Деревенские рассказы

Глава 1. Коровы.

Из-за поворота вырулил «Газик». Жужжа мотором и громыхая по ухабам, он устремился прочь из поселка, пыля белой грунтовой дорогой. На опушке машина резко затормозила и издала протяжный и противный звук автомобильным сигналом. Справа и слева, словно пестрая туча, вынырнувшая из-за пригорка, машину окружило коровье стадо. Водитель, беспрерывно сигналя, пытался проехать сквозь бестолково идущую массу скота.

- Идут! Идут! – закричали пацаны, соскакивая с жердей поскотины.

Стадо медленно приближалось к поселку и уже можно было узнать отдельно идущих кормилиц.

То и дело из толпы ждущих сельчан выходили хозяева, узнавая своих коров.

- Милка, Милка! Красотка! Нюра, Нюрушка! – подзывали они их.

Щелкая хлыстом, свистя и матерясь на опушке, показался пастух:

- А, ну, паскуды! А, ну, комолые! – он, залихватски присвистнув, выстрелил бичом. – Эх, пропостины-ы!

Обогнав медленно плетущееся и явно не наевшееся стадо, пастух Григорий подошел к сельчанам. Закинув хлыст на плечо, он, нисколько не стесняясь, пристроился к забору с намерением облегчиться по-маленькому.

- Вы, бабы, раскудрить его в печенку, Лепеню скажите, я его быка, бляха медная, пасти больше не буду. Я что, от него бегать должен, что ли! Он скотина така, на меня аж запрыгивать стал. Я его, в качергу-мать, перепоясаю как-нибудь хлыстом-то, чтоб не лез, кудыть не просят!

- Смотрите-ка, бабы – взвизгнула Тося Еремеева. – Ссит ведь, кобель, не стесняется ни кого. Ты, Гришка, чего совсем офонарел, при бабах то мотыгу свою откупорил! Не стыдно?

- А че, стесняться-то, поди-ка у мужиков-то ваших така ж система-то. Аль, давай сравним! – Гришка повернулся, неторопливо застегивая ширинку.

Тут бабы, словно с цепи сорвались, разом набросившись на пастуха, в разноголосье ругая и стыдя его:

- Гринька, вот мужики тебе по брыльям-то надают, дозубоскалишься! Совсем крыша поехала?! Придурошный!

- А чего такого-то? Коли все такое же, то ко мене то какие претензии? – недоуменно протянул Григорий. И махнув плетью в сторону леса – Вона, размеси его в бадью, герой-плодотворитель лепневский идет! Зинка, твою нынче охаживал.

На краю леса показались две коровы. Вернее бык и корова. Рыже-черно-белая телка труся по лужайке, пыталась оторваться от навязчивого ухажера. Здоровенный бык-трехлеток, тупо опустив голову, неотступно плелся сзади. Вращая красными мутными глазами, он то и дело пытался запрыгнуть на пеструху, но той в самый последний момент каким-то чудом удавалось вырваться из любовных объятий. Взмыленная с дикими глазами окруженная целой тучей кровососов она отчаянно лягалась задними ногами. На быка-Борьку этот отпор действовал еще более возбуждающе. Он остановился, тяжело дыша, раздувая ноздри, издал оглушительный боевой клич и вновь двинулся в атаку.

- Малютка! Малютка! – заорала Зинка, - Где Лепень-то? Пускай свой окорок-то забирает, я сейчас как от него отвяжусь?

Зинка отломив небольшую веточку от придорожного куста пыталась отогнать Лепневского быка.

- Ну-ка кишь! Ну, пошел!

Фыркая и мотая головой, Борька не обращал внимания на пеструхину хозяйку. Мало того у него появилось небольшое преимущество, когда они зашли в улицу. Прижимая Милку к забору он попытался заскочить на нее, но та поддав ходу помчалась вдоль ограды бренча боталом. Бык не отставал. Бабы гоня своих коров с любопытством наблюдали за разворачивающимся действием. Как говорится и смех и грех. И телка отгуляться должна и Зинку жалко. А помочь-то чем? Все знали дикий Борькин нрав и ни у кого не было охоты вставать у него на пути.

- Гришка, сделай чего! – закричали женщины пастуху. Но тот привалившись к завалине дома раскуривая папироску только хмыкнул:

- Я, пас, я скотину пригнал в село, как говориться, аллес!

Было еще одно обстоятельство, с которым Гришка, хоть и с некоторыми оговорками, но считался. Этот черный рогатый монстр принадлежал Лепню, а с председателем поселкового совета пастуху в конфликт вступать не хотелось. Тем временем обессиленная пеструха остановилась у сельмага, ей уже, казалось, было все равно. Она обреченно оглянулась на хозяйку и издала протяжно-тоскливое «Му-у!» Бычара, приняв это за долгожданный призыв, ринулся вперед.

Из последних сил Милка, лягнув быка, рванула в открытую дверь магазина. И бык, гремя копытами по досчатому тротуару, ввалился следом за телкой, по пути врезавшись своим необъятным боком в косяк дверей. Полотно хрустнуло, вырывая вместе с деревянной щепой навесы. Внутри магазина раздался звон стекла и рев обезумевшей пеструхи.

Бабы, столпившиеся на площадке у магазина, непроизвольно замерли. Какое-то мгновение было тихо, но тут дверь подсобки с треском растворилась и на крылечко с диким визгом вывалилась продавщица Валентина. Не переставая визжать, она на четвереньках бросилась прочь. Кто-то из баб помогли ей подняться, отряхивая от дорожной пыли.

- Люди! – взревела продавщица.- Мне Степаныч-то голову оторвет! Там… там! Он же только витрины новые привез, стекло ж кругом…

Она внезапно замолкла, потому что из сельмага вновь раздался звон битого стекла.

Вокруг магазина потихоньку собирался народ.

- Чего делать-то, мужики, вы то хоть сделайте что-нибудь! – взмолилась продавщица, обращаясь к присутствующим. – Ведь исхропают все! Чья скотина-то?

Сколько было мужиков, ни кто и не шелохнулся, всем интересно было узнать, удастся ли Лепневскому быку скрутить Зинкину корову или нет. Сквозь толпу деловито пробирался Гришка. Продавщица Валентина кинулась к нему:

- Гринь, ты то, сделай что! Литру, Гриня, поставлю, только убери этих иродов оттуда!

Гришка победно оглядел собравшихся:

- Ах, ты Валюха, че для тебя не сделать-то, растрыть его в качулю, ладно.- Он перешагнул разбитые двери, заглядывая в магазин. Потом смущенно обернулся и робко объявил:

- Так это… Любовь у них тама, расчерпой его в колодец.

Глава 2. Пророк.

Солнце задралось в зенит, высматривая со своей высоты и пыльную дорогу, вихлявшую посреди широкой улицы и зеленые картофельные огороды, приютившиеся за невысокими заборами. Собаки присмирели, забрались в тени черемух и тополей, лениво валялись на боку. Курицы, чувствуя палящую жару, и те старались пастись ближе к палисадникам или в дворовых заездах, там и тень и прохладнее чем на солнцепеке. Нещадно стрекотали кузнечики, в улице плыло тяжелое жаркое, чуть подрагивающее марево. Казалось мир замер в ожидании когда солнце, наконец, скатится за торчащую над поселком Питяфоровку, чтобы дать хоть немного передохнуть. Июль бил все рекорды по температуре и отсутствию дождей. Многие собирались на сенокосы уже и не надеялись на то, что трава поднимется, и можно будет надеяться хотя бы на средний укос. Да где там, кто объехал свои делянки, хмуро констатировали, что травы нынче не много, а местами и вовсе пожухла и легла. Вообще-то год на год не приходится. На то он и Урал. Здесь бывало, что дожди, зарядившие в начале июня плавно пройдя и июль и август, втекали в осень нескончаемой моросью и хлябью. В конце улицы, стеной вытянулась изгородь паскотины. Жерди в пять рядов перегородили все пространство от дома до дома, метров около пятидесяти и не меньше. На втором пролете, как раз где вторая жердина подломилась у самой стойки, сидел Мишка, пацан, лет десяти, рядом, собирая цветочки-часики в незатейливый букетик, вертелась его сестра Машка. Там где был Мишка, там и Машка, и наоборот. Даже если Мишка носился среди соседских пацанов, то и его сестра была рядом, так уж повелось. Она никогда не отставала от брата, и в обиду себя не даст и была и смела и напориста так, что любому парню фору могла дать легко. Из-за Козьей горы, синей полосой выплыли тучи. Вскоре они уже полностью перекрыли горизонт, а на краю, там, где встречались безоблачное голубое небо и грозовые облака, то и дело появлялись всполохи молний. Одинокие буренки, те, которые отстали от стада, видимо, почувствовав приближающее ненастье, потянулись к ограде. Баба Сима, из крайнего дома остановившись на крыльце, прикрыв глаза ладонью, вгляделась в кромку леса, над которой уже повисли отдельные тучи, всплеснула руками и торопливо стала сдергивать высохшее белье. Как будто дождавшись сигнала, дружно залаяли собаки и, со стороны леса порывисто подуло прохладой. Широко шагая, тихо бормоча из проулка, появился мужик и, завидя его Машка и Мишка словно по команде кинулись к нему. -Дядя Коля! Сделай свистульку! Ну, сделай, рябиновую, ну пожалуйста! Машка оказалась смелее, схватила Николу за рукав рубахи, теребила мужчину, но тот не снижая скорости, прошел до паскотины, навалился на жердь и уставился в небо. Он смотрел так долго, не обращая внимания на пацанов, потом, наконец, заметив, прогремел своим зычным голосом: - Ах, вы, угланы, ну и сколько вам свистулек-то делать, некогда мне, не до вас тут…. Он вновь уставился на приближающую грозу и наконец, легко перемахнув через ограду, пошел ей на встречу. Уже перейдя небольшой ложок, повернул к пасущейся корове, зычно свистнул и громко заорал: - А ну-ка милая, а ну паскуда-а! П-шла домой! Замахнувшись на пеструху, он опять свистнул и зарычал по-звериному так, что корова оставила траву, припустила, гремя ботолом. Над лесом сверкнула молния и, спустя несколько секунд небо разразилось громом. Стрельнуло так, что Мишка, опять сидевший на изгороди, спрыгнул вниз, испуганно пригнулся к земле и торопливо замахал сестренке: -Машка, бежим под навес, щас ливень вдарит! Тяжелые капли зашлепали по земле, сначала робко, то там, то тут, а потом и дружно забарабанило по крышам, жесткой траве, пыльной дороге. Баба Сима смотрела на поляну за изгородью, там, где Никола широченными шагами, словно мерил что, вышагивал то туда, то сюда. Вскидывая руки в небо, он выкрикивал какие-то слова, грозно потрясая кулачищами кому-то неведомому. Выйдя из ограды, сын Серафимы Василий тоже уставился на поляну: -Мамка, чего там этот придурок опять вытворяет? - Да не пойму…. Вот ведь, не боится, ни дождя ни грома…. Ливень уже вовсю поливал поселок. Все вокруг посерело, дорожки дождя затёрли и лес и дома. Никола бегал по поляне паскотины, мокрый, со всклоченными волосами, в потемневшей от воды рубахе и кричал, кричал…. Василий плюнул в сердцах, повесил хомут и тоже уставился на Николая: -Дурак да и только…. Баба Сима гневно взглянула на сына, зашипела, замотала головой: -Ты, Василко, не гневи боженьку-то, убогого обидеть каждый сможет. А он всех нас к нему ближе… Никола все бегал по поляне в разные стороны, все кричал и грозил большими руками, падал и опять вставал. -Иссякай! Ис-ся-кай! ИССЯКАЙ! – кричал он. Дождь кончился так же внезапно, как и начался. Отжурчали мутные ручейки по канавам и выглянуло солнце. Никола перелез ограду между жердей, пьяно пошатываясь, побрел по улице. -Дядя Коля вы галош потеряли! – кричала Машка, показывая на голую ногу Николая. Но тот не слышал и шел, шатаясь, что-то бормоча, пока не скрылся в проулке. Мишка подошел к Машке, легонько толкнул её и победно показал не глубокий черный галош. Потом подумал и водрузил его на ограду: -Что он там кричал? -Иссякай…. – Машка медленно произнесла непривычное слово. – Иссякай! Это он дождю что ли? Мишка посмотрел на сестру, покрутил пальцем у виска и опять взгромоздился на ограду.

Солнце вышло из-за Козьей горы и медленно поплыло к зениту. Василий выскреб в стайке, вышел в огород. -Мать! Мать, слышишь? Иди сюда, скорее…. Баба Сима вышла из ограды и тоже уставилась на огород. На грядах, где еще вчера зеленым сочным бурьяном росла картошка, сейчас торчали ссохшиеся тычины. Листья стали черными, скукожились и бессильно повисли вниз. Смородиновые кусты напротив, остались зелеными, но были покрыты белесыми пятнами. Тополь, что рос на меже, тоже поник листвой, стоял серо-коричневой бесформенной кучей. - Что это, мать? – Василий уставился на мать, но та лишь мотнула головой и пожала плечами. Вокруг куда не посмотри, зелень превратилась в смесь чего-то уродливого черного и гадкого. - Вот и дождичек прошел! – присвистнул Василий. – Вот и промочило, мать…..

Николай подкинул поленья в печь, прикрыл дверку и вышел из бани. Во дворе залаяла собака. - Тобик, Тобик! Кто там? - Николай выдвинул запор и распахнул ворота. На пороге стояла Серафима. - На-ка, бери, бери, кому говорю. – Она бесцеремонно сунула Николаю банку с молоком. – Парное еще, пей на здоровье. Я за банкой потом зайду. Ты если чего надо заходи, не стесняйся. Она торопливо попрощалась и ушла. Никола смотрел на трехлитровку, вслед уходящей старухе, опять на молоко, потом недоуменно пожал плечами и захлопнул ворота.

Глава 3. Кроты.

Как-то раз в интернете набрал: крот обыкновенный. За 5 секунд поисковик нашел 45 тысяч страниц. До чего ж популярный зверек! Энциклопедические выкладки, порталы про животных, охотничий сайт – всем есть дело до крота.

А кто видел крота? Ну, может случайно или на картинке. А вот так, просто мирно гуляющего по травке, роющий кочки и залезающий в норку? Уверяю вас, легче увидеть суслика, ондатру, белку или даже бобра. Но не крота. При том, что кротов под землей количество огромное. На сравнительно небольшом участке можно отловить, промысловым, конечно, способом, несколько сотен, а то и тысячу, другую кротов.

Откуда такая уверенность?

Ну, наверное, всё надо рассказывать по-порядку, что бы было всё понятно и ясно… для тех, кому, конечно, это тема интересна и необходима, в силу каких либо жизненных обстоятельств.

Деревенские рассказы. Охота на кротов.

Давным-давно, когда я был еще совсем маленьким мальчиком, все лето, каникулы, выходные и другое свободное для меня время, я проводил у дедушки с бабушкой в деревне.

На западе свердловской области расположился Шалинский район. Центром района считается железнодорожная станция Шаля и примыкающий к ней поселок городского типа с одноименным названием. До города конечно Шале далеко, не сравнить ни с Верхней Пышмой, ни с Первоуральском, ни даже с Асбестом и Дегтярском.

А оно и к лучшему, воздух свежий, реки не отравлены, лес в округе живописен, местами дремуч. Елки, березы, липы да пихты.

Единственным и, пожалуй, самым большим по степени загрязнения окружающей среды местом была железная дорога. Какой только гадости с железки не валилось. И мусор, и запчасти вагонные, и шпалы старые в кювете, и разлитый мазут и всякого там дерьма, которого в жизни в таком количестве не встретишь. Всё это - ЕЁ Величество Железная Дорога. Она же и градообразующая. Все, кого я знал, работали на жедэ или как-то к ней относились.

Кроме моего деда. Он был егерем.

Работа у егеря неторопливая, интересная и выгодная. Даже при окладе в 70 рублей. Летом всякие рейды, по браконьерским местам, установка аншлагов (это железные таблички такие), устройство кормушек для зверей и солонцов. Продажа путевок в августе на утку. Приемка отработки у местных охотников. В те времена дело почти обязательное для всех. Но люди есть люди. Кто бензином откупится, кто дровами или трактором. Кому-то и самому интересно поучаствовать в отработке. Сено косили, собирали ягоды и устраивали лабазы. Места проведения самые разные, глухие и безлюдные, долины рек и болота.

Опять же с егерем хорошо, он места знает, старые лежневки, по которым пройти можно через топи, брошенные хутора и охотничьи избушки, водоразделы, лосинные тропы, места обитания куниц и норок, глухариные токи.

Так что охотников до отработки хватало.

А зимой добыча зверя, разного, большого и маленького, хитрого и тупого, пугливого и агрессивного. За всех платили сверху, много. К примеру, шкурка куницы или той же норки, невыделанная, а просто снятая чулком стоила оклада моей учительницы в городе. Или может чуть меньше, 60 и 62 рубля соответственно. Волк от 100 рублей, даже его бедный детеныш – четвертной, белка – три с полтиной, колонок -12 , ондатра-9, лисица, простая и черная -150 и 180. Бобры у нас под охраной были и к отлову запрещены. Как попадет случайно в капкан или кто шмальнет, не подумав, не светили, все на черный рынок уходило. Рысь за триста, горностай за 7. Охота на лосей денег не предусматривала, скорее из-за мяса, сколачивали бригады, чтоб машина государственная под боком была. Значит водитель в бригаде из электросетей или больницы (там уазики), какая-нибудь шишка из поселкового совета, сам егерь, и ещё, один-два человека. Заключают договор на отстрел и сдачу в государственный магазин. Три лося туда, а один считался спортивным, для души, так сказать и для себя, так что мясом до весны обеспечены.

Вот поэтому работа егеря считалась выгодной, при такой неказистой зарплате. Ну это для того кто охотиться умел. Я егерей всяких видал и лесников, так вот некоторые и ружья держать правильно не могли. То ключицу сломают, то собаку свою сдуру застрелят.

А дед мой охотиться любил и умел. И народ к нему ходил за советом или в пару напроситься, за рябчиком, косачом или глухарем. Или за зайцем по первому снегу, или на рыбалку за хариусом, или на овсы за медведем.

Дед и меня брал, всегда. Мечта у него была сделать меня и рыбаком, и охотником. Я впитывал все, как губка. Знал устройства ловушек, как петли устанавливать и капканы, как варить их в пихтовом отваре. Как одежду готовить. Что можно в лесу делать, а что нельзя. Где подурачится можно, а где ни гу-гу. С шести лет по лесам и рекам, прудам, старицам и избушкам лесным. С перерывом на покос. Где-то с конца июля до первой декады августа. Ну, это совсем другая история, а я про крота рассказ заводил.

Пришла новость. Кротов, шкурки их, конечно же, принимать будут по 50 копеек, вместо 12. Вот это был прорыв. Даже те, кто уже и не помышлял о кротовой охоте, зашевелились. Полезли на чердаки и сараи, старые капканы снаряжать. А у пацанов башню снесло, это же целый полтинник за одного маленького крота! Среди нас велись разговоры один фантастичнее другого. И что на вырученные деньги купить можно? Велосипед, вожделенная мечта любого пацана, мопед, вообще вещь нереальная, новая бамбуковая удочка, блестящий топорик, складная лопатка, что продавалась в ОРСе и у родителей клянчить не надо.

Ну, я понятное дело сразу к деду. Он меня выслушал и легко так отмахнулся – баловство это всё. Я не унимался, от мечты так просто не отмахнешься, а он ни в какую. Бывало, лежу ночью, и заснуть не могу. Всё кроты мерещатся и… деньги кротовьи. Кротовья лихорадка, ей Богу!

Давай мы мужиков взрослых спрашивать. Никто толком ничего сказать не может, в свое время власть отбила охоту на охоту кротов. Каламбур конечно. До 80-х годов шкурка крота, просушенная, без падпалин и не обсиженная мухами стоила 4 копейки. Любители не занимались, а профи, то есть промысловиков, добывавших зверя в масштабах средней зарплаты было единицы. К тому же дело это сезонное, и только летом, и в ограниченный период. Я потом расскажу о нюансах, а пока о том, как мы всё-таки добыли информацию о кротах.

Однажды, с дружком, Лешкой Лобановым, дома у него сидели. Отец его дрова привез, большую пачку, кубов 8, не меньше. Ну и мы, крутимся здесь же, интересно. Бензопила «Дружба», по моим понятиям, монстр внеземной, вгрызается в дерево, и чурак за чураком отпадывает, как пирожки из печки выходят. Батя Лехин уморился, пилу заглушил, сел на чурку, спиной на ворота уперся, сидит, на солнце жмурится. Леха к нему осторожно подкатывает, про кротов, про способы. А дядя Витя, свирепый, вообще-то мужик, тут нам всё без утайки и выкладывает. Да мало того, сходил в сарай и выволок ржавую проволочную кучу. Берет так ловко, выуживает из кучи проволочную абракадабру, и говорит, что вот это кротоловка и есть, вот такая вот обыкновенная и простая. Мы ему конечно вовсе не поверили. А ему нас убеждать не надо, он капкан зарядил, нам подает и смотрит внимательно, с хитринкой, что дальше будет. Я уж всяких капканов навидался, знаю, что осторожнее надо. А Леха, со всего маха пальцами в капкан шасть. Проволока как звякнет, уж не знаю, больно было или нет, скорее от неожиданности, Леха как заорет, что подумать можно ему пальцы по самый локоть оттяпало. Дядя Витя хохочет, не видал его давно таким счастливым. Как врежет Лёхе леща, ну, мол, воспитывает, чтоб впредь осторожнее был.

После уж успокоились, вопросы задавать стали, а батя встал, некогда, говорит, и опять свои проклятые дрова пилить начал.

Что ж мечте конец?

Я Лехе маячу, мол, давай, поможем, глядишь и оттает сердце у мужика, выдаст он древний секрет. Мы взялись не на шутку, дрова таскаем, бревна катаем, щепу и опилки подметаем. Уморёхались, сидя шатает. Дядя Витя, в очередной раз закуривает свою папироску и начинает из далека.

Давным давно, у царицы русской был скорняк. Человек он был умелый и талантливый. И получил он заказ от царицы, шубу сшить, чтобы легкая была и красивая, и чтоб меха не много, и еще там всяких условий надавала. Ломал он голову и пробовал всяких лесных зверей, ни то всё получалось. И вот кто надоумил его или он сам догадался, но решил он шубу из кротов сшить. А так как руки у него золотые были, сшил он её так, что швов с наружи не видно, всё ворсиночка к ворсиночке. И легкая и нарядная, самое то, во Дворце Зимнем ходить (там отопление печное было, прохладненько). Увидала царица шубу, похвалила скорняка, одарила, и спрашивает из чего доха такая. А работник и не скрывал, из крота, мол. Ну, после розданных похвал гневаться не стала, только крестьяне в кротах ходили, отпустила его с миром. Ну и естественно царице в крестьянской шубе ходить не к лицу, хоть так добротно и сделанной. И забросила она её в гардероб подальше. Прибыл тут посол, с какой страны неизвестно, с запада откуда-то. Дела там всякие государственные отрегулировали, посол домой засобирался и царица ему эту шубу пожаловала. А вот из чего не сказала, ну и посол не спрашивал, этикет, так сказать, чтоб не нарушать. И уехал. И потом легенда такая родилась, мол, посол всем ту шубу показывал и хвастался, что в России такой громадный зверь живет, что из его шкуры целую шубу сшить можно. И такую вот шубу, ему русская царица пожаловала, в знак великого уважения, к нему, к послу, то бишь.

Мы поржали с Лехой, откровенно, этот посол нам тупым показался. Что это подкладку разодрать нельзя, мы бы так и сделали. А вот дядя Витя, рассвирепел от чего-то, на него временами находит, обозвал нас дураками, что нам бы все только порвать да сломать, и кто у него толь на сарае порвал на прошлой неделе, уж точно без нас не обошлось.

Я понял, что надо сваливать потихоньку, однако, капкан прихватить не забыл, для образца как бы.

Всяко я дома голову ломал, но не мог взять в толк, как это крота заставить залезть в капкан. Он либо ослом должен быть, либо слепым. И тут меня осенило, ну так и есть, кроты все до одного слепые, даже поговорка про это есть, вот и вся отгадка. И вот стою я, то заряжаю ловушку, то разряжаю, мысли гоняю всякие. Вспомнил, что в огороде видел я дырку кротовью. Пошел туда, совал капкан в нору и так и сяк. И вот за этим занятием меня дед и застукал. Кто, говорит, так ловушки ставит, надо же ямку сделать, потом чтобы свет не проникал в нору и еще куча всяких условий. Я недоумеваю, чтобы какого-то слепого крота добыть надо чуть не разведчиком стать. Вот Лось там или заяц, в петлю сам запрыгивает, да ещё при этом сам себя и задушит. И хлопот никаких.

Дед мне терпеливо объяснил, хотя человек не из терпеливых, как, да что. Установили мы ловушку, и стал я каждые полчаса бегать смотреть – попал – не попал. А его всё нет и нет. Разочаровался я немного, но вскорости крот все-таки попал. Толстенький такой, дымчатый и гладенький. Поразили передние лапы, лопаты какие-то, когти мощные. Еще хвостик, смешной, как огурчик, то же мохнатенький. И шерстка коротенькая, а подуешь кожу видно.

Дед, как заправский охотник, пошел нож точить, чтобы шкуру снять, а я думал, что если столько трудов на одного крота надо потратить, то не видать мне велосипеда, как собственных ушей.

Глаза на все обстоятельства мне открыл дед. Первое, что он сказал, ловить надо в промысловых масштабах. По 5-6 сотен капканов, а лучше всего пар. Второе, ловить надо тогда, когда зверь отлинял к лету, то есть на мездре, с обратной стороны от меха не было черных подпалин, а то в приемном пункте шкуру не возьмут. Третье, надо иметь время, проверять ловушки нужно два раза в день, утром и вечером. Следом идущий крот должен попасть в заряженную кротоловку, а не в своего мертвого собрата. В-четвертых, место, где я буду ловить кротов, не пересекалось с тропинками других охотников, что бы потом не биться за территорию. Это уж такой этикет охотничий. В старое время у каждого охотника своё место было, даже тропинки делали искусственные, чтоб капканы удобнее было ставить. Для этого запрягали в лошадь бревно потолще и потяжелее и укатывали тропинки на несколько раз. Делали это для того чтобы крот при подходе к более плотному грунту вылезал на поверхность и перемахнув через него шел дальше, оставляя охотнику более удобное место для установки ловушек.

Пока я обдумывал все обстоятельства для будущей охоты, дед ловко обдирал крота. Лапки и хвостик вон. Надрезают живот очень острым ножом, аккуратно оттягивая шкурку, от анального отверстия до подбородка, выворачивая тушку, которая находится в неком мешочке из живой пленки. Раз-два, мой дед уже прибивал снятую шкуру на доску с помощью обычного молотка и гвоздей. Всё! Ну, хоть здесь-то не мучиться, шкур я снял достаточно и с белки, и с рыси (особенно муторно), и с собаки, и с куницы.

Остается проблема с капканами, но дед её как будто уже решил.

В один прекрасный день мы поехали к сыну одного промысловика, Витьке Козлову, так его дед назвал. Нам выволокли целый ворох ловушек, ржавых и мятых, некоторые поломанные, но я был и этому рад. Так, что спасибо дед.

Эти описания, наверное, уже многих утомили, признаюсь и меня тоже. Но очень хочется показать, как был труден и тернист мой путь к достижению цели. К тому времени я уже полностью определился со своей мечтой. Велосипед, новый, сверкающий, со звонком и педалями, блестящей от смазки цепочкой, упругими шинами и легким ходом. Неужели это когда-нибудь случится?

Ни то, что бы мне не могли купить велосипед, но очень хотелось заработать деньги на него самому. Причину этого мне сейчас не вспомнить.

Что бы узнать, можно ли уже добывать зверя, надо сделать контрольный отлов. Так делают и с другим зверьем, с белкой, например. Кстати, у того крота, которого мы поймали на огороде, шкурка еще не готова, внутри вся черная.

Сделали мы контрольный отлов, в лесу крот отлинялся быстрее, пора в бой. Я ночами спать перестал, ждал, когда утро наступит. Но тут случилась неприятность. Дед мой сломал ногу. Глупо и нелепо. Когда заводил «Ижа» педаль стартера дала обратную отдачу и расколола ступню. Рентген показал большую трещину. Дед мой наотрез отказывался ехать в лес. Уж я его и так и сяк. А что делать, ловушки поставлены, кроты, наверное, в них уже прокисли, жара стояла ужасная. Сломило его только, когда я заявил, что пойду сам. Тропинка у нас не маленькая, 7 с половиной километров в один конец. Устраивали мы её с учетом, что на мотоцикле будем ездить. Так и быстрее и ноги топтать не надо. Один с мотоцикла слезает и идет вперед, другой чуть поодаль останавливается. Иду, проверяю, кротов в сумку складываю. Поскольку лет мне мало, не все капканы зарядить могу, бегаю от норки до деда, он зарядит, я бегу обратно, ставлю и опять туда-сюда. Но молчу, сам ведь себе занятие выдумал.

А как дед ногу поломал, я вообще все капканы сам проверять стал. Он на мотоцикле восседает, да подвозит поближе к тропинкам. Долго бы так продолжалось, не знаю, но дед мне всю охоту прикрыл. В один прекрасный момент он все ловушки снял и в лес меня одного не пустил. Накрылась моя мечта в этом году.

Но велосипед мне купили, спортивный, немного б/у, на тоненьких шинах-трубках, для деревни вещь бессмысленная и бесполезная. Переключатель скоростей разлетелся на жесткой грунтовке в тот же день. Скорости зафиксировали, цепь натянули, но вскоре я пробил трубку. Искать её в деревне немыслимо. Так и забросил я это чудо техники на сарай, до лучших времен.

Стали мы подводить итоги наших рейдов. Семьдесят с чем-то штук за неделю. Не густо. И оставил я всё на будущий год, и лет мне будет больше и силы тоже.

Был еще один трофей. Не охотничий. Исторический. При установке одной из ловушек я нашел в земле обойму от винтовки. Патроны большие, длинные, покрытые коррозией, местами насквозь. Боеприпасы оказались от винтовки системы Мосина, калибра 7,62 мм, попросту, трехлинейки. Откуда она взялась в лесу, в норе крота, явно лежавшая там ни один десяток лет, вот был вопрос. От таинственности у меня засосало под ложечкой.

Я стал выпытывать у бабушки. Она очень туманно рассказала про колчаковцев, занявших несколько станций во время гражданской войны. И всё. Ну и другие не знали ничего толком.

К охоте на кротов я вернулся только в 7-ом классе. На этот раз все было по-другому. Я не боялся уходить в лес один, научился ориентироваться в незнакомом месте, и не плохо был физически подготовлен. Наметил путь, 6 километров по-прямой, потом вправо еще 1,5, дальше шел переход по болотистым местам, где кроты не жили. Далее мой путь поворачивал в сторону дома, еще около 5-5,5 километров. Конечно, был соблазн увеличить путь, но тогда пришлось бы проходить за раз около 17 километров, что согласитесь даже для спортсменов много.

Еще хотелось сказать, что навыка у меня почти не было, и места для охоты я выбрал не совсем удобные. Серия из 5-6 пар ловушек, а потом переход на другую тропинку. Но все равно умудрился поставить около 150 капканов. Мало, при планке в 500-600 штук. Но я и этим был доволен.

Начало меня обрадовало. Практически, в каждой ловушке, и справа и слева от тропинки сидело по зверьку. Продолжалось это несколько дней. Потом зверя не стало. Толи я выловил весь выводок, то ли крот подрылся глубже, я не знаю. Но улов сошел на нет. Пришлось переставлять ловушки, чуть дальше от тропинки, но и земля там мягче и кроту ничего не стоило обрыть мою западню. Дело в том, что вроде бы крот и слепой, но обоняние у него достаточно сильное. Проволочная кротоловка видимо издавала какой-то металлический запах. Еще есть одна хитрость. Если у вас земля мягкая, то с обеих сторон от ловушки надо воткнуть по несколько палочек, тем самым как бы армируя землю. Тогда у крота не будет возможности свернуть в сторону перед ловушкой.

Наблюдал я такой случай. Подхожу к месту, где установлен капкан. Аккуратно поднимаю затычку от света (обычно либо мох, либо свернутая жгутом трава), и в ту же секунду попадается крот. Вытаскиваю его, он еще живой. Пару ударов по носу и в мешок. Заряжаю, устанавливаю. Закрываю затычкой и слышу щелчок. Ну, думаю, сам жгутом разрядил кротоловку. Ан, нет, сидит второй крот.

Так вот, во время гона, а это в июне-июле, кроты бегают друг за дружкой в каком–то метре, и поэтому капканы проверять нужно как можно чаще. Получается крот идущий следом за самкой, например, натыкается уже на мертвое тело своей подруги. И что ему делать? Повернуть назад он уже не может, есть у них специальные развороты, как на железной дороге. И вот крот обрывает ловушку справа или слева, портя место установки.

Я тут конечно всякие неприятные вещи рассказываю и порой откровенные мерзости, но ведь это охота, убийство, по сути. Это сейчас я стал противником охоты, но тогда дело знал, смотрел на это как на работу или на необходимость.

Иногда кто-нибудь из нынешних моих городских друзей хвастает, сколько они набили уток или боровой какой птицы. Что прямо там, в лесу зажарили вальдшнепа или рябчика, и какое удовольствие получили от этого. Я очень скептически отношусь к этим разговорам. Наелся я в своё время всякой дичи, и лосятины, и медвежатины, и зайцев. Но только лучше свиной отбивной и домашней курочки нет ничего вкуснее. Ведь в самом названии «дичь», кроется вся истина. Дикое, не приспособленное к неторопливому нагуливанию мышечной и жировой массы, животное. Зверь или птица борются в условиях дикой природы за выживание, напрягая силы, вытягивая весь заложенный ресурс из своего тела. Поэтому ни о какой вкусности речи не идет.

Вот случай. Бизнесмен, средней руки подсел на охоту. Покупает ружье красивое, именно красивое, дорогое. Обмундирование как у космонавта. И едут на своих дорогущих, паркетных джипах, с такими же, как он горе охотниками, пощекотать нервы на природу. Если повезет и дичи будет много, они, не останавливаясь, бьют всё, что на глаза попадется. И надо, и не надо. Потом приезжает он домой, усталый, довольный. Настрелялся, находился, намерзся. Вываливает на кухне все что добыл и его холеная, молодая жена в ужасе убегает. Потому, что все клещи, блохи и паразиты убегая из мертвого тела, стремительно расползаются по столу и полу. А мертвые глаза жертв, на висячих шеях, укоризненно смотрят на охотника.

Но вернемся к кротам.

Продолжался мой сезон немного, недели три. Находился я до одури, но и улов не маленький. Почти тысяча кротов.

Когда посчитал засохшие картонки, обрадовался. Уже губы раскатал, что буду направо, налево деньгами сыпать. Все-таки достижение для 13-ти летнего парня.

Конечно, не все шкурки были в идеальном товарном виде, но я на это особого внимания не обратил. Когда с дедом поехали на приемный пункт его там приняли как старого знакомого. Заходи, говорят, Савельич, показывай, что у тебя. А он так важно на меня посмотрел, и говорит, что не он охотник, а внук. И на меня показывает. Я оробел, но мужик меня ободрил, сказал, чтоб я товар забирал и шел с ним.

Пошли мы в цех скотобойни, он и складом был, где шкуры хранились. Я когда зашел, чуть не блеванул на пол. Там кровища везде не смытая, запах тошнотворный, мухи как пчелы, роями летают. И в середине цеха корова стоит, глаза навыкате, безумные от страха, ноги трясутся. Обгадилась от ужаса и в дерме своем топчется. Я виду не показываю, охотник, как-никак.

Прошагали к стеллажу, я из мешка всё вывалил. Мужик придирчиво осмотрел всё и говорит что, все по первому сорту принять не может. Что вот тут подпалины, тут мухи с краю шкуру съели, тут порвалось, тут пересохло. Мурыжил, постанывал, но у него видимо свой какой-то подход был к сдаче. Думал, завернет меня с товаром, но нет, полез в стол за деньгами. Отсчитал большую кучу и квитанцию выписал. Потом деда позвали, он удостоверение своё показал, расписался, где надо, и всё. Говорит мне, что всё, можно ехать.

Мы едем на мотоцикле, ветер волосы мои треплет, а я всё не так себе представлял. Не так обыденно. И корову ту очень жалко было, которую на бойню привели. И кротов стало жалко, почему-то…

Глава 4. Рыбалка.

Речка делала поворот и большая заводь, будто специально, здесь, напротив опушки, раскинулась, томно и масляно теснясь средь метровых обрывов, покоилась статно и величественно, будто это и не маленькая речушка, перетекающая из лога в лог, а, по крайней мере, река, соединяющая мелкие водоразделы или отроги больших холмов.

Николай, насадив толстого полосатого червя, дебильно улыбнувшись, плюнул, раз или два , махнув удилищем, закинул снасть аккуратно между бугристым потоком и неглубокими воронками посреди заводи.

Так и сидел он, долго наблюдая за вертящимся в водовороте поплавком пока не появилась, шумно и беспокойно, галдя на несколько голосов, стайка пацанов.

Николай опасливо подтянул удочку ближе, сверкнув леской почти у самых кустов, подрагивая нервным пробковым поплавком, уже на более спокойном и мелком месте заводи.

Пацаны затихли, тихо шушукаясь о чем-то, столпившись тесной стайкой, уже у самой воды, прямо напротив не естественно сгорбившего Николы.

В это время поплавок повело, чертя резкую линию на темной глади заводи, сопровождая едва слышным, а от того еще более завораживаемым всплеском, который любого рыбака повергнет в то состояние, ради которого многие и не задумываясь, плюнут на заботы дома, работу и устремятся, вот в такие тихие, незаметные места, как это.

Ещё раз кивнув, поплавок резко утонул, распространяя круги на воде. Николай, вскочив, весь подавшись вперед, вытянув вперед огромные ручищи, замер, боясь пропустить тот миг, когда надо делать подсечку и тянуть уду.

Парни на том берегу, тоже, заметив движение, развернулись и все как один перестали шептаться, устремили свои взоры на то место, где поплавок Николая устраивал сольный выход.

Наконец рыбак решившись, резко дернул удилищем, плеснув в разные стороны брызгами, натянул лесу, извлекая рыбину из воды.

На том берегу, пацаны неожиданно громко хором заржали, развалившись по берегу, изображали картину незавидного улова.

Старший, а Николай знал отца его, кажется Женькой звать, выйдя вперед, заголосил:

-Гольянов даже кошки не едят! Разве можно гольянов ловить?

Он откровенно и обидно захохотал, подняв вновь стихшую было волну веселья на том берегу.

Николай надулся, по-детски, обиженно засопев носом, отцепил рыбку с крючка, но в воду не бросил, бережно прижав громадной ладошкой, восхищенно рассматривал темно-серо-зеленую некрасивую диковину. Потом достав полиэтиленовый мешок, неловко загреб воды и бережно пустил в мешок гольяна. Посмотрел, подняв мешок над головой, на свет против солнца, опять невольно улыбнувшись, но во время спохватился, заметив смотрящего на него Женьку.

Тот, осмотрев прибрежную гальку, поднял голыш, придирчиво оглядев со всех сторон, прищурившись на рябь переката, метнул её в сторону Николая.

Тот от неожиданности бросив мешок на берег, замычал, махая ручищами, мол, нельзя, рыбачу я здесь, от волнения забыв про слова, только широко разевая рот и брызгая слюной.

Женька, прищурился, уже недобро, взял камень побольше и со всего маху швырнул в середину омутка, поднимая мутную волну со дна не глубокой речушки, сплюнул в речку, сквозь зубы, брезгливо процедил:

-Дебил!

Потом развернулся, не громко скомандовал остальным и увлек вдоль берега за кусты ольхи, ближе к поросшему невысокой пихтой логу.

Николай продолжал мычать, грозно потрясая кулаками, вслед уходящим мальчишкам, выпятив от обиды нижнюю губу, еще больше став походить на, словно шагнувшего из сказки, великана-людоеда или свирепого урода-гоблина.

Потом успокоившись, присел на кочку осоки, взял крючок и старательно вынув из жестяной банки полосатого червя, стал насаживать, рукавом стерев невольно капавшие слезы, прищурился на солнышко, вздохнул и забросил снасти аккуратно между бугристым потоком и неглубокими воронками посреди заводи.

Глава 5. Клад.

1919 год. Июль. Слияние рек Куара – Вогулка. Хутор Звягинцева Петра Евсеевича.

Петр Евсеевич собирался торопливо, но обстоятельно. Время было. Он бережно обернул золоченый оклад старинной отцовской иконы. Слава Богу, Евсей Степанович не дожил до этого дня, где это видано, чтобы образа прятали по лесам. Всегда, в красном углу стояли они, освещая и защищая жилище. Ан нет, другие времена пожаловали на куарскую землю. Другие времена, другие ценности двигают людьми.

Петр Евсеевич вздохнул, горько и тяжело. Ну да ладно, образуется всё. Восстановится власть и вернутся святые лики в родной дом, на то место, где им и положено быть.

В заплечный мешок отправились и последние сбережения, долго и терпеливо откладываемые на черный день. Вот и пришел он, черный день. Не таким он его представлял.

Супруга притащила и маслобойку, да куда её? Железяка в три четверти пуда, по возвращению закопаю на огороде, сейчас не надо.

Завязав крепкой бечевой мешок, взвесил на руке – тяжеловат. Да пускай, упру, целей будет. Здесь всё оставить и того не останется.

Старик присел на крыльце, взглянул через ограду, туда, где пыльной извилистой змейкой дорога упиралась в лес. Никого. Да и откуда так быстро. Лошадей загонят, а к утру не воротятся.

Петр Евсеевич сгорбился, уложив тяжелые узловатые руки на колени. Молитву бы прочесть, да разве поможет? У таких ни царя, ни бога в голове нет.

Подумал, что ещё забыл, да вспомнил. Позвал жену, попросил, чтоб принесла книгу амбарную, в которой из года в год старательно записывал хозяйственные обороты.

Обороты. Нет теперь никаких оборотов. И дел нет. Смысла никакого не стало. А так все лета промышлял он добычей и зверя лесного и делового товара. Деготь, корьё для дубья, береста для туесов, лыко, для себя и на продажу. Зимой опять же зверь. Налимы брали в селе, знатные были налимы. Ягода-малина, землянка, смородина по речке. Смольё да хмель, картошка и кожа. Кость и шкуры. Богата уральская земля. Если с головой да с умением – не пропадешь.

Пора. Повесил на плечо отцовский бердан, помотал мешком заплечным, вроде удобно.

С Богом, давай, мать, пошагал я. Путь не сказать что далекий, да с котомкой близко не покажется.

По тропинке, что вела к речке, зашагал пружинисто и ходко. Уже на подходе к броду остановился, не выдержал, оглянулся назад. Не надо бы, примета худая.

Супруга стояла на крыльце, щурясь на солнце, сложив руки на выцветший передник. Подняла руку, робко взмахнула рукой, приложила ладонь к глазам. Вот дура, и ты туда же.

Переходя бродом Куару, чуть не повалился в воду, но удержался, выстоял. Крепки ещё ноги у старика. Троих сыновей вырастил. Мужики, рукастые, да деловые. Были. Нет сейчас ни Митьки, ни Кузьмы. На германской убили. А младший, Василий, как в город подался, так ни слуху, ни духу. В Кунгуре, нынче тоже неспокойно. Как он там? Уж, такой с голодранцами не свяжется. Всё паровозами бредил, механиком стать хотел. Да какие сейчас паровозы, власти в стране нет, не до паровозов.

Да как же получилось так, что вся мразь, до которой и дела не было никогда, у власти оказалась. Ведь что не уполномоченный – всё непуть какая. Уж были бы люди достойные, да хоть из солдат, всё ж не дураки. Вот Гришка Пеганов, неработь, ограды у дома нет, да и дом-то, не дом - землянка. Тёс, на крыше сгнил, от моха крыша зеленая. Вот разве может что путёвое такой человечишка преподнести? И ведь всё до поры до времени при встрече шапку рвал, добро-здоровечка-петр-ефсейч. Тьфу, паскудник! А сейчас он власть, наганом в лицо тыкал, всё стращал да бранился. А сломать Петра Евсеевича не смог, да куда ему, пьянь да лодыри вся его родня.

Солнце клонилось к деревьям, окрашивая небо алым заревом. Тени вытянулись тонкими полосами. Над лужами, в низинах, мошкара водила тучные хороводы.

Уф, сопрел, шесть вёрст отмахал, только раз присел у ручья в полдороги. Вот и место.

Пётр Евсеевич свалил с плеч опостылевший мешок, прислонил к березе винтовку. Здесь и схороню всё. Оглядел округу, место знакомое. Вон, елка, на ней ещё с отцом борть вешали. Здесь на поляне, лет семь назад, сажали репу, крепкая в тот год репа уродилась. Да всё тут знакомо. Ряды почерневших стволов, это еще с Василкой бересту драли. Покосившиеся стожары в центре поляны – то сено косили несколько лет назад. Даже кострище с устроенным из ивового корья навесом осталось. А вот старая липа на пригорке у реки. Из-за неё и пришел. Места тут глухие, на сорок верст вокруг ни села большого, ни станции.

Пётр Евсеевич вынул из мешка топор, ловко орудуя, свалил сосенку. Пойдет вместо лесенки. Привалил к старой раскидистой липе, что не раз давала спасительную тень в июльскую жару. Послужи ещё, за то не трону. Даже веников банных рвать не буду. Найду в другом месте.

Старик влез на дерево по прислоненному стволу сосны. Забрался повыше, пристроился на крепкий сук, обхватив ногами черный толстый ствол. Начал веревкой поднимать тяжелый мешок. Вот сюда, в старое дупло и пристрою хозяйство своё. В этом дупле еще пацаном, когда был, прятали с отцом на зиму косы-литовки. Хоть и не ходили тут чужие, а всё спокойней, когда добро прибрано.

Уже уходя с поляны, Пётр Евсеевич оглянулся назад, посмотрел на раскидистую липу, вздохнул тяжело, осенил крестом на три стороны и тронулся в обратный путь.

1995 год. Июль. Слияние рек Куара – Вогулка.

День выдался погожим и жарким. На небе ни облачка. Огибая большое, поросшее невысоким ивовым кустарником поле, несла свои воды река. Не река, речушка, не больше 20-25 метров в ширину. Спокойное и плавное течение, вдоль поросших ельником и черемухой берегов. Кое-где реку перехватывали перекаты, и тогда вода весело журчала, радуясь хоть какому-то оживлению в своей неторопливой и мерной жизни.

Юрий Алексеевич насадил большого дождевого червя на крючок, придирчиво осмотрел наживку и забросил на перекат. Поплавок, из винной пробки весело подпрыгивая на бурунчиках, заскользил вниз по течению. Через какое-то мгновение, поплавок чуть сдвинулся в сторону, с тихим всплеском скрылся в толще мутноватой реки. Вот он, голубчик! Юрий Алексеевич ловко, подсекая, потянул удочку на себя. Хариус. Царская рыба. Блестя мелкой серебряной чешуей, лежал он в ладошке, нервно подрагивая хвостом и растворяя жабры.

-Алексеич! Неужто поймал уже, хариус? Ну, ты дока, Алексеич. – Кузнецов даже удочку свою бросил, побежал смотреть только что пойманную рыбу. – Крупный, сейчас я тоже направлюсь.

Он опять бегом взобрался на пригорок, склонился над расстеленными снастями.

-Юрий Алексеевич, а ведь не обманул ты меня, точно хариус. Значит наловим.

Кузнецов уже направив удочку, пристроился рядом:

-На, Алексеич, хлебни за первого! – он протянул армейскую фляжку в матерчатом чехле. – Ты вот скажи, откуда ты места эти знаешь, ведь глухомань, а ты вроде городской, свердловский?

-Я, Степаныч, вроде как из этих мест родом. Еще дед рассказывал. Всю свою жизнь мечтал на прародине побывать, вроде как вышло. А места тут действительно красивые, дикие, не заплеванные. Как в заповеднике.

Рыбачили весь день, идя вверх по течению, пробираясь сквозь заросли черемухи и ивняка. К вечеру мешки отяжелели. Пора и на привал устраиваться. Похлебать бы ушицы харюзинной, да выпить с устатку.

-Всё, Степаныч, давай место искать, повыше где-нибудь, чтобы с утра сыростью с реки не тянуло.

Нашли пригорок, удобный, полузаросшая полянка в обрамлении громадных елей великанов. И с дровами порядок. Поставили палатку, костровище развели. Через полчаса испуская блаженный рыбный запах в котелке поспела уха.

Усевшись на спиленное бревно, Степаныч хлебал варево и жмурился от удовольствия:

- Ты, Юра, мне сказку какую-то подарил. Спасибо, уважил. Такой рыбалки у меня не было никогда. А рыба, какая. Это не окуней на Балтыме удить. Хорошая рыба, красивая. И хватает как, будто червя не видала никогда. Ей, что есть здесь нечего?

-Да нет, всегда, почти так клюёт, хищник, ещё на насекомое можно, без грузила. Тоже возьмет. Если есть на перекате хариус, то сразу клюнет. Бывают, правда исключения, после дождей, например, хоть вывернись, ничего не берёт. Или при смене погоды. Да как собственно и любая рыба.

Юрий Алексеевич подбросил в огонь дров, выковырял из костра ветку, прикурил.

-Ты, Степаныч, устраивайся, я прогуляюсь тут, вроде как места предков. Подышу, хорошо здесь так дышится.

-Знаем мы ваши прогулки по лесу, потом вся округа заминирована! – Кузнецов блаженно растянулся на спальнике, отмахиваясь от мошкары березовой веточкой.

Тревожно затрещали ветки в костре, огонь пожирал захваченную добычу проворно и жадно. Кузнецов зашевелился в спальном мешке, продирая сонные глаза, сквозь материю палатки увидел зарево. Где Алексеич? Он нехотя вылез из теплого спальника, раздернул полог.

- Ты, что, Юра, спать не идешь? Завтра ещё топать и топать.

Кузнецов увидел Юрия Алексеевича, почувствовал неладное. Натянул сапоги и вылез из палатки. Одного взгляда хватило.

-Алексеич, да на тебе лица нет! Ты что на медведя нарвался или приведение увидел?

-Да вроде того, - друг протянул что-то, глядя на костер отрешенно и растерянно, - Смотри, что в лесу нашел и вот это ещё.

Он поднял с колен увесистый свёрток и подопнул берестяной туес.

Кузнецов повернулся к костру, оглядывая предмет. Фотографическая карточка, непомерно толстая, будто наклеенная на дощечку. На карточке мужчина, сидит на стуле. Пышные буденовские усы, косоворотка, до блеска начищенные сапоги, шаровары, заправленные в голенища. Рядом стоит женщина. Белый сарафан до полу, рука покоится на плече мужчины. Коса, толстая и тугая лежит на груди. Фигуры строгие, подтянутые, лица серьёзные и спокойные.

Он перевернул фотографию. Еле заметные очертания крупного почерка, но прочитать можно.

Звягiнцев Пётръ Евсеевич съ супругой

Апполинарией Филаретовной

Екатеринбургъ, 1912 годъ

Внизу, уже печатными буквами

Фотографический домъ Митенкова, Екатеринбургъ.

Кузнецов ошалело посмотрел на Юрия и только промолвил:

-Так ты тоже Звягинцев….

Юрий Алексеевич развернул сверток и вынул икону. Золото сверкнуло в свете костра, неожиданно ярко и нереально.

-Да, я Звягинцев…, а это мой прадед и …. прабабка. Ты, Степаныч, плесни водки чуть, а то как-то неожиданно всё…

Кузнецов открыл флягу, отхлебнул несколько глотков и протянул другу.

-Вот, это номер, ты ведь вроде как клад нашел, или наследство…

Свежевыбеленное здание вокзала станции Шаля двинулось за окном электрички и скрылось под стук колёс. Потянулся деревенский пейзаж, огороды, покосившиеся изгороди и деревянные рубленые дома. Поезд набирал скорость, отчаянно грохоча на стыках рельсов.

Звягинцев, волнуясь отчего-то, заговорил:

-Вот знаешь, Степаныч, я что подумал? Живём мы неправильно как-то, не так. Больше чем полжизни прожил, а ведь только сейчас узнал кто предки мои, чем жили, о чём мечтали. И не было у меня достаточного желания узнать о них. Как иваны-родства-непомнящие. Только вот тянула меня какая-то сила, спать по ночам не давала. Каждый год собирался и всё откладывал. А теперь мне как-то и дышать легче стало. Будто очнулся я, и жить начал. По новому, никак раньше. И знаю я теперь, кто я и откуда. И спасибо тебе Степаныч, за поддержку и за дружбу.

Кузнецов сидел у окна и думал о своём. О деде, раскулаченном в 30-м, об отце, отданном приёмным родителям, о себе…. И о той бумажке, что досталась в память об отце.

Опись изъятого имущества

у гражданина кулацкого происхождения, Ларионова Петра Матвеевича,

1897 года рождения, уроженца села Платоново, Пермской губернии.

Изъято:

1. Хомут - 2 (две) штуки

2. Борона конная - 1 (одна) штука

3. Упряжь - 2 (две) штуки

4. Лошадь тягловая (конь) - 1 (одна) штука

5. Ячмень - 9 (девять) пудов

6. Ребенок мужского пола - 1 (одна) штука.

Уполномоченный Новожилов Е.А.

Староста Пепеляев В.В.

23 сентября 1930-го года.

Глава 6. Снег идёт.

Уже двое суток идет снег. Природа будто взбесилась. Такое только в детстве помню….

… Снег до забора напротив нашего дома. Все завалено снегом. Идти трудно. Ветер подхватывает охапки снега и швыряет прямо в лицо. Ноги в тяжелых валенках вязнут в занесенной тропинке. Хочется тепла белёной печи, запаха бабушкиных булочек и что бы приехала мама.

Не то что бы она редко приезжала, но сейчас хочется, что бы она была рядом. Стыдно, но хочется обнять её…. Стыдно, потому, что не принято проявлять нежности… телячьи нежности. Мужик должен быть суровым. Сейчас это смешно, тогда нет. 10 лет - это всего 8 лет до армии. Так считают все. И мой друг Лешка, ему всего шесть лет осталось. Вот бы взяли в артиллеристы… или в десантники.

Когда придет срок, я не испугаюсь, не должен испугаться. Потому что мы настоящие. Такие, какие надо. Так дедушка говорит. Он охотник, на медведя и волка охотится. И лося. Вчера опять с охоты приехал с бригадой. Во двор занесли все. Рога, шкуру, лытки. Большие рубленые куски.

Мужики устали, беспрерывно курят и деловито матерятся, не обидно и не резко, по-деревенски, по-доброму….

Дед тоже устал, но глаза блестят, он доволен. За себя, за бригаду. Смогли добыть зверя. Бык на четырнадцать лет. Долго он тайгу топтал, пришел срок. Рога большие, сбросить не успел. Каждая лопата по метру, я отростков на рогах двадцать пять насчитал и один обломок. Поднять не могу, а он обе носил, на голове. Великан.

Бабушка ругается, что я раздетый выбежал во двор. И дед ругается, но совсем по-другому, не страшно. Он как будто одобряет этот бесшабашный рисковый шаг, Можно простыть, плевать, мужик должен быть крепкий…..

Утром хорошо под одеялом, тепло и уютно. Слышно как дед выгребает снег из ограды. Надо бы вставать, помочь.

Бабушка опять хлопочет у печки, запах пирогов стал запахом детства. Не забыть бы….

Печка-голландка накалена так, что прикоснуться нельзя. От неё в доме основное тепло. Есть еще русская печь, она занимает всю кухню. На ней спать нельзя. Завалена валенками, шерстяными носками, тут же перо от дичи сушится, в старой наволочке. Для того чтоб закрыть всё это безобразие, повешена занавеска. Там любят сидеть кошки, ну и я, конечно. Это мой штаб. Я наблюдаю за бабушкой, которая что-то готовит на кухне. Она все время в действии. То со скотиной убирается, то с едой, для всех, то идет в магазин.

А снег все идет и идет. Мы четыре раза выгребали из ограды, а он все не кончается. Кажется, что к весне дом засыплет до самой трубы и не откопаться.

Глава 7. Пасека.

Лето для меня это детство.

Конечно же в детстве была и зима с хоккеем во дворе, санками, горками, мокрыми валенками и красными от мороза щеками.

Весна. Когда двор, разлившись ручьями, звал нас запускать кораблики. Мы бежали вниз по улице, весело шлепая по лужам. Набухшие почки тополей пахли необычно и выглядели волшебно. Походы в парк «Победы» за березовым соком и подснежниками.

Осень с прелым пьянящим запахом листвы. Хлопанье крыльев рябчиков и косачей, полные корзинки опят и россыпи гроздьев рябины и калины.

Все так. Но детство для меня это, прежде всего воспоминания о лете. Когда небо было голубым, были бабушка и дедушка, а впереди, казалось, бесконечная и беззаботная жизнь. Ну не совсем беззаботная, дел у меня хватало. Грибы, покос, пруд, рыбалка. Огород, смородина, трава для кроликов. Встреча коровы, вода для бани. Пиканы и пасека. Да, пасека, большое воспоминание детства. Запах воска и меда, жужжание пчел, разжигание дымаря, медогонка и медведь. Настоящий, большой, коричневый, грязный и косматый медведь.

Медведь, это тот, кто знает, где мед. Медведь знал, что мед есть у нас. И пользовался этим. Время от времени.

Пасека у нас была на нескольких хозяев. Наша семья держала около пятнадцати семей пчел. Это мало для того, чтобы мед продавать, но не мало, для себя и для постоянной заботы. Пчел надо перевозить на пасеку из поселка на лето. Делают это для увеличения сбора меда. В лесу «взяток» больше. То черемуха цветет, то кипрей, это так Иван-чай зовется, то зверобой, то клевер. Даже пихта.… Не знаю, как пихта цветет и где у нее нектар заводится, но августовский мед, темный, почти черный, у нас называли пихтовым. В июле-августе пчелы роятся, Новые молодые пчелы покидаю улей ведомые молодой самкой–маткой. Если прокараулить такое явление пчелы улетят в лес и ищи–свищи. Опять же у пчел есть свои заморочки, то клещ их кусает, то взяток пошел и магазины (это дополнительные соты такие) доставлять надо, то осы докучают.

Дядя Витя Лобанов, отец Лешки, моего друга был заводилой пасеки. Это он пасеку завел и «соучредителей» созвал, зятя своего и моего деда. Дед мой пчел держал, но все больше в одиночку, то дома, в огороде ульи стоят, то на елках борти с дикими пчелами висят. А вот тут за общее дело и он взялся. Вместе проще. И территорию огородить и подежурить, если надо. Опять же веселей. И не страшно.

Мы как-то с Лехой на пруд собирались, искупаться, да порыбачить, но тут отец Лешкин из леса пригнал и говорит, мол, медведь к нам на пасеку пожаловал и надо делать что-то, а то он поскудник, всех пчел нарушит.

Я пошел за дедом, а дед и сам тут как тут, подъехал на своем «Урале» к лобановскому дому. Маракулили они с дядей Витей, обсуждали что-то, а нам с Лешкой на пруд охота. Но дядя Витя, наконец, встал и велит нам одеваться по-походному и с Савельевичем (с дедом моим) собираться в лес на пасеку. Медведя караулить. А ему на работу надо, но вечером он нас сменит.

Так-то на пруду купаться лучше, чем на пасеке париться, но вот встреча с медведем нас с Лешкой заинтриговала. Леха полез за рогаткой в чулан, а я пошел домой собираться. Нарезал хлеба, сала, луку в огороде нарвал. Малосольных огурцов в мешок наложил и картошки вареной. Посмотрел на деда и говорю:

-Деда, я ружье свое тоже беру, мало ли?

Дед на меня даже не посмотрел, из-за спины буркнул, мол, патронов, у меня снаряженных нет и времени готовить их тоже нет. А я ему тут и выкладываю 20 штук в латунных гильзах -10 –картечи «00», 6 в пулях круглых и даже «турбинки» две штуки. Ну, еще и пара «бекасинников», на всякий случай.

Дед спорить не стал, извлек молча свою «ижевку» двуствольную из-за шкафа и патронов в карманы напихал штук десять.

Собрались мы и поехали на нашем мотоцикле, в соседней улице Лешку подобрали, он тоже собран был и даже захватил свой топорик туристический. Ну, все, кирдык медведю. Мы с Лехой завалим его, как пить дать. Нам и дед для этого не нужен. Я косолапова валю из своей «тозки» 32-го калибра, а Леха на полном скаку своим чудо-топором отсекает его косматую башку. Дело в шляпе, мы герои, и даже дядя Витя, в этот раз, нас похвалит. Кстати, не бывало такого еще.

Доехали быстро. По грунтовке со щебнем 10 километров это шесть поворотов, четыре лога, две прямых и один разбитый лесовозами участок - минут за тридцать домчали.

Мотоцикл за сто метров оставили, спешились. Дед впереди, он егерь, как-никак, я с дружком своим позади. Незаметно пулю вставил и без щелчка ствол замкнул. Это чтоб деда не нервировать. Он хоть и разрешил мне ружье взять, а команду заряжать не давал. Мне ведь еще только 12 годков. Хоть и обучен, все равно малоумен для охотника. Леха с завидками на ружье мое смотрит, а мне приятно.

Зашли на территорию, Леха рогатку наготове держит, я стволом по кустам шарю.. Никого. Вот досада!

Когда медведя добудем я лавку в домике обобью шкурой. А голову мы с Лехой на елку повесим, чтоб другие медведи тут не шастали. Я ведь серьезно настроен. Глянул я на Леху, он похоже тоже. В одной руке топор, рогатка в другой и желваками так и играет. И взгляд недобрый…

Оглядели мы окрестности. Четыре улья перевернуты, у одного стенка сломана, и рамки с сотами вывалились. Пчелы летают, злющие. Меня два раза ужалили, Лешку один. Как будто мы виноваты, что им дома разбомбили!

Дед ульи поднял, рамки в корыто сложил, фанерой накрыл. Мы с Лешкой одели маски, стали столбы восстанавливать и проволоку натягивать. Потом к проволоке консервные банки стали приспосабливать – это как сигнализация. Злоумышленник в проволоке запутывается, банки гремят, сторожа просыпаются.

Ну и тут кердык всем нарушителям пасечным!

Часа три боролись с последствиями медвежьего визита. Умаялись, а освежиться не где. сидим в тенечке, в домике пасечном, отдуваемся. Тут Леха подкрепится, решил. Молоко достал, хлеба белого, сидит, ест. Я для аппетита приволок рамку с сотами из разбомбленного улья. Сидим ложками соты терзаем, воск в ведро плюем.

Слышим звук мотора. Может дядя Витя приехал? А вставать лень. Разморило. Свежий мед может даже температуру тела поднять на два-три градуса или в лихорадку загнать. Ну лихорадки я не чувствовал, но после меда с молоком аж испариной покрылся.

Через какое-то время заходит дед и говорит, мол так и так, надо до поселка сгонять, на часок, ветеринар пришел, ждет у дома, вот сосед приехал специально известить. И, мол, не бойтесь, медведь только к вечеру явится, а днем он не ходит, он по малиннику шастает или на овсяном поле сидит. А вообще, закройтесь в домике и подремлите.

Мы лениво кивнули и дед уехал. Я на лавке разместился, Леха на мешках с мохом в углу, лежим, преем.

А чего, у нас все схвачено, ружье заряжено, топор наточен…

Так и задремали.

Проснулся я от того, что Леха меня разбудил. Рукой мне рот закрыл и глаза выпучил. Второй рукой показывает, чтоб я не орал и пальцем в окно тычет. Я бы и внимания не обратил, да только вид у Лехи больно испуганный. Стали мы в окно смотреть, что же случилось там? А там медведь! Медведь настоящий, огромный, орет все время, кряхтит страшно. Я Лехе показываю на ружье моё, а он мне пальцем у виска крутит, показывает, что медведь уж очень большой, а я сумасшедший. Я на рогатку Лехину и топорик и показывать не стал. Дышу еле слышно, в грязное окошко всматриваюсь, а медведь в трех метрах от нас улья курочит. Да главное по –порядку сваливает их с подставок, одно за другим, крышку отбросит, лапой рамки зацепит и в рот тянет. Жрет не стесняясь вместе с по щепками и проволокой. Я домик оглядел, вид унылый, конечно. от зверя такого нам здесь не скрыться, это точно..

Вот сидим мы в сарайке, смотрим, как это чудище лесное нашу пасеку уничтожает. Прошелся по ряду, двадцать ульев на боку. И не успокаивается. Башкой трясет, урчит, лапой нос закрывает и крушит все новые ульи. Что делать-то?

Я Лехе маячу, может в воздух пальнуть? А он головой трясет, не соглашается. Но тут и медведю надоело все. Видимо и его пчелы достали укусами. Встал он на задние лапы и заревел на весь лес, мы с Лехой под лавку забились и не дышим. А медведь в кусты, через проволоку не задерживаясь, гремя всеми консервными банками, вниз по косогору побежал.

Через некоторое время дед приехал, молча, осмотрел побоище, ничего не сказал. Чуть по-позже и дядя Витя нагрянул. Вид у всех удручающий. Я на Лёху посмотрел, он тоже себя героем не чувствует. Да, дела!

Но медведь больше почему-то не приходил, видимо не очень ему понравилось, одно дело мед жрать, другое дело - пчелы так просто его не отдают, кусаются, сотнями гибнут и не сдаются. Вот кто герои настоящие, хоть и маленькие.

Нам с Лехой все поломанные соты достались. С молоком, хлебом неделю ели, дядя Витя лично проследил за этим. Меда мы года на три вперед наелись. Аж тошнит. Мы бы и с медведем поделились да так его больше в этом году и не видели.

Глава 8. Сенокос.

-На нашу корову надо три воза или шесть больших стогов. В каждом стоге три копны. А трава нынче не уродилась. Как быть?

Дед мой и не спрашивал у меня, а как бы рассуждая искал выхода из непростой ситуации. Я сидел на срубе новой бани и, высунув язык, пытался приладить сорочье перо на стрелу для моего лука. Для меня всё было просто-дед сейчас подумает и скажет что делать, где для нашей Красотки добыть еду на зиму. А так как я в его возможностях не сомневался и авторитет деда был для меня железным, особо в это дело не вникал и был спокоен. Рано еще волноваться, мне 8 лет.

Но если бы я был по смышленее, то знал бы, что все непросто с этим сенокосом.

Поселковый совет выделяет жителям участки для заготовок. Каждый селянин должен заботится о своем участке, чистить от кустарников, вовремя прорежать рядом находящийся лес, чтоб участок не затеняло, продувало и не заболачивало. Для этих целей всегда можно выписать десяток-другой кубов порубочных у лесника. Он такое разрешение давал легко и стоило это рубля 2-3, что составляло примерно один большой поход в продуктовый магазин.

Но чистить покосы никто не хотел, и они постепенно зарастали, и участков становилось все меньше, их распределяли, перераспределяли. Всем казалось это несправедливым и поэтому на каждом таком собрании стоял шум до потолка. А еще отсутствие хороших дорог, мостов, разбитые лесовозами грунтовки, полный мрак.

-Деда, а ты мне косу дашь?-наконец-то я справился со стрелой и вертел головой в поисках достойной цели, - А то как же я на покос пойду и что я делать буду там без инструмента?

Дед сделал недоуменное лицо, разводя руками и в то же время, хитро прищуриваясь, произнес:

-Боюсь, что изрежешь ты себе руки и ноги оттяпаешь. Ведь сначала научиться надо косить, а потом и сенокосить!

-Ну так и научи, а то что сила такая пропадать будет за зря. Я хоть немного помогу.-поймав дедовское настроение подначил я его.

Дед молча встал и пошел к дому, я уже думал, что он мне откажет с косой, но услышал:

-Мать, а где косы для девок я делал, ведь где-то они лежат.

Бабушка ему что-то отвечала, но я не расслышал.

Дед пошел в дровяник и вскоре вышел с маленькой косой. На дневном свете он рассмотрел её повнимательней и заключил:

-Надо отклепать...

Тут наконец я заинтересовался этим всем процессом и подтянулся поближе.

-А это, что детская, а что значит заклепать, а она для правши или левши, а она тяжелая?-сыпал я вопросами, но дед меня особо не слушал, он полез в потаенные уголки дровяника и вытащил странные железки.

К тому времени я уже знал как гвозди забивают и каким инструментом. И как ударять молотком, чтоб пальцы целые были, но одна из железок была странным молотком другой конструкции и предназначения её я не понимал.

С молотком все просто-у него есть площадка которой можно лупить по шляпке гвоздя, а с другой стороны острый конец, для того чтобы шляпку вбить глубже. Но у этого молотка обе стороны были острые и даже очень, гораздо острее чем у обычного.

Вторая штуковина была еще загадочнее. Чем-то напоминающую маленькую рельсу или наковаленку, но с другой стороны острая пика, как палец, длиной сантиметров десять. Понятия не имел как этим пользоваться.

А дед и не раздумывал, притащил в ограду две чурки, на одну сел, а в другую со всего маху вбил ту наковаленку, потом, поколдовав с бечевкой, привязал литовище, ну или по другому черенок косы, уселся клепать. Я придвинулся поближе, но дед сказал, чтоб я отошел, так как может от косы отлететь кусочек и в глаз попасть. Затем он начал осторожно так постукивать молоточком по острию косы, начиная от конца и медленно продвигаясь к обушку. Минут пятнадцать провозился, а я уж готовый косить, прям невтерпеж.

Но дед косу мне не дал, а захватив брусок-точило вышел на лужайку перед домом.

-Первым делом надо научиться правильно держать, вот так!-И показывает. Встал как струна, руки вперед выставил и как деревянными руками стал водить. Трава перед ним большим полукругом валится, а он шажочки мелкие делает, будто на месте топчется. Но дело идет. По полосочке тонкой за раз трава ложится, как скошенная. Только сейчас понял смысл этот. Ну дела! Дед до дороги дошел, косу так ловко подмышку взял, черенок в землю воткнул и лезвие травой скошенной обтер. Потом брусок из кармана достал и легонько так вжик, вжик, вжик-вжик, с обоих сторон по лезвию аккуратненько.

-Это я литовочку после прокоса поправил, значит всё, можно заново косить начинать.

И вот держать нужно так, и воткнуть черенок покрепче, чтоб не вертелась и рук не поранило. И вообще не баловаться, а то без пальцев можно остаться. А так безопасно всё! Коси на здоровье..

Тут и моя очередь дошла. Встал я как показали, ну и давай вертеть туда сюда, трава мнётся, коса в землю втыкается, досада!

А дед наставительно так: пятку прижал носок чуть повыше, много не захватывай, глубоко не забирай.

Полчаса косил, спарился весь, руки одеревенели, спину заломило, ноги заболели. И только расслабишься, то трава сминается, то носок втыкается. Непросто всё. Но понравилось. Убрал косу куда сказали и сижу молчу, обалдевший с опыта такого. Даже на велосипеде проще было, ну не так тяжело, а тут как в кузне.

-Дед, а почему литовка? Из Литвы? Литовская?

-Да от чего же, наши, староуткинские, прямо на заводе брал. А литовкой почему звать не знаю.

А я так умаялся с первого разу, что мне и спрашивать ничего больше не хочется. Поел и спать улегся, глаза закрыть не успел и в сон.

По радио сводку погоды передавали. Дед с бабушкой слушали внимательно. А там все непонятно. Декадная сводка, облачность переменная, ветер пять -семь, давление...Белиберда какая-то. Но дед внимательно послушал и говорит:

-Косить будем через восемь дней, не раньше. Тем временем и трава подрастет и погода наладится, -и увидя моё разочарование кивнул на полянку перед домом: -А ты тренируйся, время есть.

Я каждый день по полчаса махал-косил. Тем временем дед во всякие нюансы посвящал. Как кочки обкашивать. С какого краю поляну начинать лучше. Как прокосами идти-сверху вниз, чтоб легче косилось, какую одежду одевать, чтобы пауты и оводы не кусались. Когда косить лучше. Как после прокоса траву разворошить, чтоб сохла быстрее. Как безопаснее друг за другом прокосами двигаться, чтоб впереди идущему по пяткам не попасть. Как дышать даже.

Даже не рад уже, что напросился на косу эту проклятую учиться. Тело ломит, но живот подтянулся. Руки смозолил, но бицепс появился, реально. Даже в зеркале тайком разглядывал. И ведь получатся стало. Только дед огорчил меня:

-Пока в прокос тебя не поставим, будешь с краёв кочки обкашивать. Там и научишься всему. А еще воду с речки таскать будешь, потому как пить очень хочется на покосе.

Наконец поехали на покос. Всей семьёй. За день все выкосили. И погода была хорошая и настроение. Все шутили и смеялись. А еще грибы росли прямо в траве. Меня как самого маленького определили грибы подбирать за каждым косарём. И на большой сковородке в сметане изжарили за обедом. Такой мой первый день на сенокосе. Хороший.

Дальше уже и не так интересно было. И тяжело. До темени в глазах. от жары, от пыли и трухи сенной, от паутов и оводов и слепней, от трудной крестьянской работы. Сено сгребать в валки, валки вилами собирать и к стожару подтаскивать. Потом вокруг стожара стог формировать. И утаптывать, чтоб стог был плотный и больше в него вошло. И вершить и очесывать. На это ушло еще каких то семь-восемь дней, а я как будто бы другим человеком стал. Не понимал тогда, что вот из таких тяжелых трудов будет состоять вся жизнь, но наверное нутром чувствовал, что так и будет.

Но есть и маленькие радости после. Как отсенокосили поехали на рыбалку за хариусом. С ночёвкой. У костра чай пили и уху хлебали. А на заре нам журавли курлыкали. И радостно от их крика и спокойно. И понятно, что этого проклятого покоса в этом году уже не будет. Благодать.

Глава 9. Берёста.

Впервые за долгое время проснулся я не от того, что меня кто-то тормошил за плечи, а потому что спать больше не хотелось. Совсем не хотелось. И голова ясная и тело бодрое. Но ощущение хотелось продлить, и я не спешил вылезать из кровати. Солнце уже заползло в комнату и робко подбиралось к моей подушке. Так я лежал, рассматривая тоненький ковер с тремя оранжевыми атласными оленями, которые бессовестно уставились на меня. Пейзаж позади животных был мне не знаком. Отроги гор со снежными шапками на вершинах, башня крепости, сложенная, по-видимому, из крупных камней, местность изрезанная не то разломами, не то оврагами и синие-пре-синее безоблачное небо. Явно не Урал.

У нас такого нет совсем. Если овраг еще и можно найти, то снег летом лежал только в леднике, который у нас был в огороде. По той причине, что холодильники, работающие на электричестве, в деревнях была редкость, все и пользовались ледниками. Там хранили молоко и сливки, масло и сметану, а так же мясо, сало и другие продукты.

Устройство достаточно простое и функциональное. Вырывалась яма метр на метр, глубиной метра три. Сверху делали навес. Крышу закидывали дерниной.

В саму яму еще зимой накидывали снега, куски льда для создания пониженной температуры в яме. Края ямы, у нас, по крайней мере, были обиты берестой, ну той, что на березах растет. Листы бересты были огромными и частенько перекрывали всю ширину ямы, то есть метр.

Я с берез как-то пробовал содрать бересту, пользуясь ключами от квартиры, отодрал кусок сантиметров десять. Дальше дело не пошло. Кора намертво приросла к стволу.

Частенько разглядывал бересту, которая была у нас в леднике, и не мог понять, как же так сумели отодрать столько коры, без видимых разрывов, ровной, гладкой и желтой?

На все вопросы у меня, как в энциклопедии, отвечал дед.

Знал он многое, или как мне тогда казалось, почти всё.

-Деда! - позвал я его. В ответ откуда-то прибежала кошка Мурка и жалобно замяукала.

Я вскочил с кровати, пробежался по дому, деда действительно не было.

Мимоходом плеснув кошке молока, я вышел из избы в ограду, чтоб умыться. Солнце светило ярко, но было еще достаточно прохладно.

Куда же подевался дед?

Обычно он редко уезжал из дома без меня. Ну, на крайний случай за хлебом в район.

-Три булки белого, пять серого – обычная фраза при покупке, это я уже знал.

Серый шел в пойло корове, белый мы ели сами.

Но куда же дед поехал?

Я не знал чем заняться, и по-быстрому надев трико, вышел на улицу. Прослонявшись с полчаса, я вернулся в дом, позавтракав молоком с хлебом и парой холодных вареных картошек.

Вообще завтраки в городе и деревне отличались. Обычно мне утром мама делала яичницу, бутерброд с колбасой и кофе с молоком. И кофе, как правило, заменял кофейный напиток «Север» или с таким примерно названием. В этих напитках и кофе-то никогда не было. Как-то прочитав состав на пачке, я уяснил, что кофейным он называется условно, так как состоял он из ячменя, ржи и овса, примерно в равных пропорциях. Чай же пили отвратительный грузинский, №36, реже индийский. Был еще и зеленый, он продавался в прессованных плитках, обернутых золотинкой как шоколад, но я такой не пробовал.

В деревне же чай почти не пили, заменяя его молоком. Молоком холодным, молоком парным, только из-под коровы, и молоком комнатной температуры.

Масло, хоть и делали, чаще ели сметану, снятую с молока. Эту сметану складывали в глиняную крынку и потом прямо из крынки мазали большой ложкой на большие куски хлеба. Консистенция сметаны была такова, что она не вытекала из крынки даже в перевернутом состоянии, и надо было приложить ложкой приличное усилие, чтобы добыть её.

Прошло еще около часа, я заскучал. Солнце уже стало прогревать воздух, залетали мухи. Мухтар (это наша собака) предусмотрительно сдвинулся в тень поленницы, лежал на своем привычном месте возле конуры. Он поднял голову, приветливо было замахал хвостом, но увидев, что я уселся на крылечко, опустил голову и задремал.

Я совершенно не знал чем заняться и не знал, куда девался дед. Посидев немного, я увидел в потолке над крыльцом дыру, ведущую на чердак. Представив себя великим отважным путешественником и искателем приключений я, отбросив зарождающий страх и остатки благоразумия, полез наверх.

Вверху меня ждала кромешная тьма, и сколько бы я не вглядывался вглубь, светлее не становилось. Протянув руки вперед и продвинувшись на пару шагов, я столкнулся со свисающей откуда-то сверху лампочкой. Повернув лампочку, я почувствовал облегчение - свет включился!

Осматривая чердак, я наткнулся на несколько чудных вещей. Все эти вещи решил спустить вниз и обследовать.

На чердаке обнаружилась гармонь, самовар, учебник по военной топографии, книжка о железной дороге «Связанные крылья» и огромный, закрытый круглой деревянной крышкой берестяной туес. Именно он и привлек большее моё внимание.

«Клад!» - мелькнуло у меня в голове, и я чуть не свалился в открытое отверстие.

Но тут я услышал голос деда:

-Какого лешего, ты туда забрался, шею сломать захотел?

-Дед, я, кажется, клад нашел... - жалобно проблеял я, в надежде, что это не много смягчит его.

-Какой, к черту, клад! - возмутился дед, но я-то видел, как он заинтересовался.

Мы аккуратно спустили туес, сдули многолетнюю пыль и попытались открыть крышку. Это оказалось не так-то просто. На крышке когда-то была ручка, то ли из кожи, то ли из лыка, а сейчас от нее остался лишь короткий обрывок, за который трудно было ухватится как следует.

Крышку туеса мы открыли с помощью отвертки. Какое же было моё разочарование когда я увидел не тускло поблескивающие на солнце золотые монеты, а обычные точильные бруски.

-Вот они! – воскликнул дед и довольно улыбнулся. Ему-то содержимое понравилось.

-Сунул давно куда-то бруски, и вспомнить не мог куда!

-Деда, а куда столько брусков?

-Да на покосе, когда артелью ходят, вот и надо много брусков. Чтоб не ходить друг за другом. Ведь после каждого прокоса литовку править надо!

Для меня покос не так важен был, больше меня береста занимала, да и туес:

-Деда, а из чего он сделан, - кивнул я на емкость. – Из бересты?

Дед хмыкнул:

-Да с берёсты все, что угодно можно сделать! И туеса, и короба, и черпак, и ранец, и ложку… да всякого добра при умении можно сделать. И даже лапти можно сплести. Я плел, давно, до войны еще. Ноги такие обутки не чувствуют, так как легкие они как пушинки. А еще из бересты дёготь делают.

-А что такое деготь? - спросил я.

-А это чем сапоги мажут и телеги. Ну и болятки всякие на коже. Шпалы также пропитывают и столбы.

Информацией я был переполнен. Взяв туес, побрел в огород, на дневной свет, чтоб лучше рассмотреть берестяную посудину. В огороде, на лавке я его крутил и так и сяк, щупал, постукивал – довольно таки твердые стенки. И тут я вспомнил главный свой вопрос.

Добежав до деда, я выпалил:

-Как, деда, бересту с березы снимают?

Дед, пожал плечами и недоуменно промолвил, как будто и не было тут никакой загадки:

-Когда берёста падает, тогда и снимают её.

У меня закрались подозрения, что дед насмехается надо мной:

-Куда она падает? - набычился я.

Дед уж совсем стал терять терпение, разъяснил почти криком:

-Чего тут непонятного-то? Когда берёста с дерева падает, тогда и снимают!

Он повернулся и ушел в сарай искать какую-то железку для мотоцикла. Время от времени я слышал из сарая его возмущенное бормотание: — Что тут не понятного….

Мучить деда я больше не стал, а дождался бабушку с работы. Она работала путейцем на железной дороге и приходила около шести вечера.

К тому времени я встретил из табуна Красотку – нашу рыжую корову. Прокатился на велосипеде соседа Юрки, пострелял по консервным банкам из рогатки.

За ужином я спросил бабушку о том, как снимают бересту с дерева. Она тоже никак не могла понять, в чем вопрос и сказала, чтоб я спрашивал деда.

Я надулся и сидел молча, лениво перелистывая страницы военной топографии.

Наконец, дед опять меня спросил, что мне не понятно с берёстой и меня прорвало:

-Да я пробовал бересту обрывать с дерева! Только её и ножиком от ствола не отодрать!

Дед долго смеялся, а когда отдышался и откашлялся, сказал:

-Я- то думаю, что тебе не ясно, даже бы и не подумал…. Но вот, берёсту снимают с дерева, когда она падает, то есть отслаивается без всякого труда от ствола, только стоит сделать надрез, топором или ножом.

Я не доверчиво посмотрел на него и помотал головой.

-Я покажу, когда время будет. Может недели через две, может через месяц, когда сок пойдет по дереву, так и берёста падать будет. Вот в войну, да и потом, целые артели были по заготовке корья всякого. И берёсту драли и лыко. И пихту на масло.

Дед пожал плечами – мол, обычно дело: пихту на масло, иву на дубьё, дёгтекурка…

У меня внутри застонало всё, так захотелось «дёгтекурку» увидать…

Когда береста стала падать, я уже и забыл об этом думать. В деревне мне скучать не приходилось. Корову надо было вечером встретить, рыбалка на речке, вода прогрелась на пруду - купаться ходил с ребятами. С дедом солонцы делали для лосей. Картошку окучивали и теплицу стеклили.

Работы в деревне, хоть спать не ложись - все равно всю не переделать.

Но как-то дед мне торжественно объявил, что береста падает уже. Это ему один леспромхозовский работник рассказал.

Как-то, на днях, разговорившись с ним, дед и выяснил, что лес они сейчас на Вороновке-речке заготавливают, а туда и дорога твердая и лесовозами еще не разбитая совсем.

Я особо не понимал, почему мы должны куда-то специально ездить, когда берез и рядом с деревней навалом, но это от того что мал я был и не смышлен.

А вот дед мне и объяснил, что сняв с березы берёсту, мы обрекаем её на болезнь, а возможно и на гибель. Кору-то мы с неё снимем, и как скажи, без коры она жить будет? Ведь для березы её кора, словно кожа для человека.

Я проникся и спросил, как же мы будем драть бересту с деревьев, если они умрут потом.

Но дед меня успокоил, что делянка, где он приметил рощицу эту, все равно идет под пилу.

И вот приехали мы на речку Вороновку. Речка эта и не речка вовсе, а так, ручей метровый. Дед взял топор и говорит, смотри мол, за мной. Топором тюк по березе, где-то на высоте двух метров, и этим же топором вниз, хрязь, надрез сделал. Береста вздулась и по надрезу местами отстала от ствола. При этом даже со щелчком как-то. Я глазам не поверил.

Дед на меня победно так посмотрел и говорит, что дальше еще проще, рукой кору равномерно от ствола отвел и все-береста отпала. А размер её такой, что меня целиком завернуть можно . Вот это да!

Попробовал я сам - получилось.

Наколотили мы листов сорок, а может и больше. На багажник мотоциклетный привязали, правда, не вошло все. Дед сказал, что на машине грузовой остатки заберет позже.

Как домой приехали, я уняться не могу, к деду пристаю, чтоб он мне лапти показал, как делать и туеса. И рюкзак охотничий и еще чего.

Только он отмахнулся, обедать загнал - потом.

После обеда дед стал благодушным и показал, как лапти плести. Потом короб сделал для пиканов и ковш с ручкой для родника. Все это интересно конечно было, но не впечатлило меня.

В лаптях ходить я не смог, даже намотав портянки, как мне дед показал. Мои вьетнамские кеды куда лучше были и красивей.

Ковш с ручкой пропускал воду, и удобнее было пользоваться эмалированной кружкой, но при случае могло пригодиться.

А вот от короба заплечного я был в восторге и пользовался им года два, пока он был в потребном состоянии.

До туесов дед не сподобился, сказав, что «прошлое» это все, и зачем так руки ломать, когда можно купить в магазине ведро оцинкованное.

* * *

И вот много лет спустя, попав в аэропорт Кольцово, я вынужден был несколько часов слоняться в ожидании самолета. В зале ожидания устроили магазин «Русские сувениры». Сверкающие стеклянные полки сплошь заставлены сувенирами. Чего здесь только нет. Шкатулки из камня, бусы, пепельницы, фотографии в узорчатых оправах, кулоны, матрешки, изделия из бересты.

Я попросил продавца показать мне туес, совсем небольшой, но по форме напоминающий тот самый, как в моём детстве.

У меня остались воспоминания детства, что такая вещь, вполне может быть и кривовата, и с небольшими изъянами. Это так по-русски! Но эта штуковина словно выточена на станке – ровная, аккуратная.

В магазинчик зашли двое иностранцев, один довольно сносно спросил по-нашему, указывая на то, что я держал в руках:

-Скажите, а у вас есть еще такой?

Продавец, оживившись, масляно заверила:

-Двенадцать тысяч, традиционное русское изделие из настоящей бересты, хороший сувенир из России.

Второй иностранец спросил у своего друга по-английски:

-Прайс?

-Это не важно - ответил первый, расплатился и они вышли из магазинчика.

Я глядел им в след, жалея, что в детстве так и не научился делать поделки из бересты.

Глава 10. За грибами.

-А грибы уже есть? -спросил я парней.

Все загалдели наперебой. Женька авторитетно заявил:

-Когда сенокос, тогда и грибы. Мне батя рассказывал.

У Женьки отец работает водителем, ездит на газике, ну тот который 69-й, мы его называем козлик. Но Женька говорит, что батя скоро пересядет на "бобик" -УАЗ-469. Это уже совсем другая машина, классная и четкая.

-Да мы еще до сенокоса грибы собираем - это говорит Юрка, он меня старше всего на один год. -Красноголовики и обабки. Надо только чтобы дожди были.

Дождей не было с самого начала лета. Поэтому и на покос никто не спешит - трава не уродилась. Может от того мы и свободны.

У всех дома коровы и никто не сможет от сенокоса отмазаться. Меня уже дед начал учить косить. А грести я еще в прошлом году научился.

Лёха достал перочинный ножик и предложил сходить на разведку.

-Мне тоже ножик нужен, - кричит Юрка, -Вдруг волки или медведь.

-Что ты медведю ножиком сделаешь, он знаешь какой большой, у нас на пасеке медведь ходит, так мы его даже из ружья отогнать не можем. Стреляем в воздух, а он не боиться. Я тебе дам свой ножичек если гриб найдёшь.

Я тоже скриплю мозгами, как я в лес без корзинки пойду.

Тут начали спорить куда идти. Кто, что предлагал.

-Надо на Козью гору идти, мы пока на покос на Чесноковку идём всегда грибы попадаются, - с жаром убеждает нас Юрка.

Женька в своей неторопливой манере выкладывает свой вариант:

-К речке Шале надо идти, мы когда с бабкой бельё поласкать ходим я за рыжиками вдоль дороги захожу, там много попадается. Правда червивых много.

- Первые грибы это подберёзовики и подосиновики, значит надо к лесному стадиону идти, в осинник, там и на качелях покачаемся.

Лёха предлагает самый соблазнительный вариант, все любят качаться на цепных качелях возле стадиона. Там на доске сразу человек десять может уместиться, а если стоя то... .

-А может в Текстиль сходим, ну или не доходя по правую сторону дороги! -выдаю я. Уж очень хочется на то место взглянуть.

Все поворачиваю в мою сторону голову и почти одновременно выдыхают:

-Там же запретка! Туда нельзя ходить. Да и заблудиться там можно. Туда ни кто не ходит. Место гиблое.

Мне еще больше захотелось на Запретку. Я осторожно предлагаю:

-Да мы вдоль дороги пойдем, чтобы её свозь деревья было видно. А если мотоцикл поедет, его слышно будет, как можно заблудиться?

Я видел, что остальные тоже хотят туда. Только что-то их останавливает.

-Мне батя запретил туда ходить, -говорит Женька.

-Мне тоже, но мы же не скажем никому, - Лёха хлопает меня по плечу будто одобряет моё предложение.

Женька поворачивает голову в сторону нашей цели прищуривается для ориентировки:

-Километра два будет, а может и больше.

- До Чесноковки шесть километров мы пёхом шпарим и ни чего! -Юрку уже захватила моя идея.

-А мы до Пермяков как-то через деревню Саргу ходили, там все пятнадцать.

Я ходил самое большое до Казармы и до Доломита, это всего то пару километров, поэтому молчу. А вот на мотоцикле с дедом я где только не был. И в Пастушном на озере Шатлык, и на речке Каменушке, там покос у нас, и на Мутовкино, а еще и на речке Староверке, и у слияния у Евси и на Вороновке... .

Завладел мной дух путешествий. Вот и тянет на всякие авантюры.

-Пошли, - Лёха обращается ко мне как к самому младшему, -Не испугаешься?

Я пожимаю плечами, мне как говориться: и хочется и колется. А вот хочется больше.

Вообще-то я хотел попасть в посёлок Текстиль. Он хоть и брошенный много лет назад, но есть там и старая котельная и отрезок железной узкоколейки, и пруд, и старые фундаменты от домов, и заросли крапивы на косогоре. Как будто эти заросли, что-то скрывают от любопытных глаз.

Мне бабушка про это место рассказывала, как в войну ходила работать туда на пилораму пару дней. За это с ней рассчитались солёной горбушей. Уже дома она измеряла рыбу и та оказалась больше метра длиной. А бабушка в пятнадцать лет сама была около полутора метров. Как она рыбу-то донесла, ума не приложу.

А вот про Запретку первый раз слышу. Ну тем лучше. Узнаю новое место в округе.

Мы зачем-то идем грунтовой дорогой. Как объяснят Женька, чтобы сократить время. Он парень авторитетный и с ним никто не спорит. К тому же дерётся лучше нас всех. Мы его с трудом втроём только можем побороть.

Мимо проплывают высокие сучкастые ели, похожие на ракеты пихты. Других деревьев в округе не наблюдается. Особенно таинственно и жутковата выглядит обочина с правой стороны. Дорога резко спускается вниз, в логу журчит весёлый ручеёк, он отгоняет наше напряжение.

-О, давайте попьем на дорожку, -Лёшка срезает какую-то тычину и пытается пить как через трубочку.

Женька и Юрка как бывалые прикладываются прямо к водяным бурунчикам отжимаясь на руках.

Я отжиматься не умею, руки у меня слабые и осторожно пытаюсь взгромоздиться на куцую кочку чтобы приблизится к воде и зачерпнуть ладошкой хоть не много воды, пить почти не хочется. В самый неподходящий момент поскальзываюсь и валюсь боком в ручей. Трико, полрубахи и мои вьетнамские кеды мокрые насквозь. Выбираюсь на берег, смотрю на друзей. Все хохочут, начинаю смеяться и я. Приключения начинаются.

А что запрещает Запретка? У меня в голове бьётся только эта мысль. Мы идем вдоль дороги по высокому ельнику. Грибов не наблюдается, только следы от коровьих копыт.

-Да, какие тут грибы, надо туда поворачивать, -вскипает Лёшка показывая на еле виднеющийся просвет в глубине леса.

Никто не спорит, всем хочется насобирать грибов. Так и идём, Лёха впереди, потом я, потом Юрка, позади Женька. Шагаем минут десять. Колонна наша растягивается, все таращатся по сторонам на незнакомые места. Лёха вдруг останавливается. Мы догоняем и сгруживаемая в кучу.

Видно пару покосившихся столбов с обрывками колючей проволоки, поросшие земляные валы и такие же канавы. Большие. Могут не только нас скрыть, но и легко пару коров.

-Что это? -хрипло спрашивает Юрка.

- Ну вот она, Запретная зона... , -Женька смело перебрался через канаву на широкое и ровное поле.

Поле по размеру как два наших лесных стадиона, только с небольшим уклоном. На поле ничего. Ни бугорка, ни ям, ни даже островков крапивы, как бывает в других урочищах. Только местами столбы с обрывками колючей проволоки. Я слегка робею.

-Давайте всё поле по кругу обойдём, -говорит Женька и не ожидая нас начинает забирать вправо. Мы идём плотно еле за ним поспевая. Наконец, доходим до того места где высокий лес роняет глубокую тень на поле. Дольше идти никто не хочет. Внезапный треск сороки выводит нас из оцепенения. Я осознаю, что кроме сорочьего треска других звуков нет. Стоит полнейшая тишина. И вдруг каркает ворона.

Мы бросаемся в рассыпную, до того неожиданно звучит это кар-р-р!

Все напуганы не понятно чем. У нас паника. Даже Женька бежит впереди все. Кстати, бегает он смешно, чуть боком, слегка подпрыгивая на правую ногу. Но никого это в данный момент не веселит.

Перепрыгиваем канаву, при этом Женька повреждает ногу. Он припадает на колено и дико взвыв валится на бок. Мы хватаем его за подмышки и тянем в лес, как нам кажется, в сторону дороги. Метров через триста мы упираемся в болото. Дороги дальше нет.

Юрка, неожиданно для меня начинает реветь. Я тоже напуган, но при всех реветь не готов. К тому же реветь должен первым я - я самый маленький, мне семь лет. Женька и Лёха меня на пару лет старше. Но и они затравленно и растерянно смотрят по сторонам.

Мы заблудились!

-Надо вернуться, -Женька первым подаёт хоть какую-то здравую мысль, хотя почти задыхается.

-Я назад не пойду -истерит Юрка, -Я здесь вас подожду.

Он садится спиной к ёлке и закрывает лицо ладошками.

-Я видел коровью дорогу -поясняет Женька свою мысль, -Куда коровы идут там и посёлок.

-А вдруг это лосинные следы? -сомневается Лёха.

Я подаю голос, дед мне объяснял разницу следов коровы и лося:

-У коровы копыто круглое, а у лося оно вытянутое вперёд... .

Женька уже зная ответ, спрашивает:

-Откуда знаешь?

За меня отвечает Лёшка:

-Так дядя Митя егерь, наверное уж объяснил ему.

Женька кивает.

И правда, когда мы делали солонцы для лосей дед много раз показывал след лося на влажной земле. А так как за лето мы этих солонцов делали по пять-семь штук рисунок я запомнил. И с прошлого года тоже. Я даже след волка от собачьего мог отличить. Вот, пригодилось.

Мы осторожно ступаем под высокими ветвями елей. Лес мрачен. Доходим до коровьей дороги. Десятки отпечаток копыт пересекают наш путь. Я с облегчением вздыхаю: следы коровьи. Мы заворожено справа и слева идём вдоль коровьего пути. Юрка перестал реветь, прёт во все лопатки не на шаг не отставая. И вдруг мы слышим звук мотора мотоцикла. Он совсем рядом. Стрекот одноцилиндрового "Козла" К-125 узнают все. Мотоцикл надсадно прёт в гору в сторону урочища Текстиль. Одна гора, один спуск и вот он Текстиль.

Видимо, это следующее приключение.

Мы вываливаемся из леса и рассыпаемся на опушке. Все грязные и счастливые.

Юрка кричит:

-Я знал, что мы найдём дорогу!

-А чего ревел? -спрашивает угрюмо Женька.

-Я не ревел, просто комары надоели, жужжат, жужжат... .

Женька снимает галоши вытряхивая из них еловые иголки:

-А я знаю как воду различить, можно её пить или нельзя.

Все с интересом подходят к нему. Женька шагает к ближайшей луже и плюет в неё.

-Если плевок разойдётся в стороны, то пить можно. -Плевок остаётся белой точкой в середине лужи. -Эту пить нельзя. Смотрите.

Тут Юрка совсем слетает с катушек и орёт:

-А я попью, очень пить хочется!

Он ладошкой отгребает ладонью женькин плевок и жадно припадает губами к луже.

Лёха прыскает и сгибается пополам:

-Юра, ты решил, что в лесу выжил и не заблудился, так надо от инфекции обдристаться. Там ведь ручей есть, в логу. Пойдём, там попьёшь.

Юрка поднимается, отряхивает колени и с выражением счастья на лице говорит:

-Я и там попью, очень пить хочется.

Дома я спросил бабушку про запретку. Она узнала подробности нашего путешествия недоумённо спросила:

-Какого лешего вы туда ходили?

-За грибами.

- На этой запретке хранили амонал. Взрывчатку. Её использовали когда после войны второй путь до Перми на железной дороге делали. Там были склады , а вокруг колючкой всё обнесено, а вокруг плакаты-ЗАПРЕТНАЯ ЗОНА. А как дорогу закончили, все склады ликвидировали. Остался сарай не большой. Там не много амонала осталось. Ну и сторожа там тоже дежурили. Пацаны из посёлка лазили, воровали помаленьку. Но он без запала не взрывается, горит только. Вот и вся история.

Я при встрече рассказал это пацанам, они уже про то знали, это забытая страница посёлка.

А вот Лёха машинально потирая задницу сказал, что батя его, дядя Витя, эту историю не забыл и всыпал ему вожжами для порядку, чтобы тоже не забывал, что на запретке делать нечего.

Глава 11. За гранью параллельного мира

Серая галдящая стая облетела круг по такому же серому небу и выполнила из своих птичьих тел фигуру, похожую на неприличную матерную фразу. Михалыч взглянул в небо, только глаза прикрыл:

-Совсем оборзели. Начинают осваивать самое филосовское...

Михалыч давно продвигал идею, что братья наши меньшие, звери, птицы и земноводные, конечно же, в меньшей степени, оцивилизовываются вместе или, может быть, параллельно человечеству. Попробуй опровергни.

Он зачерпнул из эмалированного ведра мутную вонючую жижу, долго цедил её сквозь зубы, неопределенно морщась, что было непонятно то ли нравится она ему, то ли противна до самого этого дна, где засела та проклятая истина.

-In vino veritas!-протянул он, блаженно уставившись на небо.

Птицы улетели или пошли на очередной круг. Из под куста смородины выглянул кот Сёмка, мяукнул и вскочил на колени Михалычу. Замурлыкал, хрустально, кукурузно, дробительно.

-Ну скажи что-нибудь, ну хоть словечко..,-старик не унимался в изысканиях, а кот только призрительно щурился, -Хитришь, брат, я ведь знаю, что можешь говорить, меня не проведешь! Давай, не жмись, выдай на гора, эдакое!

-Ма-ма, ма...-промяучил Сёмка.

-Да чтоб тебя! Знал ведь я!-Михалыч на радостях зачерпнул из ведра и приложился к кружке.

Кот зажмурился, ёжась у старика на коленке: -М-ак, м-ап, м-ат..., -пожаловался он Михалычу, а тот и не возражал:

-Да и я против этих скверных словечек, да! Мат должен уйти из нашей жизни, -Михалыч в очередной раз приложился к ведру.

Рыжая курица, ковыляя, приблизилась к старику, сначала осторожно наклонив голову, клюнула что-то невидимое, вытянула шею, внятно произнесла:

-Коко-е, ко-ко, тебе, как-ая как я..

Михалыч застыл в неопределенной позе, в горле невероятно пересохло, он сжал кулаки и вскочил:

-Заработало, едрена мать...

Пёс Чабан сходу прогавкал:

-Кабан, баран, таран, чабан! Гав-но!

Михалыч только глаза пучил, ведро пустело, а коза соседки Серафимы блеяла по-настоящему:

-Ме-жу ме-рять му-жи-кам ни ба-бам!

-Вот же, бл..-Михалыч аж забыл как дышать,-Дай я тебя, милая , обниму!

-И меня, и меня, ми-ня, ме-ня..-послышалось со всех сторон.

Он почувствовал себя профессором Павловым, поправил невидимое пенсне и уже хотел шагнуть на трибуну, как неведомо откуда взявшаяся белка вскочила новоявленному действительному статскому советнику, заслуженному физиологу на плечо, осклабилась желтыми зубами, проверещала:

-Андрей Михалыч, эка- тебе голову напекло...

Беличья морда трансформировалась в соседа Митьку, водителя поселковой фельдшерской машины. Тот тряс Михалыча за плечи, пытаясь достучаться до сознания естествоиспытателя.

Михалыч помотал головой, вздохнул, поискал глазами ведро и горько заплакал. Эксперимент провалился!

На утро ему выдали справку:

Справка дана Спиридонову Андрею Михайловичу, 1946 г.р. в том, что он прошел программу по освобождению от алкогольной зависимости препаратом эспераль, сроком 1 (один) год. Врач-нарколог Ваничкин Д.Н.