Дар Афины

Глава 1

В то ветреное утро я проснулась от знакомого звонкого «карр». Только моя Ника умела каркать так пронзительно. Она присела на подоконник и тут же вспорхнула, а мгновение спустя исчезла, растаяв в предрассветном сумраке. Птицы неуловимы, как ветер. И так же своенравны. Иногда они меня немного пугают. Может, это правда, что когда-то птицы были огромными летающими чудовищами и властвовали над нашим миром. Потом они уменьшились в размерах и теперь хозяйничают лишь в небесах. Так сказал Фебе один чужеземец, объездивший почти всю Ойкумену и много знающий о её прошлом. Ну а Феба, моя наставница, рассказала мне. Якобы в далёких краях, когда что-то строили или вспахивали землю, находили кости гигантских птиц и ещё каких-то тварей.

Я снова устроилась спать, поскольку совершенно не выспалась. В последнее время меня почти каждую ночь мучили кошмары. Случались они и раньше. Я с раннего детства нередко просыпалась в холодном поту после сна, который не помнила. Только помнила, что он был очень страшный. В последнее время страшные сны запоминались и становились всё более отчётливыми. Особенно один. Я мчалась верхом по долине в предгорьях Тайгета, где всегда любила кататься. Позади меня на лошади сидел некто, крепко прижимая меня к себе. Этот момент сна был приятным. Я чувствовала себя любимой и защищённой, но почему-то боялась оглянуться и посмотреть на этого человека. Потом он отнимал у меня поводья и направлял лошадь к некрополю, раскинувшемуся на пологом склоне. Над горами висели тяжёлые тучи, которые вскоре превращались в стаи чёрных птиц. Их пронзительные крики были невыносимы. Они напоминали человеческие голоса, исполненные ярости и страдания. Я боялась приближаться к некрополю, но незнакомец за моей спиной упорно направлял лошадь вверх по горному склону. Мы ехали, петляя среди тёмных кипарисов и надгробий к самой древней в наших краях гробнице, где покоились один из первых царей Мессении Идас и его жена Гилаейра. Я в ужасе пыталась вернуть себе управление лошадью, даже хотела спрыгнуть на землю и просыпалась. Но с каждым сном древняя гробница становилась всё ближе и ближе. Вчера я уже видела в потемневшей каменной арке две смутные фигуры, которые словно ждали меня. Я не могла разглядеть их лица, но чувствовала, что они взывают ко мне и как будто чего-то от меня ждут. Соседская рабыня Арета, которая частенько захаживала в гости к нашей Горго, считала, что тревожные сны у юных девушек – признак взросления, а пастух Диодот, каждые два дня приносивший в наш дом свежее мясо, говорил, что у некоторых людей есть дар – предчувствовать всякие бедствия. Недавно было землетрясение, так что мои сны не случайны, но теперь всё успокоилось, а значит, дурные сны прекратятся.

Я бы уснула снова, если б меня не ослепила яркая вспышка. Солнце всё же вступило в свои права, посылая на землю золотые стрелы. Одна из них, пронзив утренние сумерки, попала мне в окно и как будто расплавилась на подоконнике, превратившись в слиток золота. Он-то и засиял так ярко, что я зажмурилась. А когда открыла глаза, поняла, что на подоконнике и впрямь лежит маленький золотой предмет. Или бронзовый? Я не больно-то разбиралась в украшениях и была к ним равнодушна. Но это украшение мне понравилось. Браслет в виде змейки, проглотившей свой хвост. Глаза у змейки были из зелёного камня.

Выходит, Ника сделала мне подарок? Она исчезла три дня назад, сразу после землетрясения.

– Если это можно назвать землетрясением, – сказал вчера дедушка Алексид. – Так, небольшая встряска, шутливый пинок от Колебателя земли, чтобы смертные не забывали о его мощи.

В предгорьях Тайгета иногда трясло, к этому тут давно привыкли и не особенно боялись, поскольку все верили Фебе, а богиня сказала ей, что следующее сильное землетрясение будет нескоро. Святилище Афины-Корониды[1], где Феба была жрицей, стояло в расщелине, образовавшейся много лет назад во время великого землетрясения, когда вершина Тайгета раскололась пополам. В соседней Спарте тогда погибло немало людей, и, возможно, из-за этого они проиграли нам войну. Нам, то есть мессенянам. Теперь тут жили в основном выходцы из Фив, к которым принадлежала и семья, которая меня удочерила, но они тоже считали и называли себя мессенянами.

– Это мы можем себя так называть, – говорил Аристон, мой названый братец. –А ты никто, приблудная кошка.

Аристон меня терпеть не мог. А особенно его бесило то, что дедушка Алексид любил меня больше, чем его, родного внука. В этой семье только старый Алексид меня и любил. Его сын Феаген и сноха Аглая прикидывались добрыми и гордились тем, что приютили сироту, но я знала, что, если бы не Алексид, меня бы тут не было.

Меня нашли девять лет назад, когда Алексид с двумя рабами возвращались с ярмарки ближайшей дорогой – через лес. В тот день был сильный ветер, надвигалась гроза, потому и решили выбрать короткий путь, хотя через лес в наших краях ходить не любили - опасались волков и кабанов. Говорили, что я вышла из зарослей и стояла на пригорке, а мои светлые кудри развевались от ветра, делая меня похожей на маленькую Горгону Медузу. Я была растерянной и грязной, но одежда выдавала во мне дочь состоятельных родителей.

Никто из местных не знал, кто я и откуда. Старый Алексид пожалел меня и привёл в свой дом. Сказал, пусть дитя поживёт у нас, пока её не отыщет родня. Моя родня так и не объявилась, и вскоре меня приняли в семью, проведя обряд у домашнего очага. Алексид говорил, что я напоминаю ему его погибшую дочь Ариадну. Феаген на это с раздражением отмечал, что я совершенно на неё не похожа. Корабль из Керкинитиды, на котором Ариадна со своим мужем плыли через Понт Эвксинский, затонул. Они собирались высадиться в Бизантии и дальнейший путь до Мессены проделать по суше. Рабы, имеющие привычку сплетничать о хозяевах, говорили, что избранник Ариадны не нравился Алексиду, и он несколько лет не общался с дочерью, пожелавшей остаться в Керкинитиде, но потом не выдержал и отправил ей со знакомым купцом письмо. Она тут же ответила, пообещав приехать в Мессению и, кажется, даже навсегда. Когда Алексид узнал о затонувшем корабле из Керкинитиды, он был безутешен, а моё появление буквально вернуло его к жизни. Феаген и Аглая смирились с его решением, а все знакомые одобрили, поскольку моя речь и моя внешность выдавали во мне эллинку.

Сама я о себе ничего не знала и не помнила, почему оказалась одна в том лесу. А когда меня просили постараться вспомнить, начинала плакать. Мне становилось страшно, хотя я даже не знала, почему. В конце концов, старый Алексид велел больше не приставать ко мне с вопросами. Меня назвали Аэлла[2], поскольку нашли в очень ветреный день, и Алексид шутил, что я вполне оправдываю своё имя, носясь по всему дому, словно ветер. Правда, звал он меня коротким именем – Элла. Аглая тоже шутила на этот счёт, правда, в отличие от своего свёкра язвительно: «Эта девчонка не умеет ходить, только бегать!»

Однажды я увидела во дворе лошадь и сразу на неё вскарабкалась. При этом у меня было такое чувство, будто я делаю это не в первый раз. Меня никто не учил ездить верхом, и я даже не задумывалась о том, что нужно делать, оказавшись на лошади. Я просто ударила её пятками по бокам, сделала круг по двору и помчалась по узкой мощёной улице, распугав соседских гусей. Феаген, купивший эту лошадь для себя, был раздражён, но наказывать меня не стали – Алексид бы не позволил. Он долго смеялся, восхищаясь моей смелостью, а потом велел конюху седлать для меня пегую кобылу, если мне снова захочется покататься.

Когда нам с Аристоном исполнилось по восемь лет, он подарил нам настоящих скаковых лошадей – ему серую, а мне совершенно чёрную, которую я назвала Меланиппой и которая сразу вошла в число моих лучших друзей: Аристид, Феба, Меланиппа. А месяц назад этот маленький список пополнился ещё одним именем – Ника.

Я нашла её, когда возвращалась из святилища Афины. Ворона с подбитым крылом спряталась под кустом можжевельника, чтобы тихо умереть. Птицы знают: лишившись привилегии летать, долго не протянешь. Я привезла ворону домой и вылечила. Сама, без помощи Фебы, которая за свою жизнь вылечила много зверушек и птиц и кое-чему меня научила. Трудней всего пришлось, когда ворона снова начала летать. Приходилось следить, чтобы она не вылетала за пределы моей комнаты. Этот поганец Аристон вполне мог ей навредить или даже убить её, а потом сказать, что вообще её не видел.

Я назвала ворону Ника[3], потому что она победила смерть. Последние несколько дней я выезжала с ней в предгорье, где маленькие рощицы чередовались с широкими полянами, удобными для быстрой езды. В первый раз я посадила её в корзинку, но ворона с возмущённым карканьем выбралась из неё и устроилась у меня на плече. С тех пор мы так и гуляли. Я хотела проверить, насколько уже хорошо Ника может летать. Несколько раз она улетала, скрываясь из виду, но вскоре возвращалась, а три дня назад улетела и не вернулась, хотя я ждала её до захода солнца.

- Так это же хорошо, детка, - сказал старый Алексид. – Это значит, что она уже может обойтись без твоей помощи. Она же выросла на свободе, и ты помогла ей вновь эту свободу обрести. Ты должна радоваться.

Я, конечно, радовалась, тем более что больше не приходилось убирать в своей комнате птичий помёт, но было немного грустно. Неужели она меня забудет? Но нет, не забыла. Сегодня Ника навестила меня, да ещё и сделала подарок. Это была точно она - я успела заметить проплешину на левом крыле, где из-за раны не хватало перьев.

Я выглянула в окно, проверить, нет ли её где-нибудь поблизости, но увидела только стайку воробьёв в ветвях старой оливы. Мне нравилось, что окна моей комнаты выходят на рощу, а не на внутренний дворик, как большинство комнат в доме, точнее, все, кроме трёх в левом крыле второго этажа. Рядом с моей была ещё пара комнат для слуг. Аристон как-то сказал, что там мне и место – среди рабов, а я ответила, что рабы в этом доме – куда более достойное общество, чем он.

Мне вообще нравилось быть подальше от остальных обитателей дома, кроме, разумеется, дедушки Алексида, но увидеться с ним труда не составляло. К тому же тут я была ближе к Меланиппе. Окно моё выходило на полянку перед оливковой рощей, но отсюда виднелась и часть хозяйственных построек с конюшней. Я безошибочно отличала голос Меланиппы от ржания других лошадей и судила по нему о настроении своей любимицы.

Сегодня она казалась встревоженной – как будто ей передалось смятение, в котором я пребывала последние дни. У меня было такое чувство, будто должно что-то случиться. Феба считала, что любое, даже не самое разрушительное бедствие – будь то землетрясение или наводнение – знак богов, предупреждение о переменах. А уж к лучшему или к худшему – это для кого как сложится.

Расчесав и заколов волосы, я умылась на кухне – там всегда была чистая вода – и наспех перекусила только что испечёнными лепёшками.

- Все скоро соберутся за столом, - укоризненно сказала повариха Горго.

Я ничего не ответила и, прихватив лепёшку для Меланиппы, покинула кухню под пристальным взглядом пожилой рабыни. Особо она задержала взгляд на браслете в виде змейки, и я успела заметить, что удивление на лице Горго сменилось испугом, чуть ли не ужасом. Что она там себе вообразила? Небось решила, что я украла эту вещицу. Горго меня недолюбливала. Она гордилась тем, что принадлежит к третьему поколению рабов, живущих в этом доме. Люди для неё делились на две группы – хозяев и рабов, а я… Если я не хозяйская родня, то с чего бы мне пользоваться теми же благами, что и Аристон? Этот поганец дразнил её, а, пробегая по кухне, нарочно ронял посуду, но она считала своим долгом всё это терпеть, поскольку он господский сын. Главное, чтобы каждый был на своём месте, а я, по её мнению, занимала чужое. Однажды я слышала, как она сказала конюху Клиту, что я каприз старого господина, не более того, и лучше бы не задирала нос.

Вообще-то нос я не задирала, просто сторонилась тех, в ком чувствовала враждебность, а таких в этом доме хватало. Но куда больше, чем враждебность, меня настораживала перемена в отношении ко мне Феагена и Аглаи. В последнее время они смотрели на меня не со скрытым раздражением, как это было всегда, а как-то оценивающе – как смотрят на хороший товар. Это началось после того, как сосед Эвсевий, владелец самого большого в округе стада, заметил, глядя на меня: «Какая у вас тут красавица выросла. Пора бы уже и о хорошем муже подумать».

Пятидесятилетний Эвсевий был дважды вдовцом с двумя сыновьями – Зоилом и Исократом, которые слыли настоящими головорезами. Рассказывали, что они насмерть забили двенадцатилетнего мальчика, который кинул палку в их охотничьего пса. Мальчик всего лишь защищался, потому что собака на него набросилась. Вроде бы, братья даже сами науськали на паренька своего пса. Все знали, что это их обычные забавы. Отец убитого мальчика так и не нашёл справедливости у судей, поскольку Эвсевий их подкупил.

Иногда, катаясь верхом в долине реки, я издали видела его мерзких сыновей, сгоняющих стадо к водопою на своих крепких, приземистых лошадях, и сразу уезжала подальше. Меня пугали даже их голоса – грубые выкрики и наглый хохот.

- Эй, детка! Не бойся!

Я не помнила, когда именно и кто из них это крикнул, но этот возглас то и дело звучал у меня в голове, наполняя сердце безотчётным страхом.

Их отец был мне столь же противен, хоть и широко улыбался мне при встрече.

В округе говорили, что Эвсевий опять ищет жену и что следующая тоже не заживётся на этом свете.

Скотовод имел какие-то дела с Феагеном и иногда бывал у нас в доме. Однажды, проходя по внутреннему дворику, я случайно услышала, как они спорят.

- Эй, мы же честно с тобой тогда поделились, а могли бы всё себе взять, и ты бы уж точно к судье не пошёл…

- Вы хорошо нажились, - злобно прошипел Феаген. – При этом сделали то, чего я не просил…

- Только не говори, что тебе это не на руку. Всё теперь твоё. Послушай, я же не золота прошу. И даже готов уступить тебе часть рощи ближе к берегу…

Заметив меня, они замолчали. При этом Феаген отвёл глаза, а Эвсевий напротив, уставился на меня так, что мне захотелось пойти в садовую купальню и отмыться от его взгляда.

Земли у моей приёмной семьи хватало, к тому же несколько лет назад Феаген купил ещё одну оливковую рощу. Я пару раз слышала, как старый Алексид спрашивал сына, откуда взялись деньги на эту землю, от которой больше хлопот, чем прибыли – маслом в наших краях торговали многие. Феаген говорил, что кто-то из фиванских знакомых отдал ему старый долг.

Если Феаген и Аглая решили ещё прихапать земли, отдав меня Эвсевию в жёны, то этому не бывать. Алексид не позволит. Вот только он стар и всё чаще недомогает. К тому же в последние дни он был так задумчив и мрачен, что я старалась лишний раз его не беспокоить. Он бы никогда от меня не отмахнулся, но я не хотела грузить его своими страхами, пока не убедилась, что они не надуманные. Несколько дней назад, после того, как Алексида навестил Эвримах, его старый знакомый из Пантикапея, он поругался с Феагеном. Если точнее, они не поругались, а у них состоялся весьма напряженный разговор. Такой, что гораздо хуже криков и ругани.

- Отец, я всего лишь передал тебе, что говорили люди. Откуда мне было знать, что это за корабль?

Больше я ничего не расслышала и ничего не поняла, кроме одного – речь шла о чём-то очень важном. Феаген с Аглаей после этого разговора, прихватив с собой Аристона, уехали в город. У семьи был ещё один дом – в центре Мессены, с видом на агору и храм Геракла. Феаген с женой и сыном жили там больше, чем здесь, на окраине, а Алексид любил сельский дом. Я тоже. Особенно когда тут не было этой троицы.

Мы с Алексидом иногда ездили в город - в большие праздники или на ярмарку. Пару лет назад всем семейством поехали туда на театральное представление. В Мессене большой театр, и в тот день местные актёры давали целых два спектакля. Алексиду пришлось увести меня в самом начале первого. Я закричала от страха при виде смеющихся масок и никак не могла успокоиться. Алексид отвёл меня в ближайшую таверну, заказал самые вкусные блюда и лучшее вино, которое, правда, для меня сильно разбавили водой, но меня ещё долго трясло, как в лихорадке. А потом несколько ночей мучили кошмары: люди в смеющихся масках преследовали меня, потому что хотели убить, а окружающие даже не думали мне помочь, только смеялись надо мной, как Аристон – «Вот дура! Актёров испугалась!»

Тревожные мысли не оставили меня, даже когда я пришла в конюшню, где Меланиппа встретила меня негромким приветливым ржанием. Я скормила ей лепёшку и какое-то время стояла, уткнувшись лицом в её жёсткую чёрную гриву, которую вчера тщательно расчесала и немного подстригла. Я любила сама ухаживать за своей лошадью, правда, возиться с её копытами предоставляла Клиту. Конюх есть конюх, и дело он своё знает.

Сегодня мне как никогда хотелось поговорить с Фебой. За последние годы я сблизилась с ней даже больше, чем с Алексидом. Он всегда меня защищал, а Феба учила меня защищаться. Мы с Аристоном с самого моего появления в доме жили, как кошка с собакой, и в детстве нередко дрались, при этом я всегда побеждала. В день своего десятилетия названый братец, гаденько ухмыляясь, заявил:

- Ничего, скоро ты у меня получишь. Ещё два-три года – и я стану тебя сильней. Мужчины всегда сильнее женщин, так распорядились боги. Пока мы дети, силы у нас примерно равные, а когда взрослеем и превращаемся в мужчин и женщин, всё меняется.

Я сказала ему в ответ что-то ехидное, но его слова не могли меня не встревожить. Да, боги сделали мужчин сильнее, но мириться с тем, что Аристон когда-нибудь сможет меня поколотить, я не хотела. Приехав на следующий день в святилище Афины-Корониды, я поделилась своими опасениями с Фебой.

Жрица Афины, появившись в наших краях лет двадцать назад, открыла при святилище школу для девочек, куда ходила и я. Для мальчиков были государственные школы, даже здесь, в пригороде Мессены, а образование девочек мало кого волновало, разве что матери дома учили их читать и писать. Когда Феба решила открыть школу, местным женщинам это понравилось. Пусть кто-то хотя бы грамоте дочерей научит, матерям и так приходится многому их учить, воспитывая из них будущих жен и хозяек.

В тот день занятий не было, но Феба не возражала, если девочки просто приходили в святилище. С ней можно было поговорить о том, чего не скажешь даже матери. А уж мне-то, не имевшей матери, и вовсе не с кем было поболтать о девчачьих проблемах. Когда я рассказала о разговоре с Аристоном, Феба засмеялась и повела за собой в одну из кладовых храма, примыкающую к конюшне. Там оказались деревянные мечи, щиты и копья. Имелись также настоящие меч и кинжал, но они лежали отдельно, на высокой полке под самым потолком.

- Это учебное деревянное оружие, - пояснила Феба. – Я тренировалась с ним в детстве и забрала с собой, когда переехала сюда. В Спарте все девчонки учатся сражаться.

Так я узнала, что жрица Афины родом из Спарты, с которой мессеняне воевали много лет. Фебе до всех этих прошлых войн не было никакого дела, а из Спарты ей пришлось бежать. Один человек убил её подругу, а Феба убила его. Ну а поскольку у того было полно знатной и могущественной родни, поклявшейся свести с ней счёты, она сочла за благо скрыться. Даже её родственники не знали, где она. Впрочем, близких родственников у неё уже давно не было.

- Если хочешь, я научу тебя защищаться. И с оружием в руках, и без.

Разумеется, я хотела. Нашлось ещё несколько желающих из учениц школы, но большинству девочек родители запретили такого рода упражнения – не женское, мол, дело. Сейчас, четыре года спустя, я чувствовала себя готовой дать отпор любому ровеснику, правда, Аристон больше не задирался. Делал вид, что теперь он считает ниже своего достоинства драться с девчонкой, а на самом деле, думаю, боялся опозориться. В палестре[4] он не блистал успехами. Ростом вышел, но был рыхлым и неуклюжим.

Сегодня я ехала к Фебе, чтобы поделиться историей с браслетом, а заодно поискать Нику. При храме Афины-Корониды всегда жили её священные птицы, и Феба их прикармливала. Почему бы и Нике туда не пожаловать?

Я мчалась по зелёному лугу, вдыхая пряные запахи трав и любуясь сверкающей на солнце рекой в низине. Так хотелось спуститься туда и проехаться по берегу, у самой кромки воды,но пастухи уже гнали стада на водопой, а значит, где-то поблизости могли быть сыновья Эвсевия, которые нередко сами присматривали за скотом. Одной туда лучше не ездить. С другой стороны открывался чудесный вид на горы, где брала начало река Памис. Кое-где она разбивалась на рукава и низвергалась в долину водопадами, особенно бурными сейчас, весной. Иногда их шум, сливаясь с пением ветра, наполнял долину звуками, похожимина голоса. Эти голоса кричали, шептали, звали… Порой мне даже чудилось, что я слышу своё имя.

Сегодня казалось, что разгулявшийся в горах и долине ветер доносит до меня зловещую песнь, похожую на хор в том спектакле, где пели и хохотали жуткие маски. Те, что преследовали меня в кошмарах. Я невольно оглянулась и вздрогнула, увидев большую тень. Она словно гналась за мной.

- Карр! – раздалось почти над самой головой. – Кар-р…

Большая ворона, едва не коснувшись меня крылом, унеслась в сторону гор, и я мысленно над собой посмеялась. Это была всего лишь тень птицы, которая в какое-то мгновение показалась похожей на человеческую.

- Карр… - донеслось уже издалека.

Я поравнялась с кладбищем и увидела, что ворона сидит на чьём-то покосившемся надгробии. Старый некрополь обычно казался мрачным - ведь большую часть дня он находился в тени высоких гор. Сегодня солнце ещё не покинуло обитель мёртвых, но, как ни странно, это делало некрополь ещё более зловещим. Он кишел тенями, которые метались между могилами, словно мёртвые взбунтовались и хотят покинуть кладбище.

Я знала, что это всего лишь тени деревьев, которые гнутся и качаются от ветра, но закравшийся в душу страх заставил меня сжать пятками бока лошади, чтобы она перешла на галоп. И тут начался кошмар наяву. Никто не сидел за мной, как это бывало во сне, никто не отнимал у меня поводья, но Меланиппа с испуганным ржанием вдруг закружила на месте. Резкий порыв ветра ударил меня в лицо. Я удержалась на лошади, однако управлять ею больше не могла. Какая-то неведомая сила разворачивала нас к некрополю, а когда я пыталась направить Меланиппу вперёд по тропе, ведущей к святилищу, она храпела и начинала кружиться на месте, при этом я явственно видела рядом большую тень. Человеческую тень, которая упорно гнала нас в сторону кладбища.

- Кто бы ты ни был, оставь меня! – крикнула я, прижимаясь к шее лошади, дрожащей от страха.

- Карр!

Не то тень, не то чёрная птица унеслась прочь и слилась с тенями кипарисов, растущих возле могил. Ветер утих. Успокоив лошадь, я продолжила путь. Сегодня я даже не спешилась возле оврага, склоны которого пестрели весенними цветами. Обычно я рвала их, чтобы украсить алтарь богини.

Святилище стояло на большом горном уступе. С трёх сторон его окружала ровная площадка, удобная для игр и упражнений с оружием. Да и обычные занятия в хорошую погоду нередко проводились под открытым небом. Каменный уступ давно уже превратился в луг, поросший травой, и тут каждый день паслась Аргира, серая кобылица Фебы. За лугом жрица разбила сад, плавно переходящий в рощу, которая тянулась по всему пологому склону горы и заканчивалась в долине. С запада святилище омывала горная речка, водопадом низвергающаяся в овраг. Маленькая чистая речка, которая наполняла воздух тихим журчанием и запахом свежести. Я так любила это место, но сегодня даже оно выглядело мрачным.

Феба была одна. Она сидела на медной скамье возле статуи Афины, держащей на вытянутой руке ворону. Сегодня эта каменная птица была здесь единственной вороной. Священные птицы богини постоянно кормились тут или просто отдыхали, важно прогуливаясь вокруг маленького храма. Иногда они прилетали сюда стаями. Сегодня не было ни одной.

- Сегодня они слушают мёртвых, - взгляд у Фебы был затуманенный, как обычно, когда она говорила с богиней. Поседевшие за последние годы волосы жрицы растрепались от ветра, сильные руки сжимали рукоять меча, воткнутого в землю между носками грубых сандалий. А ещё на земле перед ней лежал бронзовый диск с рассыпанными по нему разноцветными камешками. Я поняла, что Феба гадала.

- Почему ты вооружена? – осторожно спросила я. – Тебе грозит опасность?

- Никто не в безопасности, когда мёртвые жаждут поведать свои тайны. Земля разверзлась, как и уста неупокоенных... Зачем ты приехала, моя девочка? Ты явно чем-то напугана.

- Я ищу Нику. Сегодня она принесла вот это, - я вытянула руку, показывая Фебе свой браслет.

В отличие от Горго, жрица не выглядела удивлённой.

- Ты исцелила священную птицу Афины, и богиня дала тебе знак. Но пока тебе лучше не искать Нику. Вещие птицы говорят с мёртвыми, и мешать им не стоит…

- Сегодня утром кузнец Полимед принёс дурную весть, - добавила Феба, немного помолчав. - Землетрясение разрушило гробницу Идаса, сына Афарея, и его жены Гилаейры. Идас был из рода первых мессенских царей. Алексид не говорил тебе, что его покойная супруга Филомела потомок Афаридов? Сам он из пришлых, фиванцев, а Филомела – из здешнего древнего рода.

- Но чего они хотят от меня? – спросила я. И рассказала Фебе о своих кошмарах во сне и наяву.

Она долго молчала, потом произнесла:

- Я провожу тебя домой.

Феба оседлала Аргиру, и мы поехали. Причём жрица прихватила с собой меч и кинжал. Ветер снова усилился, а тучи опустились так низко, что скрыли вершины гор. Над потемневшим некрополем кружило целое полчище ворон.

Ворота дома были открыты. Во дворе меня ждали Алексид, Горго и Клит. То, что я явилась не одна, никого особо не удивило. Жрицу почтительно приветствовали, конюх даже хотел помочь ей спуститься с лошади, но она сама легко соскочила на землю. Я последовала её примеру и тут же оказалась в объятиях Алексида.

- Мы беспокоились, Элла, - в голосе старика прозвучал лёгкий упрёк. – Сегодня плохой день для поездок. Похоже, надвигается буря.

- Господин… - Горго глазами показала Алексиду на мою руку. Взгляд у неё был тот же, что и утром – исполненный смятения.

- Откуда у тебя этот браслет, дитя? – спросил старик.

Я рассказала откуда.

- Чудеса, - в голосе Горго звучала насмешка.

- Я говорю правду! – разозлилась я. – Но некоторые верят только тем, кого считают хорошими, даже если те постоянно лгут и делают гадости.

- Я тебе верю, дитя, - сказал Алексид. – В мире полно и куда более удивительных вещей.

- Да тут и нет ничего удивительного, - промолвил обычно неразговорчивый Клит. – Вороны умны и способны на благодарность. Они любят всё блестящее, поэтому птица принесла юной госпоже подарок, который понравился бы ей самой.

- Этот браслет – дар вещей птицы, - промолвила Феба, глядя куда-то вдаль. Высокие стены не позволяли видеть никакую даль, но я знала: жрица видит то, что недоступно другим. Видит сквозь эти стены и дальше линии горизонта. – Это дар Афины, её подсказка. Богиня требует правды.

- Жаль, вещая птица богини не скажет нам, где нашла браслет Ариадны, - нахмурился Алексид.

- А он точно её, хозяин? – спросил Клит.

- Точно. Подарок матери на шестнадцатилетие. Сделан на заказ мастером Агафитом. Его уже ни о чём не спросишь, умер лет пять назад, но я знаю, что второго такого браслета нет.

- Может, госпожа Ариадна его кому-то тут отдала? – пустилась в догадки повариха. – А птица стащила…

- Нет, - Алексид решительно мотнул головой. – Ариадна не отдала бы подарок матери, а после её смерти вообще его не снимала.

- Ну не могла же ворона достать его со дна моря…

- Не могла, Горго. Моя дочь не погибла в море, - Алексид посмотрел на Фебу. - Ты это говорила, жрица, но я не верил.

- Я не Кассандра, - усмехнулась Феба.- Пророческого дара у меня нет, но кое-что богиня мне открывает. Когда я думаю об Ариадне, я не вижу гибельных вод. Её погубила ненависть, острая, как нож. Почему ты стал мне верить, Алексид?

- В конце прошлого месяца сюда приезжал купец Эвримах, с которым я много лет назад познакомился, когда мы всей семьёй ездили в Керкинитиду… - старик грустно покачал головой. – Там-то дочь и встретила этого Тимона. Эвримах сказал, что девять лет назад действительно затонул корабль из Керкинитиды, но не тот, на котором плыла моя дочь. Она должна была благополучно добраться до Бизантия. Вчера я послал туда гонца -Теона, сына гончара Лисиппа. Парень толковый и не прочь заработать. Пусть поспрашивает, может, кто-то что-то помнит. Ариадна с мужем так и не приехали, но почему? Явно случилось что-то плохое. Погибнуть можно не только в море.

- А почему ты сразу не начал её искать?

- Феаген сказал, что её корабль затонул, и никто этого не отрицал. Ариадна не приехала, значит, была на том корабле. Что я ещё мог подумать? А Эвримах уверен, что ее корабль пришёл тогда в гавань Бизантия. На нём же плыл его приятель, который до сих пор живёт и здравствует.

- А что теперь говорит твой сын Феаген?

- Что его самого ввели в заблуждение, а поскольку Ариадна так и не появилась, он не усомнился в правдивости этого известия… Что с тобой, дитя?

Я не сразу поняла, почему звук этого имени - Тимон – заставил моё сердце болезненно сжаться. Я слышала это имя, что было, в общем-то, неудивительно, ведь мы часто слышим одни и те же имена. Но я не просто уже слышала его. Я вспомнила, как его произносил звонкий и нежный голос. Знакомый, но я не помнила, чей. И не хотела вспоминать, поскольку чувствовала – это воспоминание всколыхнёт во мне что-то, причиняющее боль. То, что жило во мне много лет, спрятанное очень глубоко, и я вольно или невольно старалась его не тревожить.

Я знала, что Алексид терпеть не мог избранника своей дочери, но он никогда не называл его имя. Он вообще никогда о нём не говорил. А слуги говорили, что муж Ариадны был полуварвар, да так его и называли, когда заходила речь о семейной ссоре хозяев, - «этот полуварвар». Впрочем, я и от них это слышала пару раз, не больше.

- Дедушка Алексид, почему тебе не нравился… супруг твоей дочери?

- Потому, что я был упрям и тщеславен. Этот юноша был наполовину скиф. Таких немало в понтийских землях. Отец воспитывал его, как эллина, дал хорошее образование, но в нём всё равно было что-то… дикое, чуждое, а Ариадне именно это в нём и нравилось. Он был довольно богат – получил в наследство от своего скифского деда по матери мастерскую по изготовлению изделий из золота и бронзы. Я ненавидел его за то, что он отнял у меня дочь, а у неё отнял её родину. Не мог понять, чем ей так понравились те засушливые земли. Глупый я старик. Как будто у других дочери не уходят с другим мужчиной и не покидают родные края. Вот боги и покарали меня, действительно отняв у меня дочь.

- Что-то плохое витает в воздухе, - вздохнула Горго. – Те, кто живёт в долине, боятся. Сегодня приходила Ксантия из дома почтенного Никомеда. Люди говорят, мёртвый Идас, давний правитель этих мест, и его супруга восстали из могилы. Значит, совершилось злодеяние, а злодеи до сих пор не наказаны. Мёртвый царь требует возмездия! А если жертвами злодеяния стали его потомки…

- Не пугай ты юную госпожу, болтливая женщина, - перебил кухарку Клит. – Не веришь, что вороны таскают золотые побрякушки, зато веришь во всякую чушь…

- Но птицы богини зовут туда, в некрополь…

- Покарай меня громовержец, если я всё же надумаю вырвать твой длинный язык! Землетрясение разворотило много свежих могил, а вороны клюют падаль, вот и кружат эти дни над кладбищем!

- Не кипятись, конюх, - перебила Феба. – Болтливая женщина может ненароком и дело сболтнуть.

Она вскочила на Аргиру и покинула двор. Вскоре звук копыт утих вдали.

Ночью я проснулась, потому что мне опять послышался тот нежный голос, но теперь он произнёс другое имя – Айола. Остаток ночи я пыталась уснуть, а когда на рассвете забылась тревожным сном, меня разбудило знакомое «карр-р…»

На подоконнике никого не было, но по комнате металась крылатая тень. Потом она вдруг приобрела очертания человеческой фигуры и шагнула в окно. В следующее мгновение я уже мчалась верхом по долине предгорья, а кто-то, сидящий позади меня, сильной рукой прижимал меня к себе. Я знала, что должна обернуться, но боялась. Я знала, что ещё немного – и я его увижу. И что-то вспомню. То, что не хочу вспоминать…

Я всё-таки обернулась. И закричала от страха, увидев бледное лицо с застывшими глазами. Позади меня сидел мертвец. Его длинные светлые волосы слиплись от крови.

Я проснулась вся в поту и долго сидела, стараясь унять дрожь. Я вспомнила это лицо, когда оно было живым и сияло широкой улыбкой, и другое лицо – красивой женщины с волнистыми волосами цвета мёда, с нежным голосом и звонким смехом.

- Айола, иди сюда! – зовёт она меня.

- Эй, детка, не бойся! – это уже другой голос, грубый и мерзкий. Ему вторит такой же, только более хриплый.

Я замерла под широкими листьями какого-то растения и изо всех сил стараюсь не плакать, вспоминая, что увидела, когда проснулась в повозке. Кровь, убитые люди, в том числе мои родители – такие молодые, красивые, как олимпийские боги. И чудовища со смеющимися лицами, которые ищут и зовут меня. Они меня так и не нашли, но я всегда чувствовала, что они где-то рядом.

Я встала и торопливо оделась. Надо всё рассказать!

Алексида в доме не было, и даже слуги все как сквозь землю провалились. Я оседлала Меланиппу и поехала к Фебе, но святилище стояло пустое. Ни жрицы, ни священных птиц Афины, кроме той, что навеки застыла на вытянутой руке богини. Статуя была очень древняя, не похожая на те, что украшали храмы и улицы Мессены. На фоне мглисто-синего предгрозового неба она казалась бледной, как покойница. На изжелта-сером лице застыло то же жутковатое выражение, что и у большинства старых изваяний - равнодушие с примесью лёгкого лукавства, как будто богиня втайне радовалась происходящему.

- И чему ты радуешься? – крикнула я в это безмятежно-страшное лицо. – Моих родителей подло убили. Судьба привела меня в дом моего деда, где я жила как безродная приживалка…

Удар грома едва не оглушил меня. Тень качнувшегося от ветра кипариса упала на лицо богини, и оно на мгновение словно бы потемнело от гнева. А разве я случайно попала в дом своего деда? Быть может, это была воля Афины, перед изваянием которой я сейчас выкрикиваю бессмысленные обвинения. В памяти всплыла известная поговорка афинян: «Молись Афине, но и рукой двигай». Разве боги обязаны всё делать за нас? Она мне достаточно помогла, а я уже не ребёнок. Я способна влиять на свою жизнь и добиваться правды для мёртвых.

Ветер утих, лицо богини посветлело и снова сияло безмятежной полуулыбкой. Однако мир вокруг меня медленно, но неумолимо погружался во мрак. Где-то снова загремел гром, и его долгие раскаты напоминали вороний гомон… Или это действительно крики вещих птиц?

Я помчалась на эти звуки и поняла, что доносятся они со стороны некрополя. И правда, над ним кружила целая стая, которая казалась ожившей грозовой тучей. Птицы громко кричали, но к их крикам примешивались другие звуки: лошадиное ржание и человеческие голоса - яростные и гневные, причём один голос был явно женским.

Я погнала Меланиппу по извилистой тропе среди старых надгробий. Некоторые покосились из-за недавнего землетрясения, а кое-какие из них родственники покойных уже подправили. Я мчалась вверх по пологому склону вдоль глубокой расщелины, словно разделившей некрополь на две половины, огибая каменные гробницы, заросли можжевельника и огромные кипарисы, и чем дальше я ехала, тем громче становились яростные вопли. Такое впечатление, что где-то тут, поблизости, кипит бой.

Так и оказалось. Сражение развернулось возле древней гробницы Афаридов, которая раскололась пополам. Трещина, возникшая после землетрясения, прошла прямо по ней. Замшелая арка из серого известняка почти рухнула, уцелела лишь одна колонна. Плита, закрывавшая каменное вместилище останков, разбилась, открывая взорам то, что должно было быть сокрыто навеки. Но сейчас мне было не до гробницы.

Лошадь Фебы, хрипя от ярости, била о землю окровавленными копытами. Я не сразу заметила распростёртое перед ней тело мужчины с разбитой головой. От его лица почти ничего не осталось. Второй мужчина – приземистый и мускулистый – сражался с Фебой. Ему удалось выбить меч из её рук, и теперь она отбивалась кинжалом. У него тоже был кинжал, и он был молод. Не будь Феба спартанкой, она бы давно уже была мертва, но я знала, что долго противостоять здоровому мужчине пятидесятилетняя женщина не сможет, тем более что она была ранена и истекала кровью.

Ударил гром, и на земле возле убитого что-то ярко сверкнуло от вспышки молнии. Меч! Я спрыгнула с лошади и вытащила меч из рук покойника. К сожалению, не сразу – так крепко он его сжимал даже после смерти. Тот, кто бился с Фебой, заметил моё движение и ринулся ко мне. И зарезал бы меня, как ягнёнка, если бы жрица не кинулась ему наперерез. Они сцепились с удвоенной яростью, а я, улучив момент, когда негодяй повернулся ко мне спиной, ударила его мечом по левой ноге немного выше пятки. Хорошо, что я отказалась от первой мысли – вонзить клинок ему в спину. Меч был тяжёл для моих рук, а спину мужчины прикрывала толстая накидка из овечьей шкуры. Я бы не смогла нанести ему серьёзную рану. Зато я знала от своей наставницы, как лучше ударить по ноге, чтобы заставить противника упасть или хотя бы остановиться. Он взвыл, упав на колени, однако встал и, хромая, продолжил атаку. И всё же мой удар сыграл решающую роль. Феба воспользовалась замешательством противника и вонзила кинжал ему в шею.

- Ты не ранена? – кинулась она ко мне, убедившись, что второй из сыновей Эвсевия – а это, конечно же, были они – тоже мёртв.

- Нет, - прошептала я, оцепенело глядя на разрушенную гробницу.

Мёртвые не покидали её. Они были тут – два скелета, прикрытые остатками полуистлевшей ткани. И я знала, что это не Идас и Гилаейра, чьи кости давно уже превратились в прах. Я посмотрела на свои руки, всё ещё сжимающие тяжёлый меч и забрызганные кровью врага, и увидела, как грозовое небо падает на меня, накрывая меня тьмой, звенящей от птичьего хора…

Гроза на этот раз так и не пролилась на землю дождём. Казалось, тучи и гром были всего лишь предвестниками битвы, разразившейся в некрополе. Видимо, исход этой битвы устроил богов, поэтому громовержец, по просьбе любимой дочери[5], погасил все молнии и очистил небо.

Хорошо, что нас вовремя обнаружили. Пастухи увидели, как из некрополя выбежали две испуганные лошади, одна из которых покрыта кровью, и пошли по их следам. Со мной-то бы ничего не случилось – я всего лишь потеряла сознание, а вот Феба потеряла много крови и могла умереть. Нас сразу же отвезли к асклепиаду Филократу, чей дом в предгорье по сути был лечебницей.

Феба, едва придя в себя, спросила о своей лошади. Её заверили, что Аргира в полном порядке.

- Если бы не она, я бы погибла. И я бы погибла чуть позже, если бы не появилась Аэлла.

О сыновьях Эвсевия никто не сожалел, их тут все ненавидели, а после того, как вскрылась правда о моих родителях, всеобщая ненависть настигла и Феагена. В тот грозовой день Алексида не оказалось дома, потому что он поехал в город – потолковать с сыном и снохой. Аглая тоже сыграла неприглядную роль в этой истории. Девять лет назад Феаген узнал, что его сестра не погибла в море, и это его страшно разозлило. По фиванским законам, которые теперь царили и в Мессении, дочери имели право на отцовское наследство, так что как минимум половина наследства доставалась Ариадне. Как минимум. Возможно, даже больше, так как Алексид любил дочь больше, чем сына, просадившего много средств на неудачных торговых сделках. Раздражение Феагена подпитывал и тот факт, что муж Ариадны, продав в Керкинитиде принадлежавшие ему мастерские, выручил за них много золота, с которым мы и ехали всей семьей, чтобы поселиться в Мессении. Феаген узнал об этом от общих знакомых, приплывших из Керкинитиды. Вот тут-то им с Аглаей и пришла в голову идея – ограбить моих родителей по дороге к дому Алексида. «Я не хотел никого убивать, только ограбить!» - пытался оправдаться Феаген, а его жена кричала, чтобы он заткнулся, никто, мол, ничего не докажет. Но, похоже, Феаген устал жить с таким грузом на душе и решил признаться во всём.

Феаген нанял Зоила и Исократа, а те нашли ещё каких-то головорезов. Нападавших оказалось больше, чем охранников, нанятых моими родителями. Мерзавцы договорились, что нападут в масках и никто их не узнает. Может, они и не хотели никого убивать, но что-то пошло не так, а, скорее всего, им было всё равно, лишь бы получить обещанную награду. Причём, когда дело было сделано, сыновья Эвсевия убили своих сообщников – не хотели делиться добычей. Они захапали больше, чем досталось Феагену, и ему пришлось смириться – не пойдёшь же к судье с жалобой, что те, кому ты заказал нападение на семью сестры, не хочет честно разделить награбленное.

Эти негодяи ошиблись только в одном – не заметили спящую в повозке пятилетнюю девочку. Я была накрыта с головой. А когда проснулась и увидела весь этот ужас, выскользнула из повозки и спряталась в зарослях папоротника. Зоил и Исократ меня заметили, но поймать не смогли и в итоге махнули рукой. Такая маленькая девчонка в лесу всё равно пропадёт, а если что, то мы все в масках были, она нас не узнает.

Феаген признался отцу и в том, что всегда знал, кто я такая. Сыновья Эвсевия рассказали ему о сбежавшей девчонке, а нашли меня недалеко от того места, где на нас напали. Я никого не смогла бы узнать, но расскажи я о случившемся, это бы вызвало массу подозрений и могло создать проблемы. К счастью для Феагена и его сообщников, пережитый страх заставил меня похоронить эти воспоминания в глубинах памяти. Но истина может всплыть на поверхность даже с очень большой глубины.

Своих убитых сообщников сыновья Эвсевия зарыли в лесу, и благодаря падальщикам от их тел через несколько лет почти ничего не осталось. Та же участь постигла охрану и слуг, но поступить так с сестрой Феаген не позволил. Он не хотел, чтобы Ариадна и её избранник стали кормом для лесных тварей. При помощи Зоила и Исократа он перенёс тела моих родителей в некрополь и похоронил а саркофаге, где давно уже истлели тела Идаса и Гилаейры. Втроём они с трудом подняли тяжёлую каменную плиту, потом водрузили её на место. А недавно гробницу разрушило землетрясение, и плита раскололась. Увидев в саркофаге останки Ариадны и Тимона, люди не догадались бы, кто это, но Ника «украла» у моей покойной матери золотой браслет и принесла мне. Странно, что убийцы его не сняли, возможно, просто не заметили – он тонкий и неброский. Землетрясение повредило много могил, и над некрополем в последние дни кружили вороны. В том числе моя Ника, решившая заодно сделать мне подарок. Когда пошли разговоры о том, что самая древняя гробница разрушена и мёртвые супруги вышли из могилы, сыновья Эвсевия испугались. Смекнули, что останки могут опознать и начнут докапываться до истины. Они поспешили в некрополь, чтобы уничтожить следы своего преступления, и столкнулись там с Фебой, а вскоре появилась и я.

Некоторые недоумевали, почему Ариадна в письме отцу не рассказала о дочери. Впрочем, она написала, что его ждёт приятный сюрприз.

- Она вообще любила тайны и сюрпризы, - грустно сказал дедушка.

Теперь я могла называть старого Алексида просто дедушкой. Не то чтобы мне это раньше запрещали, просто я знала, что многие в доме упорно не считают меня частью семьи. Аристон говорил «дедушка», а я привыкла дополнять это слово именем, как бы признавая разницу между родным внуком и приёмышем.

Что касается Аристона, то теперь я его даже жалела. Сделав признание, Феаген покончил с собой, его супруга последовала за ним, а Аристона забрал к себе в Фивы какой-то дальний бездетный родственник. Алексид уговаривал внука остаться, но не особенно настойчиво. Все понимали, что Аристону и впрямь лучше отсюда уехать.

Горго, узнав, что я законная внучка господина, стала вести себя со мной подчёркнуто почтительно, но невзлюбила, по-моему, ещё больше. Впрочем, меня это не волновало. Годы, проведённые в Керкинитиде, я почти не помнила, а дом, который я полюбила, оказался моим.

Но родителей своих я вспомнила. Вернее, я их никогда не забывала, просто теперь, когда правда о них открылась, а их убийцы понесли наказание, эти прекрасные образы стали не только частью пережитого ужаса. Теперь они были частью моей жизни и судьбы.

Катаясь верхом в предгорьях Тайгета, я больше не боялась никаких теней. Иногда я сама направляла лошадь к некрополю, где мои родители наконец-то обрели покой и собственную могилу. Их похоронили недалеко от первых мессенских правителей, к роду которых принадлежала и я. Я сжигала на могиле благовония – сандал или душистую смолу, украшала её цветами и подолгу сидела там, мысленно беседуя с теми, с кем уже не смогу поговорить по-настоящему. А потом ехала в святилище Афины и приносила ей благодарственные жертвы – иногда медовые соты, иногда фрукты, а чаще всего ячменные лепёшки, которые с аппетитом клевали её священные птицы.

[1] Афина-Коронида – Афина «Воронья» (др.-греч.Κορώνη – «ворона»). Первоначально священной птицей Афины была ворона. Позже её сменила сова.

[2]Аэлла – имя амазонки, которая сражалась с Гераклом во время его девятого подвига. (др.-греч.Ἄελλα - в переводе с древнегреческого означает «стремительная, как буря»)

[3] Ника – богиня победы в Древней Греции.

[4]Палестра — частная гимнастическая школа в Древней Греции.

[5]Афину считали любимой дочерью Зевса.