Дестреза и золотой конь

Глава 1. Конюшня и Семь Партид*

Золотой конь в монастырском деннике бился так, что, кажется, еще чуть — и доски не выдержат. Шкура в мыле, уши прижаты, белки глаз дико блестят в полумраке…

Осмысленным в его движениях было лишь то, что кидал он свое тело на загородку, стоило кому-то приблизиться. Монахи боязливо крестились, а стоящий рядом со своим господином сеньор Лукас лишь досадливо покачал головой.

— Лучше нам уйти сейчас, дон Матео. Зверь этот опасен и себе и другим, — сурово произнес старый инквизитор, непроизвольно шагнув вперед, будто прикрывая юношу. — И нету тут вашей вины, — добавил жестко, сразу пресекая предположение о страхе от чужой конюшни. — Бласко своей жестокостью превратил его в безумца. Так что мой вам совет, господин, — с обыкновенной почтительно добавил наставник. — Велите жестко взнуздать его, да отправить конюхам дона Родриго. До Вальядолида тут всего десять лиг, если напрямик — по горным дорогам и бродам, так что за день пути верховые доберутся. А там — либо сам он в чувство придет, либо люди вашего отца его к повиновению приведут — аккурат к вашему приезду шелковый станет. День лишь один ему перетерпеть, господин, и вы о том не печальтесь.

Матео молчал, стоял бледный, сжимая в руке вишневую трость, ставшую за это время будто продолжением руки. Он со своей выучкой понимал не хуже Лукаса, что прав тот во всем, и этот стремительный перегон через горные кручи — целый день жестоких мучений для коня, единственное для него спасение и выбора у них нынче нет.

А как иначе?

Райо, обезумевшего от страха, всю дорогу придется осаживать строгим железом. И, конечно, Бласко, пусть и был жестоким хозяином, но его арест, чужие грубые руки и чужая конюшня коня окончательно из себя вывели, чтобы там не говорил верный Лукас ему в утешение. И понимал он своим совершенным умом, что конюхи в их доме в Вальдолиде и не таких норовистых обламывали. И, конечно, чтобы порадовать юного дона идеальным послушанием, и этого золотого коня сломают, подчинят чужой воле. Вот только тогда гордый летящий дух, в который влюбился юный летрадо, исчезнет навсегда. Покорным и надежным Райо станет — покрасоваться можно будет, да и бою не подведет. Не будет он только вот уже тем горделивым чудом, что украло сердце юноши у дуэрского шлюза, украло, как ни одна красотка не смогла бы.

— Отдать в Вальядолид — дело нехитрое, сеньор Лукас, — раздался из темноты сухой голос отца Иларио.

Разжалованный в приоры настоятель, подошел ближе, внимательно рассматривая бьющегося жеребца, и в его глазах вдруг блеснул давний, почти забытый огонь.

— Но если дон коммендатор желает получить настоящего боевого товарища, а не покорную скотину, то торопиться не стоит. Разве не помнишь ты, мой наставник, — усмешка прежнего Иларио напомнила сеньору Лукасу одного строптивого монашка, —до того как в двадцать два года принял я постриг и надел эту рясу по обету Пресвятой Деве, исцелившей меня от тяжелой раны, успел я повоевать. И уж поверьте старому солдату — усмирял я коней и строптивее этого несчастного жеребчика.

Матео удивленно обернулся на приора, которого посчитал уже безобидным и покорным пожилым сеньором. Да и чудны были речи отца Иларио: гранды Испании, к коим принадлежала его семья, не должны были искать ничьей дружбы, а лишь подчинять своей воле — оружие и закон им в помощь. Боевой конь, охотничья свора или своенравная красавица тем более должны были становиться покорны своему господину.

Но отец Иларио улыбнулся чуть заметно, и под монашеским облачением вдруг отчетливо проступила стать истинного кабальеро. Начал чуть нараспев, будто проповедь читал.

— Конь сей боится боли, дон коммендатор. Бласко рвал ему рот строгим мундштуком, сие —недостойно кастильского кабальеро, и железо то орудием пытки было, а не послушания, что противоречит Второй Партиде. Да и шпоры его больше мавру подходили, чем доброму христианину — прости, Господи!

Вздохнул, прервав свои речи. Вряд ли юному аббату они о чем-то скажут, кроме Второй Партиды, да понимает ли ее дон Матео? А тот нахмурился, будто размышляя.

— Может, ты и прав, отец Иларио, я у деда… — оборвал сам себя, спросил, что тогда посоветует отец настоятель. Не приор, вот ведь чудо чудное...

Но теперь уже отцу Иларио удивляться было некогда — хотя дону коммендатору благодарен он был без меры, но коня золотого было жалко, так что продолжил он свое поучение, будто с послушником заговорил, а не с Богом и королем данным аббатом:

— Для начала велите монастырскому кузнецу сковать новое железо — мягкое, с толстым грызлом, без этих богопротивных рычагов, да велите шорнику перенабить подушки седла, чтобы запах Бласко убрать, и мягкими их сделать. И сладостями, кои вы подать велели, вам его не ублажить — в инжир, да абрикосы он не поверит. Лакомство это деликатное, скрытное, далеко не пахнет, а Райо вашему сейчас нужен сильный, да манящий запах, чтобы заглушить страх. Прикажите слугам на рынке стручков рожкового дерева найти — конь за ними точно к вам потянется. Да велите подмешать в вечернюю порцию ячменя каплю анисового и мятного масла, это успокоит его дух и вернет аппетит. И сами руки им натрите, дон Матео, пусть привыкает. А теперь, как сеньор Лукас говорит, уйти нам надобно, пусть в темноте среди мулов пообвыкнется. Дыхание их тихое ему разум вернет, а кобыл, да жеребцов, что в волнение его привести могут, тут нет.

Тон отца Иларио сделался совершенно спокойным, и заговорил он уверенно, как и подобает пастырю.

А вот дон коммендатор, кажется, напротив, уверенность свою подрастерял.

— А мне тогда что делать? — Матео впервые за долгое время выглядел растерянным, как обычный подросток перед сложной задачей, хотя и плюхнулся в патио настоятеля на мраморную скамью, не раздумывая.

— Вам, дон коммендатор, если вы действительно учились у Карранзы**, придется вспомнить, что такое терпение, — Иларио указал на табурет — тот, что из трапезной принесли. — Пусть ка его в конюшню перенесут. Вы на него садитесь, да так, чтобы видно вас не было. И просто читайте. Конюшня — место темное, я скажу вам, как можно будет, когда конь успокоится. Надобно, чтобы Райо к вашему голосу привык и понял, что этот голос не несет в себе угрозы и крика, да и запах он запомнит...

В тот же вечер дон Матео де Бисагра отпустил всех людей и остался в конюшне один — бдеть. Тихо было в конюшне. Из кормушки плыл густой, пряный аромат мятного масла и аниса, смешанный со сладковатым запахом запаренного ячменя. И так тут было тепло и покойно, что юноша чуть даже испугался своим внезапным мыслям греховным: не так ли у Спасителя в пещере было, когда он в яслях лежал, и вол его дыханием согревал?

Мулы вздыхали сонно, Золотце больше не бился. Фыркал, конечно, фыркал, недоверчиво втягивая ноздрями воздух — отчетливо это было слышно, а потом, видно, голод и манящий запах взяли свое — Райо начал осторожно выбирать зерно, то и дело замирая, а потом захрумкал всласть.

Матео не шевелился. Ученик Карранзы, он терпеливо дождался, пока в темноте денника стихнет это хрумканье. Золотце довольно фыркнул над пустой кормушкой. Наступила мягкая сонная тишина, такая, что и юный летрадо с удовольствием бы преклонил голову прямо на тюках соломы. Но он был здесь не для того, чтобы смиренно спать среди мулов.

Матео заговорил, будто увещевая, тоном, заученным от Лукаса, каким тот наставлял говорить с испуганными простецами.

При первых же звуках его голоса Райо недоверчиво фыркнул, подавшись назад, в глубь денника. Но бежать было некуда, да и голос этот… Райо замер… Матео продолжал говорить, и конь начал вслушиваться в знакомые звуки. Там, у дуэрского шлюза среди криков челяди Бласко и грохота воды этот ровный чистый голос звучал чуть иначе, но льдистый тон его было ни с чем не спутать. И запах... Из темноты на Райо плыл удивительный аромат. Райо не знал, что пахло от дона Матео анисом, мятой и лавандой, но был запах ему знаком и приятен. Жеребец шумно втянул воздух ноздрями, и его конская память вновь вернула его на раскисшую пойму. Место у шлюза, где стоял тот, кого, будь Райо человеком, он назвал бы лавандовым мальчиком, оно ведь тоже приятно пахло. А чужак с чистым голосом был единственным, кто не вонзал в него шпор и не рвал рот железом, и не пытался схватить, чтобы принудить к покорности.

Матео сидел на табурете Иларио безупречно прямо, привычно ощущая разом свое тело, слушая и чувствуя себя и всё вокруг себя. Разум — хозяин ситуации. Он закрыл синие глаза и начал читать по памяти — мягко и мерно, будто убаюкивая испуганное животное древними законами Кастилии:

— Законодатель должен любить Бога и помнить о Нем, когда создает законы, чтобы они были справедливыми и совершенными... — негромко, чеканил Матео Пролог Первой Партиды. — Кроме того, он должен любить справедливость и общее благо всех. Он должен быть образованным, чтобы уметь отличать добро от зла...

Райо прислушивался. В густой темноте конюшни Матео скорее угадал, чем увидел это новое движение в свою сторону — по едва слышному, осторожному шуршанию соломы и тому, как близко колыхнулся теплый воздух.

Статьи законов Альфонсо Мудрого звучали, как переливы воды в монастырском фонтане, а еще звук этот пах так притягательно-сладко, что конь, убаюканный звуком и лавандово-мятным покоем, сделал первый осторожный шаг вперед...

Время текло незаметно. Матео продолжал читать наизусть, раскрывая перед затихающим зверем этику кастильского права:

— ...И не должен стыдиться изменять и исправлять свои законы всякий раз, когда он считает это необходимым... ибо особенно справедливо, чтобы тот, кто должен поправлять других и исправлять их, знал, как делать это в своем собственном случае, когда он ошибается...

Теперь уже конь ловил каждый оттенок этого струящегося голоса. И этот приятный сладкий запах, в который вдруг захотелось окунуться, и этот звук явно исходили от неподвижной фигуры человека. Райо сделал еще один осторожный шаг вперед, потом еще один…

Ближе к полуночи, когда голос Матео начал слегка садиться, соловый жеребец уже стоял у самого края загородки. Летрадо медленно поднялся — будто струя воды перетекла, не тревожа движением ни застоявшийся воздух, ни успокоившегося коня.

Юноша медленно, без единого лишнего взмаха, протянул вперед узкую ладонь. На ней лежали длинные темно-коричневые стручки рожкового дерева.

Райо замер, шумно выдохнул горячий воздух прямо в пахнущие анисом, мятой и лавандой пальцы Матео, щекоча кожу, а затем аккуратно, одними губами, снял угощение, захрустев сладким лакомством. Матео улыбнулся, не меняя позы.

Первая задача была решена.

За приоткрытой дверью конюшни, стоявший там все это время приор Иларио, тихо перекрестился. «И впрямь дивный отрок, — подумал он, отправляясь к себе в келью. — Правду говорили в Саламанке». А верный Лукас положил руку на эфес шпаги, чтобы проводить своего юного господина в отведенные ему покои.

И мальчику, и коню пора было спать.

__________________________

* Кастильский кодекс законов, составленный во время правления короля Альфонса X Мудрого во второй половине XIII века. «Семь Партид» означает — Кодекс из семи частей. Первоначальное название «Книга законов». Современное название «Семь Партид» кодекс получил в XIV веке.

** Дон Иеронимо Санчес де Карранза (1539-1600/1608) — гуманист, ученый, один из самых известных фехтовальщиков, основатель испанской школы фехтования — дестрезы. Автор трактата по фехтованию «Философия оружия» (1569, издано в 1582 г.). Уроженец Севильи.

Глава 2. Баловство и узда

Утреннее солнце едва успело позолотить верхушки дубов на королевской земле, когда сеньор Лукас начал готовить шоколад для своего сеньора. Действовал он сноровисто и привычно, не опасаясь разбудить дона — юношеский сон крепок.

Белые угли* тихонько потрескивали, давая ровный жар без запаха и копоти. Сеньор Лукас пристроил небольшой медный кувшинчик для шоколада на кованую решетку жаровни и начал скоро вращать венчик молинийо, взбивая напиток в густую пену — это было время, принадлежащее только ему одному.

Движения Лукаса были точны и безупречны, и в этих скупых, точных и выверенных движениях, в этом принадлежащем ему одному утреннем покое, была такая простая и чистая радость, что никогда и ни за что не стал бы он ее раскрывать и ею делиться.

Жар и тонкий сладкий аромат начали вытеснять утреннюю сырость из углов. Старый инквизитор, наставник и слуга поставил идеально сваренный напиток на пробковую подставку, собираясь, перелить его в бокал из тонкого китайского фарфора, а потом, как и полагалось по этикету, подать сеньору прямо в постель, разбудив его для новых трудов, хоть и жаль было поднимать юношу так рано после тяжелого ночного бдения. Но распорядок для благородного дона не меняется, даже если тому пришло в голову отправиться в постель далеко за полночь,

Посторонний звук вмешался в тихий утренний ритуал, и исходи он от двери.

Лукас и дорогую китайскую безделушку бы не пожалел, бросив ее и тотчас схватившись за лежащую рядом шпагу. Но звук пришел с другой стороны. Дверь спальни тихо скрипнула, и на пороге показался сам юный дон. Лукас так и замер.

Впервые с тех пор, как его сеньор заделался летрадо на службе короны, он настолько забылся. По всем правилам приличий дону де Бисагре, сеньору Толедо, сыну первого министра и начальнику канцелярии великого инквизитора следовало чинно лежать под балдахином, дожидаясь ежедневного поклона наставника, который служил сигналом к утреннему туалету господина, а не выбегать самому в переднюю, да еще и в таком неподобающем виде.

Но Матео был настолько взволнован, что, кажется, напрочь забыл об этикете, который за последние семь лет жизни стал его второй натурой. Он выскочил прямо в ночной камизе — длинной рубахе из тончайшего белого хлопка, едва прикрывавшей колени. Растрепанные после сна темные волосы, рука, на ходу запахнувшая ворот, и полотно сорочки принесли в переднюю густой, въевшийся за ночь шлейф непривычных для столичного сеньора ароматов — прохладная лаванда теперь мешалась с теплым, пряным духом аниса и мяты.

Глаза четырнадцатилетнего отрока горели небывалым, совершенно мальчишеским торжеством. Весь его апломб блестящего саламанкского летрадо и надменная маска сына первого из донов империи на миг слетели, уступив место чистой, искренней ребяческой гордости.

— Лукас! — звонко, абсолютно забывшись и едва не схватив старого слугу за рукав, воскликнул Матео. — Он взял! Слышишь?! Райо взял стручки прямо у меня с руки! Сам подошел, дочиста всё съел и даже ладонь облизал. И совсем он не крысился, представляешь, Лукас?! А кузнец уже делает новое грызло, как сказал отец Иларио, а шорник перебивает подушки седла... К концу недели я уж точно выведу Райо в пойму!

Юноша перевел дыхание, его бледные щеки залил живой, горячий румянец.

Выглядел он настолько живым и обыкновенным, что никто бы в этот миг не опознал бы в этом горячем отроке безупречную мраморную статую, какую он все время представлял перед своими монахами. А потом Матео спохватился, наткнувшись на внимательный изумленный взгляд старого инквизитора и почувствовав, как от жаровни тянет сладким шоколадным духом.

Он опустил глаза, внезапно осознав, что ушел с мягкого алькарасского ковра своей спальни и теперь стоит босиком на шероховатой тростниковой циновке, одной из тех, что монахи застелили переднюю. Матео зябко передернул узкими плечами под тонким батистом рубахи и вновь поспешно запахнул ворот, пытаясь вернуть лицу привычное льдистое выражение. Мальчишка исчез. Перед Лукасом снова попытался предстать строгий судейский чиновник, способный оскорбиться даже собственной мимолетной слабостью.

— Подайте шоколад в спальню, сеньор Лукас, да призовите слуг, мне пора одеваться, — сухо, чуть высокомерно добавил Матео, стараясь, чтобы голос больше не срывался по-мальчишески, и поспешно отступил обратно в полумрак своих покоев.

Пожилой инквизитор лишь молча поклонился, пряча в усах снисходительную теплую улыбку, да посмотрел вслед синеглазому летрадо: «Эх, дон Матео, дон Матео... Вот и при должности вы уже, вроде, и вести себя научились, чтобы от одного вашего вида у людей сердце замирало. А чуть отвернешься — опять баловство. То вишневая тросточка со скрытым клинком — игрушка для столичных повес, то теперь вот сам взялся бешеного жеребца приручать, сладостями его баловать, да Семь Партид впотьмах на память читать».

Лукас мысленно вздохнул. Уж чего проще было бы, как он и советовал вчера, жестко взнуздать строптивую тварь, оседлать, да с лейтенантом дона Матео отправить на выучку к конюхам дона Родриго. Уж мастера на службе первого министра за пару дней привели бы золотого андалузца в чувство безо всяких нежностей, анисового масла и древних законов. Коня укрощать надобно, а не уговаривать!

Но, вспоминая сияющее лицо отрока, старый следователь вдруг подумал, что соловый изменил в этом монастыре куда больше, чем даже арест дона Бласко. С каким уважением и тайной гордостью смотрел сорокапятилетний приор Иларио на упрямого юношу, сидящего в темной конюшне на дубовой табуретке. Испытанный ветеран более двух десятков лет назад сменивший боевой доспех на доминиканскую сутану, признал в мальчишке кастильского кабальеро и будущего командира.

«Да, что бы там не воображали его ученики — прежний и нынешний, — хмыкнул про себя Лукас, ловко подхватывая серебряный поднос с утренним напитком, — кажется, тут не Райо мой сеньор приручает. Он строптивого отца Иларио к руке, считай, приучил. И ежели к тому дело идет, ежели монахи под водительством своего приора теперь за ним в огонь и в воду пойдут — то так тому и быть». А что они вдвоем с приором бдение юного аббата разделили скрытно, так тому сие знать не надобно.

И потому как закончили слуги свои дела, отослал он их жаровней заняться, да циновки сменить, и только потом заговорил о коне своим обычным тоном, удивительно соединявшим суровость и почтительность:

— О коне вы, дон Матео, добрые вести донесли, хотя и кузнецу, и шорнику задали вы работы на весь день…

Помедлил, чтобы сеньор осознал сказанное. Перед тем, как уроки задавать о делах, кои отложить можно, надлежит господину разобраться, не были ли им даны ранее иные задания, срочность которых была много выше.

Дон Матео лишь вздохнул — домашние дела у них всегда сеньор Санчес решал, да и кузнецов в Вальядолиде хватало, а были и те, кто именно по конному железу работал… А вот монастырская кузня —да, считай до вечера провозятся. Но ведь не должно у кузнеца срочных дел быть, да Лукас?… Жатва… ах, да… ладно… За один день ведь ничего случиться не должно, правда, правда же?

— Правда, мой господи, не должно, да и приор ваш человек хозяйственный. Небось, все уже с лета готово было, — успокоил господина старый наставник.

Судить своего дона и его поступки Лукас не собирался. Дон Матео, хвала Небесам, сам себе судья, и поступки его обыкновенно взвешены и разумные, ну, коли дона Фадриго, старшего брата рядом нет.

Весь следующий день монастырь напоминал растревоженный улей, и в центре этого шума и суеты, вопреки обыкновению, находился сам юный коммендатор.

Матео не находил себе места. Он то и дело мерил шагами поляну у нижней альберики, на вежливые слова монахов отвечал скоро и вежливо, но без привычного уже для них участия, от сладостей и вовсе отмахнулся досадливо, то и дело прислушиваясь к доносившимся со двора звукам: тяжелым ударам кузнечного молота и шарканью шорного ножа. Каждое мгновение ожидания давалось ему с трудом — мальчишеские нетерпение и надежда боролись в нём с рассудочной тревогой летрадо. Стоило ли отвлекать стольких людей от их трудов? А вдруг Райо не примет обнову? Может, нужно было совету Лукаса внять? Делать-то что и как ждать?!

Дон Матео лично явился в кузницу, где у раскаленного горна, обливаясь потом, трудился монастырский мастер под присмотром отца Иларио.

Приор держал в руках старое железо дона Бласко, снятое с коня сразу же по прибытии. Это был страшный тяжелый мундштук с длинными изогнутыми рычагами и грубой вороненой цепочкой.

— Взгляните сюда, господин мой, — негромко сказал Иларио, указывая Матео на рычаги и не сомневаясь уже, что выпускник Саламанки и в естественных науках профаном не был. — Вот сюда обратите внимание. Дон Бласко правил силой. По закону архимедова рычага, малейший натяг повода превращал это железо в тиски. Цепь снизу сжимала коню челюсть, а острое грызло во рту резало язык. Стоило Райо замешкаться, как Бласко дергал повод, причиняя тому дикую боль. Конь не то, чтобы не слушался — он от пытки спасался, вздергивая голову. А хозяин почитал сие за упрямство и наказывал его еще большей болью. Да, норовист ваш соловый, что поделать! Лета его такие. Дону Бласко бы обождать еще чуть, отдать его в руки надежного конюха, чтобы объездили золотого, как должно, да, видно, не утерпел. Сам всегда нетерпелив был, да горяч, не по его натуре сей жеребчик. А Райо ваш заезжен неплохо, да пару годков еще поучиться ему точно не помешает.

Кузнец по знаку приора показал дело рук своих. Вид железа был совсем иным — толстое, дутое трензельное грызло, разделенное посередине подвижным кольцом.

— Мы сделали для Райо мягкое железо, — продолжал Иларио, пока кузнец с законной гордостью озирал работу.

— Видите? Никаких рычагов. Толстое грызло ляжет во рту мягко, оно не причинит боли, а подвижное сочленение сделает повод способом разговора, а не крика. Конь начнет отжевывать железо и успокаиваться. Это узда для беседы с вашим Райо, дон Матео, а не для войны с ним.

— Опять у вас баловство одно, — раздался внезапно голос старого инквизитора.

Юный летрадо недоуменно нахмурился, а сеньор Лукас, шагнув из дверного проема в ослепительном свете, внимательно оглядел кузнечную работу и хмуро покачал головой.

— Мундштук Бласко, при всей его жестокости, вернее поможет удержать махину в бою, приор, — весомо произнес наставник и телохранитель. — Райо — зверь горячий. Случись что на королевских трактах, дон Матео просто не удержит его. Это не говоря уж о Нидерландах.

Иларио на эти Лукаса только повернулся к тяжелому деревянному сундуку у стены и достал оттуда скрывавшуюся доселе вещь — тяжелую, тускло поблескивающую дугу из кованого железа, с внутренней стороны которой топорщились короткие зловещие зазубрины. Старик молча опустил штуку на наковальню. Матео поежился — вид этого орудия сильнее напоминал пыточное железо, чем строгий мундштук Бласко.

— А на сей случай, сеньор Лукас, у нас будет серрета, — тихо ответил Иларио, и Матео запомнил новое слово. — Бласко из тупого бахвальства рвал коню челюсть, калеча и причиняя боль. С этим приспособлением не придется дону Матео так поступать. Серрета ложится на храп и челюсть коню не рвет, хотя сила её куда больше. Но и работа с ней требует холодной крови и не каждой руке это орудие дисциплины подойдет. Дон Матео справится. Ночью у денника увидал я, что господин наш не только окружающих подчинять себе может, но и на себя в случае нужды узду готов надеть.

Говорил отец Иларио о доне Матео уже не только с умилением и благоговением — истинное уважение к выдержке кабальеро звучало в его голосе, и подумал Лукас, что это дорогого стоит.

Тревогу в глазах дона Матео уловил отец Иларио и продолжил, обращаясь уже только к нему:

— Вы ведь верно держали в руке гитару или виуэлу, дон Матео? Так вот, повод серреты — это как гитарная струна. Перебирать его нужно так же легко и чутко, как кабальеро перебирает струны во время нежной ночной серенады, касаясь их подушечками пальцев, всего лишь…

И, не обращая внимания на укоризненный взгляд Лукаса, — юн еще был аббат сан Доменико для таких мыслей и речей! — продолжил:

— То новое железо позволит вам с Райо говорить, а сей предмет — шептать ему тихо, и от одного перебора повода будет он смирен аки агнец. Я дам вам серрету с собой, сеньор, и со временем научу управлять вашим Золотцем одним лишь этим касанием. Но сперва… — приор еще раз взвесил в руке зубастую дугу: — Сперва, когда вернетесь вы, дон коммендатор, домой,надобно вам будет заниматься, да тренировки вести не на благородном животном, а на валике с опилками. На него надлежит вам надевать сие орудие и перебирать повод так, чтобы ткань не рвалась и опилки не сыпались.

Вздохнул и добавил твердо, уверенный уже, что выполнит господин его завет:

—Думается мне, не по нраву вам будет сие, но придется вам, дон Матео, упражнения ваши проводить прямо в конюшне — на виду у Райо. Нужно, чтобы привык он к виду этого орудия в ваших руках, перестал на нее коситься и не ждал от нее боли. Как пообвыкнется — и надевать вы сами серрету на него будете, да тотчас и снимать, не затягивая ремней. А за послушание станете давать Райо сладости, как ребенку. Нужно, чтобы в мыслях и памяти его серрета ваша связалась не с яростью и болью, а с нежным запахом ваших рук и сладостью поощрения. И только когда вы будете приезжать обратно в монастырь и своими глазами увижу я, что вы научились безупречно управляться с поводом и серретой, и валик ваш будет цел... Только тогда мы займемся уроками с Райо. А насчет братии не сомневайтесь — ведь у аббата и его приора всегда найдется повод для благочестивой беседы на берегу Дуэро.

Из кузницы Матео вышел степенно. Сдерживая нетерпение, отправился под навес к шорнику, где старый монах возился с роскошным седлом де Сандоваля. Кожа со вставками из дорогой кордовы была вспорота. Шорник безжалостно выгребал из внутренних подушек сбившийся грязный конский волос, превратившийся под весом Бласко в жесткие каменные комья.

— Вот вам, дон коммендатор, истинная причина мятежа, — прошамкал шорник, демонстрируя Матео в войлок уже свалявшийся кусок шерсти.

— Будто камни впивались, сами видите. Уж не знаю, чья тут вина. Конь приметный, нарядный, многие хотели его у дона Бласко перекупить, да тот смеялся только, мол, золото свое не отдам никому. Может, и подкупили конюха его, чтобы тот шорнику седло вовремя не отдавал. Бласко седлал, не глядя, своим людям доверял, а конь шел и страдал от каждого шага… Вот ведь хитро придумано! — осуждающе покачал головой шорник. — Думали, решит хозяин, что у коня нрав дурной, да отступится, а хозяин решил его железом подчинить. Резок дон Бласко, сеньор де Сандоваль, да не стал бы он такого красавца портить… Ну, теперь дело-то уже прошлое, — перебил себя монах. — А вы не сомневайтесь, дон коммендатор, само-то седло справное, а подушки я свежим расчесанным волосом перенабью, станут они пухлыми и мягкими, и седло ляжет как влитое. Райо ваш даже и не вздохнет.

Матео смотрел на разобранное седло, и мысли его были в смятении. Он и в детстве больше времени проводил за книгами, чем за играми, и привык к стройной логике статей законов и параграфов, научившись быть безупречным летрадо и, сделавшись, кажется, даже одним из любимцев короля.

А вот через дело своего монастыря и своего коня постигал он нынче, что значит быть настоящим хозяином, тем, кто правит по закону и справедливости, а не по прихоти и праву силы. И то, что читал нынче ночью в строгих статьях Партид, на его глазах и его волей становилось явью, и было то жутко и здоровски одновременно…

К вечеру, когда удила были, наконец, готовы, а шорник завершил последние стежки на обновленном седле, Матео не удержался и пришел в конюшню. Райо встретил его приветственным ржанием. Ткнулся в руку уже требовательно — где сладкое, где? Юноша дал коню пару стручков, по-хозяйски протянул руку, коснулся бархатного носа, который тот не отдернул, и прошептал:

— Потерпи, Райо. Потерпи. Завтра увидишь, все будет по-другому. Завтра отведу я тебя гулять.

____________________

* Топливо, которое получали путем сушки измельченной древесины на огне, чаще всего дуба. Белый уголь выделяет тепла больше, чем зеленая древесина, но меньше, чем древесный уголь.

Глава 3. Новое железо

Утро встретило монастырь прохладой, но в конюшне воздух оставался густым и тяжелым даже после того, как в открытую дверь туда просочилась эта самая утренняя прохлада.

Дон Матео, одетый как кабальеро, а не как монах, стоял перед денником, держа в руках обновленную уздечку. На вес она была куда легче прежней, мундштучной: монастырский кузнец постарался, да и новая уздечка от монастырского шорника была мягкой и приятно пахла смесью того же аниса и мяты.

Однако стоило Матео сделать шаг внутрь и тихо позвать: «Райо...», как золотой андалузец замер, как и накануне. Обоняние не обмануло жеребца — лавандовый шлейф юноши был на месте, как и анис, и мята, но вид кожаных ремней, а более того — тихий звон металла в его руках мгновенно пробудили старый кошмар.

Райо испуганно прянул назад, с глухим стуком ударившись крупом о стену. Уши его намертво прижались к затылку, губы напряглись, а голова взвилась так высоко, что Матео даже со своим немалым для подростка ростом едва доставал ему до груди.

Конь скосил налитым страхом глазом, предупреждающе выставляя вперед копыто. И вот как надеть ремни на эту упрямую, взметнувшуюся к потолку голову?

За спиной Матео послышался сдержанный вздох сеньора Лукаса. Наставник юного дона вышел вперед. Ему, по-видимому, не впервой было взнуздывать строптивых коней, и он уже примеривался, как бы половчее перехватить недоуздок, чтобы силой пригнуть шею животного к земле. Но его остановил отец Иларио.

— С Райо не стоит использовать силу, сеньор Лукас, — тихо, чтобы не пугать коня, но непривычно властно для коммендатора и его наставника произнес приор.

Он шагнул в денник, держа в руках небольшую деревянную миску с распаренным ячменем, пахнущим анисом и мятой. Обратился к юному господину, уже не сомневаясь, что тот послушает:

— Дон Матео, отложите оголовье на перегородку пока, да не тянитесь к его ушам, бедняга ведь ждет, что вы начнете заламывать их, как делали конюхи Бласко.

Матео отступил послушно, сделал, как сказал приор, не чувствуя однако в себе спокойствия мастера дестрезы, но ощущая, как от напряжения и досады внутри закипает кровь кастильского кабальеро. Неужели его вчерашняя победа ничего не стоит?!

— Натрите перчатки мятой, — меж тем спокойно продолжил наставления Иларио, протягивая юноше склянку с маслом, пока Лукас задумчиво разглядывал обоих. — А теперь возьмите новое железо в левую руку, — тем же спокойным тоном, чтобы не пугать коня добавил приор. — Да, вот так — прямо на ладонь кладите. А правой рукой возьмите из миски горсть ячменя и стручки рожкового дерева, да накройте ими металл.

Матео не смотрел ни на кого — ни на коня, ни на Иларио, ни на Лукаса, казалось, он слушал чутко себя и Райо, раз уж его рука должна сделаться кормушкой, и холодные стальные кольца трензеля были почти полностью скрыты под кучкой лакомого, пахнущего анисом и мятой зерна.

Юноша медленно, без резких движений предложил коню еду. Райо шумно выдыхал воздух, качая головой. Матео остановился на безопасном расстоянии, выпрямился, как учили в дестрезе, возвращая себе абсолютное внутреннее спокойствие, и заговорил — ровно, мягко, монотонно:

— «Согласно мудрецам древности, есть два времени, когда великие владыки должны быть готовы и иметь возможность действовать соответствующим образом: во время войны с применением оружия и народа против сильных и могущественных врагов извне, А другой — в мирное время, с законами и правами против тех, кто внутри страны, нечестных и высокомерных, чтобы всегда одерживать победу: в одних временах — с силой и оружием, а в других — с правом и справедливостью...»

Конь замер, ловя знакомое звучание. Сладкий запах ячменя и рожкового дерева манил его, заглушая страх. Жеребец сделал шаг, еще колеблясь, потянулся головой вниз, пригибая шею. Бархатные губы коснулись ладони Матео. Райо начал подбирать смешанное со сладостью зерно, и в этот момент он вдруг наткнулся на скрытое под едой мягкое железо.

Конь испуганно замер, готовый снова вскинуть голову, но… боли от железа не последовало. Железо, вроде бы, и было железом, и все-таки не совсем железом — не таким, как раньше. Оно было толстым, гладким, приятно холодило рот и не резало десны. А потом пахнущие анисом и мятой пальцы Матео аккуратно, без малейшего нажима, скользнули по краю челюсти, побуждая коня приоткрыть рот. Боли не было, конь не понял, чего хотел лавандовый мальчик, фыркнул удивленно и с тем же удивлением послушно принял трензель, начав мягко отжевывать его, пуская пену.

Иларио кивнул довольно и произнес мягко:

— Пора теперь, дон Матео, не спешите только, не испугайте его. Заводите ремень за правое ухо…

Оба — и монах, и юноша — казалось, дышать перестали:

— Так… Вот, правильно… Ещё чуть… Не дергайте.

Пальцы Матео скользили по золотой шкуре бережно, давешние слова о переборе струн легли, кажется, на благодатную почву.

— Да… Легче ещё… Пусть он почувствует и поймет, что уши его больше никто не ломает.

Наконец, ремни мягко легли на золотой затылок. Райо вздрогнул, прянул ушами по привычке, но, почувствовав на губах лишь сладкий вкус рожкового дерева и не встретив привычного рывка мундштука, остался стоять на месте, и даже несведущему человеку было бы понятно удивление коня, когда тот начал перебирать губами непривычно легкое, послушное железо.

Матео медленно опустил руки и обернулся к приору. На лбу юноши выступили мелкие капли пота, но синие глаза снова сияли, будто не конь ему покорился, а прекрасная донья кинула с балкона свой надушенный мускусом платок.

— Мы взнуздали его, отец Иларио, — выдохнул он.

— Вы договорились с ним, сын мой, — поправил его приор, пряча улыбку. — Ведите теперь Райо во двор. И пусть-ка сеньор Лукас пристегнет к кольцам поводья. Коню этому нужно вольно походить и понять, что эта новая железка во рту не станет жалить его, сколько бы он ни шевелил языком. Да и к руке сеньора Лукасу ему тоже привыкать надобно.

Странно было старому инквизитору слушаться своего бывшего ученика, но господин только кивнул: «Выполнять без вопросов».

Лукас послушно выполнил распоряжение, и Матео медленно потянул повод вперед, увлекая золотого андалузца за собой из полумрака конюшни.

Выход под яркое утреннее солнце заставил жеребца замереть.

Райо шумно втянул воздух ноздрями, прядая ушами и косясь на просторный монастырский двор. Выйдя из конюшни, он весь подобрался, по всему видно, ожидая грубого окрика, рывка или удара шпорами Бласко. Старая память тела боролась в нем со страхом — прогулка на свободном поводе когда-то была юному жеребчику приятна… Конь сделал несколько рваных, напряженных шагов, высоко вскидывая передние ноги и крепко сжимая челюсти. Вот сейчас придет боль…

Но боли не было.

Лавандовый мальчик, пахнущий так спокойно, просто предлагал ему прогуляться… Дон Матео шел впереди — спокойно, размеренно, держа тело в безупречном равновесии, как остановившийся маятник. Повод в его руках оставался свободным, провисшим, не оказывая ни капли давления на конский рот.

Нижний монастырский двор, где были службы, конечно, не был столь роскошен, как верхние патио и клуатры, зато здесь приятно пахло сырой землей и влажной травой, фруктовые деревья шелестели листовой и радовали тяжелыми плодами, а вода в альберике и оросительных канавках мягко журчала, будто переговариваясь с голосами птиц.

Райо сделал несколько шагов и остановился, вдыхая ароматный, пропитанный запахом груши, сливы и свежести воздух. И головой он мотнул удивленно, пробуя зубами новое грызло. Оно перекатывалось на языке, гладкое, теплое, еще пахнущее сладким анисом, и — самое главное! — не впивалось острыми краями в десны.

Повинуясь мягкому нажиму, конь сделал еще круг по брусчатке патио, затем второй. Шаг его из дерганого и испуганного постепенно становился широким, плавным. Жеребец опустил шею, расслабляя зажатый затылок, и начал мерно, спокойно «отжевывать» трензель, пуская густую белую пену на губы.

Матео сошел с камней патио, повел коня по мягкой земле. Его полусапожки из мягкой кожи, плотно затянутые ремнями, позволяли двигаться легко и бесшумно, не тревожа чуткого зверя. А еще они не стесняли движения и берегли от утренней сырости.

Сеньор Лукас, позволивший себе стоять чуть вольно, ввиду отсутствия какой-либо опасности, с явным изумлением наблюдал за этой картиной — мало того, что его юный дон выводит коня, будто обычный конюх, да ведь безумный Райо его слушается!

— Глядите-ка, унялся, — негромко проговорил старый инквизитор, качая головой. — Надо же... И впрямь не кусается ваша железка, отец Иларио. Господь, видно, благоволит нам в наших трудах, — и отец Иларио от этих слов благочестиво перекрестился:

— Слава Богу за всё!

Благость, однако, длилась недолго. Райо вдруг замер посреди двора так резко, словно на стену наткнулся. Золотые уши, только что мягко ловившие голос Матео, снова напряженно застыли. Жеребец шумно, со свистом втянул ноздрями воздух, косясь на деревянные козлы, где лежало роскошное перенабитое шорником седло дона Бласко.

В глазах Райо снова заплескался ужас. Память о боли вернулась, ударила хлеще жестокой шпоры Бласко. Конь словно вообразил: этот лавандовый мальчик с звонким голосом, его пересыпанный сладкими стручками ячмень и мягкое железо — всего лишь хитрые ловушки. Сейчас его просто водят по кругу, усыпляют бдительность, а потом... потом неизбежно наступит то, что было всегда. Вновь на спину обрушится тяжесть седла, вновь натянется повод, так что железо будет рвать губы, и острые шпоры Бласко снова вонзятся в бока, требуя невозможного. И вернется боль…

Райо резко вздернул голову, едва не вырвав поводья из пальцев Матео, и испуганно захрапел, начиная осаживать назад, готовый снова биться, чтобы защищать свою жизнь от жуткой пытки.

Матео почувствовал этот рывок всем телом, прежде чем усилие передалось на руки. И предугадав этот рывок, он не стал тянуть ремни на себя и даже не прикрикнул. Юноша замер, но не в страхе, а лишь удерживая идеальный баланс дестрезы. Он просто остался стоять на месте — как нерушимая скала в бушующем море страхов золотого Райо. И снова нараспев начал читать слова Партид.

На этот раз биться конь не стал, но начала его колотить дрожь.

— Он не верит нам, отец Иларио, — тихо, с горечью произнес дон Матео, удерживая провисший повод и глядя на дрожащего жеребца. — Думаю, ждет, что за милостью последует боль.

— И будет ждать еще долго, господин мой, — с твердостью, в которой читалась тем не менее печаль, ответил приор, подступая ближе. — Память о боли заживает куда дольше, чем рана от шпор. Бласко приучил его ждать предательства от каждого человеческого шага. На сегодня довольно, дон коммендатор. Уведите его в денник. Пусть поймет, что после этого железа его никто не стал мучить. Завтра же мы с вами начнем заново.

Глава 4. Вес без всадника

Следующие три дня погрузили монастырь Сан-Доминго-делла-Рибера в непривычное, тягучее затишье. Коммендатор дон Матео неизменно следовал им же заведенному порядку, более всего напоминавшему уроки дестрезы.

С первыми утренними сумерками кастильский гранд уходил в конюшню, неся с собой прохладный столичный шлейф лавандовой воды. В темноте денника шуршал запаренный в мятном и анисовом масле ячмень, а ровный, чуть монотонный голос юного летрадо час за часом чеканил вековые параграфы Второй Партиды короля Альфонсо Мудрого.

Райо учился быстро, воистину был юн и любопытен. На третий день он уже не вскидывал голову к стропилам и не прижимал уши, напротив, завидев тонкую фигуру нового аббата, сам тянулся навстречу, шумно втягивая ноздрями знакомый лавандовый воздух, и послушно, даже с некоторой готовностью, открывал рот, принимая толстое, пахнущее сладостью трензельное грызло как заслуженное лакомство. Ну, и стручками рожкового дерева хрустеть не забывал.

Их утренние прогулки по брусчатке патио и лужайке сада стали величественными и спокойными — золотой андалузец шел за провисшим поводом сам, приноравливаясь к шагам юноши и не ожидая уже более внезапного предательского рывка.

На четвертое утро отец Иларио, долго наблюдавший за ними из тени аркады, наконец кивнул поощрительно:

— Пора.

Двое послушников вновь бережно вынесли из шорной мастерской обновленное седло дона Бласко и водрузили его на козлы. Сейчас стало видно искусство мастера, сотворившего шедевр достойный принца и коня принца. Тисненая кожа подчеркивала благородство и изящество линий. Воистину, о золотом андалузце думал мастер, обтягивая основу кордовой с золотым тиснением. Но главный секрет скрывалось внутри. Каменные на ощупь комья старого войлока исчезли, уступив место упругой, пухлой набивке из свежего конского волоса.

Но Райо не разделял всеобщего восхищения. Едва завидев очертание луки, он мгновенно переменился. Его мускулистое, тренированное тело, так и просящееся на картину художника, вдруг судорожно подобралось, золотые уши легли назад, а в расширившихся карих глазах плеснула волна знакомого уже Матео ужаса. Конь захрапел, шумно выталкивая воздух сквозь раздувшиеся ноздри, и стал осаживать назад. Господи, ну что за наказание-то! — этот старый кошмар, что вернулся для обоих?

Иларио принял повод, он что-то говорил, но Матео не слышал.

Время замедлило бег. Повод был в руках отца Иларио, и Матео приготовился читать, как делал все последние дни, как вдруг, внезапно ему пришло озарение. Растерянности больше не было. До этого мгновения он метался мыслями между, вроде бы, разумными шагами Иларио — шагами, которые он до конца не понимал, от человека, которого он совсем не знал, — и практичными, надежными советами Лукаса, того, кого он помнил, как первое воспоминание своего детства.

Золотой Райо двоился в его сознании, оборачиваясь то прекрасным Пегасом, несущим Персея — Матео помнил эти дорогие итальянские полотна, где герой вопреки древним текстам летел на крылатом коне, — то самим чудовищем, которого герой сокрушал.

Матео вел себя как герой, который борется с чудовищем силой оружия. Матео пытался совладать с самим жеребчиком, с его мышцами и норовом — и проигрывал!

Но сейчас, видя вновь и вновь плещущийся в глазах коня ужас, летрадо, наконец, осознал: его истинный противник — не это несчастное золотое существо. Райо был чист. Врагом было то, что поселилось внутри него, — навязчивый, жестокий Страх, овладевший Райо из-за гордыни его прежнего хозяина. Больше всего этот Страх напоминал изученных по книгам бесов, терзающих добрых христиан.

Матео даже вздрогнул от этой мысли, но тут же успокоил себя — будь то, что сидит внутри Райо, и вправду нечистой силой, конь бы не успокаивался от ласкового обращения и сладких стручков. Да и Партиды великого короля, начинавшиеся и заканчивавшиеся обращением к Всевышнему, оказывали бы на реального Врага действие противоположное тому, какое оказывали на золотого коня. Нет, то, что жило внутри Райо, не было силой из потустороннего мира, а лишь свидетельством человеческой жестокости, гордыни и тщеславия — болезней Духа, ведущих к погибели обуреваемого страстями, но — Хвала Небесам! — безопасными для окружающих.

Но все-таки страх вел себя как бес. А, значит, страх не уйдет просто так. Матео привычно повторял заученные с детства формулировки законов, успокаивая Райо, и размышлял.

Страх будет преследовать их, возвращаться с каждым новым элементом выучки, с каждым шагом заставляя откатываться назад, требуя новых изнурительных тренировок.

Чудовище обрело четкое судейское определение.

Матео понял, что поймал этот ритм и, кажется, понял, что он будет делать. Отныне он будет действовать осознанно, как господин и этих мест, и этого золотого коня с помощью Божьей и с помощью старого кабальеро Иларио, верного рыцаря Второй Партиды. И раз перед ним был враг, ведущий себя как бес — действовать надлежало не силой железа и страха, а так, как действуют истинные экзорцисты Инквизиции. Чистой несгибаемой железной Волей, перед которой обязана склониться любая Тьма. И пусть уроки Карранзы будут ему в помощь!

Иларио продолжал что-то говорить, Матео кивнул, чтобы не сбиваться с мысли. Монаха он выслушает после.

В голове его созрел плана.

— Спокойно, Райо... — тихо произнес Матео, подходя к козлам, и, кажется, говорил он эти слова больше себе, чем встревоженному Золотцу.

Юноша не стал торопиться. Да, раз страх Райо такой же противник, как и любой другой, то и бороться с ним следует по канонам дестрезы. Сперва Матео обошел Райо по широкой дуге, а затем начал медленно смещаться, держа седло в руках, и не приближая его сразу к спине жеребчика. Он позволил коню увидеть свои обыкновенно мягкие движения, ощутить свой запах, а потом дал обнюхать обнову. Седло больше не пахло Сандовалом, болью и страхом — а лишь монастырским воском от новой нити, свежей набивкой и лавандовыми пальцами самого Матео.

Выждав, пока Райо сделает глубокий, хоть и пока недоверчивый вдох, Матео плавным, текучим движением опустил тяжелое седло на его спину. Жеребчик испуганно присел на задние ноги, втянул судорожно живот и замер, затих, затаился в ожидании привычной боли в холке. Но новые подушки легли на спину удивительно мягко, равномерно и бережно, как и было задумано мастером-шорником, сотворившим для золотого андалузца и его всадника королевское седло.

Боли не было...

Матео теми же мягкими текучими движениями мастера дестрезы протянул руку под брюхо коня, поймал подпругу и аккуратно затянул её — ровно настолько, чтобы седло прочно зафиксировалось, но не сдавило ребра.

Сеньор Лукас, решив, что время пришло, уверенно шагнул вперед, подставляя ладони, чтобы подсадить своего дона в стремя.

— Ну, с Богом, дон Матео. Повод крепче держите, да…

— Нет, Лукас, — Матео отрицательно качнул головой, даже не взглянув ни на Лукаса, ни на седло. — Сегодня не стану я верхом садиться, — и поднял в подтверждение своих слов руку, как обычно делал, пресекая дальнейшие речи.

Старый инквизитор досадливо хмыкнул — редко он желания своего господина не угадывал.

Матео взял в левую руку повод и мягко потянул Райо за собой, по кругу обходя двор.

Первые шаги свои жеребчик делал боком — зажимался, судорожно выгибал спину — вот сейчас невидимый всадник обрушит на него свою тяжесть, а в бока безжалостно вонзятся острые шпоры… Но сверху никого не было, как и не было острых шпор. Седло двигалось вместе с ним, обнимало спину пухлым мягким войлоком и не причиняло ни капли боли. Один круг… второй… третий... На четвертом круге роскошный хвост расслабленно опустился, шаг вновь стал широким и размашистым, как и в прежние дни. Золотой затылок смягчился. Райо удивленно фыркнув, снова начал мерно отжевывать железо, пуская белую пену. Он осознал, наконец, что этот вес на спине — больше не пытка. Это просто вес.

Отец Иларио, стоявший у края бассейна, удовлетворенно улыбнулся — вторую Партиду его господин теперь не просто знал наизусть, как и положено ученому летрадо, но и следовал ей в каждом своём жесте. А самому дону Матео грядущая дорога Райо на Вальядолид через каменистые горные кручи и бурные броды больше не казалась кошмаром. Золотого коня не потащат через тропы как скованного каторжника.

В путь они отправятся вместе как добрые товарищи. Только сперва долину Дуэро покорят.

Глава 5. Без шпор

Спустя еще три дня, как обычно на рассвете, когда туман еще лежал в низинах поймы, дон Матео вышел во двор, полностью готовый к первому настоящему выезду. На сей раз сменил он мягкие сапожки на кавалерийские ботфорты, к которым слуга уже успел прикрутить изящные шпоры с острыми колесиками, не такие, как у Бласко, а те, что обыкновенно и сам он, и его брат использовали при отработке упражнений в манеже, шпоры, без касания которых боевой конь и в толк не возьмет, что от него требуется..

К седлу Райо уже привык, а дальше, ежели его так водить праздно, привыкнет баловать, да будет мнить себя тут хозяином. По закону дестрезы все должно стремиться к балансу и гармонии. Конь должен подчиниться человеку без страха и ненужной боли, но всё-таки склониться перед волей господина.

Пора было подняться в седло.

Юноша внутренне подобрался, готовый ко всему: к всегдашнему бунту Райо, к бешеной скачке, к борьбе…

Сегодня Райо вывел отец Иларио. Райо уже стоял посреди патио под обновленным седлом. Он дышал ровно, но золотая кожа на его плечах то и дело мелко вздрагивала. Его лавандовый мальчик сменил одеяние. Он понял, что сегодня человек поднимется в седло.

Лукас уже сделал шаг вперед — дон Матео и сам легко в седло взлетал, но не стоило тревожить Райо больше необходимого. С помощью Лукаса он сядет верхом — Райо и понять ничего не успеет.

Послушники, приготовились взять Райо под узцы. Однако отец Иларио молча сделал знак двоим юношам обождать.

Лукас вопросительно глянул на сеньора, как тот распорядится. Матео подтвердил, пусть ка отец Иларио скажет, отчего заминка.

Отец Иларио просил обождать кротко, добавив, что сейчас все объяснит. К огромному удивлению дона Матео, другие монахи вынесли во двор... обычную низкую деревянную скамеечку, с которой отец приор усаживался на своего мула, и поставили её у левого бока жеребца Райо.

Приор подошел ближе к дону коммендатору, бросил короткий, проницательный взгляд на сапоги юноши и произнес:

— Велите отвязать ваши шпоры, дон Матео. Сейчас они вам не понадобятся. И стремена тоже поднимите к самой луке, они пока без надобности.

Матео опешил. Вот такого он точно не ожидал, чтобы на глазах у всех с него сняли шпоры, пусть и сделает это слуга по его же приказу, а свидетелями будут лишь кроткие братья в его же собственной обители.

Синие глаза возмущенно округлились, а бледные щеки мгновенно залила краска гнева и стыда. Он даже отступил на шаг, гневно вскинув голову:

— Что вы себе позволяете, отец Иларио? Я кабальеро! Вы предлагаете мне садиться на моего андалузца со скамеечки, как немощному старцу?! Да ещё и без шпор? Да в наших землях даже самый бедный идальго, у которого из всего имущества остался один старый меч, никогда не сядет в седло без шпор! Это позор для дворянина!

И осекся, вспомнив своё, данное себе же обещание, дестрезой пользоваться для укрощения коня и не давать воли чувствам — разум хозяин ситуации. Негоже мастеру дестрезы показывать свои чувства. Впрочем, разве не хозяин он здесь? И имеет полное право, и даже обязан требовать разъяснений от человека у себя на службе.

Иларио, у которого под доминиканской сутаной проявился характер старого солдата, осекся. Не дело было обращаться с господином как с простым подростком. Извинился коротко за дерзкие речи. Матео кивнул прохладно, на миг возвращая себе облик надменного столичного летрадо- «принято».

— Дон Бласко ездил со шпорами, господин мой, и мы все видели, к чему это приводило, — ровно и спокойно начал объясняться приор. — Райо сейчас ждет укола. Стоит колесику шпоры звякнуть или чуть сильнее надавить и поцарапать кожу — и конь закусится и понесет. Вам должно выбирать дон Матео. Сесть на Райо впервые вам придется не как лихому кабальеро, но как смиренному брату, и я сам буду водить вашего коня в поводу по двору, пока он привыкает к вашей посадке... Иначе, дон коммендатор, вам придется воспользоваться советом сеньора Лукаса и отправить коня к конюхам вашего отца в Вальядолид. Или велите принести железо дона Бласко. С ним за вас мне тревожно не станет — придется Райо вам покориться…

Матео замер, вдохнул медленно, возвращая себе душевное равновесие. Слова отца Иларио били наотмашь по его дворянской гордости. Снять шпоры у всех на глазах, сидеть как груз в седле, словно малое дитя, когда твоего коня ведут под уздцы на глазах у монахов и старого инквизитора... Да никогда в жизни он так верхом не ездил! Разве что совсем ребенком, когда их с Федерико, только снявших детские платья, посадили на пони, которых конюхи водил по кругу на длинной веревке. Позор! Благородный кабальеро в какой-то миг превращался в ребенка ввиду своих же людей.

Юноша обернулся к сеньору Лукасу, ища поддержки, но лицо старого наставника было непроницаемым. Решать господину.

Матео стиснул зубы так, что заболели скулы. Сдаться и отдать Райо на слом отцовским конюхам означало признать собственное поражение. Признать, что вся его наука Карранзы и Вторая Партида ничего не стоят перед страхом золотого андалузца… А ведь смирение есть высшая добродетель, а он не просто кабальеро, но и терциарий, давший обеты…

— Снимете шпоры, — глухо, сквозь зубы, лелея еще свою гордыню, велел Матео слуге.

Через минуту, чувствуя непривычную, даже постыдную легкость в ногах, дон Матео де Бисагра шагнул на деревянную скамеечку. Райо сперва испуганно прянул ушами, косясь на его движения, но отец Иларио уже крепко и уверенно держал повод у самого трензеля, тихо шепча что-то коню то ли на латыни, то ли на кастильском наречии. Матео мягко перенес вес и опустился в седло.

Ощутив человека на своей спине, Райо в первый миг качнулся и тут же замер, превратившись в монолитное золотое изваяние. Лукас даже залюбовался — черное на золотом, но ценой этой красоты были страх и ожидание страдания. Каждая мышца натянулась как струна. Конь затаил дыхание, зажмурил глаза и прижал уши, весь сжавшись в ожидании неминуемой боли, которую он обязан будет претерпеть от лавандового мальчика. Вот сейчас железо обманет, поймав челюсть в жестокий капкан, в бока вонзятся жестокие шпоры. Но… мгновенья тянулись, и ничего не происходило. Матео сидел безупречно прямо, идеально распределяя собственный вес по канонам дестрезы, становясь с конем одним целым. Руки его не дергали повод, одна легла на луку седла, вторая оставалась на поясе. Кожа сапога прижалась к шелковистому боку, не неся никакой угрозы.

Отец Иларио сделал первый шаг, увлекая за собой. Райо послушно потянулся за ним. Конь, как и в первый свой выход, шел дергано, высоко поднимая передние ноги. Он опять не верил в добрую волю и милость своего господина. Но лавандовый мальчик на его спине не двигался, не рвал его рот и не вонзал шпоры, распарывая шкуру до крови. И, как и в прошлые разы, на третьем круге Райо выдохнул, глубоко, с облегчением, выравнивая дыхание и ход. Золотой затылок расслабился, уши повернулись назад, ловя мерное дыхание всадника. Он впервые за последние три месяца признал, что человек на его спине не несёт боли. По брусчатке патио застучал его истинный величавый и плавный шаг породистого андалузца.

Они прошли еще три круга в полной тишине, нарушаемой лишь щебетанием и криками утренних птиц. Наконец, отец Иларио остановился и оглянулся на юношу. В его взгляде более не было ни раздражения, ни смешанного с благоговением страха перед сильными мира сего — лишь глубокое уважение одного кабальеро к другому.

— Вы, дон Матео, сотворили невозможное — Райо понял, наконец, что железо удил больше не кричит, — тоном проповедника произнес Иларио. — Первый страх вы одолели. А теперь пришла пора вам применить Высокое искусство к управлению вашим Золотом.

Матео серьезно кивнул. Слова приора воззвали к любимой им чистой логике дестрезы и Саламанки. Как там у дона Иеронимо? «Маятник всегда возвращается в исходное положение, разум контролирует чувства».

Дон Матео выдохнул, как учил Карранза, — медленно и спокойно, и так же спокойно обратился к сеньору Лукасу:

— Лукас, верни мне шпоры. Пора.

Лукас, будто ожидавший приказа, шагнул вперед и ловко приладил изящные колесики обратно к сапогам господина.

Матео взял в левую руку повод, еще раз глубоко вздохнул, на миг прикрыл глаза, мысленно чертя в воздухе хорды и круги дестрезы.

Райо, услышав знакомое звяканье металл, испуганно дернулся, вновь готовый бежать или защищаться. Но Матео не стал ни тянуть повод, ни резко ударять коня шпорами, как привык делать дома, состязаясь с братом с ловкости и скорости. Он не смотрел перед собой. Мир цветов и красок на миг, недостаточный даже для падения капли, перестал существовать, чувства сосредоточились лишь на ощущениях тела — своего и Райо. Сместить правое бедро назад, чуть откинуться, перенося центр тяжести, и… как там говорил Иларио? … шептать — лишь слегка, мимолетно коснуться золотого бока левым колесиком шпоры.

Это не был ни жестокий удар Бласко, ни даже его обыкновенный небрежный укол для строго выученных коней дона Родриго, но тонкий посыл, и вправду, напоминающий шепот. А Райо будто именно такого жеста и ждал. Он мгновенно подобрался. Совершенное тело чистокровного андалузца, подготовленное сотнями лет отбора и долгими тренировками, собиралось в пружину. Матео чуть повернулся и слегка потянул левый повод, так что мягкое железо лишь коснулось чуткого рта Райо.

И от этих, похожих на мелодию команд конь послушно пошел на разворот. Его вольт был безупречен, как безупречен был изящный танец, восхитивший когда-то Матео у шлюза. Райо-Пегас возвращался, чтобы летать по воле своего всадника. И теперь словно циркулем был вычерчен этот идеальный разворот, достойный мастера дестрезы. Матео слегка подался вперед, повторил легкий посыл — и Райо легко, величаво двинулся вперед.

Сеньор Лукас, молча наблюдал за великолепной картиной, стоя у резной колонны. Старый инквизитор слишком хорошо знал цену дворянской гордости своего дона. И даже дон Матео при всей его рассудительности, а, вернее всего, в силу воей рассудительности не видел ничего дурного в том, чтобы укротить строптивого жеребца строгим железом и шпорами.

Но с Райо дон Матео совершил невероятно. Четырнадцатилетний мальчишка сумел подчинить своей воле боевое животное, не прибегая к насилию, а сделав шпору инструментом беседы двух благородных созданий. Райо еще предстоит познать силу принуждения, что бы ни говорил восторженный Иларио. Но за послушание Райо всегда будут ждать награды, а не только боль, и рано или поздно золотой конь это запомнит, научившись различать и речь, и молчание своего господина. И еще одна мысль вдруг посетила Лукаса, хоть и не имел он права судить сеньора.

«Истинный сын своего отца по духу и крови, — с удовольствием и радостью размышлял Лукас, провожая взглядом ровную спину юноши. — Дон Родриго ведь правит не потому, что у него самые острые шпоры в Вальядолиде и самая строгая узда. Его высочество знает, когда нужно проявить железную хватку, а когда явить свою волю, не показывая ее явно. Что же, дон Матео научился смирять свою гордыню и править своей сеньорией как дон Родриго всей Испанией».

И едва не пропустил момент, когда Райо в пару шагов приблизился к нему, подставляя бок так, чтобы старому слуге было удобно придержать стремя господина.

— Говорил же, выведу я его в пойму, — тихо, чтобы слышно было только Лукасу, произнес дон Матео, требовательно протянул руку за сладкими стручками. Скормил их Райо и уже небрежно потянул повод, передавая его конюху.

Райо отправился в конюшню, а юный летрадо, позвякивая шпорами, пошёл к себе, позабыв кивнуть милостиво отцу Иларио и тем, кто выводил золотого андалузца. Ну, да ладно, и для монахов тоже смирение есть высшая добродетель.

___________________________

* Вольт — фигура манежной езды (круг малого диаметра), безупречное выполнение которого свидетельствует о полном расслаблении коня и его абсолютной сработанности с корпусом всадника.

Глава 6. Полет Молнии

На следующее утро туман над Дуэро рассеялся непривычно рано, уступив место прозрачному, хрустальному кастильскому дню.

Отец Иларио проводил юного дона коммендатора до ворот обители. Лукас придержал стремя, чуть подсадил — не от того, что дон Матео не взлетел бы в седло лихо, а чтобы не тревожить Райо резким толчком. Отец Иларио весь вечер проспорил со старым наставником, доказывая, что пора Райо выводить в пойму, мал и тесен ему стал монастырский двор после того, как вернул тот себе размашистый летящий шаг. А дон Матео и вовсе с этими выводами не спорил, вспоминая, как радостно гарцевал жеребчик на мягкой пойменной земле.

Матео осмотрел свои владения. Земли монастыря лежали слева от реки, а пойма была королевской, и никто не мог помешать их с Райо первой прогулке.

Свежая рубашка пахла лавандой, перчатки из тонкой кожи хранили запах аниса и мяты, а в небольшой сдельной сумке лежали сладкие сухарики, да фляжка с разведенным родниковой водой рубиновым монастеро де дуэрте. Сухарики для обоих. Стручки рожкового дерева по совету отца Иларио остались в монастыре — нечего коня с толку сбивать, возьмите-ка, дон коммендатор, с собой сухариков и инжиру…

Пойма расстилалась перед ними, пока еще зеленая, покрытая невысокой сочной травой, и веяло от нее недавним дождем и осевшим речным туманом.

Райо сперва шел шагом — опять передвигаясь чуть скованно, чутко прядая ушами. Он то и дело косился на простирающийся впереди простор, словно не верил Матео, что и за пределами монастырских стен правила не поменяются. Конь то ускорялся, то почти замирал на месте, подбирая под себя крутые бедра. Он словно спрашивал всадника: «Что, неужели вот так действительно можно? Просто идти вперед, туда, где пахнет речной водой, и никто не рвет челюсть железными рычагами?»

И всякий раз при смене хода вместо боли получал ответ от лавандового мальчика — да, да, можно.

Матео сидел, идеально держа баланс — повод в левой руке, как положено. Кордовская кожа сапог едва касалась золотых боков. Он терпеливо ждал, позволяя жеребцу привыкнуть к мысли, что мир вокруг прекрасен, и нет ничего и никого в мире, кто посмел бы причинить вред Золоту одного из первых донов Испании.

Вот те самые три вековых дуба Изабеллы, у которых альгвасилы взяли спесивого де Сандоваля… Пойма после них открылась во всем своем великолепии — ровная, уходящая к самому горизонту зеленая лента, вьющаяся среди скал, вдоль которой глухо и мощно катил свои меловые воды Дуэро.

Матео, как учила дестреза, вновь привычно вообразил свое тело маятником, вернувшимся в точку равновесия, вновь на миг прикрыл глаза, слушая себя, Райо и все вокруг. Баланс был идеален. Пора!

Тело само знало, что делать, он отпустил повод еще на два пальца. Райо вытянул шею полностью, и в тот же миг его юный всадник легко перенес вес тела вперед, освобождая коню поясницу, и одновременно с этим незаметным движением легко коснулся обоих боков жеребца колесиками шпор. Это был не злой «окрик» Бласко, а выверенный и точный, как формулы Второй Партиды призыв: «Вперед, мой Золотой! Лети, Молния!

Райо заколебался лишь на миг, правильно ли он понял своего лавандового мальчика, вскинул золотую голову, а затем... Словно молния пронзила грозовые облака! Райо мощно оттолкнулся, вырывая из мягкой земли тяжелые комья грязи, и разом, с места рванул в галоп.

Это был не тот вымученный, искусственный бег после сбора под шпорами Бласко, который дон Матео наблюдал в их вторую и последнюю встречу у шлюза. Это был дикий полет двух молодых и сильных зверей, почуявших волю. Ветер мгновенно сорвал с головы Матео охотничью шапочку с пером цапли, запутался в коротких темных волосах, захолодил лицо, кинул в него водяную пыль. Пойменная грязь фонтанами летела из-под копыт, покрывая обоих — и юношу, и его коня — с ног до головы, еще больше превращая их в одно целое, то ли в Персея с Пегасом, то ли в еще более диковинное существо — кентавра из «Метаморфоз».

Райо летел вдоль реки, закладывая уши от свиста ветра, и Матео впервые в жизни чувствовал, как под ним пульсирует чужая, огромная и теперь полностью преданная ему сила. Да, прав был Лукас — его вишневая трость с тайным лезвием действительно безделка.

На тот год на Райо примерят тяжелый конный доспех, и конь вправду станет полу-чудом, полу-чудовищем, продолжением его тела и разума, совершенным оружием, смертельно опасным для врагов, и преданным товарищем — этот золотой андалузец, летящий нынче вольно над кастильской землей. Юноша смещал вес на поворотах, деликатно направляя бег, и Райо слушался малейшего движения его бедер, словно конь и юноша были сотворены из одного куска плоти. Дестреза Карранзы стала чистым безудержным восторгом полета.

Они вернулись в монастырь ближе к полудню уже шагом.

Райо шумно, но довольно храпел, бока его ходили ходуном, а золотая шерсть была полностью залеплена грязью. Матео, опьяненный до головокружения этим безумным полетом, поначалу совсем не ощущал ни усталости, ни тяжести в мышцах. Но едва Райо замер посреди двора, как знакомое по домашним военным упражнениям чувство близкой судороги сковало отвыкшие за несколько месяцев от бешеной скачки ноги. Плечи и поясницу ломило.

Матео только подумал, как же кстати тут снова оказалась та самая простая деревянная скамеечка отца Иларио, на которую он недавно злился. Спускаться на землю теперь приходилось очень медленно и осторожно, принимая помощь сеньора Лукаса. Скрывать слабость, которая была знамением его победы, не было никакого смысла — ни от приора, ни от братии — и юный коммендатор с удовольствием оперся на надежную руку старого наставника. И не успел протянуть руку, как в ней оказались сладкие, душистые стручки. Райо хрупнул, легко позволил снять седло и укрыть себя попоной…

Отец Иларио передал повод послушнику: «Поводить и не поить без меня»…

Матео вытер рукавом грязь с лица, больше размазал, конечно, посмотрел на свой загубленный охотничий костюм, заляпанные грязью сапоги из дорогой кожи, потянул Лукаса за собой, положил руку на нос Райо, а тот ткнулся грязной мордой ему в плечо, запачкав последний чистый кусочек одеяния. Церемонно поблагодарил отца Иларио за душеспасительные наставления, но благословение не взял… Юный нахальный летрадо, а впрочем…

Отец Иларио смотрел на этого отрока, и в его душе больше не осталось ни капли прежнего глухого отчуждения. Ворчливый приор признал над собой власть Матео — и признал её до конца. И не только от того, что этот юноша явился спасителем обители и силой королевской воли сломил спесивого Бласко, вернув закон в кастильские земли — мудрый король взялся за порядок всерьез и рано или поздно обломал бы зарвавшегося Сандоваля… Нет, Иларио подчинился дону Матео де Бисагре как человеку, который доказал, что умеет терпеть, искренне смиряться и править не силой и жестокостью, но через великую стойкость, твердость разума и несгибаемое терпение. Бывший солдат и кабальеро увидел, что для отрока сего труд, выдержка и прилежание — не пустые слова, а древние максимы Партид не просто строчки для тренировки разума.

Иларио не решился перекрестить юношу, но отвесил ему такой же церемонный поклон, будто по прежнему был кабальеро.

А дон Матео подумал, наконец, что стоит все-таки переменить одежду, пока дуэрская грязь не превратилась в жесткую корку. Скоро они отправятся в путь, и дорога на Вальядолид на золотом Райо точно скучной для него не станет.

Осталось решить последнее дело…

Глава 7. Монах

Белый хабит лежал идеально, дон Матео хоть и был всего лишь терциарием, но смотрелся настоящим епископом в традиционном облачении своего Ордена. Зеркал в монастыре не было, но вода верхней альберики не хуже зеркала показала совершенство облика. Конь подчинился ему, строптивый приор признал его власть, осталось переломить волю особого «гостя»...

Иларио и Лукас почтительно стояли на отдалении от двоих беседующих. В просторном братском клуатре, обычно многолюдном — любимом месте прогулок братии — нынче были только четверо. И по всему видно, что беседовали те двое горячо и страстно, и беседа их была не степенным разговором двух братьев во Христе, а ожесточенным спором...

До них долетали только обрывки речей, но по тому, как досадливо отмахивал рукой юный аббат, видно было, что он то ли проигрывает дискуссию, то ли собеседник его уперся в своих заблуждениях, как упрямый мул...

Солнце светило жарко, но еще жарче был спор монаха и дона коммендатора. Наконец, дон Матео привычным для приора и инквизитора жестом остановил беседу и легким поклоном дал собеседнику понять, что их теологический спор окончен.

Пошел скорым легким шагом к наставнику и отцу Иларио, и издали видно было, что выглядит юноша и растерянным, и расстроенным, и смущенным, но с каждым шагом облик юного летрадо менялся и, подойдя уже и встав рядом с Иларио и Лукасом, глянул он на настоятеля настолько холодно и оценивающе, что тот невольно сделал шаг назад. Никогда отец Иларио не видал своего господина таким, зато сеньор Лукас спрятал довольную улыбку. Ни надменной лености, как при первом явлении дона коммендатора, ни величавой строгости, как у монастырского шлюза, ни восторженной легкости, как накануне в нижнем патио, не было сейчас в ревизоре Святого Трибунала, но лишь холодная ярость во взоре, впрочем, тут же погасшая, и неколебимая уверенность в своем вердикте

И речь юноши была холодна и рассудочна, как речь судьи, и услышал он в ней не только звон толедской стали, но и шорох пергаментов тайных протоколов следствия.

— Иларио, прочел я все твои отчеты и свидетельствую нынче, как ревизор Святого Трибунала, что ни слова лжи, неправды, навета или тайной злобы в них нет. Муж сей, дело которого ты ведешь, именующийся Амбросио, и вправду закостенел в своих еретических убеждениях, а речи его напитаны не знанием и желанием отыскать истину, но гордыней и дьявольским наущением. Таким образом, надлежит тебе, брат Иларио, как лицу, осуществляющему розыск и следствие по сему делу, подготовить окончательный вердикт для передачи упорствующего в руки властей, дабы вразумили они его за его преступления перед Матерью нашей святой Церковью милосердно, без пролития крови.

Сказал спокойно, развернулся спокойно и пошел спокойно, и, лишь подойдя к бассейну, внезапно хлестнул своей тросточкой по розовому кусту, сбивая бутоны прямо в спокойные воды альберики, будто нарочно решив ее замутить. Лукас вздохнул, повернувшись к старшему из учеников.

— Не сетуй на резкость юности, Иларио. Сам же убедился ты, что господин наш милосерден, великодушен и справедлив, но и долг свой, как судьи, он тоже понимает. А пуще того досадует, что не всё покоряется под его руку и не всё ему подвластно, ну, да ничего, и такие уроки смирения ему надобны.

Инквизитор и приор поклонились друг друг, отец Иларио поспешил исполнять приказ, а сеньор Лукас догнал своего сеньора у бассейна.

Матео стоял у края альберики, тяжело дыша, его пальцы всё еще крепко сжимали вишневую трость. Вода в водоеме, замутненная сбитыми розовыми бутонами, медленно успокаивалась, но внутри у юного летрадо всё еще кипел холодный гнев судьи упорствующего еретика.

— Брат Амбросио упрям как мул, Лукас, — произнес Матео, не оборачиваясь. Голос его тихий снова окреп, и трость сжимал он, как кабальеро держит шпагу. — Вообрази, мнит себя этот монах «просветленным». Так мне и сказал. Доказывал мне в дерзости и высокомерии, будто его чистой душе больше не нужны ни таинства, ни посредники, ни слово папы, раз Господь и так говорит с ним напрямую. Я приводил ему аргументы, Лукас! Я цитировал ему каноны, все, как нас учили в Саламанке! Как ты меня учил!

Матео коротко вздохнул, и его звонкий, льдистый голос чуть дрогнул от горькой досады:

— В Саламанке... Лукас, ты же знаешь как это бывает! Ежели студент или преподаватель оступался в теологическом споре, им стоило лишь указать на ошибку. Они приносили покаяния, некоторые даже плакали от стыда и умиления от прощения — и всё… Все заканчивалось в пределах наших стен. Никаких тюрем, никаких костров... Академические споры, не более. Но этот доминиканец — он упорствует, хоть и всё понимает! Он ученый брат… И он смотрит мне дерзко в глаза и отказывается отрекаться. Вот скажи, Лукас, отчего сей брат во Христе легко готов разрушить вековой порядок ради своего личного, гордого уединения с Богом? Я чувствую, что он преступник перед Всевышним и Его творениями, но не могу до конца уловить, в чём его истинный грех перед этими людьми...

Сеньор Лукас посмотрел на замутненную воду, затем на узкие, напряженные плечи своего воспитанника, трость как шпагу в его руке.

— Вы впервые столкнулись с упорствующим, дон Матео, а потому судите пока как светский судья… — покачал головой, и Матео впервые на его памяти опустил поднятую было руку.

— Представьте времена до прихода Спасителя, — продолжал старый доминиканец, — когда человек оставался один на один со смертью. Хвала Небесам, вы не сталкивались пока с теми страхом, отчаянием и болью, какие испытывают умирающие и те, кто сидят вкруг смертного одра. Но поверьте, именно так и ощущали себя люди до обретения Спасения. И вот, в этот страшный миг, среди страха и тьмы кромешной нет для них для всех ничего милосерднее, чем тихий, размеренный голос священника, читающего молитву. Когда в комнате вдруг разносится чистый аромат ладана, и умирающему, и близким его даже дышать становится легче. Люди принимают таинства, держатся за руку брата во Христе и засыпают спокойно, зная, что они не одиноки перед этим страшным пределом, и не боятся уже идти дорогою смертной тени. Потому что за святым отцом стоят полторы тысячи лет непрерывной любви, благости и милости. Это, господин мой, и вы сами знаете о том — преемственность таинств, идущая от первых апостолов.

Матео поднял голову, тронул тросточкой плавающий в воде розовый бутон…

— Да, Лукас, ты прав и святые отцы правы — это передача благодати из рук в руки через века. И когда рука священника касается немощного тела, через это пожатие сам Спаситель нисходит к верующему в Него… — с сожалением уже посмотрел на плывущие по тихой воде цветы.

Старый инквизитор обернулся в сторону потаенной кельи, затянутой плющом и заплетенной ветвями роз, качнул головой:

— Иларио всех хочет спасти в благодарность Святой Деве, но не всякий может быть спасен и не всякие болезни духа лечатся лишь словесным увещеваниями и святой молитвой. И вы, господин, с осторожностью беритесь пока за дело спасения заблудших овец, ибо можете встретить на сем пути волка в овечьей шкуре, ибо сказано: «Берегитесь лжепророков, которые приходят к вам в овечьей одежде, а внутри суть волки хищные»…

Матео вздохнул. Прав был Лукас, прав, он ученый летрадо, юрист, и только начал свой путь в качестве брата Ордена Проповедников. Меж тем наставник продолжил увещевание:

— А сей якобы «просветленный» доминиканец своей проповедью, диктуемой гордыней, хочет лишить несчастных людей этого ладана, этой молитвы и этой живой апостольской передачи. Он хочет лишить нас этого посредничества, разрушить вековой ковчег спасения и оставить каждого в страшном одиночестве и тьме перед лицом Смерти. Он вор, который крадет последнюю надежду на утешение и обретение Дома Отца Нашего Небесного ради своего эгоизма и власти. Вот в чём его истинное страшное преступление. И за это его надлежит передать в руки властей.

Матео слушал, замерев. Наставления Лукаса, подкрепленные его простыми словами, какие он не слышал от блестящих лекторов Саламанки, начали складывались в его голове в стройную систему доказательств, и теперь он знал уже, что бы сказал надменному спорщику. Он проиграл свой первый поединок с настоящим упорствующим грешником, но был уже готов к следующим битвам. И был он отныне уверен, что станет добиваться победы над Злом всеми доступными средствами, без гнева, пристрастия и сожалений…

И вообще, по воле Всевышнего каждый сам делает свой выбор, и разве не ждали его назавтра верный Райо и ветер в лицо?!