Чудотворный

Глава 1

Говорили, что старые кирпичные бараки, которые занимали землю на окраине Митрофановска, ещё при царе выстроил местный фабрикант. Потом, после революции, их превратили в склад, в войну тут держали боеприпасы, а после, наконец, заколотили. Так они и стояли, мрачные, сырые, как печальные свидетели прежних времён, до которых во времена нынешние ни у кого не доходили руки.

Впрочем, Борьку Гулиева, что копался сейчас в подвале одного из бараков, их старина интересовала в сугубо прикладном значении. Совсем недавно в школе он подслушал, что какие-то старшеклассники якобы нашли тут царские монеты. А раз так, то не могло ли в этот весенний день повести и Борьке?

Уже наступало время, когда Борьке следовало возвращаться домой, как вдруг старый черенок от лопаты, которым он старательно тыкал в дыры, глухо о что-то стукнул. Борька невольно дёрнул бровью и замер.

Тёмные доски, с которых сыпалась труха, удалось убрать довольно быстро. Под ними оказался деревянный ящик. Сердце Борьки забилось в предчувствии радостном и тревожном. А что, если клад? Его ведь, вроде, в милицию положено сдать. А там выяснять станут, что да как. На миг мелькнула мысль бросить всё и убежать, но любопытство пересилило. Пыхтя, Борька вытащил ящик из подвала и перенёс под свет пробившегося через старое окно мартовского солнца.

Он был хорошо просмолен, поэтому, видно, время и пощадило его. Вес ящика оказался небольшим, так что извлечь его не составило большого труда. Правда, и клад из монет там вряд ли мог оказаться. Но и опасности нарваться на патроны было мало. Борька очень осторожно потряс ящик, и внутри что-то пошевелилось. Вздохнув, он решительно выудил из кармана отвёртку и довольно скоро снял с ящика крышку.

Глазам его предстало плотное старое полотно. Медленно развернув его вспотевшими ладонями, Борька наконец обнаружил, что же лежало в загадочном ящике. Это была старая, потемневшая доска, с которой на Борьку смотрело чьё-то изображение. Присмотревшись, Борька разглядел лицо какого-то старика в странной одежде. «Икона», – понял он и разочарованно вздохнул.

У бабки такого добра был полный угол. Борька, правда, слышал, что какие-то ушлые стиляги из Москвы ездят по сёлам, собирают всякий дореволюционный хлам. Однако связываться с такими личностями Борьке категорически не хотелось. Подумав, он решил отнести икону домой, а там уж решить, как быть дальше.

Борька тщательно встряхнул полотно и снова завернул в него икону, а следом сунул всё под куртку, заодно смахнув с неё пыль. Вылезши через дыру в заборе, он мельком огляделся и пошёл по улице, как ни в чём ни бывало.

– Гляньте, что нашёл!

Борька положил находку на стол. Мать и бабка замерли на стульях.

Бабка медленно перекрестилась сухим костлявым кулачком.

– Это где ж достал-то, а?

На этот случай легенда у Борьки уже была припасена, поскольку признаваться в походе в старые бараки он не собирался.

– У реки копался. Сейчас черви уже появляются. Гляжу, ящик… Вот и…

– Червей копал, значит? – сухо произнесла мать. – То-то, погляжу, у тебя руки чистые, и на куртке земли нет.

Борька ощутил, как щёки вспыхнули. Вот ведь растяпа.

Бабка вдруг заохала.

– Ох, да это ж Никола-угодник, батюшки-святы! Свят, свят! Господи, помилуй… Дожили, иконы в земле хороняться… Господи, помилуй нас, Божья Мать, пощади…

Цепко схватив икону, бабка торопливо зашагала в свою комнату. Борька с неудовольствием смотрел, как колыхается её длинное чёрное платье.

– Борис, посмотри на меня!

Он обернулся и увидел глаза матери, сухие и строгие.

– Борис, это очень ценная вещь. Скажи правду, где ты её взял? Ты хочешь, чтобы у нас всех были проблемы?

Борька покраснел, как рак. Сердце забилось испуганно. Ему вспомнился вдруг рассказ про мальчика, который своровал огурцы, и которому мама сказала: «лучше у меня пусть не будет сына, чем будет сын-вор». Значит, он, пионер Борис Гулиев, просто лгун и вор?

– В бараках нашёл, – выдавил Борька. – Под полом в ящике. Ребята говорили, там клад, вот я и… Прости, пожалуйста…

– Горе ты моё, – вздохнула мать с явным облегчением. – И прекрати врать наконец. Я тебе говорила уже, до добра это не доводит. Ладно, коли нашёл, что теперь. Садись обедать.

***

– Я и говорю, тот образ-то, тот! Чудотворный! Из церквы что у мостов была, да и сейчас стоит! Ох, свят, свят…

Борька обедал, вернувшись из школы, когда бабка вдруг разоткровенничалась. Денис, старший брат Борьки, учившийся в техникуме, смотрел на бабку через аккуратные очки. Он вообще-то в общежитии жил, но иногда погостить приходил. На лице его играла скептическая улыбка. Мать мыла посуду, старательно делая вид, что ничего не слышит.

– Я молодая была, мне сказывали, образ тот святой инок обрёл. А теперь Боренька наш...

– Мать, оставила бы ты Борьку, – произнёс Денис. – Сиди молись себе, тебе мешает кто-то?

Борька угрюмо подумал, как бы на ситуацию отреагировал отец. Его, правда, Борька не видел уже лет пять. Он уехал в Москву устраивать какую-то выставку, да там и остался. А потом оказалось, что у него там другая женщина.

– Борька наш некрещёный бегает. Грех-то какой! – строго произнесла бабка. – А Господь-то отметил!

Мать сердито громыхнула кастрюлей.

– Мама, прекрати немедленно!

– Эх, прошли времена святых иноков да образов чудотворных, – снисходительно произнёс Денис. – Люди по Луне ходят, Венеру фотографируют. А у тебя всё святые иноки…

Бабка сердито крестилась.

– По небу летают, а Бога не видят, – бросила мать.

– А Бог-то видит! Всё видит! – с отчаянным упорством крикнула бабка. – И Венеру эту вашу, и нас, и вас!

Борька доел суп быстро, как только мог, залпом выпил чай и, накинув куртку, побежал на улицу.

Спустя несколько дней Борька сидел, уставившись на собственные руки, в классе перед учительницей Параскевой Никитичной. Она оставила его после уроков для разговора. Борька помнил, как одноклассники расходились, шушукаясь и заинтересованно на него посматривая. Они, конечно, сейчас идут по улице, размахивая сумками, болтая и наслаждаясь погожим весенним днём. А ему, Борьке, сидеть тут, слушать ещё неизвестно что.

– Итак, Борис, – спокойно заговорила учительница. – Где и как ты нашёл икону?

– В бараках… В ящике лежала.

– Понятно. А ты знаешь, что она может быть культурной ценностью? Таким вещам место в музее!

Борька дёрнул плечами. В последние дни к бабке ходили какие-то богомольные старухи, по городу поползли слухи. Конечно, так училка и узнала.

– К тому же, в твоём доме… – голос Параскевы дрогнул, – усилились религиозные настроения. А ты – пионер. Получается, ты этому делу невольно помог. Прилично ли?

«Да отвалите вы все от меня», – угрюмо подумал Борька. Больше всему ему хотелось, чтобы его просто оставили в покое.

– Значит, так. Прошу тебя об этой истории не распространяться, – чётким голосом продолжала учительница, словно объясняя решение задачи. – Найди себе занятие. У нас при школе есть кружки, библиотека. Кстати, там есть раздел антирелигиозной литературы. Можешь поинтересоваться. Да я тебе сама книжки подберу. И с бабкой твоей поговорю. Договорились?

– Хорошо, – кисло ответил, кивнув, Борька.

– Ну, иди.

Борька с мамой и бабкой жили в одной комнате коммунальной квартиры в доме, что построили ещё до войны. Бабкин закуток был отгорожен ширмой. Там стояла бабкина кровать, столик и висели иконы. Ту, что Борька принёс, бабка на столик водрузила да лампадку там зажгла.

Учительница пришла в дом Борьки в субботу. Время, правда, оказалось неудачным: к бабке как раз пришла старая Авдотья, а с ней увязался инвалид Гришка. Эта кампания принялась распевать молитвы, и Борька сердито сидел в своей части, пытаясь сосредоточиться на параграфе учебника про Тридцатилетнюю войну.

– Как хотите, а ломать мальчика я не позволю! – говорила Параскева. – Он вам не принадлежит. Он советский школьник, пионер…

– Ишь, пионер! – цыкнула бабка. – А Бог-то ему икону послал, это как?

Мать Борьки от греха подальше ушла на кухню и громыхала там посудой. До Борьки доносилось радио. Бодрым голосом диктор рассказывал, что скоро запустят новый космический корабль, а Москва готовится принять олимпиаду. Словно из другого мира всё это доносилось.

– Никто ничего ему не посылал, – отрезала учительница. – Ваши мнения не должны тут иметь веса. Насильно приобщать к религии советский закон запрещает, это касается всех.

Бабка зашипела, а Авдотья вдруг произнесла:

– Советский закон гарантирует свободу совести. У нас нельзя раздувать эту… вражду из-за отношения к вере.

Внук Авдотьи работал в райцентре, и она по этой, видимо, причине слыла знающей в современных реалиях.

– Да, разумеется. Совершенно верно.

Голос учительницы смягчился.

– Свобода совести гарантирована каждому. В том числе и свобода быть неверующим, не исповедовать никакой религии. А вы, втягивая мальчика в религию, эту норму пытаетесь нарушить. К тому же, получается, школа учит мальчика одному, а вы – противоположному. Я как педагог требую прекратить безобразие!

– Требуешь? Ишь! А Господь Бог-то что требует? – проворчала бабка. – Не мешайте детям приходить! А кто соблазнит – в пекло пойдёт!

– Я в вашего Бога не верю. И не надо меня, пожалуйста, пытаться запугивать!

– Ыыы… Антихристы поганые! – замычал Гришка.

– Вот партия и правительство о вас заботятся, пенсию платят, электричество предоставили, а чем вы отвечаете?

Учительница вновь повысила голос. Казалось, она вот-вот сорвётся.

– Сидите, молитесь на доски свои!

Всё-таки сорвалась.

– А! А ну пошла отсюда! – закричала бабка. – Вот какие вы все! Не собираюсь ваши болтавни сатанинские выслушивать!

Авдотья пыталась успокоить бабку. Учительница прошла быстрым шагом, в сторону Борьки даже не взглянув. Скоро грохнула входная дверь. Борька уставился в учебник, в котором какая-то Католическая лига воевала с какими-то немецкими протестантами. Правда, шведские протестанты с ними тоже почему-то воевали.

Впрочем, гораздо больше Борька хотел разобраться с тем, что творилось вокруг него.

***

Но прошли дни, и всё вроде бы устаканилось. В школе кое-кто на Борьку смотрел косо, кое-кто пытался дразниться, один раз кое-кому Борька врезал. Ваське Ерёменко из класса. Нет, ну а что? Сам напросился. Дразнился, мол, тебе теперь в попы идти надо…

Вскорости учительница похлопотала, и Борьку записали в кружок «Юный историк». Там, вопреки его ожиданиям, оказалось интересно. Старшеклассники делали рефераты, потом обсуждали, причём звучали вещи, о которых в учебнике ни слова не было. Неожиданно для себя самого Борька втянулся. К тому же, появился законный повод не идти домой после уроков.

А к бабке продолжали захаживать. Это была публика, которой Борька предпочитал сторониться: старухи в чёрном, бессвязно что-то бормочущие бродяги, старичок Пантелеймон, сухой, с маленькой рыжей бородкой. Последний, завидев Борьку, спешил с ним поздороваться.

– Здравствуй, здравствуй! – торопливо говорил он шелестящим голоском. – Это тебе ж Бог икону послал? Ох, вот ведь благодать, помолился бы ты за нас, грешных…

Борька сердито отмалчивался или здоровался, но сухо. Пантелеймон смотрел на Борьку странным, пронзительным взглядом. От бабки Борька слышал, что в войну Бог Пантелеймона спас, после чего тот стал «божественный». Борьке этот старичок напоминал немного тех, что на иконах были нарисованы.

Как-то раз приходил милиционер. Он что-то строго говорил, старухи злобно кричали. Борька, затаившись, прислушивался. Больше он милиционер не появлялся, но стало потише.

Мать отстранилась, ушла в заботы по дому. Бабка сидела у себя, читала молитвы, то одна, то со старухами. Иногда они ездили в райцентр, где, как слышал Борька, была церковь. Сам Борька в эти дни сблизился с братом. Он подолгу гостил у него в общаге, листал книги и журналы, которые давал ему Денис.

А в воскресенье Денис с друзьями взяли Борьку в кино. Солнечный весенний день только начал клониться к вечеру, когда они втроём стояли у нового кинотеатра. Борька чувствовал себя странно. С одной стороны, чувство причастности к взрослому миру приятно щекотало, с другой – ему было всё же робко рядом с этими взрослыми парнями.

– Сегодня Пасха, кстати, – вдруг сказал один из них, задумчиво глядя на плывущие по небу лёгкие облака.

Денис мельком глянул на насупившегося Борьку.

– Вот как? Как там положено – Христос воскрес, кулич, яйца?

Борька вспомнил, что бабка ездила в райцентр, ночевала там у кого-то и проволокла какой-то чудной кекс и яйца, луком крашеные. Парни тем временем продолжали говорить спокойно и чуть насмешливо.

– Я читал вот, – заговорил ещё один товарищ Дениса, – что в Индии такие мужики есть, которые не спят, не жрут, а всё сидят, ноги скрестив. В них гвозди забивают – а им хоть бы хны!

– Чудеса… – протянул Денис. – Впрочем, товарищи, нет таких чудес, которых не объяснила бы наука. Просто мы не всё ещё знаем…

Они продолжали то ли в шутку, то ли всерьёз рассуждать про индийских чудотворцев, инопланетян и роботов, а Борька рассеянно глядел вокруг. Всё таким знакомым было – маленький сквер перед кинотеатром, памятник Ленину, поставленный к столетию со дня его рождения, голые ещё деревья и кучки почерневшего снега под ними, скамейки и клубящиеся по подсохшему асфальту сизые пятна голубиных стаек. И в то же время Борька остро ощутил вдруг, какой большой и неизведанный на самом деле этот мир. Вот только к добру ли это для него самого, Борька не мог сказать.

***

Совсем недавно профессор Николай Львович Митрофанов очень удивился бы, если бы ему сказали, что скоро он поедет в этот городок. Правда, род его происходил как раз из близлежащих мест, и возможность увидеть родные просторы обрадовала профессора. Да и название города – Митрофановск – свою роль сыграло. Николай Львович как раз рядом оказался, когда молоденькая секретарша сказала с улыбкой, что, мол, вам и ехать туда… Сказала-то, конечно, она это в шутку, да только так и вышло. И вот он здесь, сидит напротив растерянной учительницы. Она-то и написала письмо в редакцию «Науки и религии» о случившейся тут истории.

– То есть, всё-таки поутихла ситуация? – спросил Митрофанов, отхлёбывая чай.

Они сидели в учительской. Светлое, чистое это помещение напоминало Митрофанову и редакцию, и какой-нибудь кабинет в Институте научного атеизма.

– Слава Богу, да, – отозвалась Параскева. – Но надолго ли? С бабкой несколько раз говорили, вроде она пропаганду прекратила. Мальчику, конечно, тяжело пришлось, но вот в кружок его записали, там товарищи, общее дело. Отходит…

Морщины на мясистом лице Митрофанова напряглись. Но он едва подавил улыбку, услышав, как учительница невольно славит Бога не за что иное, как за то, что проблема с религией утихла. Интересно, как бы на это отреагировал какой-нибудь Сартр? Впрочем, он считался исказившим марксизм представителем буржуазной философии, и о нём Митрофанов предпочитал вслух не вспоминать.

– Николай Львович, мне, право, очень неудобно, – быстро заговорила Параскева. – Ситуация вовсе не требовала вас беспокоить…

– Всё в порядке. Мы, атеистические работники, должны знать, что происходит в стране. Так что спасибо вам за письмо…

Опять поминание имени Божьего всуе. Митрофанов дёрнул головой и взглянул на книги из школьной библиотеки, которые учительница услужливо выложила на стол. Мол, смотрите, у нас полки не пустые, к встрече и идеологическим противником готовы. «Забавная библия», «Библия для верующих и неверующих», «Библейские сказания», «Атеистический словарь»… Но смогут ли эти тома удовлетворить интерес школьника, вдруг столкнувшегося со странным миром религии, помочь ему сориентироваться? Сможет ли он найти в них ответы на свои вопросы?

Или… Заинтересуется и станет копать дальше? Неужели этого хотят они, члены общества «Знание»?

– Очень интересная ситуация у вас сложилась, – вновь заговорил Митрофанов. – Но вот некоторых ваших слов, извините, вполне одобрить не могу. Вот смотрите. Вы пишете: «втягивают в религиозное мракобесие». Я так понял, вы и этим верующим тоже что-то грубое сказали. Если так к людям подходить, то как ждать, что они будут нас уважать, прислушиваться к нашим словам?

– Вам легко говорить, – с искренней горечью произнесла учительница. – А мне с этими… гражданами дело иметь. Там такие кадры, позвольте сказать… Опиум для народа! Бабка устраивает у себя сборища своих товарок, вокруг дома снуют… сомнительные личности. Приходилось даже милицию привлекать. Боря – мальчик неглупый, способный. Как всё это на нём ещё отразится?

– Религия есть вздох угнетённой твари… – задумчиво произнёс Митрофанов. – Да кто виноват, что угнетена она? Не случается ли так, что именно те, кто оказался рядом, но не проявил вовремя чуткости, внимания, простого человеческого участия? Разговор с верующими – это не размахивание дубиной, Параскева Никитична, это очень большая, тонкая работа… Впрочем, ладно. И так вас расстроил. Уж извините. Не отчаивайтесь, с каждым бывает. Что делать, век живи, век учись… Вот и будем учиться…

– Дорогие ребята, позвольте вам представить нашего гостя!

Параскева Никитична, смущённо улыбаясь, стояла у стола рядом с незнакомым мужчиной. Борька внимательно рассматривал этого крупного, важного дядьку с толстым лицом. Хороший костюм наталкивал на мысль, что гость прибыл, возможно, даже не из райцентра, а из Москвы.

– Николай Львович Митрофанов – профессор, доктор философских наук, публицист, член общества «Знание», – продолжала чётким голосом учительница. – Сегодня он проведёт лекцию о религии и атеизме. Прошу вести себя тихо и не перебивать лектора! Все вопросы вы сможете задать после лекции. Пожалуйста, Николай Львович!

При слове «религия» Борька весь напрягся. Видно, по его душу дядька пришёл.

Николай Львович тем временем слегка откашлялся и заговорил.

– Итак, ребята, мы с вами сегодня поговорим о религии. Известно, что в нашей стране закон гарантирует свободу совести, то есть каждый гражданин может сам решать, верить ему в неких богов или не верить, следовать религии или нет. В то же время наше общество – это общество массового атеизма. В нём нет тех явлений, эксплуатации, бесправия, которые в старые времена заставляли людей искать иллюзорного утешения. И, быть может, кто-то скажет, что зачем тогда об этом и вспоминать? Тратить время на какие-то глупости? Но подождите. Давайте вспомним, что религия сопровождала человека на протяжении тысяч лет его истории. Чтобы понять некоторые исторические факты, памятники культуры, надо иметь хотя бы общее представление о тех религиозных взглядах, что их сопровождают. Вот, например, наверняка многие из вас читали «Трёх мушкетёров» Дюма. Там был такой персонаж – кардинал Ришелье. А что такое кардинал? А это, между прочим, религиозный, церковный термин, связанный с католической церковью…

Лектор замолчал и обвёл класс взглядом. Было тихо, казалось, этому дядьке удалось возбудить интерес. Он, как показалось Борьке, довольно хмыкнул, отпил воды из стакана и продолжил:

– Но дело ещё и в том, что и в наше время, в нашей стране есть люди верующие. Почему же в наши дни люди обращаются к Богу? Не так давно мы думали, что происходит это от невежества. Вот, мол, не знает человек, откуда молния берётся, почему солнце светит, и придумывает сказки. А мы в космос полетели, всех богов за бороды с неба стащили, кто в них теперь поверит!

Школьники захихикали. С улыбкой выждав минуту, Николай Львович заговорил снова.

– Однако теперь мы понимаем, что такой взгляд примитивен. Не в знаниях дело. Если мы спросим современного верующего, почему космонавты Бога не видят, он, скорее всего, сразу скажет, что Бог – это невидимый дух, он не сидит где-то на одном месте, а наполняет всё, как воздух. Видите, как дело поворачивается? На самом деле корень религии находится в том, как сам человек реагирует на окружающую его реальность. И если не находит человек ответа на свои вопросы, выхода из тех проблем, с которыми встречается, если чувствует немощь свою – тогда и рождается в нём потребность в утешении. Слышали вы, наверное, такое выражение: религия – опиум для народа? Принадлежит оно Карлу Марксу. Вот только в те времена опиум был, представьте себе, лекарством. Обезболивающим. Стало плохо человеку – он принимал опиум, вот вроде и полегчало. И в том капиталистическом обществе, когда из рабочих все соки выжимали, когда люди разорялись, им требовался такой вот опиум. А бывает ведь так, что и сегодня человеку больно, плохо…

Борька подумал вдруг, что у бабки его жизнь, конечно, была нелёгкая. При царе родилась, в детстве гражданскую пережила, потом в отечественную едва успела в эвакуацию. Значит, поэтому она так вцепилась в ту икону?

– Если мы знаем, что рядом с нами есть верующие, очень важно уметь тактично подходить к ним, – продолжал Николай Львович ровным, спокойным голосом. – Вот ты, к примеру…

Он повернулся к сидевшему за первой партой Ваське Еременко.

– Скажи, если ты узнаешь, что кто-то из твоих товарищей верующий, что ему захочешь сказать?

Кто-то сдержанно захихикал. А Васька смущённо произнёс:

– Ну… как, скажу, что глупость это всё. Что, хочешь со старухами в церковь ходить, что ли?

– Так у нас зачастую и поступают, – грустно ответил Николай Львович. – Оттолкнуть, обидеть человека просто. Нет, здесь задача особая…

Борька внимательно слушал лекцию, чего вообще-то за ним обыкновенно не водилось. В целом он понял, что издавна люди в религии отражали то, что находили на земле, свою боль, страхи, надежды. Николай Львович уверял, что нынешняя эпоха поводов для такого поведения вроде бы не даёт и чем лучше мы будем строить коммунизм, тем меньше будет оставаться религии. Но Борька ощутил странное чувство, как будто лектор что-то недоговаривал, что-то прятал за спокойным голосом и уверенной улыбкой. Словно останавливался перед незримой границей.

После лекции ребята галдели, засыпая Николая Львовича вопросами.

– Скажите, пожалуйста, кто такой кардинал?

– А почему на Пасху яйца красят?

– А правда, что древние люди зверям молились?

Профессор, казалось, не ожидал такого интереса. Раскрасневшись, он отвечал то одному, то другому школьнику. Наконец, Борька, протиснувшись, выпалил:

– Николай Львович, а кто такой Николай-угодник?

– Кто такой? Ну… в Римской империи люди жили тяжело, нуждались в рассказах о том, что есть кто-то добрый, кто делает чудеса... Вот и родился такой образ.

«А бабка, значит, сейчас тяжело живёт», – грустно подумал Борька. – «А я? Я тяжело живу? Или легко?»

Недавно такой вопрос и в голову Борьке бы не пришёл. А сейчас с удивлением Борька понял, что ответа на него так сразу не дашь.

– Честно скажу, двойственное у меня впечатление от вашей лекции, – произнесла Параскева Никитична, когда ближе к вечеру они вновь сидели в учительской. – Нет, я ни в коем случае не ставлю под сомнение ваше выступление в теоретическом, что ли, плане. Вы, разумеется, профессионал, вам виднее. Но…

– Говорите прямо, не смущайтесь, – мягко сказал Митрофанов.

– Смущает меня результат. Вроде бы лекция против религии направлена, и в то же время как-то получилось, что вызвала к ней интерес. Ребята такие вопросы задавали… Ну, скажите пожалуйста, к чему пионерам знать, зачем яйца красят, что там за праздники такие… Нет, пропаганда нужна, я ничего не говорю, но так во всё это погружаться…

Митрофанов задумчиво смотрел в окно, за которым легко покачивались тополиные ветви с пробивающимися к свету листочками.

– Погружаться… Полагаю, не секрет для вас, дорогая Параскева Никитична, что растёт у нас культурный уровень. Все, и взрослые, и ребята, знают больше, чем двадцать, даже десять лет назад. И хотят знать ещё больше. И вопросы у них возникают новые. А где им ответы искать? В церкви, может быть? Или на волнах «Голоса Америки»?

Не без скрытого удовольствия Митрофанов заметил, как дёрнулись плечи учительницы.

– Мы, пропагандисты, публицисты, спешим дать ответ на те вопросы, которые нам задают сегодня, а не когда-то в прошлом.

Он взял со стола «Библию для верующих и неверующих», перелистал.

– Книги, они как люди, знаете ли. Живут, рождаются, стареют, а потом кому-то и на пенсию пора. Вот поселятся люди на Марсе, какие тогда вопросы нам зададут, как думаете?

Параскева Никитична усмехнулась.

– Ну, тогда-то яйца крашеные точно никого интересовать не будут!

Митрофанов собирался что-то ответить, но тут в дверь постучали, затем всунулась девчоночья голова и сказала, что учительницу куда-то срочно просят подойти.

– В общем, очень мы вам, Николай Львович, благодарны. Если что… ну, какая-нибудь проблема, вопрос возникнут… Вы не против будете, если мы снова в редакцию напишем?

– Да, да… Разумеется, пишите! Затем и редакция, чтобы в неё писать!

Откровенно говоря, Митрофанов был рад стремительному окончанию беседы. Тем более что на ближайшие дни он запланировал куда более важный разговор.

***

Церковь, в которой окормлялись верующие Митрофановска, находилась в райцентре. Добравшись туда на автобусе, Николай Львович прошёл через ворота старого кладбища и, не торопясь, двинулся по дорожке между покосившимися оградками могил. Вскоре между деревьями он увидел старое здание с большим сферическим куполом, подсвеченным мягким вечерним солнцем.

Митрофанов надеялся попасть в храм во время вечерней службы. И, действительно, стоило ему приоткрыть тяжёлую дверь, как до ушей донеслось нестройное пение.

В церкви стоял полумрак, в котором дрожали, потрескивая, огоньки редких свечек. Продававшая свечки старуха пристально взглянула на Митрофанова, а такие же, сидевшие плотным рядком на скамье, оживлённо зашептались. Да, в глазах этих людей он был чужим. «А немало их тут, сказать напрямоту, – подумалось Митрофанову. – Хоть и вечер, а обычно-то с утра приходят. Хотя, если один храм на город, чему удивляться?»

Стараясь ни на ком не задерживать взгляда, Митрофанов пристроился у колонны. Посередине, на аналое, он заметил большую икону Воскресения Христова и рассеянно вспомнил, что шёл пасхальный период.

– Слава Тебе, показавшему нам свет! – прозвучал возглас, и царские врата раскрылись. Включилась большая люстра. Митрофанов смотрел на старые, потемневшие иконы, бледные фрески на потрескавшейся штукатурке и думал о том, как всё же искусно церковь использует человеческие чувства. Казалось бы, и темно здесь, и старое всё, а пришли люди. Может, как раз сейчас, в век космических полётов и сверхзвуковых скоростей, и появилась какая-то странная глухая тоска по старине, по вот этим тёмным образам?

Служба закончилась. В полумраке кто-то прочитал ещё несколько псалмов, и люди стали расходиться. Митрофанову пришлось подождать, пока священник говорил с одной старушкой. Стоял он в это время в стороне, стараясь не попадаться на глаза.

– Здравствуйте! Отец Димитрий, я понимаю?

Человек в рясе, с окладистой седой бородой внимательно смотрел на Митрофанова. Медленно пожал протянутую руку. Конечно, сразу понял: раз под благословение не подходит, значит, не из церковных. Подумал, наверное, кто-то хочет втихомолку ребёнка покрестить. А мог ведь и провокацию заподозрить. Митрофанов решил сразу раскрыть все карты.

– Скажите, вам известен, наверное, случай с мальчиком Борисом Гулиевым из Митрофановска? Он нашёл где-то икону…

Священник неопределённо хмыкнул. Понятно, не доверяет.

– Сразу скажу, я не из каких-то органов, не бюрократ и не инспектор. Я из общества «Знание». Видите ли, вокруг мальчика сложилась нездоровая ситуация…

Митрофанов говорил торопливо, надеясь, что священник не оборвёт разговора и не спрячется в алтаре.

– Верующие, ну, некоторые, стали воспринимать его как какого-то чудотворца, просят его молиться за них. Вы, разумеется, являетесь духовным авторитетом для верующих. Я считаю… прошу вас повлиять, чтобы мальчишку оставили в покое.

– То есть? Хотите нашими руками каштаны из огня доставать?

Сидевшая на скамье старуха смотрела на Митрофанова пристально, не отрываясь. Он был здесь чужим, посторонним, если не сказать врагом, и осознание этого мучило профессора.

– Сейчас дело не в наших с вами идеологических разногласиях. Давайте вспомним, ведь Иисус трости надломленной не переломил. А тут эту несчастную трость так и мотают туда да сюда! Какие бы убеждения нас не разделяли, мы граждане одного государства, перед нами одни задачи… Пожалейте парня, в конце концов! Ну и приходится вспомнить, что вся эта история и для церкви может весьма боком выйти…

Брови священника нахмурились, и Митрофанов осёкся, поняв, что его слова прозвучали как угроза.

– Закрывать пора, – буркнула старуха.

Вместе со священником Митрофанов вышел на крыльцо. Щёлкнул старый замок. Кладбище укутали мягкие апрельские сумерки. Отец Димитрий зашёл в пристроенный к церкви маленький домик, что-то вроде сторожки, и вышел уже в светской одежде. Теперь он походил на какого-нибудь старого профессора.

– Вот вы говорите – одно государство, общие задачи, – задумчиво произнёс священник. – Храм наш признали памятником архитектуры, классицизм, да. А покрасить его, как думаете, простое дело? Нет, не простое. А почему? Волокита, дефицит? Нет. Культовое здание ремонтировать – значит, религию поддерживать. Пускай заваливается!

– Это беззаконие, – ответил Митрофанов. – Памятник есть памятник.

«Вот оно, администрирование в чисто виде», – подумал он.

– Памятник… – пробормотал священник. – Раньше, после войны, в городе три храма было. Два при Никите закрыли. К нашему тоже… подбирались. А четырнадцатого октября, как помню, Никита ушёл. А храм наш Покрову посвящён. Как раз четырнадцатое… Вот что хотите, то и думайте.

Они дошли до ворот.

– Что касается Бориса, что могу, сделаю. Поговорю с людьми. Вот только вы бы со своей… паствой тоже поработали.

– Рад взаимопониманию, – искренне произнёс Митрофанов.

Про себя он отметил, что держался священник смело, даже, пожалуй, дерзко. Кто знает, может, он вообще из лагерных.

На автобус до Митрофановска профессор, вопреки собственным опасениям, успел. Устроившись у окна в полупустом салоне, он отрешённо смотрел на плывущие мимо уличные фонари.

– «Закон наш говорит, что все советские граждане равны вне зависимости от отношения к религии. А попробуй договорись вот так, когда дело назрело! Смотрят, как на волка, что в ограду к овцам залез. Кто виноват? Мы скажем, что, конечно, религия. Она отрывает человека от действительной жизни, разрушает его связи с обществом, заставляет на всё смотреть сквозь призму иллюзий. Но разве не бывает подчас, что верующих словно загоняют в какую-то резервацию? Мол, надо тебе молитвы шептать, ну и шепчи себе в углу, только не высовывайся. Беда в том, что мы до сих пор смотрим на верующих как на людей неполноценных, девиантных, как на западе говорят… А они только больше замыкаются в себе, в своих общинах».

Митрофанов нахмурился, подумав о тех местных начальниках, которые год за годом давили на верующих, добивались закрытия церквей и молитвенных домов, а после строчили бравурные отчёты об успехах атеистической пропаганды. А ведь потом кто-то будет на эти отчёты опираться, оценивая ситуацию…

За окном потянулся новый район на окраине. В высоких панельных домах зажигались окна, их хаотичный узор напоминал перфокарту. Митрофанов представил, что за каждым окном живут какие-то люди, наверное, ужинают, читают, смотрят телевизор. И понятия не имеют, что вот сейчас мимо едет профессор-атеист, возвращающийся словно из странного паломничества.

– «У нас любят рассуждать, что наша советская действительность не порождает религию. Что нужда в религии возникает в классовом обществе, где царит эксплуатация человека человеком, где нет надежды на земное счастье, и обездоленные обращают взоры к небесам. Но те, кто сегодня верит в Бога, ходит в церкви, родились, в основном, после революции, ну или, во всяком случае, выросли при советской власти. Как священник этот… Видно, после войны по стези своей пошёл, когда семинарию открыли. Значит, был у них в жизни тот момент, когда они выбрали религию. Да, понятно, война была, горе людское. Да разве теперь совсем нет горя, бед? И всегда ли мы, атеисты, обычные советские люди, оказываемся на высоте, помогаем человеку найти утешение в земной, реальной жизни? Религия – это глубоко личное переживание, в котором всякий человек пропускает реальность сквозь призму своего уникального опыта, чувств, представлений. Ему здесь и сейчас больно и тяжко, а мы говорим, вот, мол, Бог нужен был забитым крестьянам при царях. Даже и так бывает, что сама наша атеистическая пропаганда будит интерес к религии, тут с товарищем учительницей придётся согласиться. Да, социализм – не точка, которой мы достигли, это путь, которым мы идём, и путь далеко не простой. Откуда же у нас уверенность, что мы знаем нашу действительность, наше общество, вполне, до конца изучили его?»

Город закончился. За окном потянулись тёмные поля, а над горизонтом догорали последние отсветы заката. Митрофанов вспомнил кладбище и вместе с тем икону Воскресения, что лежала в церкви на аналое.

– «Разумеется, мы убеждены, что подлинное бессмертие – здесь, на земле, в делах человека, в памяти, что он оставит после себя. Но вполне ли это заменяет религиозную идею личного бессмертия? Если меня будут помнить, но сам я как осознающее себя сознание исчезну, растворюсь – что мне до этого? Так рассуждают верующие. Мы же стараемся нашу единственную земную жизнь сделать как можно более яркой, богатой, ценной, чтобы здесь, на земле, каждый человек раскрыл свой потенциал. Но ведь чем более мы в этом преуспеем, тем обиднее будет человеку уходить из этой жизни. Кто же скажет, что сделал всё, что в его силах, достиг всего, о чём мечтал? Разве не жалеем мы о кончине таких людей, как Пушкин, Гагарин, Ленин, в конце концов? Разве не хотелось бы нам, чтобы они увидели последствия своих дел, сами поговорили бы с нами? А если живы они в нас, то неужто не видят, не знают? Эх, да так и идеалистом недолго заделаться, дорогой Николай Львович! Но должна наука рано или поздно задуматься о продлении жизни, а потом…»

В то самое время, когда покачивающийся ЛиАЗ вёз Митрофанова в Митрофановск, Борька сидел за столом и читал книгу из библиотеки. После той лекции учительница предложила Борьке сделать доклад на тему о происхождении религии. В книге говорилось про древних людей, которым жилось очень тяжело, они зависели от природы и мало что знали. Так им стало казаться, что кругом духи и боги, а тут и классовое расслоение началось с эксплуатацией…

Мягкий свет настольной лампы падал на страницы. Бабка еле слышно бормотала молитвы в своём углу. Мать штопала. Борька задумчиво посмотрел в окно, за которым сгустились весенние сумерки. Внезапно подумалось ему, что он, пионер, должен быть, конечно, выше тех бедных жителей пещер. Он ведь живёт в эпоху, когда люди летают в космос и проникают в тайны атома. Но мог ли он, Борька Гулиев, сказать, что всё в жизни зависит от него самого и других людей? Думал ли он, вытаскивая тот старый ящик, что всё так обернётся? Что он окажется в кружке, книжки умные читать начнёт, что этот профессор появится…

Борька недовольно мотнул головой и заставил себя вернуться к чтению. Он хотел успеть как следует подготовиться вечером, потому что завтра Денис обещал свозить его в райцентр, что, вероятнее всего, займёт весь день.

Уже перед самым сном Борька вспомнил икону, которую он нашёл и которая всё так же стояла в бабкином закутке, освещённая огоньком лампады. И сейчас Борька поймал себя на мысли, что взгляд нарисованного на ней святого уже не казался ему чужим и тяжёлым.

***

Митрофанов уезжал на следующий день, в воскресенье. Снова шёл он по светлой весенней улице к автостанции, помахивая чемоданом и аккуратно огибая лужи. Формально поездку можно было считать успешной: ситуацию он выяснил, встречу с беседой провёл, да и, вроде как, успокоилось всё. Даже совсем не официальный и не запланированный визит в церковь устроил. Но от странного ноющего чувства то ли вины, то ли досады отделаться не получалось. Как дальше сложится Борькина жизнь? Бабушка его со своими товарками будут молиться да поклоны бить, тут сказать нечего. Ну, что же, их законное право, в конце концов. Оставалось надеяться, что священник слово сдержит, повлияет на своих. Да и в его ведь это интересах.

Переходя по новому мосту через ручей, Митрофанов оглянулся на руины старой церкви. Между потемневших кирпичей проросли берёзки, барабаны, на которых когда-то красовались маковки, теперь напоминали трубы. «А ведь когда-то строили люди, старались, – с горечью подумал Митрофанов. – Религиозная иллюзия? Всё равно, кто-то душу свою в эти камни вложил. А развалить да забросить – дело нехитрое…»

До следующего в Москву через райцентр автобуса оставалось чуть меньше часа. Митрофанов присел на скамью в зале ожидания, огляделся. Свет падал через широкие окна на плиты пола. Решив ещё раз почитать прихваченные из дома номера «Науки и религии», Митрофанов принялся расстёгивать чемодан и тут увидел Борьку.

Борька стоял у расписания вместе с каким-то сухим старичком в поношенном пиджаке и с короткой рыжей бородкой. Старичок что-то говорил, а Борька стоял с явно насупленным видом.

«Кое-кто сказал бы: дивны дела Твои, Господи!» - подумал Митрофанов и, встав, подошёл к беседующим.

Борька поднял взгляд, видно, узнал профессора. А старичок одарил его пронзительным взглядом.

– Здравствуй, Борис, – как можно приветливее произнёс Митрофанов.

– Здравствуйте… – настороженно ответил Борька.

Митрофанов не успел придумать, как завязать разговор, как старичок заговорил сам:

– Так я и говорю: ты бы помолился… Образ-то чудотворный не каждому в руки идёт…

Митрофанов мысленно взмахнул кулаком от досады. Каков наглец!

Сделав шаг вперёд, Митрофанов уверенно оттеснил старичка от Борьки. Теперь глаза странного Борькиного собеседника, обрамлённые морщинами, но удивительно живые, смотрели прямо на профессора.

– Извините… Что-то не так? – спросил старичок.

– Товарищ уважаемый, вам в писании как сказано? Закройся в комнате и помолись втайне, так? А мальчик вам зачем, а?

– Верно глаголешь… – неожиданно согласился старичок. – Помолись втайне, а услышит… явно! Явно услышит! Ну, будь здоров, будь здоров!

Торопливо кланяясь, старичок мелкими шагами отошёл в сторону, присел на скамью. Митрофанов мягко положил руку Борьке на плечо и отвёл.

– Как, часто тебя… вот так?

– Бывает, - смущённо ответил Борька.

– Ты их не вини особо, – вздохнув, произнёс Митрофанов. – Что делать, люди разные…

– От горя, – вдруг серьёзно сказал Борька. – Я помню. Это Пантелеймон… ну, старик этот. Он войну прошёл, там было вроде что-то…

– Ну да, вот видишь! Ты знаешь, что… Не отходи…

Митрофанов торопливо вернулся к своему месту, достал из чемодана пачку папирос «Казбек», оторвал одну сторону и написал адрес. Получилось не очень ровно, но разборчиво. Снова подошёл к Борьке, протянул ему бумагу.

– Если будут у тебя вопросы какие, пиши. Вместе обдумаем.

– Спасибо…

Борька растерянно взял обрывок и замер, глядя на него, словно филателист на ценную марку.

– Я… это… извините, меня брат ждёт…

– Ну, давай. Удачи!

Улыбнувшись, Борька робко пожал протянутую профессором руку и торопливо отправился в другой конец зала.

Митрофанов прислонился к облицованной плиткой стене. Он чувствовал смущение из-за своего внезапного порыва, но в то же время не жалел о нём. Может, та учительница снова напишет в редакцию, даже родится постоянная связь со школой, эдакое шефство, но всё же неформальная переписка ценнее. Особенно для Борьки.

– Не оставляй мальчишку…

Митрофанов вздрогнул. Пантелеймон опять стоял рядом. Вот ведь пристал!

– Товарищ, вам что-то надо?

Митрофанов ездил в экспедиции, общался с верующими. Некоторые пытались ему что-то даже проповедовать, но сейчас спорить у него не было ни малейшего желания. И всё же профессор невольно отметил, что во взгляде старика не было ни страха, ни фанатизма.

– Не оставляй… Итак жену свою в Америке оставил…

Пантелеймон ещё раз кивнул и засеменил к выходу. Какое-то время его облачённая в потёртый пиджак спина ещё мелькала, а затем скрылась за стеклянными дверями.

– Гражданин, всё в порядке?

Митрофанов вздрогнул и встретился взглядом с молодой работницей автостанции.

– Да-да, всё в порядке… Задумался просто…

Сколько же времени прошло? Час, два? А, нет, не больше десяти минут. Митрофанов медленно пошёл к выходу, ведущему к автобусам, на полпути вспомнил, что оставил чемодан, вернулся. Рубашка под пиджаком взмокла. Заодно вдруг Митрофанову вспомнилось, что сегодня, в следующее после Пасхи воскресенье, по православной традиции вспоминалось уверение Фомы.

– «Стало быть, я Фома неверующий, к чему-то прикоснувшийся», невольно подумалось ему. «Наверное, вот так жития святых и рождаются…»

А не мог ли этот Пантелеймон по какому-то удивительному совпадению знать то, что было известно лишь нескольким членам семьи профессора да некоторым высоким начальникам? Ну, такое совпадение само по себе выглядело чудом, словно хождение по водам аки по суху. Оставалось предположить, что вот сейчас, погожим апрельским днём, на автостанции Митрофановска произошло нечто таинственное. То, что Николай Львович Митрофанов объяснить сейчас не мог, да, быть может, и целая академия наук бы не смогла. Ну что же, бывает и так. Сейчас непонятно, а завтра… Завтра будет завтра.

Митрофанов купил в автомате стакан газировки с сиропом и медленно пил, глядя, как апрельское солнце сверкает в строгих стеклянных гранях. Автобус на Москву уже медленно подъезжал. Но Митрофанов почувствовал вдруг, что его личная связь с Митрофановском только начиналась.