Демон в хрустале

Глава 1

Он заперся в мастерской на третий день после Рождества. За окнами Москва стыла в сиреневом мареве, и казалось, даже колокольный звон с Пресни доносится приглушенно, будто из-под воды. Надежда Забела стояла под дверью, прижимая к груди ноты, и слышала сквозь дубовые доски его голос: негромкий, вкрадчивый, словно он вел беседу с кем-то, кто сидел напротив у мольберта.

— Нет, — говорил Врубель. — Ты слишком тяжел. Твои крылья — это же не плоть, понимаешь? Это… это свет, преломившийся в хрустале. Легче. Еще легче.

Надежда не решилась войти. Она знала это состояние, когда зрачки его расширялись до черноты, а пальцы начинали дрожать той мелкой, судорожной дрожью, что предвещала бессонницу до утра. Он не ел, не пил, не выходил к чаю. Только холст, только масло, только этот незримый собеседник, которому он выговаривал, спорил, угрожал и умолял.

"Демон поверженный" уже был готов. Картина висела в мастерской, и даже сам Третьяков, заехавший накануне, качал седой головой: небывалое, невиданное, прорыв. Перламутровый блеск крыльев, распростертых среди скал, казался не нарисованным, а выплавленным, словно Врубель извлек краски из самого нутра раковин, из глубины, куда не проникает солнечный луч. Но художник стоял у полотна и молчал. А потом медленно, со щелчком, снял с рейки палитру.

— Погоди, — прошептал он. — Я помню. Ты был иным.

Ночью Надежда проснулась от шороха. Врубель стоял над кроватью, и лицо его в лунном свете казалось вылепленным из воска — болезненно бледным, с провалившимися глазами.

— Он недоволен, — сказал художник. — Я дал ему тело, но не дал души. Видишь, как он смотрит? Он ждет.

— Кто ждет, Миша?

Но Врубель уже уходил: босой, в одной рубахе, и она слышала, как в мастерской заскрипел мольберт.

На выставке у него истерика случилась прямо перед публикой. Дамы в кружевных перчатках ахали, господа в сюртуках переглядывались с холодным любопытством, а Врубель, сжимая кисть, как кинжал, наносил удары по уже сухому полотну. Сиреневое становилось фиолетовым, фиолетовое уходило в черноту. Он изменил наклон головы Демона: теперь голова была откинута так, что открывалось горло, тонкая, почти женская шея с пульсирующей жилкой.

— У него глаза, — бормотал Врубель, вскрывая тюбик с охрой. — Не те, не те. Они должны гореть. Как утренняя звезда. Как Люцифер перед падением.

Директор выставки, толстый человек с моноклем, пытался его остановить, но Врубель оттолкнул его с такой силой, что тот пошатнулся и опрокинул банку с водой. Акварель разлилась по паркету радужными лужами, и кто-то из зрителей перекрестился.

— Боже мой, — прошептала пожилая графиня. — Он безумен.

— Нет, — обернулся к ней Врубель, и в его взгляде было столько тоски, что графиня отшатнулась. — Он просто не хочет уходить. Он хочет быть. Понимаете? Не на холсте. Здесь.

И художник коснулся своей груди, там, где билось сердце.

Надежда увезла его домой в карете, укрыв пледом. Он не сопротивлялся, только повторял одно и то же, глядя в потолок:

— Крылья. Им нужно больше синевы. Синевы, как в витражах. Чтобы свет проходил сквозь них, понимаешь? Чтобы лететь можно было.

А Надежда сжимала его руку и чувствовала, как холодны его пальцы будто он уже прикоснулся к тому миру, где нет тепла живых.

— Миша, — сказала она твердо, — там никого нет. Это твой гений, твое воображение. Ты создал образ, но он не может говорить с тобой.

Врубель медленно повернул голову, и улыбнулся: странно, одними уголками губ.

— Ты не слышишь, — прошептал он. — У тебя нет этого слуха. А я слышу. Он говорит, что я не доделал. Что в последнем мазке нет той дрожи, которая нужна. Я должен вернуться.

— Не сейчас вернешься. Ты устал.

— Я устану, когда допишу. Когда он скажет: "Спасибо". Но он никогда не скажет. Ты понимаешь? Он требует. Всегда требует. И я даю ему свои глаза. Свои ночи. Свой рассудок.

Врубель заснул у нее на плече, и во сне его лицо разгладилось, стало почти детским. Но даже во сне пальцы его дергались, словно продолжали наносить мазки на невидимый холст.

Через неделю он переписал "Демона" снова. Теперь фигура лежала иначе: не поверженная, но застывшая в предчувствии падения. Крылья простирались в стороны, как у подбитой птицы, и на кончиках их блестели капли: то ли крови, то ли утренней росы. Врубель работал трое суток без сна, и Надежда видела, как худеет его лицо, как проступают скулы, как западают глаза.

— Хватит, — сказала она однажды, перехватив его руку с кистью. — Ты уничтожаешь себя.

Он посмотрел на нее, и она вздрогнула. В его взгляде было что-то чужое, нечеловеческое, а мерцающее, фиолетовое, как колорит его картин.

— Это он, — тихо сказал Врубель. — Он смотрит моими глазами. Он уже не хочет быть на холсте. Он хочет выйти. И мне нужно ему помочь.

— Помочь? — переспросила Надежда с ужасом. — Ты хочешь выпустить его?

— Я хочу его дописать. До конца. Чтобы он был идеальным. Тогда он успокоится. Тогда он отпустит меня.

Врубель говорил так искренне, так отчаянно, что она не нашла сил возразить. Надежда только вышла из мастерской, прислонилась спиной к холодной стене и заплакала: беззвучно, одними плечами.

А в мастерской Врубель снова разговаривал с невидимым гостем.

— Ты хочешь лететь, — говорил он. — Я знаю. Но для этого нужны крылья. И я дам их тебе. Смотри, я уже почти закончил.

Художник поднес свечу к полотну, и в колеблющемся свете фигура Демона ожила. Перламутровые перья переливались, играли, и казалось, вот-вот дрогнут, взмахнут, поднимут этот немыслимый груз из человеческого отчаяния и божественной тоски.

Врубель отступил на шаг и улыбнулся.

— Ты прекрасен, — прошептал он. — Теперь ты есть.

Но в ответ ему почудился шепот — сухой, шуршащий, как полет нетопыря:

— Нет. Ты не доделал. Смотри на мои глаза. В них нет света.

И художник схватился за голову, потому что понял: он действительно не доделал. Глаза Демона были пусты, как небо перед грозой, и в этой пустоте зияла бездна.

Его положили в клинику в середине осени. Листья падали с кленов, кружились, как те самые перламутровые перья, и Надежда, сидя у окна палаты, провожала их взглядом. Врубель лежал на койке, и лицо его было спокойным впервые за много месяцев.

— Я больше не вижу его, — сказал он однажды. — Он ушел. Или я ослеп.

— Ты не ослеп, Миша. Ты просто устал.

— Нет, — Врубель повернул голову к окну, и в его глазах, некогда таких пронзительных, теперь стояла мутная пелена. — Я отдал ему свои глаза. Помнишь, я говорил? Чтобы он мог видеть. Чтобы в его глазах был свет.

Надежда подошла к нему, взяла за руку, и он сжал ее пальцы с неожиданной силой.

— Ты не представляешь, — прошептал он горячо, — какой это был свет. Синий. Как небо над Генуей. Как витраж в соборе. Он смотрел на меня оттуда, и я видел в нем всю свою жизнь. Все, что я любил. Всех, кого потерял.

— Миша...

— Он был прекрасен, Надя. Ты не видела его, а я видел. И за это я заплатил. Но оно того стоило. Знаешь, что он сказал мне перед уходом? Он сказал: "Спасибо".

Надежда не верила ему. Она знала, что болезнь затуманила его рассудок, что видения были плодом воспаленного воображения, что никакого Демона не существовало. Но когда она вышла из палаты и обернулась, она увидела, что Михаил улыбается: той улыбкой, которой он улыбался только самым сокровенным своим творениям.

Через полгода Врубель ослеп полностью. Но странное дело — его последние рисунки, сделанные углем на обрывках бумаги, были полны света. Он рисовал вслепую, наощупь, и линии эти были невесомы, воздушны, как крылья. Когда его перевели в другую палату, Надежда забрала эти листы и долго смотрела на них при свече. И вдруг ей показалось, что на одном из рисунков мелькнула тень. Темная, с фиолетовым отливом, с распростертыми крыльями, она пронеслась по бумаге и исчезла.

Надежда перекрестилась: впервые за многие годы.

А где-то там, в клинической тишине, Михаил Врубель лежал с закрытыми глазами и улыбался. Потому что он знал: он сделал это. Он подарил Демону крылья, и теперь тот летит, свободный, над миром, и в его глазах горит тот самый свет: перламутровый, хрустальный, неземной.

И за этот свет художник отдал все, что имел.