осмотрелась — вокруг не было ни души.

«Или коровы помрут, или я. Мне на тот свет страшнее, чем в тюрьму».

Она сняла с головы платок и протёрла вымя коровы по имени Звёздочка — у той было белое пятно меж глаз, а сама она была чёрная, как ночь. Ведра не было, и Оля направила струю молока прямо себе в рот. Звёздочка не двигалась, лишь иногда махала хвостом, отгоняя мух. Набравшись сил, Оля закончила пахать, когда солнце уже покраснело и готовилось спрятаться за горизонтом.

Присев на лавочке возле дома, она осматривала свои отёкшие, грязные ноги, которые словно напитались свинцом. В это время бабка Арина, громко кряхтя и переваливаясь на ногах, поражённых артритом, выбросила что-то в канаву у дороги. Дождавшись, когда бабка уйдёт, Оля подошла к мусору и обрадовалась: горстка картофельной кожуры. Девочка предвкушала вкус тёплого супа, который сможет сварить, хоть в нём не будет ничего, кроме кожуры, воды и соли.

Рассматривая кожуру, она услышала знакомый голос дяди Стёпы, вызвавшего её по имени. Как и дядя Матвей, он имел бронь как тракторист и иногда помогал семье своей сестры. Радость встречи испарилась, как только Ольга повернулась и увидела его лицо.

Он стоял, переминаясь с ноги на ногу, сжимая кепку в руках и избегая смотреть ей в глаза. Еще в прошлом году он выглядел как молодой широкоплечий парень двадцати лет со здоровым загаром и блеском в глазах. Теперь его пиджак болтался на нем, а ремень был затянут на последнюю дырку. Его юность сменилась сероватой кожей и осунувшимся лицом.

Что-то кольнуло у Оли в груди, дыхание перехватило, но она с трудом, переставляя отяжелевшие ноги, подошла к нему.

— Что с мамкой?

— Нету у тебя мамки, — выдохнул он и поспешно вытер кулаком глаза. — Померла она перед рассветом.

Ольга не могла оторвать взгляд от его рта, произнесшего страшную новость. В голове эхом отдавался дядин голос.

— Ну, ты как? А? Сама теперь. — Он дотронулся до её плеча, вырывая из мимолётного транса. — Одна ты теперь. Как будешь?

— Я смогу, — прошептала она.

— Ты, это, слышь? Завтра приходи перед работой. Обувку тебе сделаю. На колхозной бойне я буду. Поняла?

Оля кивнула и молча пошла домой. Пока картофельная кожура варилась, она умылась и помыла ноги. Голова болела. Мысли спрятались куда-то глубоко, и в голове воцарилась тишина. Взгляд упал на камень, которым подпирали дверь. Бабушка везла его с Украины как семейное сокровище. Камень был точного веса и использовался как пресс для засолки капусты. По рассказам бабушки, на Украине камней не хватало, и она, думая, что в Казахстане будет то же самое, тащила его в бричке целый год. Оля подумала: может, и она как этот камень — её время ещё не пришло, но оно обязательно настанет, и её будут ценить или она тот камень который пойдет ко дну как говорил дядя Матвей.

После скудного ужина она провалилась в глубокий сон.

На следующее утро Оля нашла дядю Степана — он срезал шкуру с коровьей головы.

— Утро доброе. Тушу уже забрали, мяса не перепадёт. Давай ногу.

— Доброе.

Опираясь на дядино плечо, она подняла ногу. Взяв лоскут свеже снятой кожи, он примерил на Олину стопу и решив что он как раз привязал верёвкой.

— Не снимай, засохнет — хоть неказистая, но обувка будет. — Он повторил то же самое для другой ноги. Кожа мягко и влажно обхватывала ступни, и Оля чувствовала себя непривычно.

— Спасибо, — сказала она.

— Иди, Матвей коров на поле уже повёл.

Оля шла, срывая высокую траву вдоль дороги, когда почувствовала неприятный запах белены. Это растение она боялась с детства: ещё до её рождения её маленький брат и сестра умерли, объевшись ею по ошибке. Оглядевшись, Оля увидела, что вместе с травой она сорвала ядовитые жёлтые цветки с бордовым центром. Сердце заколотилось, она яростно начала тереть ладони о себя. Вокруг не было даже лужи, чтобы отмыть руки. Горло сжалось, из глаз брызнули слёзы. Оля плакала навзрыд, ноги подкосились. Упав на землю, она тёрла ладони о землю, пока не стало больно. Увидев тонкие кровавые полоски на ладонях, она замерла и присела. Слёзы высохли, только всхлипы сотрясали тело. Сжав руки в кулаки, она прошептала:

— Я смогу.

Шел май 2025 года. У Ольги болели ноги — уже от старости и артрита. Она смогла. Вырастила троих детей, шестерых внуков и десять правнуков. Грудь украшала медаль труженика тыла. Ее голубые глаза оставались добрыми и ясными. И, несмотря на трудности жизни, она умела смеяться. Побыв рядом с ней нельзя не зарядится ее силой духа и поверить что я смогу.

Подружки

--Вот тебе подружки, — дядя Матвей подвёл Олю к двум девочкам, которые выглядели примерно её возраста. — Работать будете вместе. Веселее будет».

— Валя, ты за старшую. — Он кивнул в сторону худенькой девочки, на полголовы ниже Оли и так же бедно одетой.

— Люба, а ты слушай Олю и Валю. Хоть ты с Олей и погодки, она про скотину больше знает, научит тебя. — Он погрозил пальцем в сторону девочки с толстой русой косой до пояса. — Работайте дружно, чтобы никаких бабских склок я не слыхал.

Дядя Матвей привычно погладил и закрутил усы, подмигнул и оставил трёх девочек.

— Вы не смотрите, что я мелкая, я в тридцатом году родилась, поняли? — Валя говорила быстро и уверенно, стреляя чёрными глазами и хмуря брови.

Оле её прямолинейность не понравилась.

— Ишь ты, командиром себя возомнила, — прошептала Оля, прикрыв рот рукой, чтобы Валя не услышала.

Люба, опустив глаза, захихикала, и здоровый розовый румянец окрасил её щёки.

— А ну, цыть! Поле само не вспашется. Я впереди пойду, Оля — посередке, будешь вести коров за мной. А ты, Люба, толкай свой плуг, не отставай. Поняла? — Валя указывала пальцем, распределяя очерёдность, а девочки робко молчали.

К полудню Оля сглатывала вязкую слюну, её желудок скручивался и бурчал, но у девочки не было ни кусочка еды, чтобы успокоить его бунт. Валя стала чаще останавливаться, вытирая пот со лба, но Оля ждала, не желая первой признаваться в голоде и усталости.

— Пусти, мне нужду справить, — тонким голосом попросила Люба.

— Иди, да не задерживайся. Дядя Матвей с меня спросит, если твоя работа не сделана.

Младшая девочка кивнула и побежала к зарослям караганика.

— Ты чья будешь? — спросила Валя у Оли.

— Черноручко я.

— А, так ты сирота, как и я. От бабки своей про твою мать слыхала.

Оля хотела перебить Валю — та казалась ей слишком дерзкой, — но Валя опередила её фразой, которая сразу смягчила Олино сердце:

— Моя мамка тоже померла, а папку на войне убили.

— У меня сестра старшая, Паша, на джайляу она.

— Ты сегодня хоть каплю молока пила? — Валя сузила глаза, оглядевшись.

Оля только покачала головой.

— Пойдём, пока Любы нет, молока подоим. — Валя потянула Олю за рукав.

Оля, боясь, что дядя Матвей узнает, попятилась назад.

— Дядя Матвей сказал, они и так худы, в борозде слягут.

— Или коровы в борозде, или мы. Выбирай.

Валя уверенно подошла к своей корове, протёрла вымя и начала доить, направляя струю себе в рот.

— Ну, что стоишь, как пугало? Не боись, я не сдам. — Она вытерла молоко, стекающие по подбородку, и, прищурив один глаз от солнца, посмотрела в сторону караганика. — Что-то долго она. Её батька охранником зерна служит, их семья дюже хорошо живёт. Работник из неё худой. Пошли, посмотрим, чего она там.

Валя вытерла руки о юбку и решительно направилась туда, где скрылась Люба. Оля шла по её следам, осторожно пробираясь через густые кусты. Они увидели Любу, сидящую на корточках, склонившую голову. Валя ринулась вперёд, Оля не отставала. Они застали Любу врасплох. Та упала, испуганно глядя на девочек огромными глазами. В её руках были куски хлеба, которые она поспешно запихивала за пазуху.

Внутри у Оли вспыхнуло пламя обиды. У Любы была еда, у нее был жив отец и мать. У Оли было только желание выжить. Словно по сговору, Валя и Оля набросились на Любу, выдирая куски хлеба из её рук и жадно глотая их. Люба отбивалась и кричала:

— Папка! Папка! Папка сейчас приедет!

Оля и Валя замерли, оглядываясь, ожидая, что отец Любы вот-вот появится на коне и спасёт дочь. Но всадника не было, лишь коровы изредка мычали в поле. Люба перестала кричать, её щёки пылали, глаза опухли от слёз. Она крепко прижимала остатки хлеба к груди, не вставая с земли.

Валя выпрямилась во весь рост. Оле показалось, будто Валя повзрослела и выросла на целую голову.

— Отдай, — прошипела Валя, протянув руку к Любе.

Та, не сопротивляясь, отдала помятый кусок хлеба. Оля опешила, когда Валя, вместо того чтобы съесть его, задрала юбку, расставила ноги и опорожнила мочевой пузырь на еду. Закончив, она бросила размокшую массу в Любу. Все трое молчали. Люба поджала колени и опустила голову. Оля выплюнула остатки ценного хлеба и крепко взяла Валю за руку.

Они оставили Любу в кустах и вдвоём молча закончили работу в поле. Теперь Валя казалась Оле самой бесстрашной и сильной. Оле хотелось быть как её подруга.

Вечером Оля прибежала домой и, отыскав своё свидетельство о рождении, решительно исправила единицу на двойку в 1931 году своего рождения. Она улыбнулась своей находчивости — не хотелось иметь ничего общего с Любой. Но радость была недолгой: на следующей строке прописью значилось «тысяча девятьсот тридцать первый год».

— Всё. Тюрьма за порчу государственных документов, — прошептала она.

Оля смяла документ и бросила его в печь. С тех пор она везде писала и говорила, что родилась в 1932 году.

Тяжелая работа

Война закончилась пять лет назад. Но Олина жизнь не стала легче. Ладони пятнадцатилетней Оли были покрыты жёсткими мозолями, а спину непрестанно ломило, на зубах скрипел песок. Олю послали строить дорогу в село Украинка.

«Я бригадира попросила — тебя на лёгкую работу перевести», — сообщила тётя Катя, не переставая кидать лопатой песок в колымагу. Она была на пятнадцать лет старше Оли. В свои тридцать тётя Катя выглядела намного старше. Глубокие морщины перебороздили её лоб и межбровье. Руки у неё были не меньше мужских, да и одевалась она предпочтительно в штаны и рубаху. Только платок, повязанный на голову, выдавал в ней женщину. Её все боялись, и она не стеснялась окрашивать свою речь матом, разговаривая с рабочими. Курила самокрутки одну за другой, будто сигаретный дым был её воздухом, без которого она не могла жить, хотя лёгкие протестовали хриплым кашлем, от которого она сгибалась пополам.

«Вам не нравится, как я работаю?» — Оля остановилась, опершись на лопату.

«Дуреха ты», — громко засмеялась тётя Катя. «Другая бы радовалась да отблагодарила, а ты будто щей кислых отъела».Оля молчала. Она уже привыкла к тёте Кате. По вечерам в бараке, напившись горького чая, Олина напарница любила петь заглушая брань пъяных рабочих в соседних комнатах и стук мух о стекло. Песни у неё всегда были грустные, и под них Оля легко засыпала. Лёгкой работы здесь, конечно, не было — и это значило «растование» для тёти Кати и Оли. Оля копнула лопатой в кучу песка и, кряхтя, перебросила его в колымагу, покачнувшись.

«Ну и я о том же. Что хлопаешь своими голубыми глазенками? Посмотри на себя — кожа да кости. Ветер подует — унесёт», — тётя Катя продолжала ловко орудовать лопатой. «Я с тобой в паре одна не справлюсь».

«Я буду стараться», — Ольга глубоко вдохнула и, несмотря на изнеможение, увеличила скорость.Старшая женщина остановилась, воткнула лопату в песок, упёрла руки в бока и, нахмурив брови, строго сказала:— «Я буду стараться», — тётя Катя скривила лицо, передразнивая Олины слова. — «Дура ты! Тьфу на тебя. У тебя вся жизнь впереди. Ты будешь спину гнуть с зари до заката, в поту лица, и всё будет мало. Доля женская — сука. Будешь отдавать себя мужу и детям. Дай бог, он тебя только по большим праздникам кулаками награждать будет. Детей нарожаешь — и ни дня спокойного тебе, всё о их здоровье да сохранности думать будешь. Так вот: когда тебе говорят «иди на лёгкую работу» — хватай это, как утопающий хватался бы за последний глоток воздуха, потому что это может быть твой единственный шанс разогнуться и увидеть хоть что-то хорошее. Чуешь, что я тебе говорю?» Тётя Катя проширела, подошла к Оле, сгребла в кулак ворот её рубахи и приблизила своё лицо почти вплотную.

«Чую», — прошептала Оля, сглотнув тугую слюну.

«Ну вот и хорошо, ну вот и ладно». Тётя Катя улыбнулась, разжала кулак, разгладила смятую ткань на Олиной груди. «Ты меня сегодня не жди, я поздно буду. Чего стоишь как истукан — работай». Она легонько подтолкнула Ольгу в плечо, и обе продолжили грузить песок.

На следующее утро Оля открыла глаза и увидела, как тётя Катя, одетая только в штаны, разглядывает себя в зеркале, висевшем напротив Олиной кровати. В отражении Оля заметила, что тётя Катя, подняв правую руку, ощупывает покрасневшую и стянутую, будто от ожога, правую грудь. Услышав, что Оля проснулась, женщина быстро надела рубаху, затягивая пояс, рявкнула:«Вставай давай! Разлёглась тут. Пахать у меня сегодня будешь, чтоб жизнь мёдом не казалась».Надев керзовые сапоги, тётя Катя вышла, громко хлопнув дверью.

Оля быстро оделась, умылась под рукомойником, повязала платок и побежала следом. Работали молча. Во время обеда в столовой тётя Катя взяла свой поднос и села за другой столик. К концу дня Олина поясница ныла, новые кровавые мозоли на ладонях жгли как раскалённые иглы. Она не подавала ни единого знака усталости, и ее старшая напарница не останавливалась ни на минуту.

По дороге в барак Оля зашла на почту. Небольшая комнатка в сельсовете никогда не пустовала. Курносую молоденькую Надю-почтальоншу легко было рассмешить — она заливисто хохотала, и рабочие часто заходили просто пошутить.«Оль, а тебе письмо!» — Надя протянула конверт от старшей сестры Паши. Паша была неграмотная, умела написать только своё имя. Значит, случилось что-то важное — иначе бы она не попросила кого-то написать за неё.

Оля решила читать в бараке. Несмотря на усталость, быстро дошла до комнаты, которую за последние несколько месяцев привыкла называть домом. Под тусклым светом керосиновой лампы Пашино горе выплеснулось на бумагу рукой соседки Маши.

«Чего ревёшь?» — пробурчала тётя Катя, входя в комнату и задыхаясь от кашля. «Думала, я тебя жалеть буду и за тебя работу на своей спине тащить?»

Оля вытерла слёзы рукавом:«Я не реву. Просто что-то в глаз попало».Она встала с кровати — пружины жалобно заскрипели. Сил больше не было. Тётя Катя опёрлась о свою койку, пытаясь стянуть отяжелевшие от грязи сапоги. Оля молча умывалась холодной водой над тазиком. Только хотела лечь, закрыть глаза и забыться — повернулась и увидела, что тётя Катя держит письмо от Паши.

«Отдайте! Сейчас же отдайте!» — Оля выдернула письмо из рук тёти Кати, прижала к груди и всхлипнула. Слёзы потекли горячим ручьём. Тётя Катя протянула руки, чтобы обнять, но Оля отпрянула: «Не надо меня жалеть. Я смогу».

«Глупая девчонка», — тётя Катя схватила Олю за руку и прижала к своей груди. В её объятиях Оля наконец расслабилась и дала волю горю. Худенькое усталое тело содрогалось от всхлипов.«Ну всё, наревелась — и хватит. Теперь рассказывай, что за горе, я не успела дочитать».Оля кивнула, расправила письмо и села на кровать. Тётя Катя села рядом.

«Моя сестра Паша... её сын Вася... умер».

«Сколько ему было?»

«Семь...»

«Лет?»

Оля только покачала головой: «Месяцев». Она смогла выговорить это лишь через некоторое время.

«Что с ним было?» — тётя Катя продолжала нежно вытягивать из неё слова.

«Сыпь. Температура. Лечили как могли... вот, смотри, она пишет: овец на пастбище так лечили». Оля ткнула пальцем в строку. Катерина посмотрела: «Креолин, значит, натерли креолином, чтоб сбить жар... на следующий день Васи не стало». Она прочитала это на одном дыхании, пробежала глазами дальше и отдала письмо Оле.«Значит, муж её горя не выдержал, поскуда! Не выдержал горя! Да что это за мужик такой? Да я бы ему морду набила, если б встретила. Вот бы он у меня узнал, что такое горе!» — Катерина погрозила кулаком в воздух, но бурлящий кашель заглушил угрозы.

«Не надо, тёть Кать...» — сказала Оля неожиданно спокойно.

«Я начальству скажу — тебя сейчас же отпустят. Поедешь домой на первой машине, я сама найду с кем. Езжай к сестре».

«Не надо. Васю уже похоронили. Паша пишет, что уедет на пастбище, будет там полгода». У Оли разболелась голова. «Я так устала...» — неожиданно призналась она вслух тому, чего боялась сказать раньше.

«Знаю, знаю. Ложись.Утро вечера мудренее». Тётя Катя вдруг успокоилась и помогла Оле забраться под одеяло, будто та была маленькая.

Погасив лампу, сама легла. Сквозь дрёму Оля услышала голос своей напарницы — а может, это ей приснилось, потому что потом они об этом никогда не говорили:«У меня был хороший муж. Работящий, всё в дом нёс. Погиб на фронте. И детишки были — мальчонка старший и дочка. Оба от тифа померли. Одна я осталась. Бросила всё нажитое, бралась за любую работу — лишь бы забыть ту жизнь. Но вот и моё время пришло, недолго мне... Тороплю его, чтоб скорее с моими родными встретиться на том свете. А ты, Оля, ты только жить начинаешь. Не давай горю себя сломать. Ты сможешь то, что я не смогла. Зачерствела я от горя. А ты ещё крепко любить будешь, и детишки у тебя будут здоровенькие. Сон мне такой снился...»

Через месяц тётя Катя упала в обморок прямо на работе. Её увезли в районную больницу, там она и умерла — от рака, как Оля потом узнала. Когда Оля стала взрослой и было совсем тяжело, она тихо напевала песни тети Кати и повторяла, «Ты сможешь то что я не смогла.»

Глава 4

Оля уехала из Отрадного в город. Там жизнь неслась и строилась. На зарплату нянечки в больнице она могла позволить себе снять небольшую комнату в старом доме на окраине. Хозяева были старик со старухой. Хозяйка постоянно жаловалась на жизнь, а ее муж- контуженный ветеран войны был вечно пьян. Оля часто помогала старухе завести его в дом и положить на кровать. Работа у Оли была тяжёлой: мыть полы, убирать палаты, менять бельё — все те незаметные заботы, без которых больница не могла бы работать. Оля трудилась добросовестно, не жалуясь на усталость.

— Оль, ты на танцы идёшь? — спросила Рая, весёлая медсестра c задорной улыбкой чуть старше Оли. Девушки сдружились и Рая взяла на себя роль наставницы и подруги. Оля отмахнулась, ловко орудуя шваброй.

— Танцы? Да ну их. Трата времени. Она сказла вслух, а про себя подумала мечтательно “Ах танцы! Это что то удивительное! Я о них только мечтать могу.”

— Ты что, бабка старая? Какая девчонка танцы не любит? Или тебя дома кто ждёт, не пустит на веселье? — Рая захихикала, и щёки Оли вспыхнули. Дома ее давно уже никто не ждал, только старшая сестра Паша иногда интересовалась о ее существовании когда возвращалась с работы на пастбище.

— Что ты болтаешь, Рая! — Оля бросила тряпку в ведро, расплескав воду. — Смотри, из-за твоей болтовни теперь работы прибавилось. Оля прикусила губу стыдясь признаться в причине наигранного безинтересна к танцам.

— Да ладно тебе сердиться, — Рая подошла ближе, окинула Олю взглядом с ног до головы, сложив руки на груди, и подмигнула. — Раз никого нет, то и лучше. У меня брат из армии вернулся, Генка. Красавец: глаза голубые, чуб кучерявый, работящий да хозяйственный. Сходи с ним на танцы?

— Если так хорош, чего сам себе никого не найдёт? Оля нахмурилась недоверчиво. В жизни ей ничего просто так хорошего не доставалось.

— Тьфу на тебя, Ольга! Я тебе плохого желаю? Хороших мужиков не осталось, а тут не калека, не старик, а ты брыкаешься, как сивая кобыла. Иди, а то от работы горбатой станешь вот тогда на тебя никто и не посмотрит. Нет сил смотреть как ты все одна да одна у этих стариков живешь. Я тебе помочь хочу. Веришь? Рая встряхнула подругу.

Оля пыталась вырваться из рук Раи. Она не хотела признаться что ни разу не была на танцах, да и надеть ей было нечего кроме рабочей одежды и ботинок. Но с тех пор, как она увидела объявление о танцах в Доме Молодежи она мечтала сходить. —Ну чего ты? Боишься небось что он тебе все ноги оттопчет. Обещаю что танцует он хорошо, тебе все завидовать будут. “Не будут когда они меня увидят.” подумала про себя Оля.

— Не могу. Платья нет, и обуви подходящей. Стыдно будет. Оля переселила себя и выпалила на одном дыханье.

— Это беда поправимая, дуреха. После смены помойся, расчешись и приходи ко мне. Есть, что тебе одеть и обуть. Генка глаз с тебя не сведёт. В это время по коридору проходили две старшие медсестры. Рая кивнула головой и побежала по своим делам чтобы не получить замечания. Старшие медсестры перешептывались и ехидно хихикали.

— Деревня—,

Оля знала что они обратились к ней. Она гордо выпрямилась и посмотрела той медсестре бесстрашно в глаза. Не выдержав прямолинейного взгляда Оли она положила руки в карманы своего белого халата и переглянувшись с подругой прищурилась и сказала,

— В моей палате пациента нужно подмыть, а другому утку поменяй— надменно подходя ближе к Оле. А когда поравнялась с ведром она притворилась что споткнулась. Ведро оппракинулось и грязная вода разлились по всему коридору. Оля отругала их про себя глубоко вздохнув. Работу с восьми классным образованием было тяжело найти в городе, а эта хорошо платила и она прикусила язык чтобы не нагрубить.

— Ну что встала как истукан, убери пока кто не убился.

Оля поставила ведро и начала собирать воду, а две медсестры засмеялись и пошли дальше перешептываясь.

Оля решила что послушается Раю и пойдет с ее братом на танцы. По дружескому приказу Раи Оля стояла чистая, с длинной косой, на пороге квартиры Раи.

Заходи, заходи! — Рая распахнула дверь и обняла Олю. Её волосы были уложены в модные кудри, прибраны гребешками. Простое платье с бантом на груди и тонким ремешком на талии обрисовывало стройную фигуру, обычно скрытую под белым халатом. Рая взяла Олю за руку и провела через тёмный коридор в комнату.— В тесноте да не в обиде, — она кивнула на три кровати и свёрнутые одеяла на сундуке. — Нас с Генкой и моей сестрой с племянниками пятеро, но сейчас никого. Переодевайся спокойно. Она открыла шкаф, достала коричневое платье.— Это тебе подойдёт. И бусы вот. — Рая сняла с трюмо нить блестящих бус и надела на Олю. — Туфли померь. — Перед Олей появились потрёпанные, но чистые туфли на небольшом каблуке.— Ну, переодевайся. Генка скоро придёт, и сразу на танцы.

— А ты идёшь?

— За мной ухажёр зайдёт, потом подойду.

— Спасибо, Рая, — Оля обняла подругу, переполненная благодарностью.

— Иди-иди, — Рая отмахнулась.

Спрятавшись за дверцей шкафа, Оля быстро переоделась.

— Я так и знала, фигура у тебя точёная! — Рая всплеснула руками в умилении. — А ну, повернись. Оля засмеялась и покружилась.— Красавица! — Рая поправила волосы Оли, и в этот миг щёлкнул замок. Дверь заскрипела. Оля замерла от страха; она не знала, как себя вести. Рая игриво толкнула её бедром и вышла в коридор и несколько минут Оля слышала перешептывания подруги с мужчиной. Пока Оля ждала она поймала своё отражение в зеркале: взрослая двадцатилетняя девушка с блестящими голубыми глазами и румяным от предвкушения лицом. Она увидела себя будто впервые.

— А вот и мой брат! — защебетала Рая, ведя под руку стройного парня. Подруга не соврала: он был красив, ладен. Гимнастёрка, брюки-галифе, начищенные сапоги. Яркие голубые глаза пронизывали насквозь. Он уверенно шагнул к Оле, протянув руку:

— Добрый вечер. Геннадий, можно Гена.

Оля ответила на рукопожатие, сглотнув ком в горле:

— Вечер добрый. Ольга, Оля.

— Ну вот и ладно, познакомились — теперь на танцы! — Рая захлопала в ладоши и вытолкала пару за дверь. Гена и Оля шли молча. Оля стеснялась поднять глаза, не зная, о чём говорить. Он курил сигарету за сигаретой, не проявляя интереса.

— Вот и пришли, — наконец сказал Геннадий у дверей Дворца Молодежи. Изнутри доносилась музыка и смех, мимо проносились сияющие девчата.

— Спасибо, — ответила Оля, когда он открыл дверь. Дворец очаровал её: гранитные колонны, высокие потолки с хрустальной люстрой. Замешкавшись, Оля почувствовала руку Геннадия на талии и отпрянула. Ей не привычно был мужское прикосновение. Он убрал руки за спину и кивнул, куда идти. В зале Оля воспряла духом. Стены в флажках и цветах, громкая, весёлая музыка манили в пляс. Парней мало, девушки танцевали парами, болтали, улыбались.

— Я пойду покурю, — наклонился Гена к её уху. Она кивнула, но подумала: "Грубиян, оставляет одну. Ничего в нём, кроме внешности”. Опершись о колонну, она топала ногой в такт. Гены долго не было, когда он вернулся от него пахло спиртным, а глаза были мутными.

— Пошли танцевать, раз пришли, — он вытащил её на пол, не дожидаясь ответа, и закружил в вальсе.Оля едва касалась пола. Гена вёл уверенно. Сначала она сопротивлялась, но танец захватил: сердце колотилось, голова кружилась. Его руки были сильными, мышцы под гимнастёркой играли. Когда музыка смолкла, Оля пылая жаром, захлопала в ладоши. Но Гена смотрел серьёзно.

— Тебе не понравилось? — спросила она, набравшись смелости.

— Нет, — после паузы добавил: — Я на гармошке люблю играть.

— А я песни под гармонь люблю.

— Ты поёшь?

— Ой, что ты. Смелости не хватает, — махнула Оля застенчиво.

— Я тебе как-нибудь сыграю, а ты споёшь. Договорились? — Гена пожал руку Оли, его пальцы задержались. Взгляд впился в неё.

— Я покурить.

— Ну покури, — укорила Оля, отвернувшись.

— Обиделась?

— А чего обижаться? Я на танцах, мне и без тебя весело. Можешь не возвращаться, сама дойду. Раю поищу, с ней потанцую. Оля направилась сквозь толпу, оставив его растерянным.

— Оля, погоди! Извини, не хотел обидеть. Голова другим забита. Но Рае обещал быть кавалером, слово сдержу.

— Мне твоих одолжений не надо. То, что Рае обещал, это между вами. Ей за наряд спасибо скажу. Сама о себе позабочусь.

Заиграло танго. Гена притянул её к себе, крепко обнял за талию.

— Пусти, не хочу!

— Не пущу. Я тебя привёл, Рая сказала, ты никогда не была. Хочу, чтоб запомнилось.Он вёл уверенно, но Оля вырвалась.

— Отпусти, сказала! А то такую память сделаю, пожалеешь! Гена остановился, отпустил. Оля пошла к выходу, не обернувшись.Она шла быстро, опустив голову, ругая себя за согласие. Теперь стыдно перед Раей, они так сдружились.

Подходя к своему дому Оля услышала крики хозяйки дома она звала на помощь. Оля ворвалась во двор.

— Он повесился! — вопила старуха. Оля инстинктивно поняла что старик наложил на себя руки.

— Где?

Старуха ткнула пальцем в сторону небольшой пристройки возле дома с маленьким отверстием для хранения угля. Оля заглянула но из за темноты ничего не увидела а только услышала хрип и гортанные звуки.

— Зови помощь! — крикнула Оля которая не знала что делать в этой ситуации.

— Помощь здесь, — раздался голос Геннадия за спиной. Он нырнул в лаз, через минуты вытащил тело. Лицо у старика было синее, шея в бордовом кольце. Гена вылез, весь в саже, лицо в поту. Прижал ухо к груди старика, а потом зажал ему нос и начал давать дыхание. Старуха причитала. Время застыло. Оля вышла из ступора, когда старик закашлял. Собралась толпа, старика унесли внутрь. Гена куда-то пропал.Оля грела воду, носила полотенца, помогала, как в больнице. Когда голова коснулась подушки, она провалилась в сон.

— Оля, вставай! — эхом звал голос Раи. Глаза открывались тяжело.— Что ты разлеглась? Вставай, пойдёшь к нам жить. Генка всю ночь переживал, покоя не дал. Не хочет, чтоб ты тут была.

— Рая, что ты говоришь? Оля потерла глаза и ущипнула себя чтобы убедится что ей все не сниться.— Генка? Не нравится он мне, я ему — тем более. У вас и так теснот, пятеро в комнате. Куда я?

— Неправильно ты думаешь, Ольга. Ты о сейчас, а надо о будущем. Генка опорой будет. Сживётесь, сдружитесь, а там посмотрите да решите. Может поженитесь. Вам квартиру дадут. Не будешь же ты всю жизнь утки выносить да полы мыть. Пойдём.

— Рая ты планы строишь быстрее ракеты. Оля слабо улыбнулась.— Твой брат все танцы от меня бегал. Мы с ним и пяти минут не поговорили.

— Ну стеснялся мой брат. Ты думаешь он красавец так у него отбоя он девчат нет? А он безотцовщина с трех месяцев. Как мог так работал не покладая рук; мамке нашей помогал пока она жива была. На девчат времени не было. А вчера всю ночь талдычил, “Нельзя ей одной там быть, нельзя.”

Оле он вдруг стал ближе по сиротскому духу. Она пожалела что так строго его осудила.

— Как он здесь вчера оказался? Оля спросила.

— Сказал что чувствовал себя виноватым и просто хотел убедиться что ты добралась до дома в сохранности, а тут такое. Рая произнесла последнее шепотом и перекрестилась. Оля сделала тоже самое. — Ну что скажешь? От меня до больницы ближе. Оля задумалась, ей действительно было страшно оставаться в доме с человеком который хотел уйти на тот свет. Ей вспомнилась черная дыра угольной, синее лицо старка и его хрип. Страх что это может повторится пугал ее больше чем жить в неудобстве с людьми в маленьком пространстве. Она знала что с Раей ей будет жить веселее. Оля устала быть одна. Ей вдруг представилось как она будет приходить домой и ее будет встречать шумная толпа людей которым будет интересно услышать о том как прошел ее день.

—Если я соглашусь, это не значит что я….что мы?

—Да никто тебя силой под венец не потащит. Быстро перебила Рая.—Ну не понравится я сама тебе помогу другое жилье найти.Только не здесь Оля. Не здесь.

Хорошо, Рая. Я могу…Я могу пойти к тебе жить.