Дела давно минувших дней

Глава 1

Дела давно минувших дней

Материал, подготовленный для сборника воспоминаний о фантастике четвертой волны.

Моя жизнь в искусстве

(А как еще озаглавить?)

Эпиграфом можно поставить строчки Овидия:

"Где - не помню, не помню, когда, и не помню, с которой Девушкой ночью я был..."

Прежде всего - давайте определимся, что такое "фантастика четвертой волны". Это - поколение или же литературное направление?

Я к тому клоню, что насчет поколения я не возражаю: действительно, мое. А если направление - нужно подумать. Насколько помню, тогда, во-первых, в большой моде был жанр антиутопии, а во-вторых, тон задавали Стругацкие. Антиутопий в силу характера не писала и не собираюсь. В кильватере Стругацких не шла и не буду. Так что, господа, решайте сами, в какой мере лично я представляю фантастику четвертой волны. Ну, допустим, представляю...

Крое того, во всем виновата география. Как-то так исторически сложилось, что в Риге интерес к фантастике был не шибко велик. Конечно, что-то молодежь читала. А писатели вспоминали про этот жанр, когда редактор издательста "Лиесма" Вета Семенова бросала клич: ребята, нужны фантастические рассказы! Вета, царство ей небесное, была крестной мамой большинства латвийских фантастов. Только благодаря ее неуемному энтузиазму были выпущены сборники "Платиновый обруч", "Хрустальная медуза", "Пещера отражений". А в 1990 году случилась у нас беда - воскресло национальное самосознание, и русская редакция издательства "Лиесма" была упразднена. Потом у нас возникло что-то вроде объединения писателей-фантастов Латвии под руководством Михайлова, но продержалось оно недолго.

Если где и водятся писатели, у которых фантастика - в крови, то уж во всяком случае не в Риге. Кроме, пожалуй, Сережи Иванова - но он, прожив тут целую вечность, рижанином так и не стал.

Семинары, увы, не стали событием в жизни этого города. В восьмидесятые нам казалось, что русская культура в Риге будет процветать и развиваться. А теперь многие и рады бы пристроиться к российским писательско-издательским структурам, но это довольно сложно.

Почему-то подробности давно минувших дней я еще помню, а вот с порядковым номером года - напряженка. Поэтому я могу только предполагать, что первый Дубултеевский семинар случился в 1986 году. Может, собратья лучше знают!

Итак, в июне 1986 года я пошла в "Зебру". Это - кафе в рижском Доме печати, названное так за столбы, расписанные черными и белыми полосками. В "Зебре", понятно, была очередь, я пошла вдоль нее, ища знакомое лицо, и нашла: В.Д.Михайлов как раз уже брал 3 (три) чашки кофе. А рядом стоял высокий блондин.

Михайлов в то время был главным редактором журнала "Даугава" и сделал ему всесоюзную известность. Именно в "Даугаве" в 1987 году были впервые опубликованы "Гадкие лебеди". Ес-с-сно, на Михайлова, человека очень независимого, взъелись функционеры, началась травля. Ему и Стругацких помянули, и Рыбакова, и меня, и блистательные интервью его супруги, Лены Михайловой. Пришлось уходить. Но Михайлов жив и здравствует, а эта мелкая сволочь уже понемногу мрет. Нехорошо радоваться - но, с другой стороны, всегда приятно видеть Божью справедливость.

(Перечитываю – и становится грустно. Михайлова тоже больше нет).

Я на блондинов вообще не западаю, а с Михайловым была особая песня - он постоянно проявлял галантность, а я по этому случаю выделывалась, как умела. Тем более, что тогда как раз решался вопрос о публикации моей повести "Коломбине дозволено все". То есть, всякая избыточная галантность могла быть воспринята как просьба расплатиться за публикацию. А это - не мой стиль.

Однако стоять в очереди мне не хотелось - вот и сунулась к Михайлову, претендуя на лишнюю, с моей точки зрения, чашку.

Если бы я знала, что из этой халявной чашки воспоследует!

Мне пришлось сесть с этой парочкой за стол. Михайлов пустился в куртуазности, а я, как всякая нормальная женщина, тут же стала крутить хвостом перед высоким блондином. И докрутилась - мы непонятно зачем договорились встретиться на взморье.

Взморье - это город Юрмала, растянувшийся вдоль берега Рижского залива километров на пятнадцать по меньшей мере. Поскольку сквозь него проходит железная дорога, то вместо названий районов там названия станций. Наше свидание было назначено на станции Дзинтари. Едучи туда, я себя чувствовала крайне неловко - а ну как блондин начнет приставать? Главное, сама же дала основания! Но мне повезло - он тут же познакомил меня со своей женой. И мы немедленно подружились на всю оставшуюся жизнь.

Блондин был Коля Ютанов, жена, соответственно, Катя. Они приехали в Юрмалу в поисках хорошей экологической обстановки для своей маленькой дочки Саши. На даче у них я увидела сумку, набитую всякими железками. Вместе взятые, они составляли дозиметр.

Одовременно с Ютановыми в Юрмалу приехал Сережа Переслегин с невестой Леной. Прибыли еще какие-то ютановские друзья. Образовалась компания. И чем, как вы думаете, занималась эта компания на пляже?

Ютанов привез пять толстых картонных папок и пустил их по рукам. Это были романы Рыбакова "Доверие", "Дерни за веревочку", "Очаг на башне" и что-то еще. Пропесоченные романы прямо на пляже переходили из рук в руки. Еще удивительно, что мы их в воду не брали.

Первым мне попался роман "Дерни за веревочку". Я освоила прямо на пляже первые двадцать страниц и попыталась вернуть Ютанову - там шел сплошной мат без всяких стыдливых троеточий.

- Потерпи до сороковой страницы, - посоветовал Переслегин. - Там мат кончается и начинается литература.

Прочитала я Рыбакова - и обалдела. Такого в руки еще не попадалось. Я и теперь уверена, что первый вариант "Доверия" был самым лучшим. Даже несмотря на то, что героиня Бекки ходила по борту космического лайнера с охапкой перфоленты. Перфоленты я, кстати, еще застала, но в 1986 году их, кажется, уже почти не использовали.

А осенью началось формирование редакции рижского журнала "Родник", куда меня сманил человек, известный в околоютановских кругах под кликухой Боцман. Главный редактор Владис Спаре проболтался, что журналу нужны интересные повести и рассказы, желательно безумные.

- У меня есть на примете безумная повесть, - отрапортовала я. - Только автор - ленинградец, и сама она - в Ленинграде.

Я имела в виду "Доверие".

- Доставайте ее, - сказал Владис.

Я написала Ютанову с просьбой раздобыть рукопись. Ютанов ответил, что автор сам привезет ее мне...

А в это время в Москве Лариса Теодоровна Исарова, царство ей небесное, собирала себе группу приключенцев, чтобы вести ее на очередном литературном семинаре. Почему эти семинары перенесли из Малеевки (она же - Бармалеевка) в Дубулты (они же - Дубултеевка), я не знаю. Тогда ведь всюду в приятных местах были писательские дома творчества. А Дубулты - как раз довольно аристократическая станция Юрмалы, и море в двух шагах...

Пару лет назад я побывала в бывшем доме творчества "Дубулты". Его распродали поэтажно. Там, где мы по ночам в номерах спорили об искусстве, теперь гигантские квартиры новых латышских. А на крыше - вообще пентхауз построили. Более пошлой роскоши мне до сих пор не попадалось. Вообразите гостиную, в которой висят 8 (восемь) бронзовых люстр. Но это еще не все. В пентхаузе имеется веранда, которая требовала, по замыслу хозяев, двух одинаковых огромных люстр. Антикварные одинаковые достать невозможно. И мне с большой гордостью сообщили, что люстры заказаны аж в Софрине. Я ахнула и захлопнула себе рот рукой. Потому как едва не вылетело:

- Так это же у вас, блин, паникадила!

Наверно, этих орлов не предупредили, что предприятие в Софрине - завод церковной утвари.

Но аллах с ними. За дом творчества обидно, однако мы и побольше потеряли, чем эта девятиэтажная бетонная коробка.

Так вот, в один прекрасный осенний день я получила письмо из Москвы от Всесоюзного совета по приключенческой и научно-фантастической литературе. Меня, как молодого автора, приглашали на семинар. Предлагалось приехать в декабре из Риги в Дубулты, не заезжая по дороге в Москву.

Позднее выяснилось, что Исаровой попала в руки моя первая книга "Запах янтаря", и она поняла, что в "приключенцы" я гожусь. И была права - это направление мне куда ближе, чем НФ. Фантастику я чаще всего писала под давлением обстоятельств, но это особая история.

Я сообщила о приглашении Ютанову и спросила, что это за семинар и кто там собирается.

- Приключенцы? - спросил Ютанов. - Ну, это старые полковники в отставке, которые пишут повести о положительных ментах.

- Ага... - ответила я.

Насчет положительных ментов у меня всегда было свое особое мнение. И я тут же села писать детектив "Баллада об индюке и фазане", чтобы полковникам от него поплохело. Особенно радовалась, описывая похождения героини с фальшивой беременностью. Ну, думаю, получайте, гады полковники! Положительных ментов вы от меня не дождетесь!

Когда стало известно, что на семинар приглашен Рыбаков, я засуетилась и прицепилась к Коленьке с вопросами - что за человек, каков из себя? По описанию Ютанова представила почему-то средних лет строгого генерала в папахе, ростом под два метра и весом центнера в полтора, с каменной физиономией и невыносимым характером.

Лето пролетело, питерский десант вернулся домой, и мы переписывались и перезванивались до декабря. А в декабре встал ребром вопрос - с кем на время семинара оставить кота? Кот был общим любимцем, и ущемлять его в правах я не хотела. Тут подвернулся человек по фамилии Гацура, житель Лиепаи. Он писал НФ, и его вполне устраивало, что он будет служить кошачьим гувернером, утром приезжать в Дубулты, а вечером уезжать ко мне в Иманту. Иманта - это рижский район, откуда до Юрмалы легко добраться на электричке. Вернее, она - на полпути между Ригой и Юрмалой.

Детектив был дописан в два часа ночи, а в восемь утра мне уже следовало садиться в такси и ехать в Дубулты. Гацура засунул меня в такси, и засунул лихо - нагромоздил на меня все сумки, а сверху пришлепнул гитарой. Это, кажется, была та самая "рыбаковская" гитара, на которой изощрялись все, кроме самого Рыбакова, купленная как раз в расчете на его приезд. Именно про нее маленькая Сашенька Ютанова, еще не произносившая всех букв, выразилась однажды так:

- А мне дадут ебаковскую гитау?

Я прибыла в Дубулты, с большим трудом вылезла из машины, прямо в вестибюле познакомилась с Бабенко, который на этом семинаре царил и властвовал, и пошла внедряться в свой семьдесят третий номер. Оказалось, меня поселили с Людой Козинец. Поладили мы сразу. Тем более, что у нее тогда образовались более чем хорошие отношения с Сергеем Ивановым, и я согласилась по ночам болтаться где угодно, лишь бы им было хорошо.

Время было такое, что куда ни глянь - всюду дефицит. В Риге вот растворимого кофе не было, а в Питере он был. И Рыбаков, которому Ютанов показывал мою книжку, вез мне баночку.

Я позвонила ему в номер, сказала, как меня найти, и встала у дверей - ждать. Жду. Генерала нет. Пробежал какой-то мальчик по коридору. Жду. Мальчик рысцой возвращается. И я вижу в протянутой руке банку кофе...

А также - огромное недоумение во взоре.

Оказалось, Рыбаков расспрашивал обо мне Ютанова. Он хотел знать, кто это в Риге так озабочен судьбой его повести. Коля не стал спорить со Славой. Когда Слава, на основании повести "Запах янтаря" выстраивал образ белокурой латышки, Коля только кивал...

И началось!

Почему-то Рыбакова никуда не вселили, и он жил у ребят на птичьих правах. Постельного белья ему не полагалось. Подушку он взял напрокат у нас с Людмилой - потому что то я уезжала ночевать в Иманту, то Людмила - в Вецмилгравис. Рыбаков шастал по ночам с этой подушкой, даже как-то вломился в чужой номер, а потом Люда наотрез отказалась спать на той подушке - чтобы не насмотреться его сумасшедших снов и не спятить. Привидение с подушкой вошло в семинарский фольклор.

Мне в семьдесят третьем номере жилось лихо. Одну ночь пришлось провести в ванне. По двум причинам. Первая - нужно было освоить за эту ночь роман Корецкого на 400 страниц. В постели я бы с ним заснула. Вторая... Не могла я спокойно смотреть, как Сергей Григорьевич Иванов бродит на манер тени за Людмилой. Я сама ему сказала: "Да оставайся ты ночевать у нас!" И ушла в ванну. Чудом не утонула...

Группа, которую собрала тогда Исарова, сильно меня озадачила. Там не было ни одного милицейского полковника в отставке, а были Андрей Измайлов и Данил Корецкий. Был также Андрей Богачук (по-моему, в литературу он так и не пришел) и еще восточный человек - то ли Нургельды Амангельдыев, то ли наоборот. С этим Нургельды мы имели кучу удовольтвия. Где его Исарова откопала - уму непостижимо. Очевидно, представитель среднеазиатской республики был нужен для галочки.

Он написал детектив, в котором была неимоверная прорва ляпсусов. Запомнился один - по ходу сюжета менты устраивают ночью засаду на кладбище и ловят возле могилы, где предположительно спрятаны наркотики, двух братцев-злодеев. Их спрашивают: а чего это вы, граждане, тут забыли? И они отвечают: вах, корову пасем! После чего их, даже не пытаясь посмотреть на корову, менты отпускают с миром. Был и другой ляп, который скорее можно назвать приколом. По тексту так и мельтешили голубые пятидесятирублевки. А они, точно помню, были какого-то другого цвета! Может, зеленые, но никак не голубые. Автору устроили форменный допрос и с ужасом констатировали, что на юге СССР наряду с советской валютой имели в те годы полноправное хождение банкноты в пятьдесят и сто афгани...

Что делалось у фантастов - точно не знаю, но страсти бурлили. Честно говоря, в голове моей все Дубултеевки слились в одну, так что, наверно, лучше их и не пытаться разделить. А просто вспоминать как попало.

Глава 2

На одной Дубултеевке познакомились Боря Штерн и Даниэль Клугер. Вот именно в Ригу нужно было лететь этим двум орлам, чтобы наконец познакомиться! Они друг дружке очень понравились и тут же образовали "двуглавое чудовище Клугерштерн" (кто придумал - не помню). Чудовище наливалось алкоголем по самое не могу. А тут по радио передали: на Юрмалу идет ураган.

Мы с Людмилой и Сережей стояли на балконе и смотрели, как со стороны моря наступает угольно-черная туча. А потом, как велела администрация дома творчества, накрепко позакрывали все окна.

Чудовище Клугерштерн никаких предупреждений не услышало. Может, проспало. И примерно в четыре часа утра, когда вовсю бушевал ураган и валил деревья, чудовищу остро не хватило водки. Каким-то образом оно выбралось из запертого дома творчества на шоссе. Более того - оно поймало такси! Шофер, очевидно, был невменяем. Куда он их за водкой возил - я так и не поняла. Но они запаслись и утром, как ни в чем не бывало, вернулись. В доме творчества ураган выхлестнул многие окна, все окрестности были в сломанных ветках, причем в ветках солидных, а чудовище Клугерштерн только к обеду узнало, какой опасности подвергалось.

В конце концов Клугер допился. Он позвонил мне в номер и взмолился о помощи. Когда я прибежала, Юра Иваниченко и кто-то еще ему эту помощь оказали. Он лежал на тахте, по уши завернутый в одеяло, глаза - закрыты, щеки - впали, нос - заострился, и смертные тени на лицо легли. Я осталась посидеть с ним на случай, если понадобится позвать врача. Сижу рядом, читаю. И тут из-под одеяла выползает рука. Пальцы нечеловеческой длины судорожно, с остановками, карабкаются мне на бедро!

- Дань, Дань, ты чего? - засуетилась я. - Врача? Водички?

- Чего-чего... - умирающим голосом передразнил Клугер. - Пристаю...

Теперь, кстати, завязал. А вот Штерну завязать, увы, не удалось. За что спасибо в первую очередь фэнам.

Поскольку совет был всесоюзный, то в Дубултеевке регулярно появлялись люди, имеющие очень сомнительное отношение к литературе. Приехала из Молдавии Нина Слуту, привезла повесть и рассказ. При рассмотрении выяснилось, что рассказ - в две странички, зато повесть - в целых семнадцать. Народ мы языкастый, много чего выдали по поводу этих девятнадцати страниц. Слуту возмутилась, разозлилась, обвинила всех в дискриминации по расовому признаку, а потом вообще исчезла. Посколько кто-то слышал, как она угрожала самоубийством, сразу начались поиски висящего в тихом углу трупа. Естественно, чем дольше он не находился, тем выше был уровень паники. Наконец, горничная призналась: Слуту просила ее никому не говорить, что уезжает обратно в Молдавию...

А однажды я вскочила в лифт и увидела человека за гранью всякой эстетики. На нем был ярко-голубой костюм, ярко-лиловый галстук, а цвет рубашки тоже был какой-то немыслимый. В ужасе я стала расспрашивать коллег. Оказалось, фантаст из Калмыкии, приехал со своим переводчиком. Но лучше бы не приезжал...

Мы изощрялись по его поводу, пока кто-то из старших, возможно, Прашкевич, не заметил:

- Вот вы можете хоть самую гениальную нетленку написать, но вас забудут. А его будут помнить и он попадет во все учебники. потому что он - ПЕРВЫЙ калмыцкий фантаст.

Имеется также легенда о бородатом молдаванине, Как его зовут - нужно спрашивать у Пищенко. Молдаванина я видела в Дубултеевке своими глазами и поразилась его красоте - воистину фантастической. Эти глаза, эти полуметровые усы, эта вороная борода, эти смоляные кудри до плеч из-под каракулевого колпака!.. А вот дальше версии расходятся. Якобы молдаванин очень сильно задирал нос и осточертел - а). собственному переводчику, б). Вохе Васильеву. Было это уже после семинара, в Москве. Молдаванин принципиально не желал говорить по-русски и опрометчиво заснул на квартире у кого-то из наших. В пять утра проснулся то ли переводчик, то ли Воха. Проснулся, значит, вспомнил обиду, взял ножницы, бритву, надругался над красавцем и смылся. Когда молдаванин несколько часов спустя увидел себя в зеркале, оказалось, что он очень даже знает русский язык...

Один из семинаров завершился чуть ли не 30 декабря. Самолеты на Киев тогда летали через день, киевлянам нужно было где-то проболтаться сутки, и их разобрали по домам. Мне достался Штерн. Ночь, с ним проведенная, была в некотором роде бурной: я сквозь сон слышала, как он бродит по квартире и бурчит. В пять утра я все-таки вырубилась напрочь, а в шесть ему уже нужно было вставать и ехать в аэропорт.

- Я тут у тебя где-то часы оставил, - сказал Штерн. - Пришли мне их, пожалуйста.

Выспавшись на совесть, я приступила к поискам. Сперва смотрела там, где они реально могли оказаться - в районе тахты, в ванной, на кухне. Потом - на шкафу, в туалете, в своих зимних сапогах - может, свалились туда с полочки? Наконец я пошла по местам, куда мог бы засунуть наручные часы только мстительный идиот: в духовке посмотрела, в кастрюлях...

Целую вечность спустя я принимала гостей. Уходили все скопом, и я - с ними вместе. Мне подавали пальто, а стояла я при этом носом к стенке. На стенке висела огромная и несказанно пестрая цирковая афиша, наколотая на гвоздики. И вдруг я увидела зеленый циферблат...

Вот как назвать человека, который вешает часы на гвоздик, торчащий из афиши, тщательно позаботившись, чтобы они идеально вписались в картинку?..

Конечно, не только смешные эпизоды запомнились, но и безобразные. Но вспоминать их скучно. Они связаны с выяснением отношений внутри питерского семинара, и лично я надеюсь, что господа писатели за эти почти двадцать лет хоть малость поумнели.

Эстафету семинаров перехватило ВТО МПФ. Но труден был его путь к молодому фантасту! Виталий Пищенко недавно очень правильно поставил вопрос: кому-то было выгодно всех нас перессорить. Главным противником ВТО МПФ был тогда питерский семинар Стругацкого. И всем, кто делал шаг в сторону ВТО, задавался мрачный вопрос: коммунякам продался?

С другой стороны,когда эмиссары ВТО впервые приехали в Ригу, они действительно многих распугали. Сергей Павлов выступил перед народом вполне внятно и вразумительно, но потом слово предоставили Юрию Медведеву. Я понимаю, что для каких-то аппаратных игр и Медведев был нужен, но выпускать его на трибуну во второй половине восьмидесятых, когда ветер перемен уже вовсю задувал, было по меньшей мере недальновидно.

Понемногу в ВТО оказались многие из тех, кто ездил в Бармалеевку и Дубултеевку. И неудивительно - там публиковали! И атмосфера там была совершенно вольготная. Пили не меньше, но видели результат трудов своих, и это окрыляло. Ни умница Исарова, ни Беркова, ни прочие наши руководители своих типографий не имели. Они много нам дали в профессиональном плане - но вот теперь я понимаю, что знания и умения, которые были получены на семинарах, оказались для теперешнего литературного процесса избыточными. На прилавках валяется охренительный примитив, издаваемый бешеными тиражами. Это - простое чтиво для простого народа. А нас, увы, учили быть чуточку выше простого народа, чтобы ему было за чем вставать на цыпочки, а не опускаться перед простым народом на корточки, делая ему пальчиками козу.

ВТО МПФ было не такой строгой по части литературного вкуса структурой. Но оно давало реальный шанс, и давало его всем. Исарова рассказывала, что ей не сразу удалось вызвать меня на семинар - по фамилии кто-то наверху сделал правильный вывод о пятом пункте. А ВТО МПФ изначально было свободно от этих заморочек.

Ходит история о том, как Пищенко принимал в ВТО Штерна. Якобы он почитал Борины рукописи и понял, что это нужно публиковать. При личной встрече он так прямо и сказал Боре. Боря, которому до той поры по известной причине не везло с публикациями, сказал:

- Вы, наверно, не заметили, что я еврей.

Пищенко уставился на него, как на привидение, и выпалил:

- Дурак ты, а не еврей!

После чего и началась звездная судьба Штерна.

Меня в ВТО заманила Люда Козинец.

К тому времени я уже представляла себе, что такое питерский семинар Стругацкого. Быть вместе с ними только потому, что мне безумно нравился Рыбаков, я не могла. Задирание носов и звездная болезнь в Питере процветали - а я скромная рижанка, да еще и Стругацких не читаю, не моя это литература.

Сложнее было с Сережей Ивановым. Он больше моего уважал Стругацких, да и по жанру больше питерцам соответствовал. Но Людмила и ему вправила мозги.

И тут, наверно, нужно попытаться объяснить феномен Люды Козинец. Это была яркая и одаренная личность, но она могла полноценно действовать только в условиях команды. Командой она безмерно дорожила. Она искала и находила талантливую молодежь, перелопачивала тонны рукописей, только чтобы притащить ребят в ВТО, чтобы все хорошие люди наконец были вместе.

В идеальной обстановке она должна была стать хозяйкой влиятельного литературного салона. С ее вкусом, с ее острым язычком, с ее чувством прекрасного...

Но то, что мы пишем, есть наш диагноз. Людмилины героини были воплощенной мечтой о том, чего ей не удавалось совершить в действительности: этакие "кавалерист-девицы", которые сперва всех раскидают по углам своими крошечными кулачками, а потом будут собирать дань восхищения и плясать на разбитых сердцах. На самом же деле Люда не умела за себя постоять, и рядом ней не было достаточно сильного человека, который взял бы на себя ответственность за нее.

В итоге мы ее потеряли...

Слишком поздно узнали о том, что с ней плохо. Слишком поздно она встретила заново свою давнюю любовь - Юру Иваниченко. Слишком поздно перебрался в Москву Виталий Пищенко, который единственный и хотел, и мог помочь Люде.

Я помню ее молодой - с кубометром светлых кудрявых волос и огромными очками, почему-то в белой меховой курточке и короткой юбке. Помню в открытом глазетовом платье и на двенадцатисантиметровых каблуках, причем под каблуками - кривая рижская брусчатка. Помню ее окончательно измотанной и безмерно счастливой в Ислочи.

Ислочь - это особая песня! Кто бывал в этом доме творчества и выжил, тому шизофрения уже не страшна. Это здание выстроено в виде квадрата с башенками по углам, нумерация апартаментов там не поддается логическому анализу, и обычно часа в три ночи можно было наблюдать караваны полупьяных и окончательно пьяных коллег, бредущих по внутреннему периметру квадрата, который, естественно, бесконечен. Время от времени кто-то узнает нумерацию, сулящую близость своего жилища, и орет от восторга. Все хором читают таблички на дверях: "Семьдесят пять, семьдесят шесть, семьдесят семь, двадцать три, двадцать два, двадцать один... Что за трах-тарарах!" И вдруг кто-то вспоминает, что "двадцать один" - это его номер! Я не шучу - попасть к себе там можно было только случайно.

Ислочь была снята на две недели - то есть, на два заезда, но верхушка ВТО именно две недели там и прожила. Мы с Ивановым приехали на вторую половину. Меня поселили с девицей по имени Валентина, а Сережа внедрился в Людмилин номер. Люда, неисправимый романтик, поселилась в башенке, причем под самой крышей. Дверей там не было - а только люк в полу. И Сережа, атлет почище Шварценеггера, регулярно закрывал его тахтой.

Первым делом Люда познакомила меня с Михаилом Пуховым. Так исторически сложилось, что мы помогали друг другу в личной жизни, и это иногда принимало совсем диковинные формы. Вот она и попросила оттянуть пуховское внимание, потому что ждала там именно Сережу.

Вот и Пухова тоже больше нет. Но остался своего рода памятник тогдашним делам и подвигам. В сборнике "Полеты на метле" опубликованы две повести, в которых он послужил прототипом главного героя. В Людмилиных "Полетах" это столичный критик, а в моей "Дверинде" - Мишель-Мотылек. И оба портрета, что любопытно, полностью верны! Он действительно был седым эльфом.

Очевидно, именно в Ислочь я привезла первую часть "Дверинды" в качестве самостоятельного рассказа - о второй тогда и мысли не было. Написать вторую подбил именно Пухов. А вот что привезла туда эроктив - помню точно!

"Эроктив" - это эротический детектив. Назывался - "Обнаженная в шляпе"...

Его взял для публикации Юра Иваниченко, и эта хулиганская штука была отпечатана аж в Ужгороде. И на карте-то не сразу сыщешь. Впрочем, члены ВТО МПФ учили географию не по учебникам.

С "Обнаженной", естественно, тоже были приключения. Идею нечаянно подсказал Сережа Иванов. А у него было очень своеобразное чувство юмора. Он допускал шутки над всеми - только не над своей персоной. Тут чувство юмора в момент испарялось. Так вот: Сережа тогда был культуристом-фанатом и проповедовал пользу тренажеров в любое время суток и любой аудитории? По-моему, он даже Нину Матвеевну Беркову уговаривал начать тренироваться, а Исарову - так уж точно.

Так вот: сидела я у него в гостях, на стол он выложил культуристические журналы и, тыча пальцем, объяснял, какая у настоящей женщины должна быть задница. И навел меня на сюжет. В тот же вечер, приехав домой, я села за работу и отстучала на первой странице "Соратнику и вдохновителю С.Г.Иванову посвящается". Когда дело дошло до публикации, я в ужасе принялась трезвонить в Симферополь и умолять, чтобы посвящение сняли. Три человека подряд поклялись, что самолично его вычеркнули. Естественно, когда я открыла свеженькую книжку а было это под Киевом, в Ирпени, то поняла - в Ригу мне лучше не возвращаться...

Так вот, об Ислочи. Возможно, именно там я предложила для публикации рассказ под непритязательным названием "Шлюха". А может, это уже была Ирпень, теперь фиг чего поймешь. Вот уж это была фантастика в чистом виде - и даже в жанре "хоррор". В дело вмешался Медведев. Рассказ был опубликован в сборнике - ой, в каком? - под названием "Любовь"...

А еще был такой эпизод. Мы вчетвером - Людмила, Иванов, Пухов и я - пошли оттуда в Раков за пивом. На Люде была большая и длинная шуба. И вот подходим к местной пивной, и к Людмиле бросается мужичок в ватнике, грязной ушанке и, возможно, в валенках. И обращается к ней (очевидно, ошалев от шубы) примерно так:

- Вельмишановна пани! Не могли бы вы соизволить своей тонкой, нежной, белой ручкой...

Тут над мужичком навис грозный Иванов с вопросом: "ЧТО?!"

Мужичок чуть от ужаса не сбежал.

Выяснилось - он взял трехлитровую банку, вымыл и пошел за пивом. А трешку на пиво бросил в банку. Вот она и прилипла. Своей лапищей он достать деньги не мог - не лезла! И стал высматривать вельмишановну пани...

Мне что-то не хочется вспоминать литературные подробности. Тогда сквозь ВТО прошло столько всякой ахинеи, что хорошую вещь не сразу и вспомнишь. Разве что хороших людей. А их было очень много.

Сейчас, когда все склоки позади, хочется, чтобы все было, как тогда: чтобы собирали талантливую молодежь, чтобы ее чему-то учили, чтобы были четкие критерии оценки, чтобы стоял барьер на пути пошлости и тупости. Может, это и не фантастика, а?

Вспомним Вету Семенову…

Как в дом попала эта книжка – не знаю и никогда не узнаю. Когда я была маленькой, то находила на этажерке с книгами такое, что до сих пор не знаю, каким ветром принесло. Могу поклясться, что родители, царствие им небесное, не читали сказок 1001 ночи, да и к собранию сочинений Бальзака вряд ли прикоснулись. Так вот, среди прочего загадочного добра был на этажерке сборник НФ. Авторов, понятное дело, не помню. Но лет примерно в десять прочитала – и не понравилось. То есть, настолько не понравилось, что при словах «научная фантастика» я морщилась, фыркала и изъявляла всяческое презрение.

Длилось это довольно долго. И вот, в один прекрасный день, как водится, я пришла в издательство «Лиесма». День был действительно прекрасный. Незадолго до того я сдала туда рукопись своей первой книги «Запах янтаря». Предполагалось, что она, заняв место в плане, составлявшемся на много лет вперед, будет ждать своей очереди года три, не меньше. Но как-то вдруг все сдвинулось с мертвой точки, и буквально каждый день стал приносить хорошие новости. И внутрииздательская рецензия отличная, и художник – самый лучший, какой только был тогда в Риге, - сама Елена Антимонова, и еще какие-то мелочи, весьма приятные.

Так вот, вхожу я в кабинет своего редактора Веты Семеновой, узнаю от нее еще что-то хорошее и впадаю в эйфорию.

Тогда я еще не знала одного своего качества: в состоянии эйфории могу пообещать хоть луну с неба. То есть, язык становится абсолютно бесконтрольным, пускается в автономное плаванье без всякой связи с мозгами, а мне потом расхлебывать…

Вета тоже не знала, что я на такое способна.

- А кстати, - говорит она, - я тут собираю новый сборник научной фантастики. Не напишешь рассказ?

И у меня изо рта вылетает что-то вроде: «Рассказ?! Да, рассказ! Здорово! Напишу! Рассказ, да! За неделю!!! Конечно! Сию минуту!»

Примерно две недели спустя звоню я Вете, и происходит такой диалог:

- А где рассказ?

- Ка-какой рассказ???

Ну, значит, нужно садиться и писать.

Что такое НФ – я понятия не имею. Вроде бы в этом жанре положено в космос летать и с инопланетянами общаться. Какой космос, если моя тройка по физике – несомненный знак Божьего милосердия?

Но леший бы с ней, с физикой, я никак не могу составить в голове хоть простенький НФ-сюжет.

И тут я вспоминаю, что есть в загашниках никому не нужная поэма «Испытание». Настоящая, в стихах, с рифмами и даже с фантастическим сюжетом! Там герои проваливаются в 1812 год, во временную петлю попадают, и героиня спасается вроде, а куда подевался герой – даже сейчас толком объяснить не могу.

И я, переписав эту поэму в строчку, загримировав под прозу, несу ее Вете. Ход мыслей – как у сибирского охотника, убегающего от медведя. Нужно бросать медведю поочередно шапку, рукавицы, полушубок. Пока он, остановившись, будет разбираться с рукавицами, можно успеть отбежать подальше. То есть – пока Вета будет читать загримированную поэму, я до чего-нибудь додумаюсь!

Примерно так и получилось…

Было у меня в жизни одно роковое увлечение. Называлось оно Сергей Петрович. Если кто читал «Несусветный эскадрон», то обратил внимание на синеглазого и седовласого гусара Сергея Петровича, от которого весь женский батальон романа прямо в обмороки валится. Ну так это он и есть.

Сперва я высмотрела его в театре и обалдела от внешности. Ну, думаю, готовый персонаж! Начала писать рассказ, дошла до момента появления главного героя – стоп! Хоть тресни – не появляется. Начала заново, с другого места. Та же история – он должен возникнуть на страницах, а не возникает, зараза! Страницы тогда еще были бумажные… ох, и пишущая машинка тоже…

(Пару лет спустя я в пять утра сидела за этой самой машинкой и выстукивала перевод такой ахинеи, что даже не ужас, а еще почище. Это была диссертация какого-то сельскохозяйственного деятеля, написанная по-латышски, которую зачем-то следовало перевести на русский. Если автор этого бреда занял какой-то важный пост в руководстве сельским хозяйством, то и неудивительно, почему оно в начале девяностых оказалось в агонии. Так вот – пять часов утра, лето, солнышко вовсю светит, я трещу на машинке, в дверях возникает Сергей Петрович и прекрасно поставленным голосом говорит:

- Ты извини, что я без штанов».

И осенила меня мудрая мысль – нужно познакомиться с персонажем, авось личное знакомство даст материал для рассказа. Поскольку я тогда активно занималась журналистикой, познакомиться было несложно. Вот только у меня снесло крышу, и в таком состоянии я пробыла года три по меньшей мере.

Но рассказ был написан!

Называется он «Бессмертный Дим».

Вот так с замечательной женщины, прекрасного редактора, талантливой писательницы Веты Семеновой начался мой путь в НФ. Правда, путь получился прерывистый. Я после сборников Веты на какое-то время вообще отвлеклась от литературы и с головой провалилась в цирк. Потом писала детективы, потом – фэнтези, потом еще что-то…

Царствие небесное Вете Семеновой. Если она оттуда, куда уходят все хорошие люди, видит и слышит меня, пусть знает – я о ней помню.

А вторым своим вторжением в НФ я обязана Александру Шалганову. Он предложил мне публиковаться в журнале «Если» - и я написала для этого журнала немало рассказов и повестей.

Регулярно два раза в год (свидетель – фантаст Леонид Кудрявцев) я заявляю: все, точка, ухожу из фантастики. И так – уже лет десять. И конца-края этому не предвидится.

За кулисами фантазии…

Если хоть как-то соблюдать хронологию, то начать нужно с «Дверинды».

Много лет назад я живмя жила в знаменитом Рижском ТЮЗе, околачивалась за кулисами, брала интервью, писала рецензии, возилась со школьным активом, дружила с актерами и, естественно, была в курсе всех сплетен. Отвлекаясь от темы, напомню – ТЮЗа в Риге больше нет, его волевым решением в 1992 году закрыл тогдашний министр культуры свободной Латвии Раймонд Паулс. Основание было весомое – Риге хватит и одного русского театра. Когда будете слушать шлягеры этого господина – пожалуйста, вспомните про загубленный им замечательный театр.

Так вот, очень всех забавлял тот факт, что жена главного режиссера получала ведущие роли, которые уже не соответствовали ее возрасту. Дошло даже до того, что в «Ромео и Джульетте» няня Джульетты была моложе главной героини. Естественно, молодых актрис это раздражало. Ну и я, конечно, была на стороне молодежи. Так что сорванный в начале повести с примадонны парик был, можно сказать, выношен и выстрадан.

Историю неумехи-мамочки я в какой-то мере списала с натуры. А затем на горизонте появился второй главный герой – боцман Гангрена.

В жизни писательницы обычно случается несколько мужчин, которые пресловутой красной нитью проходят через ее творчество. Есть мужчины просто хорошие, от которых в текстах – ни малейшего следа, а есть чудаки, которых используешь в хвост и в гриву.

Боцман Гангрена на самом деле был штурманом. Прозвище он получил так. Мы работали вместе в «молодежке», дружили, потом он ушел в новорожденный журнал «Родник» и меня туда перетащил. И я познакомила его со своими питерскими друзьями, в том числе с Колей Ютановым (кто такой Николай Юрьевич Ютанов – не только старый, но и молодой фэндом знает). Они додумались до совместной издательской деятельности. И, естественно, ее сопровождал всевозможный кавардак. Однажды наш штурман чего-то учудил, и мы с Ютановым (и с кем-то еще, а с кем – не помню) это дело обсуждали.

- Правда, что он раньше был штурманом? – спросил Коля.

- Да какой он штурман?! Боцман он! Боцман! – зарычала я.

Ну и прозвище прижилось.

Сперва мы еще как-то конспирировались. Но в один прекрасный день, вернувшись из Питера, Боцман вызвал меня для серьезного разговора на лавочку. Была у нас такая лавочка в закутке, на девятнадцатом этаже Дома печати.

А когда он волновался, то переступал с ноги на ногу и раскачивался, как сосна в бурю.

Так вот, сижу я кротко на лавочке, качается передо мной здоровенный атлет с амплитудой градусов в сорок пять и говорит:

- Я понимаю еще, когда ты наедине называешь меня Боцманом, это я еще понимаю! Но когда я приезжаю в Питер, и выясняется, что пол-Питера зовет меня Боцманом!..

В общем, я так хохотала, что на пол чуть не слетела.

Про этого человека я еще потом буду рассказывать. Очень уж колоритный персонаж.

(Нет, все-таки сейчас расскажу! Зачем-то мне понадобилось познакомить Боцмана с директором цирка Гунаром Каткевичем, царствие ему небесное. Тогда у Боцмана появились деньги, и он стал их тратить – в меру своих представлений о прекрасном. Сижу я у Гунара в кабинете, Боцман вот-вот должен появиться. А надо сказать, что Каткевич был большой щеголь и одевался со вкусом.

- Так что же это за человек? – спрашивает Гунар.

- Это очень колоритная личность! – отвечаю я.

Тут открывается дверь, и на пороге возникает человек, одетый во все цвета радуги. Подробностей не помню, но, условно говоря, на нем были зеленая куртка, синие штаны, красный шарф со всякими полосками, еще что-то лиловое, а на голове – грандиозная рыжая шапка, ее я точно запомнила.

- Да-а… - тихо сказал Гунар. Он оценил колорит.)

Боцман был человек спортивный, прекрасно плавал, а в пору нашей дружбы увлекся футболом. И как-то так повредил себе ногу, что начал прихрамывать, а врачи никак не могли поставить диагноз. Наконец ему сказали, что у него артрит, и выписали лекарства. Лекарства не помогли, он поковылял к другим врачам, и оказалось – там абсцесс. Одно на букву «а», другое на букву «а», немудрено перепутать…

Абсцесс пришлось вскрывать, а мы все были в таком возрасте, когда нет ничего святого и медицинские проблемы – повод для шуток. Естественно, мы прозвали хворобу Боцмана гангреной.

Боцман Гангрена – не портрет с натуры, и все же, все же…

«Дверинда» состоит из двух частей. Первая была задумана как самостоятельный рассказ. Ее опубликовал в журнале «Техника – молодежи» мой добрый друг Михаил Пухов (и ему – царствие небесное, да что ж это такое?..) И он же потребовал продолжения. Буквально поймал меня на слабо. Как-то он так ловко меня раскрутил, что я пообещала ему уникальный снимок для публикации при второй части. Я пошла в цирк к подружке-клоунессе Наташе Червоткиной, и мы откопали в ее сундуках великолепное платье с во-от такущим декольте. Она же взбила мою гриву и накрасила меня самым цирковым образом. Потом мы вывели в коридор коня и сделали снимки, которые мне до сих пор аукаются. Картинка получилась классная – я на вороном коне, да еще в черных сетчатых колготках. Любуйся, Пухов!

Но это было еще не все. Продумывая сюжет, я нашла там место для Пухова. Эльф Мотылек, который уходит из царства фей и становится командиром хронодесанта Мишелем, - это он.

Но не одну меня Пухов вдохновил – примерно в то же время Людмила Козинец (и ей царствие небесное) писала свою знаменитую повесть «Полеты на метле». Сборник «Полеты на метле», куда вошли и ее повесть, и моя «Дверинда» в полном объеме, был издан в 1991 году. Насколько я знаю, это единственный сборник, где в двух разных повестях положительный герой-мужчина списан с одного и того же человека.

Вернемся к Боцману.

Одна история из его бурной биографии вынырнула в повести «Сказка о каменном талисмане». Казалось бы, какое отношение имеет моряк к фэнтези на тему сказок 1001 ночи?

Обычно истории Боцмана начинались приблизительно так:

- Шли мы как-то к Гибралтару…

Ну, видно, именно эта случилась где-то в окрестностях Гибралтара.

Сойдя на сушу в каком-то испанском городке, Боцман решил прикупить дубленку. Они тогда были в большой моде. Отыскал он лавочку с меховыми изделиями и приступил к переговорам. А до того, как оказаться в Испании, он прошел половину земного шара и имел кучу денег в разнообразных валютах. Нашел Боцман подходящую дубленку и начал расплачиваться.

Не помню, какая валюта была тогда в Испании, но ее не хватило, и он решил перевести стоимость дубленки в доллары. Продавец не возражал, они посчитали по курсу, долларов не хватило, он решил добавить, условно говоря, фунтами, перевели фунты по курсу, что-то засбоило…

В общем, они гоняли разбитую на части стоимость дубленки по всем валютам, путаясь в курсах, а под конец – и в таблице умножения. С трудом вывели какие-то взаимно удобные цифры, и Боцман унес добычу на судно. Там добрые люди помогли ему сосчитать оставшиеся деньги, и он с ужасом понял, что купил товар чуть ли не вдвое дешевле цены, о которой сговорились.

Именно это я и изобразила в эпизоде, где Ильдерим торгуется с магом Мавасифом, только Ильдерим дурит голову магу сознательно.

Любовь к арабскому Востоку позднее довела меня до сочинения здоровенной эпопеи «Шайтан-звезда». Я не собиралась писать эпопею – планировалась повесть размером со «Сказку о каменном талисмане». Как вышло, что она разрослась до сорока двух авторских листов – я не знаю и никогда не узнаю.

Неисповедимы пути, по которым в писательские головы приходят идеи.

Если кто помнит фэнтези «Королевская кровь» - то вспомнит и песню, которую поют герои. Начинается она так:

Я письмо получила и читала, смеясь, -

И смеялся со мной гонец! –

Собирается в битву Богоизбранный князь –

Возвращать себе свой венец!

Дальше по тексту никакие князья не возникают, и никого это не смущает.

А меж тем именно этот куплет глубоко автобиографичен.

Когда рухнул СССР, многие из нас, фантастов, впали в глубочайшую растерянность: с нами-то что будет?! Мы привыкли, что какие-то дяди наверху дают распоряжения – и нас собирают в домах творчества, кормят-поят-воспитывают, дают возможность общаться и публиковаться. Сперва спонсором выступало государство, потом – ВТО МПФ (Всесоюзное творческое объединение молодых писателей-фантастов), а теперь что будет? И года два действительно ничего не было.

И Интернета не было…

В общем, я ощущала себя выброшенной из жизни и очень по этому поводу расстраивалась.

И вот зимой 1993 года «я письмо получила и читала, смеясь» - то есть, просто ржала от восторга. Написал мне Алан Кубатиев. Он сообщил, что в марте в Питере будет Интерпресскон – и соберутся все наши. Он звал меня туда!!!

Как мы с Лялькой Гельман ехали в Питер в неотапливаемом вагоне – это особая песня. С нами в купе ехали два восточных человека, которые безумно радовались холодрыге, потому что везли на продажу по меньшей мере центнер цветов – 8 марта на носу! Цветы были всюду – в рундуках под нами, на верхних полках над нами, со всех сторон. Но теплее от того не становилось. Как мы не сподобились воспаления легких – не знаю. Чудо, не иначе.

С первой строчкой, значит, все ясно. А князь – это сам Кубатиев и есть, он же потомок осетинского княжеского рода. В какую битву он собирается и на кой ему венец – не знаю, не спрашивайте. Когда писала, что-то такое в голове крутилось и оформлялось, но выкрутилось и оформилось совсем другим манером.

К тому времени уже был написан и отправлен Пухову в «Техника – молодежи» рассказ «Как вы мне все надоели!». Опубликован он там был в июле 1993 года. Подумала я, подумала – и решила написать совершенно монархическое продолжение. Тем более, что песня настоятельно его требовала. Так и появился на свет роман «Королевская кровь».

Прочие мои фэнтези невелики по объему и, поскольку какой-никакой профессионализм уже имелся, писались быстро: пришла в голову блажная идея – а через месяц вот она, на экране монитора. Причем возникали эти идеи самым неожиданным образом. «Бедные рыцари» - это мой знак протеста против писательских застолий. Соберется компания фантастов старшего поколения, выпьет – и начинаются байки. То, что все слушают эти байки по меньшей мере в тридцатый раз, всех только устраивает: знакомое, родное! Видимо, эта какая-то особенность мужской психологии – я в конце концов отказалась тратить время так бездарно. Историю о том, как один из нас разбил лбом унитаз, я слышала раз двести – и больше не желаю. Воевать с этой бедой бесполезно – разве что написать пародию. Что я и сделала.

А фэнтезийный детектив «Троянский кот», который раньше был рассказом, я дописала за день до того, как издатель этого собрания сочинений должен был его у меня потребовать, грозясь страшными карами. И вздохнула с облегчением – теперь можно спокойно браться за исторический роман…

Глава 3

Я и дедушка Крылов

При попытке проанализировать какой-то факт собственной биографии закапываешься в такие дебри, что рука сама тянется почесать в затылке.

Вот, например: как на книжную этажерку в нашем доме попали «Легенды и мифы Древней Греции» Куна??? Покойная бабка их точно не читала. Покойная мать тоже такими вещами не интересовалась. Их мог притащить покойный батя – но и он, сколько его помню, обходился без Эллады и Гомера. Есть еще версия – книгу подарили какие-то знакомые. Было время, когда книга считалась хорошим подарком. Желательно такая, чтобы получатель подарка приходил в недоумение: надо же, каким умным человеком меня считают, и надо же, как умен и образован тот, что такие книжки дарит… Именно таким образом мне, одиннадцатилетней, подарила «Дон Кихота» тетка, которая в лучшем случае прочитала поваренную книгу. Спасибо ей, конечно, хотя она это сделала не от большого ума…

Естественно, когда я выросла настолько, чтобы интересоваться взрослыми книжками, этот Кун мне в руки и попал. Там было множество картинок с греческими героями и героинями, фотоснимки скульптур и сюжеты, которыми украшали керамику. Вся эта публика в хитонах и без штанов почему-то меня не озадачила – я как-то сразу поняла, чем мужчины отличаются от женщин, отнеслась к этому очень спокойно и не задавала родителям лишних вопросов.

Не помню, где я к шести годам вычитала про соответствие древнегреческих богов древнеримским. Не исключено, что в комментариях к сонетам Шекспира…

Был у нас дома двухтомник Маршака – в одном томе стихи для детей, в другом переводы. Вот переводы мне как раз и понравились, а к детским стихам я осталась совершенно равнодушна. К тому же, я обожала лошадей, а Маршак прекрасно перевел отрывок из поэмы «Венера и Адонис» о жеребце и кобыле. Этот отрывок я как-то нечаянно выучила наизусть.

А вот теперь можно перейти к «Почте духов» Ивана Андреевича Крылова. Крылов дома тоже был в виде двухтомника.

Признаюсь сразу – философских писем я не читала. Их и взрослому читать мудрено. А письма авантюрные, о похождениях гномов Зора и Буристона, читала с преогромным удовольствием. Так состоялось мое знакомство с восемнадцатым веком. Видимо, сперва сыграли роль известные мне имена – Плутон, Прозерпина, Нарцисс, Адонис, Ганимед в первом же письме. Потом стало смешно: я сообразила, что французские модные прически и менуэты в древнеримском аду – это настоящий балаган.

«Почту духов» я в детстве перечитывала постоянно. Комедии Крылова – тоже. Видимо, так я приучилась читать пьесы. Комедии были действительно смешные, особенно «Модная лавка». И куски из «Подщипы» тоже застряли в памяти. А детские впечатления оказываются иногда удивительно стойкими. Позднее, когда я прочитала «Хромого беса» Лесажа («Хромой бес» Гевары еще не был переведен и издан), то обратила внимание на сходство зачинов «Почты духов» и лесажевского романа. Мне показалось, что я совершила литературоведческое открытие. И на втором курсе я выклянчила у преподавателей тему курсовой – что-то вроде «Крылов и Лесаж». Конечно, тогда я не могла раскрыть ее по-настоящему – силенок и умения не хватало. Но я стала читать не только самого Крылова, но и о Крылове. В результате узнала, что он пару лет прожил в Риге.

Затем был перерыв – я довольно долго жила без Крылова. Может, наши пути разошлись бы навеки, но в моду вошел новый жанр – исторический детектив. Писатели делали сыщиками самых неожиданных персонажей. И я подумала: Крылов некоторое время был в Риге начальником канцелярии генерал-губернатора князя Голицына, к нему стекались все сведения о событиях, а событий тогда, в начале девятнадцатого века, было много. Я начала разбираться – и обнаружила много любопытного. Отчего же Крылову, в молодости – порядочному авантюристу, не распутать парочку тайн?

И тут встал вопрос – а что мы, собственно, знаем о личной жизни Крылова? Ведь ничего! Ничегошеньки-ничего! Что удается извлечь из его текстов?

Когда он в юности баловался либертинажем, то начал писать повесть «Ночи» с довольно-таки фривольными пассажами. По некоторым местам «Почты духов» можно догадаться, что он был знаком с молодыми актрисами и танцовщицами, знал их милые и опасные шашни и проказы. Возможно, знакомство с молодой женщиной по имени Маша, обаятельной и весьма практичной, имело место. Маша появляется в «Ночах» - в роли помощницы француженки мадам Плутанвиль, хозяйки модной лавки, и появляется довольно лихо – вылезает из окошка третьего этажа. Из беседы с главным героем Миробродом следует, что они три года назад были хорошо знакомы. И некоторое время спустя Маша – уже главная героиня «Модной лавки». Она все еще состоит при француженке, она повзрослела, в ней проснулась деловитость. Что это – типаж той эпохи, русская девушка, зарабатывающая себе на приданое не всегда приличными способами, или какое-то особенное воспоминание Крылова? Не знаю. Боюсь, что и никто не знает.

А вот на женщин сильных, властных, упрямых и способных вызвать страх, Крылову везло. Властной была его мать, к которой он был очень привязан. Затем в ранней юности он был принят в доме драматурга Княжнина, чья супруга тоже кротостью не отличалась, а вот острый язычок имела. Она до такой степени разозлила будущего баснописца язвительным словечком, что тот ей объявил настоящую войну – писал стихотворные памфлеты, которые разлетались по всему Санкт-Петербургу. Императрица Екатерина Великая тоже внесла свой вклад – когда издательская деятельность двух друзей, Крылова и Александра Клушина, порядком ее рассердила, оба поочередно были к ней вызваны и получили нагоняй – правда, деликатный нагоняй, но этого хватило, чтобы Клушин отрекся от заблуждений и уехал в Ревель, якобы для получения университетского образования, а Крылов сбежал в Москву. Несколько лет спустя появилась еще одна норовистая особа – супруга его покровителя князя Голицына, Варвара Васильевна.

Попытка Крылова жениться – довольно странная и сомнительная история. Он посвящал стихи девице по имени Анна, звал ее Анютой и Аннушкой. Существует версия, будто Крылов в 1793 году увлекся помещичьей дочкой Анютой Константиновой, родители сперва были против брака, потом согласились, но ничего из этой затеи не получилось. Дело житейское – да только историки так и не смогли отыскать хоть один документ, где бы поминалась эта девица…

К тому же, за Крыловым числилось немало чудачеств. И его личность – прямо-таки подарок для психолога. О литераторах уж молчу.

Так что я решила не ограничиваться детективной интригой, а раскрутить эту самую личность. Интригу-то и Донцова прописать может.

С другой стороны, дало себя знать мое критическое отношение к Риге и ее реалиям. Этот город изначально был немецким, к концу восемнадцатого века – немецко-замшело-патриархальным, с трудом принимавшим что-то новое, и никакой особой романтики в Риге не было и нет. Более того – не предвидится. Он имеет несколько легенд для туристов. Одну, кстати, мне удалось привязать к реальному времени и реальным обстоятельствам. Это легенда о «Кошкином доме».

Стоит в Старой Риге дом, построенный явно в конце девятнадцатого века, с башенками, и каждую башенку венчает металлическая черная кошка в классической позе: хвост трубой, спина горбом. Гиды рассказывают такую историю. Давным-давно один латыш разбогател настолько, что решил вступить в Большую гильдию. Гильдий в Риге было две – Большая объединяла купцов и почему-то ювелиров, а Малая – ремесленные цеха. Вступить в них мог только немец, и то не всякий. Латыш-миллионер бился, как рыба об лед, и, естественно, безрезультатно. Наконец он рассердился, купил участок напротив Большой гильдии (ныне – здание филармонии) и построил дом. На фронтоне этого дома он поставил двух котов с задранными хвостами, но поставил их хвостами к окнам гильдии, а скульптор очень реалистически изобразил то, что отличает кота от кошки. Был скандал на всю Ригу, к латышу посылали парламентеров, чтобы убрал это непотребство, он отвечал: дом – мой, чем хочу, тем и украшаю. Финал легенды теряется во мраке веков…

На самом деле было вот что.

Одним из важнейших направлений в деятельности Рижской гавани издавна была хлебная торговля. Во время Семилетней войны (1756 – 1763) сильно выросли цены на зерно и муку. Русские помещики начали активно продавать их за границу. В Риге стали селиться русские купцы, ремесленники, предприниматели. Номагистрат, в который входили господа, унаследовавшие свои должности от дедов и прадедов, принялся не вовремя защищать «вольности и привилегии» рижских бюргеров. Он не допускал тех, кто не является этническим немцем, к приобретению «гражданства». Жалобы магистрата допекли сперва государственных мужей в Санкт-Петербурге, потом и лично Екатерину. В 1764 году она побывала в Риге. Польза от визита Екатерины была та, что без всякого участия рижан был разработан и 7 декабря 1765 года утвержден устав о рижской коммерции, по которому рижский магистрат и гильдии теряли право на издание обязательных постановлений в области торговли. Позднее Екатерина решила, что все ее подданные равны, и волевым решением отменила бюргерские привилегии. После чего претендовать на место в магистрате мог хоть латыш, хоть русский, хоть цыган.

До этого латышу и в голову бы не пришло туда проситься! Так что версия «давным-давно» критики не выдерживает – есть конкретная привязка примерно к 70-м годам восемнадцатого века, когда назрели перемены. Кстати, домов «югендстиля» тогда еще не строили. Если «Кошкин дом» и существовал, то погиб безвозвратно.

Другая любимая история рижских гидов – как Петра I во время его пребывания в Риге обстреляли со строящегося бастиона. История звучит по-дурацки – если не знать кое-каких особенностей фортификации того времени. Гиды их, естественно, не знают.

Но Бог с ней, с Ригой. Она – фон, ее бюргеры – тоже, в общем-то фон, и на том спасибо. То, что в Риге напрочь забыли выдающихся ученых, современников Крылова, - Давида Гринделя и Георга Паррота, в общем-то, в порядке вещей. Назови рядовому рижанину имя Николауса фон Химзеля – пожмет плечами. Торговый город в устье большой реки, наверно, изначально просто обречен на одну, но пламенную страсть – к деньгам. А наука денег только требует, сама их почитай что не приносит.

Нет, латышская культура тут имеется. Есть театры, проводится много выставок. Город постепенно становится латышским – для латышей, латышским для русских он не будет никогда, потому что разница в менталитете существует и никуда не денется.

Я пишу о «русской Риге». О той, которая зародилась еще в тринадцатом, кажись, веке, была изгнана, неоднократно возвращалась, имеет своих героев и свои памятные места. Когда-нибудь я доберусь и до средневековья, до Русского подворья, которое теперь показываю гостям, проводя экскурсии по Старой Риге. Я знаю – есть в Риге люди, которые отважно восстанавливают историческую справедливость, один из них – историк и краевед Игорь Гусев. Одна беда – все меньше в этом городе людей, которым интересна его история. Город, ставший историческим аттракционом для туристов, - право, незавидная судьба…

27.08.2014

Между историей и фантастикой

Много лет назад, еще учась на филфаке, решила я написать исторический роман. Если бы тогда я это сделала – получилось бы что-то вроде трудов Жюльетты Бенцони, а то и Барбары Картленд. Когда девятнадцатилетняя девица затевает исторический роман – и к бабке не ходи, он будет про любовь. А тут еще и стартовала идея с вещего сна.

Снилось мне, будто в наших аудиториях (тогда филфак размещался в самом центре Риги, на углу улиц Ленина и Меркеля; улица Ленина ныне – Бривибас, а Меркеля как-то пощадили) какой-то переполох. То ли война начинается, то ли вражье войско в Ригу входит – не разобрать. Ясно одно – нужно куда-то нестись и чего-то спасать. Я выскакиваю на улицу, и кто-то орет мне вслед:

- Кони на Эспланаде!

И действительно – возле одного из двух круглых фонтанов привязаны фантастической красоты кони. И я не то бегу, не то уже лечу к ним! Красота!

В том же сне еще был целый сюжет с девицей, которая жила в Рижском замке, с какими-то двумя парнями, попавшимися в плен и посаженными в башню Святого Духа, и с попыткой освободить их путем выламывания кирпичей из этой башни на высоте, примерно соответствующей третьему этажу. Это при моем-то страхе высоты.

(Если кто-то сейчас намекнет, что это отголоски латышской исторической кинокомедии «Слуги дьявола», буду очень недовольна – фильм меня тогда в восторг не привел. Потом, когда Рижская киностудия сняла «Слуги дьявола на Чертовой мельнице», я подумала – может, первая часть и не так уж плоха? А когда появился следующий шедевр, «В клешнях черного рака», я поняла, что по сравнению с ним «Слуги дьявола» - гениальное произведение).

Так вот, втемяшилось мне в голову написать исторический роман. И стала я искать подходящую эпоху. Конечно, надо мной витал дух Дюма, и мне страшно хотелось в Париж. Но я понимала – туда меня не пустят, и нужно обходиться рижским местным колоритом. А время выбрать по такому принципу – чтобы одевались покрасивше и шпагами махали. Ну вот и выбрала – Северную войну.

Я пошла в библиотеку, обложилась книгами и блокнотами, нагребла фактуры и задумалась – что с ней делать дальше?! Сюжет был сам по себе, история – сама по себе, фантазия – сама по себе, общей картины в голове не получилось, и я эту идею отложила до лучших времен.

Они настали десять лет спустя. Мне срочно потребовалось написать что-то этакое, чтобы излить кипящие в душе страсти. Как умела, так и излила – в повести «Запах янтаря». Там я уже кое-как справилась и с Северной войной, и с любовной линией.

Любовь к истории временно притихла – и без нее приключений хватало. А воскресла она в середине восьмидесятых – тогда в нашей фантастической тусовке заговорили об «альтернативной истории».

Это сейчас «альтернативка» в большинстве случаев – попса, а если к ней и попаданцы пристегиваются – так вообще кошмар. Бедный читатель и без того историю знает на анекдотическом уровне, у него Петр Первый женился на Екатерине Второй и родил Александра Третьего, а после попаданческой попсы у него вообще в голове каша образуется. Чтобы оценить прелесть хорошей альтернативки, нужно хотя бы знать основную версию. Мы тогда развлекались гипотезами « а что было бы, если…», это была игра интеллектуалов.

Я бы не стала писать ничего альтернативного, если бы не жажда исторической справедливости.

В нашей тусовке был очень талантливый молодой писатель, который для меня до сих пор – вроде этического эталона. И был писатель менее талантливый, который для меня до сих пор – эталон того, что за пределами этики. Менее талантливый бешено завидовал более талантливому и пытался его банально и заурядно споить. Поводов спиться тогда хватало – одно то, что не печатают, могло и до намыленной веревки довести.

В ту зиму нас собрал в Дубултском Доме творчества на очередной семинар Всесоюзный совет по научно-фантастической и приключенческой литературе. Страсти кипели, спиртное лилось рекой, и не пошлая водяра, а благородный коньяк. А параллельно нашей тусовке устраивала свои разборки тусовка молодых латышских писателей. Мы совершенно не пересекались, и я не знаю, чем они жили и что делили.

В феврале 1987 года молодой и талантливый латышский поэт Клав Элсберг выпал из окна девятого этажа Дома творчества. Окно было в торце коридора. Не знаю, был ли он трезв, или злоупотребил коньяком, одно скажу – эти треклятые окна от пола до потолка ночью, когда за стеклом темнота, а в коридоре довольно хилое освещение, давали мистический эффект бесконечного коридора. Тут и трезвый мог, зазевавшись, пройти сквозь стекло.

Естественно, возбужденное население Дома творчества стало искать злодея, толкнувшего поэта в спину. Его и по сей день не нашли. А у меня все переплелось вместе – смерть Элсберга, злость на гнусного завистника, страстное желание спасти от него нашего гения, да еще рассуждения об альтернативной истории. Добавились приключения на берегу озера Бабелите, где стояла мастерская замечательного скульптора Виктории Пельше; там я ей позировала для довольно занятной композиции, но это особая история. Так появилась на свет повесть «Секунданты».

Если бы я теперь вздумала разрабатывать сюжет о Пушкине, который, презрев примету о перебежавшем дорогу зайце, примчался в Петербург и оказался вместе с декабристами на Сенатской площади, то сделала бы это смелее. А тогда я писала в панике – очень боялась показать Пушкина как-то не так. Еще бы не бояться – хрестоматийный поэт должен быть безупречен, а у меня он в сибирском остроге чуть ли не истерики закатывает. Правды образа я пугалась больше, чем неведомо чьих упреков в очернительстве.

Больше я на альтернативную историю не посягала. Честно говоря, мне это было неинтересно. Какие-то свои личные узелки я в «Секундантах» развязала – и хватит. Гораздо интереснее писать фантастику на историческом фоне – хотя бы потому, что, списывая характеры и рисуя портреты, ощущаешь полнейшую свободу. А как можно поиграться с фольклором!..

Я дважды добиралась до латышского фольклора – в романе «Несусветный эскадрон» и в рассказе «Командирское огниво». Что касается «Командирского огнива» - там угадываются все реалии примерно 8-9 веков, морские набеги викингов на курляндское побережье, постоянные междоусобицы местных племен – куршей, селов, земгалов, леттов и ливов. Когда-нибудь я и до латгалов доберусь – очень любопытная латвийская провинция…

А «Несусветный эскадрон» - мой самый несчастливый роман. Мне чуть ли не двадцать лет никак не удавалось его опубликовать. Он просто никому не был нужен в России – на кой там война 1812 года в Курляндии? И никому не был нужен в Латвии – на кой тут книга, написанная по-русски, об этой самой войне? По-моему, только замечательному историку Игорю Гусеву удалось получить грант на свое исследование, так у него-то все всерьез, а у меня-то – «историческая сказка»!

И тут я делаю отступление, чтобы привлечь ваше внимание к композитору Раймонду Паулсу.

Катон Старший завершал все свои речи в римском сенате, о чем бы он ни толковал, всегда одной фразой: «А Карфаген должен быть разрушен». И он-таки был разрушен!

Я же при каждом удобном случае пишу и говорю: люди добрые, прежде, чем аплодировать Паулсу, вспомните, что он, будучи министром культуры, погубил замечательный русский театр. Я не очень-то верю в историческую справедливость, но всякий раз, как господин Паулс попадает в финансовые неприятности, телепатически посылаю ему объяснение: это тебе за рижский ТЮЗ, это за моих друзей-артистов!

Так вот, артисты – моя слабость. Я как та бабка из анекдота…

(А вот и сам анекдот. Сидят на лавочке две старушки, вспоминают бурную молодость. Одна говорит: ах, в моей жизни была только одна настоящая всепоглощающая любовь! Другая спрашивает: кто же это был? И слышит ответ: это был гусарский полк!)

Да, грешна, каюсь – люблю артистов. Знаю, что это за сокровища, и все равно люблю.

С ними интересно.

От них можно многому научиться.

Да и вообще – они красивы, пластичны, занятны, умеют пошутить.

Как-то так получалось, что рижские знакомые из литературных и близких к литературе кругов мне не были так интересны, как артисты – и цирковые, и тюзовские.

Двое тюзовцев и попали на страницы «Несусветного эскадрона». С одного я, от души веселясь, списала многодетного цыгана Ешку, с другого – красавца-гусара Сергея Петровича Орловского.

Еще у меня над рабочим местом (тогда это был стол с пишущей машинкой) в молодости висела «Свобода на баррикадах» Эжена Делакруа. Он был хитрый черт, этот Делакруа – нарисовал свободу с обнаженным бюстом. Этот бюст собирал на себя все внимание – а вот тот факт, что свобода шагает по трупам, оказался вроде как недействительным.

В начале девяностых я наконец поняла, что смотреть нужно не на бюст свободы, а ей под ноги. Об этом, собственно, и написан «Несусветный эскадрон».

Иногда мне кажется, что он безнадежно устарел. Мне чудилось, что еще немного – и люди поймут, в какую ловушку заманили их свобода, независимость и демократия. Однако слишком ловкие манипуляторы взяли власть над маленьким народом, и тут уж ничем не помочь. Хоть романы пиши, хоть симфонии – тот, кто за призраком свободы не видит реальности, обречен.

Вот и погибает вместе с Черниговским полком Сергей Петрович, на всю жизнь отравленный «Марсельезой»…

Но что это я о печальном? «Несусветный эскадрон» - веселый роман! И любовь в нем побеждает, и вражью силу удается одолеть, и Дитя-Зеркало в конце концов становится умнее. Это же – сказка, а сказка должна иметь благополучный финал. Как знать – может, не только реальность влияет на сказки, но и они могут как-то изогнуть реальность, чтобы события развивались в нужном направлении?

Глава 4

Что касается повести «Монах и кошка» - в ней я ни с кем не воевала, просто с восторгом нырнула в раннее японское средневековье. Наверно, у всех, кто прочитал «Записки у изголовья» Сэй Сенагон, возникало такое желание. И опять же – это сказка о любви. На сей раз – о невозможной любви. И о том, что если уж нельзя жить вместе, то никто не запретит умереть вместе. Грустно? Ничуть. Иная смерть – на самом деле победа.

На этой оптимистической ноте я и кончаю дозволенные речи.

Мистика и фантастика

Я – из поколения, ушибленного «Мастером и Маргаритой». Об этом романе можно спорить долго и яростно. Автора можно упрекать во многих грехах. Но тогда он был – как глоток кислорода. И для многих путь к религии начался с булгаковского Иешуа га-Ноцри.

Пришла бы я к литературной мистике, если бы не этот роман? Скорее всего, да – но как-то иначе. Он стал чем-то вроде камертона. Конечно же, я знала, что писатели должны писать о вечных ценностях. Но вот были тогда производственные романы, и тоже вроде о вечных ценностях, о верности, о дружбе, о любви даже, - а отзвука в душе не возникало. Я помню, как-то освоила один, комсомольско-молодежный, и что же осталось в голове? Штаны с копейками! Это была пора широченных штанов-«клешей», а кто их еще помнит – помнит также, что они трепыхались на ногах, не сохраняя формы, как тряпочки. И вот герой этого произведения раздобыл два рубля копейками и обработал края штанин этими самым копейками, согнутыми пополам и намертво прижатыми посредством плоскогубцев. Даже странно, что цензура проворонила такое издевательство над советским гербом. Больше от этого творения ничего в уме и сердце не застряло.

Булгаков научил тому, что мистика позволяет ставить очень серьезные вопросы, не размазывая их на десять страниц, и отвечать точно так же – без словоблудия. Потом выяснилось, что на многие вопросы ответа нет в природе. Возможно, и не может быть…

Но попытки найти их – именно то, для чего человеку нужна литература.

Отсюда и мои странные отношения с фантастикой. Особенно в тот период, когда главной задачей фантаста считалось «создание мира». Я до сих пор не понимаю, зачем это нужно. А ведь есть читатели, которым только «миры» подавай. Есть и такие, которым нужна исключительно «боевка», и они искренне недоумевают, зачем впридачу к побоищу чудак автор всунул еще и любовную линию. Я одного такого на днях своими ушами слышала…

Так вот, мою мистику можно формально отнести к фантастике. Там кое-где даже драки с погонями попадаются. А на самом деле правильному потребителю фантастики она ни к чему. Так что я обращаюсь к неправильному – к тому, кто ждет от книги с «боевкой» еще и литературных достоинств, и хоть слабенького психологизма.

То, что у меня проходит под рубрикой «мистика» - на грани между фантастикой и мейнстримом.

Еще одно отступление. Несколько дней назад ко мне обратился хороший человек с просьбой – составить список моих знакомых писателей, которые были бы интересны издателю, не помешанному на фантастике. Требовались «имена». И тяжко же мне пришлось! Поневоле вспомнилось определение «фантастическое гетто». Наших героев и тусовочных гениев как-то даже неловко предъявлять людям, имеющим правильное представление о литературе.

Итак, я пишу нечто мистическое, чаще всего – с сильной христианской составляющей, и если у меня появляется персонаж не от мира сего, то это не эльф, а ангел или даже архангел. Что же касается демонов – я стараюсь не заигрываться в эти опасные игрушки. Я помню афоризм Ницше: «Кто сражается с чудовищами, тому следует остерегаться, чтобы самому при этом не стать чудовищем. И если ты долго смотришь в бездну, то бездна тоже смотрит в тебя.»

И в этой мистике попадаются осколки автопортрета.

Если представить автопортрет в виде картинки из тысячи кусочков, то в каждом тексте два-три кусочка наверняка найдутся. И это не обязательно детали физиономии или фигуры. В автопортрет входят и кусочки отношений с некоторыми людьми, без этих отношений, возможно, не было бы меня.

В романе «Дайте место гневу Божию» это – романтическая линия главной героини и мента Нартова. Там много всяких ситуаций, цельностянутых из реальности, но без них писатель вообще жить не может. А главную героиню я снабдила таким странным (кармическим, не иначе!) собственным свойством: она постоянно оказывается свидетелем. Сколько раз я давала показания – не счесть. А вот поймали ли в результате хоть одного злодея – не знаю.

Нартов списан с конкретного человека, суть наших отношений тоже использована на благо сюжета. А если кто из читателей догадается, почему у Нартова есть только фамилия, но нигде не упоминается имя, - тому приз! Есть персонажи, которым волей-неволей приходится отдавать имя прототипа, попытки прилепить другое бесполезны – в голове не возникает портрет, не звучит голос… А тут я имя прототипа дать не могла – и решила обойтись одной фамилией.

Ингарт в рассказе «Часовой» - тоже портрет с натуры. Этот человек сыграл большую роль в моей судьбе, и он мог быть только Ингартом. Он пытался подготовить меня, книжную девочку, к реальной жизни. Но слишком рано умер.

В повести «Рог Роланда» я срисовала одного из двух моих соавторов. Когда я впервые прочитала «Песнь о Роланде», то просто влюбилась в Тьедри Анжуйского. Бог его знает, каким этот человек был на самом деле, но назвать предателя предателем и вызвать на поединок – для этого нужен настоящий мужской характер. Поэтому я вытащила Тьедри из глуби веков и попыталась вылепить эгрегор – бойца, который истребляет не предателей, но само предательство. Очень бы хотелось, чтобы как можно больше людей прочитало эту повесть и увидело этого Тьедри – авось общими усилиями мы такой эгрегор сотворим.

Еще один мистический рассказ – «Новопреставленный, от жизни отставленный». Там имеются многие приметы мистики – кладбищенский колорит, заклятия, вернувшиеся на землю покойники. Но это – «для тех, кто понимает». Иной товарищ так всю жизнь и проживет, даже не подозревая, что его похоронили. Как? Очень просто – если не беспокоиться о чувствах людей, которые тебя окружают, и не замечать обид, которые им причиняешь, рано или поздно кто-то разозлится и закажет по тебе панихиду. А уж про всякие злобные затеи народной магии я начиталась – на дюжину романов хватит. В сущности, рассказ – о том, как умерла любовь; ну, и о том, какие у нее шансы ожить и вернуться.

Эта тема – присутствия и отсутствия любви – меня всегда очень беспокоила. Как люди умудряются жить без любви? За что им такое наказание? Я полагаю, человек рождается на свет с определенным запасом этого чувства. У одних запас больше, на всю жизнь хватает. У других – меньше, весь расходуется в брачный период и немножко остается на детей.

Я не верю в переселение душ, скорее уж могу признать существование информационного поля, к которому человек, сам того не желая, вдруг подключается. Но если допустить реинкарнацию и кармические связи – так это же простор для мистики. Иногда в жизни случаются такие встречи, что поневоле об этом задумываешься. Например – почему у меня появляются приемыши? Вдруг возникает дитя, причем отнюдь не грудничок, которое просто требует материнской заботы? Если признать существование кармических связей – то я, наверно, в прошлой жизни была мамкой этого дитяти, но как-то загадочно его потеряла. Из таких размышлений и возникла повесть «Семья». Но там все куда страшнее, чем в моей собственной жизни. Хотя похорон и у меня хватало…

А вот соединить мистику и политику я додумалась всего один раз – очень уж меня допекла та дурость, которая творится в… чуть было не написала «моей стране». Эта страна – не моя, просто на ее территории находится моя квартира. Сейчас, когда я пишу эти строки, мои украинские друзья в беде – фактически началась гражданская война. А с чего вся эта беда стартовала? С мертворожденного законодательства о языке. Всякая попытка сверху навязать что-то лингвистическое обречена на крах. В Латвии двадцать три года пытаются избавиться от русского языка. В результате успешно избавляются от молодежи, которая уж лучше будет жить и работать в Ирландии, сделав вторым разговорным языком английский, чем прозябать в Латвии, имея в активе разговорный латышский. Оказалось, люди могут простить многое – но не посягательство на свой родной язык. А язык неродной может стать дьявольским орудием…

В рассказе «Лингводемон» это и случилось – к национальному языку маленького лимитрофа присосалась нечисть. Не приведи Господь иметь дело с националистами, у которых поехала крыша. Правда, латвийские куда тише украинских. Может быть, просто осторожнее?

Есть разные способы бороться с этой заразой. Мой – сказать правду. И где-то в заоблачных высях эта правда в мистической упаковке обязательно будет услышана.

Как ощутить присутствие любви

Много лет назад я пробовала писать стихи. О качестве умолчу – какое там качество в пятнадцать лет? Эмоции зашкаливают, рифмы в голове роятся – вперед! Главная рифма, знамо дело, «любовь-кровь».

Естественно, приключилось первое основательное увлечение, которое, слава Богу, ничем не кончилось! Я не представляла для молодого человека ни малейшего интереса, к тому же, наши отцы были хорошо знакомы, и если бы парень позволил себе лишнее, тут же бы его и погнали пинками в загс. Но и от первой любви, как выяснилось, тоже польза бывает…

По прошествии времени стала ясна роковая ошибка. Мне сильно не повезло с учителями музыки. В тех стихах я реализовала то, что должна была бы писать нотами, если бы родители, царствие им небесное, выбрали более подходящих наставников. Отсюда, кстати, и немалое количество моих песенных текстов…

Так вот, насчет эмоций. Лет этак в двадцать я была готовым автором женских романов. Если бы меня пообтесать малость и вывезти туда, где такая литература имеет право на жизнь, тем бы моя писательская карьера и кончилась: я бы до старости ваяла один за другим тексты, в которых юные девицы влюбляются в мушкетеров и пиратов. К счастью, советская власть этого жанра не признавала.

Я с головой провалилась в журналистику, но время от времени писала рассказы про любовь, а про что же еще? Надеюсь, что они потеряны безвозвратно.

Первая удача случилась, когда мне было уже тридцать. Я написала историко-фантастическую повесть «Запах янтаря» о любви и смерти в годы Северной войны. После чего, за какое бы ответвление фантастики я ни хваталась, мне удавалось пристегнуть любовную линию ко всему на свете.

Я понимала, что суровые мужики будут недовольны. Трагизм ситуации был в том, что существует особая когорта – «диванные суровые мужики», и они-то активно читают и смотрят боевики и НФ, где цистернами льется кровь, гремят в безвоздушном пространстве выстрелы, пистолеты имеют обоймы на 500 патронов, а главный герой, десять раз треснувшись со всей дури башкой о бетонную стенку, лупит из бластера по врагам и побеждает злодеев одной левой пяткой. Писать для этой публики я не хотела, не хочу и уже никогда не захочу. Хотя финансовый результат моего упрямства печален – меня не зовут в проекты, ни «с точками», ни без точек.

Стало быть, моя публика – мужчины и женщины, для которых жуткий антураж не имеет большого значения, а нужно то самое, из-за чего художественную литературу называют «человековедением».

Повесть «Коломбине дозволено все» была написана в середине восьмидесятых и опубликована в журнале «Даугава». Там замечательный редактор Владимир Дмитриевич Михайлов публиковал параллельно «Гадких лебедей» и мою повесть. Очевидно, поэтому она и стала известна множеству читателей. Самое занятное – повесть оказалась не о любви, а об отсутствии любви.

Героиням только кажется, что они любят своих избранников. Когда в голове винегрет из застарелого обожания и уязвленного самолюбия, очень легко наломать дров – что главная героиня успешно и проделывает. Возможно, в процессе работы над повестью я пыталась самой себе уяснить – да что же это за штука такая, реализованная в реальном мире «любовь»? И я, понятное дело, уперлась в то же самое, во что упираются все неглупые женщины, которым за тридцать: душа к любви готова, а любить-то и некого…

Скорее всего, «было кого», но я не имела опыта работы над мужскими персонажами, и порой получалось то, что нынче ехидно называют «сферический конь в вакууме».

Место действия – редакция лучшей в мире газеты «Советская молодежь», кое-кто из персонажей списан с натуры. Как во всяком коллективе, где много молодежи, там случались романы, адюльтеры, бурные страсти, интриги. Но сейчас эту повесть уже воспринимают как историческую. До компьютеров и мобилок оставалось по меньшей мере пятнадцать лет. А что такое «гранки» - ни один нынешний журналист не знает.

В повести «Жонглер и Мадонна» я пыталась – опять пыталась! – подползти к любви совсем с другой стороны, вырастить ее из случайного секса. Увы, такое бывает только в женских романах. Как этот росток ни лелей, ни поливай, есть люди – одиночки по своей природе, среди мужчин их больше, среди женщин – меньше, и какой фантастики с мистикой вокруг дуэта тридцатилетних одиночек ни накручивай, они останутся одиночками, даже если автор в помутнении рассудка загонит их под венец.

Тоже наконструировано было немало…

Ну, ладно, эта пара персонажей формально нашла друг друга, и может случиться, что у них образуется приемлемая модель отношений: он постоянно на гастролях, она нянчит ребенка, встречаются три-четыре раза в год и очень довольны. Насчет его верности, правда, я не очень-то уверена, но всякое бывает.

Затем, опять затеяв повесть про любовь, я попала в ту самую ловушку, в которую проваливаются все авторы и авторессы женских романов. А именно: чем заполнить объем? Правда, у меня вопрос так остро, как у них, не стоял.

Итак – как строится обычный стандартный женский роман и чем он отличается от реальной успешной любовной истории? В реальной – встречаются Он и Она, знакомятся, узнают друг друга поближе, оказываются в постели, начинают вести общее хозяйство и понемногу дозревают до законного брака. Но это же – сюжет в лучшем случае на авторский лист. А чтобы заполнить покетбук, нужно еще примерно девять.

В женском романе Он и Она обычно начинают с глубокой и злобной ненависти. Причины самые разные. Но потом понемногу они понимают, что ненависть возникла из-за случайного стечения обстоятельств, происков клеветников и прочих стихийных бедствий. Пока поймут – глядишь, и пора ставить точку. Автор или авторесса на скорую руку укладывают парочку в постель, вываливают на нее кучу сексуальных восторгов и гонят под венец.

В общем, я тоже начала с противостояния героев, зная, что в финале они окажутся вместе. И это противостояние имело свою историю.

Один из моих знакомых был приемным ребенком и очень хотел узнать, кто его настоящие родители. Тогда была в моде всякая доморощенная эзотерика. И вот я взяла его фотографию и отправилась в гадальный салон к некому провидцу, которого звали Даниэль: пусть посмотрит и всю правду доложит.

Даниэль оказался опытным гипнотизером. С чего-то ему втемяшилось в голову меня загипнотизировать. А я, дама начитанная, сообразила, что значат его словесные выкрутасы. Попыток было четыре, расстались мы в третьем, кажется, часу ночи – я ушла победительницей, он остался побежденным. Валялся этот эпизод в голове, валялся – и понемногу стал выстраиваться сюжет.

Но у меня хватило ума не проповедовать в повести «Даниэль» о любви. Двое нашли друг друга – а окажется ли все это любовью, время покажет. Во всяком случае, им предстоит работать в связке, а это очень способствует…

«Третье желание» - это печальная история о любви и о страхе. Оно, конечно, «совершенная любовь изгоняет страх», но где же такую взять? Когда я писала – примерно представляла себе, как бывает, когда в человеке все перегорает, мечты сбылись, мечтать не о чем, а в душе – пустота. Не приведи Господь…

А вот «Диармайд» - история счастливой любви, стартовавшая с виртуального романа, а с кем – не скажу. Переписывались мы, переписывались, наобещали друг другу всяких невозможных вещей, ничего из этого в реальном мире не вышло, но вот сюжет появился. Это, так сказать, первая составляющая.

Есть у меня сборник ирландской поэзии. Там мне больше всего нравится все доисторическое, осколки легенд, вся эта причудливая кельтика – потерянный мир, в котором люди и сиды вступают в сложные отношения… Это – вторая составляющая.

Третья – я познакомилась с ведьмами! На самом деле это были обычные тетки, которым мерещилось, будто они прошли посвящение и открыли в себе способности. Ну, когда некому варить борщ и покупать носки, еще и не то примерещится.

Вот у меня и сложилась история о короле-поэте, который владел даром Слова, и о последнем сиде, сгорающем от зависти и злобствующем от непонимания этого чуда. Совсем бы плохо пришлось королю, но его дух сохранила безумная старая сида, а плоть моталась по белу свету, почти лишенная памяти. И каждые девять лет зловредный сид заново истреблял в ней память, а потом эта память понемногу возрождалась. И длилось бы это до конца света, если бы не женщина, которую сид воспитал и сделал своей подругой…

Я опять вернулась к теме присутствия любви и отсутствия любви, с которой начала. Но если в «Коломбине» героини любят реального мужчину из плоти и крови, то в «Диармайде» главный герой является в виде светлого пятна на полу. Остальное – дело фантазии проявившей к нему интерес женщины. Она извлекает это странное существо из небытия, между ними натягиваются ниточки, идет постоянный поиск (в процессе которого делаются и всякие глупости, конечно!), начинает звучать голос, возникают вещие видения. В общем, поверьте, любовь рождается по-всякому, может и так…

Так вот, о первой любви! Время от времени я этого человека вспоминала. Как правило – с горячей молитвой: «Благодарю тебя, Господи, что ты меня ему не отдал!» Интересно, что я даже издали за его судьбой не следила, хотя живем в одном городе. Но когда потребовался партнер для «секса без любви», который по условиям сюжета выбрала главная героиня, я это сокровище вспомнила и употребила в дело. Правда, снабдила обломками и огрызками чьи-то чужих биографий. Но писала страницы, где он действует, и радовалась: ага, попался, так тебе и надо!

Мораль же такова: не надо конструировать любовь, надо просто не бояться ее присутствия и любить тех, кто придется по душе. Потом, когда настанет час садиться за повесть или роман, перед глазами будет не конструкция, а живое лицо.

Вот как у меня сейчас, сию минуту…

2014