Чужой

ГЛАВА 1. ПОГАНЫЙ

В избе пахло хмелем и рвотой.

Радмир лежал на лавке, не открывая глаз. Во рту стояла горечь. Сквозь веки пробивался тусклый свет.

Он пошевелился, обхватил голову и протяжно промычал. Сел.

Изба качнулась.

Радмир подождал, пока пол встанет на место.

Справа валялся опрокинутый жбан. На дне — бурая жижа. У печи кто-то лежал лицом вниз, в полушубке, без пояса.

Радмир поднялся. Наступил лежавшему на руку.

Тот застонал, повернулся на бок и снова затих.

Дверь скрипнула.

Вошла девка. Поставила на стол кринку с квасом.

— Третьи сутки, — сказала она без упрёка. — Годун звал.

Радмир кивнул. Взял кринку обеими руками. Выпил. Поморщился.

Девка посмотрела на его руки. Те были в засохшей крови.

— Умойся хоть.

Радмир поставил кринку.

— Воды дай.

— Сам возьмёшь.

Она вышла.

Радмир постоял. Потом вытер рот рукавом и пошёл к двери.

Во дворе было серо. Небо висело низко, дым из труб стлался по крышам. Снег лежал старый, затоптанный, в золе и навозе.

Возле колодца стояли двое. Правили ремни на сбруе. При виде Радмира замолчали.

Потом один, не глядя на него, сказал:

— Слыхал? Княжий знак у переправы видели.

— Видели — не видели, — ответил второй и плюнул под ноги. — А коли правда, последнюю зиму тут киснем.

Отвели взгляды.

Поганый, значит.

На такого глянешь — мужик как мужик. Среднего роста, сухой, плечи не широкие. Только без волос: в бою они ни к чему. А руки длинные, жилистые. Кто тех рук с топорами не видел, тот и не понимал, чего от него люди глаза отводят.

Радмир плюнул.

Пошёл к большому дому.

Брат жил там.

Дом стоял выше остальных, на пригорке. Дверь была приоткрыта. У порога валялась собачья кость, обглоданная добела.

Радмир вошёл, не постучав.

В горнице было тепло. Горела лучина. На стене висели два лука, щит с рассечённым краем и волчья шкура. Под лавкой поднял голову пёс, оскалился и снова лёг.

Годун сидел за столом. Чистил нож.

Не поднял глаз.

— Ты пить кончил?

— Кончил.

— А я думал, помрёшь.

Радмир молчал.

Годун провёл тряпицей по лезвию. Посмотрел, нет ли пятен.

— Хороший топор пропал бы.

Он положил нож на стол.

Радмир сел на лавку.

— Отпусти меня, Годун.

Годун поднял глаза.

— Куда?

— Осяду. Охотником. Кузнецу помогать стану. Кем возьмут.

Годун смотрел на него долго.

— Ты ещё пьян.

— Нет.

— Воняешь так, что пёс морду воротит. И говоришь дурь. Иди спать, после поговорим.

Радмир не двинулся.

— Меня теперь Поганым кличут.

— Ну и пусть кличут, — сказал Годун. — Нас теперь ещё больше бояться будут.

— И моих почти всех там положили, — сказал Радмир.

— Да кто ж знал, что они бунтовать вздумают? Селяне как селяне.

— Нет, Годун. Там бабы да мальцы.

Годун чуть наклонил голову.

— Вас ждали, — сказал Годун. — Засаду сделали. Не на богомолье вышли — колоть вышли.

— Не ратники они.

— А твоих кто положил? Ратники?

Радмир сжал пальцы. Разжал.

— Отряд я тебе новый соберу, — сказал Годун. — Тех в Дубраве оставили, так других найдём. Молодых хватает.

— Не надо других.

Годун помолчал.

Потом встал. Подошёл к бочонку у стены, налил в деревянный кубок мутной браги. Поставил перед братом.

— Пей. Руки перестанут трястись.

— Не буду.

— Пей, говорю.

Радмир ударил по кубку.

Тот слетел со стола и покатился по полу. Брага растеклась тёмной лужей. Пёс поднялся, понюхал, отступил.

В горнице стало тихо.

За дверью кто-то кашлянул и сразу смолк.

Годун медленно посмотрел на дверь.

Радмир тоже услышал. Там были люди. Всегда были, когда в большом доме начинали говорить тихо.

— Хочу уйти — уйду, — сказал Радмир.

Годун вернулся за стол.

— Нет, братец. Не уйдёшь.

— Я не твой пёс.

Радмир поднялся.

Ноги держали плохо, но держали.

— Вызываю.

За дверью стало совсем тихо.

— На поединок, — сказал Радмир. — По старому праву. Выиграю — уйду.

Годун смотрел на него без улыбки.

— Ты? Сейчас?

— Сейчас.

— Ты топор-то удержишь?

— Удержу.

Годун молчал.

Радмир сделал шаг ближе.

— Или ты права боишься?

За дверью кто-то переступил с ноги на ногу.

Годун медленно вытер ладони тряпицей.

Теперь он не мог отказаться.

Не при них.

Он снял с пояса свой топор. Небольшой, тёмный, с короткой рукоятью. На обухе был выбит знак — воронья лапа.

Годун положил топор на стол.

— Хорошо. Выйдем.

Они вышли на середину селения.

Люди уже собирались. Из дверей, от конюшни, от амбара, из-за плетня. Кто-то натягивал шапку на ходу. Кто-то шептался. Молодые смотрели жадно. Старые — хмуро. Женщины стояли у изб и ближе не подходили.

Радмир чувствовал их взгляды кожей.

Раньше в этих взглядах был страх. Зависть. Иногда почтение.

Теперь — брезгливость.

Он достал свои топоры.

Рукояти легли в ладони, но пальцы были влажные. Правый топор чуть тянул вниз. Радмир перехватил его крепче.

Годун вышел напротив. Без шапки. В одной рубахе, с засученными рукавами. На шее у него белел старый рубец, уходил под ворот.

Он был старше Радмира. Шире в кости, но медленнее. Тело его знало много ран и берегло себя. Годун никогда не лез туда, где можно было подождать.

Он поднял топор.

— Радмир, — сказал он тихо. — Отступи. Не заставляй меня класть тебя при всех.

Радмир зарычал и бросился вперёд.

Удар был сильным, но кривым.

Годун ушёл в сторону.

Кто-то в толпе засмеялся. И сразу подавился смехом.

Годун не ударил.

— Брось, дурак.

Радмир развернулся и ударил снова.

На этот раз Годун принял удар. Металл лязгнул. Отдача пошла Радмиру в локоть, в плечо, в затылок.

Он бил ещё.

И ещё.

Каждый раз брат был не там. Или уже не там. Или близко, но так, что топор проходил мимо и тянул за собой всё тело.

Радмир хрипел. Воздух резал горло. В боку кололо. Изо рта тянуло кислой брагой.

Годун ждал.

Не спешил.

Только отступал на полшага, поворачивал плечо, принимал удар на древко, уходил от второго.

Радмир снова поднял оба топора.

И на миг потерял землю.

Всего на миг.

Годун шагнул.

Коротко ударил снизу, по правому запястью, туда, где под кожей ходили жилы.

Правая кисть раскрылась сама.

Топор упал в снег.

Тогда Годун ударил второй раз.

Краем обуха.

Той стороной, где была воронья лапа.

По левому глазу и брови.

Свет стал белым — и сразу погас.

Голоса доходили издалека.

Потом снег под щекой.

Потом чьи-то сапоги рядом. Остановились.

Голос Годуна, сухой, без злобы:

— Не наш он больше. Чудин.

Потом другой голос:

— Живой пока.

Потом ничего.

Очнулся он в сарае.

Под щекой была солома. Рядом сидела девка. Та самая, что приносила квас.

Она выжимала мокрую тряпицу.

— Очнулся?

Радмир шевельнулся. Правая кисть не слушалась.

— Лежи.

Она приложила тряпицу к его лицу. Радмир зашипел.

— Воды.

Девка поднесла ковш. Он пил, давился. Часть воды ушла на ворот.

У стены лежал узел.

— Еды собрала.

Радмир повернул к ней правый глаз.

— Годун узнает — вздёрнет.

— Не вздёрнет.

Она поднялась.

— Иди, Радмир. Дел ты натворил.

Сначала он повернулся на бок, упёрся локтем в солому. Солома поехала под ним. Радмир ткнулся лбом в стену и замер.

Девка не помогала.

Потом он сел. Посидел, согнувшись, с открытым ртом.

Поднялся на одно колено. Левой ухватился за стойку. Правая кисть не слушалась.

Встал.

Ноги дрожали.

Девка открыла воротину.

На дворе темнело.

Радмир взял узел под левую руку и вышел.

У колодца никого не было. У большого дома горел свет.

Он пошёл, держась ближе к плетням.

Чудин?

Да какая теперь разница.

За плетнями начался лес. Радмир сделал ещё несколько шагов. Ноги подломились. Он упал.

Снег был холодный. Потом холод ушёл. Осталась только боль. Она пульсировала там, где был левый глаз, билась в виске, стучала в зубах. Запястье ныло до локтя.

Снег засыпал его.

Неотвратимо.

Теперь его звали Чудин.

ГЛАВА 2. ОЛЬХА

Он брёл по лесу.

Еда в узле кончилась.

Снег под ногами был мокрый. Сапоги набрали воды.

Правую руку он держал у живота.

Радмир шёл, пока видел между деревьями просвет. Потом вышел к дороге.

Дорога была узкая. По обочинам торчала сухая трава.

Вдали стояла деревня. Над крышами тянулся дым.

У дороги темнела церковная ограда.

Радмир дошёл до неё.

До деревни — не смог.

Упал.

Очнулся от голосов.

Лежал он на досках. Пахло воском, дымом и мокрой одежей.

Говорили рядом.

— Кто он? — спросил один голос.

— Раб Божий, — ответил другой.

Раб.

Радмир открыл глаз. Потолок был низкий, тёмный. У стены дрожал огонёк.

— И куда мы его, отче? Самим жрать нечего. Еле зиму протянули. А этот ещё косой. Да и на руку его глянь. В село не возьму.

— А грех на душу возьмёшь?

Первый голос затих.

— У ольхи дом охотничий пустеет, — сказал второй. — Вот туда и положим, раз в село не хочешь.

— А если помрёт?

— На всё воля Божья.

После этого голоса стали глухими.

Огонёк у стены расплылся.

Радмир закрыл глаз.

Очнулся он в другой избе.

От печи шло тепло. Под потолком стоял дым.

В маленьком окне чернела ольха.

Жар приходил волнами.

Его трясло. Потом бросало в пот. Потом снова трясло.

Дверь скрипела. Кто-то входил. В печь клали дрова. К лицу прикладывали тряпку с горьким отваром.

— Терпи, — сказал голос.

Тряпка жгла. Потом стянула кожу.

— Помрёт, — сказал первый. — Глянь, как горит. Только дрова переводим.

— Беду не кликай, — сказал второй.

Потом опять была темнота.

Когда он очнулся, жара не было.

Печь погасла. Тепло ещё держалось.

Радмир лежал и смотрел в окно. За окном тонкие ветки ольхи резали серое небо.

Дверь была прикрыта. В щель тянуло сыростью.

На скамье стояла глиняная плошка.

Радмир потянулся к ней. Подтянул к себе.

Вода была холодная. Он пил медленно.

Поставил плошку.

Живой.

Радмир решил встать.

Сначала сел. Когда ноги коснулись пола, изба поплыла. Он лёг обратно.

Переждал.

Попробовал снова.

На этот раз встал. Колени дрожали, но держали.

До двери дошёл, держась за стену. Открыл. Остановился.

Солнце ударило в лицо. Радмир зажмурился.

До деревни было недалеко. За кустами виднелись серые крыши.

ГЛАВА 3. КАЛЕКА

Снег сошёл.

Земля раскисла. С крыши капало. По дороге текла мутная вода.

Радмир уже мог держать топор правой рукой.

Недолго.

Голова обросла. Борода пошла клочьями.

Брить было нечем.

Да и незачем.

Сначала ему оставляли еду у порога.

Потом стали заносить в избу.

Потом двое мужиков пришли и перебили тёс на крыше. Течь стало меньше.

Один мальчишка принёс мха. Бросил у двери и убежал.

Радмир заткнул им щели между брёвен.

В сарае было то, что не взяли.

Силки. Спутанные, погрызенные мышами.

Моток сыромятины.

Два костяных крючка.

Кляпцы без одной плахи.

Лесной топор с рассохшимся топорищем.

Под потолком лежала заготовка под лук.

Сухая. Без трещин.

Такие не бросают.

Силки привёл в порядок.

Ставил дальше от деревни.

Один раз всё равно попался мальчишка. Орал так, будто его резали.

Радмир разжал петлю.

Мальчишка отполз от него по грязи, вскочил и побежал к селу.

На другой день у порога лежала краюха хлеба.

Радмир понял.

С тех пор снасть ставил ещё дальше.

Потом к нему прибилась собака.

Рыжая и тощая.

Сначала ходила кругами вокруг хаты. Потом стала ложиться у порога. Однажды вошла внутрь и легла у печи.

Радмир не прогнал.

2

Вече он увидел, когда возвращался с охоты.

У общего амбара стояли люди.

Радмир остановился у плетня.

За спиной у него висели две птицы. На плече — лук.

— Время пришло, — говорил староста. — Белояр требует откуп. Мясо. Шкуры. Мёд. Зерно. Что есть — несём в амбар.

Люди молчали.

— Сколько? — спросил кто-то.

Староста повернул голову.

— Сколько возьмут.

Кто-то выругался.

Радмир смотрел на землю.

Белояр.

— Когда приедет?

— Через неделю, — сказал староста.

Хватит.

3

Радмир начал ходить дальше обычного.

Возвращался поздно.

Мясо резал тонко и сушил у печи. Шкуры складывал в угол. Птицу отдавал старосте. Сам ел мало.

В день приезда откуп вынесли к амбару.

Баб видно не было. Молодых тоже.

Собак заперли.

Белояр приехал после полудня.

С ним человек шестнадцать.

Кони были сытые. Люди — в разном. У кого шлем, у кого шапка. У кого копьё, у кого топор. Один вёз на седле чужой ковёр.

Белояр ехал первым.

На нём была дорогая шуба, не по весне. Мех широкий, светлый. На поясе висел меч. Рукоять блестела. На пальцах — перстни.

Лицо у Белояра было круглое, чистое. Борода подстрижена.

Он улыбался.

Совсем не изменился.

Староста стоял впереди один. Люди держались у домов.

Радмир стоял у плетня.

Руки пустые.

Белояр спешился. Подошёл к мясу. Носком сапога перевернул одну связку.

— Мало.

Староста молчал.

— Я сказал — мало.

— Что есть, — сказал староста.

Белояр улыбнулся шире.

— Что есть, говоришь?

Он пошёл вдоль откупа. Поднял шкуру, посмотрел, бросил обратно. Потом взял горшок с мёдом, понюхал.

— А девки где?

Староста молчал.

Белояр повернулся к нему.

— Оглох?

— Откуп перед тобой.

Белояр перестал улыбаться.

Один из его людей шагнул вперёд.

Радмир чуть повернул голову.

Белояр заметил движение. Посмотрел в сторону плетня.

Сначала скользнул взглядом мимо.

Потом вернулся.

— Это кто у вас?

— Калека, — ответил староста. — У ольхи живёт.

Белояр посмотрел на Радмира.

На волосы.

На бороду.

На левую сторону лица.

На руку.

— Калека?

Он засмеялся.

Никто за ним не засмеялся.

Белояр смеялся ещё миг.

Потом смех оборвался.

Радмир молчал.

Белояр смотрел на него.

Потом сказал:

— Уезжаем.

Один из его людей обернулся.

— А откуп?

Белояр не посмотрел на него.

— Мне с Годуном ссориться ни к чему.

Он сел на коня.

Люди его переглянулись. Один хотел что-то сказать, но не сказал.

Шайка развернулась.

Уехали тем же путём.

Откуп остался на земле.

К нему никто не прикоснулся.

Калекой его больше не называли.

ГЛАВА 4. ГОДУН

Радмир свежевал зайца.

Шкура сходила плохо. Нож тупился. Правая рука быстро уставала.

Он услышал бег.

Малец выскочил из-за ольхи, остановился у плетня. Дышал ртом. Лицо красное.

Тот самый.

Который в силок попался.

— Там… — сказал он.

Радмир вытер нож о траву.

— Что?

— Там человек с княжьим знаком. Тебя ищет.

Радмир молчал.

Малец сглотнул.

— С ним люди. С копьями.

— Кто? — спросил Радмир.

Малец мотнул головой.

— Не знаю. Староста сказал — звать. Быстрей.

Радмир посмотрел на зайца.

Потом на нож.

Положил нож на порог.

— Пошли.

2

У амбара стояли люди.

У дороги ждали всадники.

Кони сытые. Пояса одинаковые. Копья держали ровно.

На переднем древке висел княжий знак.

Годун стоял у коня.

Без шапки.

Увидел Радмира.

— Здравствуй.

Радмир остановился.

— Здравствуй.

Годун посмотрел на него.

Не удивился.

— Оброс.

Радмир молчал.

— Знак видишь?

— Вижу.

— Поговорить надо.

— Говори.

Годун посмотрел на людей.

— Не здесь.

Они пошли к краю деревни.

Остановились там, где за плетнями начиналась дорога к ольхе.

Дом был виден отсюда.

Низкий. Серый. С кривой крышей.

Годун посмотрел на него.

— Там теперь живёшь?

Радмир промолчал.

— Князь вернулся.

— Слышал.

— Большим сказали: на службу или на виселицу.

— И ты пошёл на службу.

— А ты думал, я дурак?

Радмир не ответил.

Годун усмехнулся.

— Белояр, Резан, Ковыль, Паля — со мной. Завид, Клещ, Брех, Некрас, Торх, Сыч, Колода, Шуст — под моей рукой. Остальные либо придут, либо сгниют.

Он посмотрел на Радмира.

— Каждый смотрит. Каждый ждёт, когда я оступлюсь.

Радмир молчал.

— Возвращайся, брат.

Слово повисло между ними.

Брат.

Давно не говорил.

— Жизнь другая будет, — сказал Годун. — Сытая.

Радмир посмотрел на дом у ольхи.

На кривую крышу.

На чёрные брёвна.

На мокрую землю у порога.

— Эта моя.

Годун нахмурился.

— Эта?

Радмир молчал.

— В дырявой хате? С кривой рукой? С псиной у порога?

— Да.

Годун посмотрел на него внимательно.

— Радмир.

Радмир поднял глаз.

— Давай прошлое оставим в прошлом. Такое предложение я тебе больше не сделаю.

— И не надо.

Годун сжал челюсть.

— Какая разница, от чьего имени брать? От своего или от княжьего?

— Для тебя — никакой.

— А для тебя?

Радмир долго молчал.

Потом сказал:

— Дубрава до сих пор перед глазами.

Годун отвернулся.

— Опять.

— Назад не пойду.

— Не назад. Вперёд.

— Туда же.

Годун резко посмотрел на него.

— Чудиным жить будешь? Поганым? Или княжьим десятником? Решай.

— Я уже решил.

Годун смотрел на него ещё миг.

Потом кивнул.

— Ну как знаешь, Чудин.

Он развернулся и пошёл обратно к амбару.

3

У коня Годун остановился.

— Староста.

Староста вышел вперёд.

— Что этот человек у вас делает?

Он указал на Радмира.

Староста помолчал.

— Охотник наш.

— Охотник?

Годун усмехнулся.

— За Дубраву слышал? Прошлой зимой?

Староста посмотрел на Радмира.

Потом на Годуна.

— Все слышали.

— Вот он.

В толпе кто-то зашептал.

Годун говорил спокойно:

— Радмир. Поганый. Брат мой. Я изгнал его. Чудиным нарёк.

Люди смотрели на Радмира.

Не так, как раньше.

Староста ничего не сказал.

Радмир тоже.

Годун сел на коня.

Люди его поднялись в седла.

— И вот ещё что, — сказал Годун. — Откуп теперь князю пойдёт. Мои люди придут.

Староста молчал.

Годун тронул повод.

Княжий знак качнулся над дорогой.

Всадники уехали.

4

Люди ещё стояли у амбара.

Не расходились.

Кто-то смотрел на Радмира. Кто-то отвёл глаза. Кто-то шепнул соседу, и шёпот пошёл дальше.

Радмир стоял у плетня.

Потом понял.

Пора, значит.

Он пошёл к ольхе.

В хате было тихо.

На лавке лежал лук. У стены — связка силков. На гвозде висела тетива. Под печью стояла деревянная плошка.

Вещей было мало.

Собрать — недолго.

Снаружи хрустнула ветка.

Потом ещё одна.

Радмир взял топор.

Покрутил в руке.

Положил обратно на лавку.

Сел на порог.

Стал ждать.

Подошли.

Староста остановился перед ним. Снял шапку.

Посмотрел на Радмира.

— Дом у ольхи твой, — сказал он. — Живи, коли хочешь.