Читая повесть А. Говорова "Последние Каролинги"

Как императрица сбежала в монастырь

Есть замечательная книга Александра Говорова «Последние Каролинги». Книга, которая рассказывает о далеком IX веке в королевстве Нейстрия, которое со временем станет называться Францией.

Среди многочисленных выдуманных персонажей повести действуют и вполне реальные: императрица Рикарда, ее муж Карл Толстый Каролинг, герой обороны Парижа от норманнов Эд и его брат Роберт из династии Робертинов и многие другие.

Вот о Рикарде и пойдет речь. Говоров изобразил ее без всякой симпатии и жалости — жестокая, развратная, коварная, мстительная. Она как кошка влюбилась в Эда, пыталась его соблазнить, а когда это не удалось, то постаралась отомстить, подстроив отравление героя. Жуткая картина, правда? Ну, а потом, принялась кутить по постоялым дворам. Говоров постарался от души:

«Рикарду отыскали на постоялом дворе близ лотарингского города Туля. Отправив через границу гроб с телом мужа, она продолжала увиваться за толстяком Авелем, а когда тот в одну прекрасную ночь удрал от нее, она начала кутить с проезжими купцами. «Ведь я бывшая императрица!» — хвасталась она собутыльникам… «Го-го! — потешались те, оглядывая ее опухшее лицо и лохмотья. — Вот загнула!».

Правда, в послесловии он написал о Рикарде чистую правду, но после ярких страниц повести она выглядела как насмешка:

«Современному туристу, например, если он посетит городок Анделау в Эльзасе, покажут монастырь, в котором сохранилась гробница императрицы Рикарды, и расскажут о ее необыкновенно благочестивой жизни.»

«Знаем-знаем, — ворчал читатель, — благочестие хоть куда». И был неправ. Потому что в реальности образ императрицы не имел ничего общего с описанием Говорова.

Она происходила из швабского рода Ахалольфингов и, строго говоря, ее именовали Рихардой, а не Рикардой. Она действительно была благочестива, да к тому же еще и любила читать — явление не такое уж и частое в IX веке. Ее выдали замуж за Каролинга Карла Толстого, который первоначально был королем Аллемании, но постепенно собрал под своим скипетров и другие Каролингские королевства и восстановил империю. Правда, это не было заслугой Карла, просто его братья и кузены не отличались крепким здоровьем и долгой жизнью. Да и Карл был монархом слабым, чем пользовались все, кому не лень.

При дворе мужа Рихарде жилось не слишком хорошо. Говоров с чувством описывал императорский двор IX века как смесь гадюшника и псарни. Императрица не имела никакого влияния при дворе. На мужа, впрочем, тоже. Единственным человеком, с которым она могла по нормальному поговорить, был канцлер империи Лиутвард. К тому же Лиутвард давал ей читать книги, а чтение императрица любила.

Хотя дела в империи шли из рук вон плохо, желающих заполучить власть было хоть отбавляй. Вот только на пути честолюбцев стоял канцлер. Не удивительно, что придворные захотели от него избавиться. Удивительно, что им удалось использовать для этого Карла, заодно оклеветав его жену. Видимо, Карл не понимал, что только благодаря канцлеру сохраняет свои короны.

В 887 году Карл обвинил Рихарду в прелюбодеянии с Лиутвардом. Канцлер понял, что дела плохи, и бежал. А вот тихая и кроткая Рихарда совершенно неожиданно потребовало провести Божий суд. И что удивительно, благополучно прошла испытание огнем.

Придворные смутились. Строго говоря, им уже не было нужды продолжать это дело. Лиутвард бежал, и они надеялись, что он не сможет вернуться. Они готовы были восславить добродетель императрицы, но тут их постигло еще одно потрясение. Потому что Рихарда заявила, что больше не желает оставаться в императорском дворце, а уйдет в монастырь!

Пока придворные пытались понять, что все это значит, императрица сообщила им много интересного о них... и не только о них. Она сказала, что больше не желает терпеть их грубость, алчность, невежество и предательство. Да, она напомнила им, что одни ее оклеветали, другой, вместо того, чтобы бороться за ее и свою честь, сбежал. А третий — и тут она указала на императора — за 20 лет так и не смог сделать ее женщиной! Поэтому ей лучше уйти в монастырь, она и так ведет безгрешную жизнь, но в монастыре, по крайней мере, есть книги.

Это заявление окончательно сразило двор. Нет, ей опять не поверили, но вызванные для осмотра Рихарды повитухи подтвердили — императрица девственница.

И все-таки ее пытались уговорить остаться. Ей придумывали условия, по которым она сможет постричься. Рихарде все было безразлично. После двадцати лет жизни при дворе она не боялась уже ничего.

Основать новый монастырь? Да легко.

Основать его там, где на это укажет медведь? Прекрасно! Лучше к медведям, чем при дворе.

И она ушла. И действительно основала монастырь. Там, где увидела медведя. А потом постриглась в том самом монастыре. И даже, как уверяет легенда, спасла медвежонка. Ее потом так и изображали с медвежонком у ног. А что — святая.

Да, в 1049 году ее канонизировали.

А что Карл? А Карла вскоре низложили по слабости здоровья, а в 888 году он умер во время неудачной операции по трепанации черепа. Что, не знали, что в раннее средневековье проводили такие операции? Так вот, их проводили с каменного века.

Спросите, почему Говоров оклеветал бедняжку Рихарду? Как будто ей мало было неприятностей в жизни. Возможно, он вдохновлялся образами меровингских королев, а, может быть, решил, что реальной истории никто не поверит.

Но мы-то с вами знаем, что сплошь и рядом реальность совершенно фантастична.

Эд Парижский

Помните главного героя повести? Бастарда Каролингов по матери, сына предательски убитого герцога Роберта Сильного, изгоя, мстителя, разбойника, защитника Нейстрии от норманнов, графа Парижского, героя осады Парижа и, наконец, короля Эда, Одо или Одона — по-разному на разных языках? Как уверял Говоров, он был неграмотен, вспыльчив и жесток.

И, конечно, как и многие другие персонажи повести, Эд реальное историческое лицо. Точнее, не совсем. Описанного Говоровым человека никогда не существовало, но был другой, носящий то же имя.

Он не был бастардом, а родился в законном браке. Зато и крови Каролингов в нем не было ни капли. Его мать не была принцессой, но по некоторым сведениям действительно носила имя Аделаида (правда, по другой, менее распространенной версии, мать Эда и его брата звали Эммой). Она была дочерью графа Тура. Да и отец Эда не был простым воином из народа, выслужившимся до герцога. Впрочем, эта выдумка Говорова имела давние корни. Легенду пустили в ход еще в XIII веке противники Капетингов (потомков Робертинов), она нашла отражение и в поэме Данте «Божественная комедия».

Для обоих родителей Эда этот брак был вторым и у Эда были старшие братья и сестра как со стороны отца, так и со стороны матери. О брате и сестре со стороны отца почти ничего не известно. А вот с братом по матери получилась интересная история.

В повести Говорова его звали Конрадом Черным из рода Вельфов. И Говоров как-то невнятно писал о его возрасте. Если верить младшему брату Эда Роберту, то Конрад был младше Эда. Вот только выглядел он и вел себя как старший брат, и Эд это признавал.

Что ж, в реальности у Эда и Роберта действительно был старший брат по матери, вот только звали его не Конрад, а Гуго, и он был светским аббатом. Его так и звали Гуго Аббат. И он действительно был из рода Вельфов. А Конрад был его двоюродным братом. Гуго и Конрад частенько враждовали с Робертом Сильном, что не помешало матери Гуго стать второй женой Роберта.

Эд родился около 860 года. Если верить хроникам он был красив, силен, умен и энергичен. А еще, якобы, он в детстве обладал даром ясновидения и предсказал гибель своего отца. Подозреваю, что, как и многие маленькие дети, он просто расплакался, когда отец в очередной раз отправился на войну. И, вот ведь незадача, Роберт Сильный в этом походе погиб.

Правда, не на мосту, как писал Говоров, а рядом с церковью, и не в результате предательства, а в результате стечения обстоятельств. Правда, епископу Венелону, с которым Роберт враждовал, полная непричастность к гибели герцога не помогла — считается, что именно он стал прототипом предателя Ганелона в «Песни о Роланде».

В день смерти отца Эду было около 6 лет и, конечно, он не мог управлять владениями Роберта. Так что они были поделены между Гуго Аббатом и Конрадом Черным.

Сразу вспоминаются кошмары, описанные Говоровым, правда? Жестокие родственники, расправившиеся с ребенком и продавшие его в рабство.

Успокойтесь. Ничего этого не было. Гуго Аббат стал опекуном Эда и его брата Роберта и, судя по всему, был очень заботливым опекуном. Эд с братом получили прекрасное для своего времени образование. Эд не просто умел читать и писать, он любил читать, у него была библиотека и он знал несколько языков. Благодаря Гуго Эд научился ладить с церковью и вообще умел договариваться с людьми. Он уважал закон, что было довольно редким по тем временам, и был милосерден. Да-да, жесткий мучитель Эд — выдумка Говорова. Правда, она выглядит гораздо правдоподобнее, чем образованный, тонко чувствующий человек в IX веке. Невозможно представить литературного Эда плачущего из-за трогательной проповеди. А вот с реальным Эдом это случалось, и он совершенно не стеснялся плакать. Правда, и за историческим Эдом числятся примеры жестокости. Так, до глубины души возмущенный предательством одного из вассалов, которому он доверял, он лишил его права исповедоваться перед казнью. Эта история оставила след во французском эпосе, но была приписана императору Людовику Благочестивому, сыну Карла Великого.

Но при этом Эд был храбрым и умелым воином, без чего в те времена тоже было не прожить. И уж, конечно, он не был одиночкой. Когда ему было 22 года он женился на Теодраде из Труа, дочери графа Лаона, который был в родстве с его отцом Робертом Сильным. В это же время Эд унаследовал от Конрада Черного Париж и стал светским аббатом Сен-Дени. Звучит, правда? Эд аббат! А аббатом он был дважды, потому что потом вслед за отцом и Гуго Аббатом получил еще и аббатство святого Мартина в Туре.

Вскоре у Эда родился сын Рауль, а незадолго до осады Парижа еще один сын Арнульф.

Осаду Парижа норманнами Говоров описал в цветах и красках — думаю, добавить тут почти нечего. Почти, потому что по непонятной причине Говоров очень неясно описывает визит Эда в ставку императора Карла Толстого. В повести получается, будто осада Парижа была уже снята, и Эд отправился к императору договариваться, как окончательно разбить врагов.

В действительности же осада продолжалась. И Эд совершил беспрецедентную по тем временам вылазку, тайно пробравшись через лагерь осаждающих, чтобы просить у императора помощи. Помощь Карл обещал, но в результате так ее и не оказал, предпочтя откупиться от норманнов. А вот Эд решил вернуться в осажденный город. Возвращаться надо было через норманнский лагерь. На этот раз Эд предпочел не хитрить, а пришпорив коня, в открытую промчаться по вражескому лагерю. По-видимому, норманны все же растерялись от такой дерзости, потому что Эд благополучно добрался до городских ворот и проник в город.

Подвиги графа Парижского в сражении с норманнами произвели на франков такое впечатление, что когда император Карл Толстый был низвергнут с трона, они предпочли избрать королем Нейстрии Эда. Незадолго до этого события у Эда родился третий сын — Ги или Гвидо.

Эд, сын Роберта Сильного (Робертин) стал первым королем Нейстрии (будущей Франции), который не был Каролингом. Ему не удалось передать корону своему роду, но в результате она все равно досталась Робертинам, которые стали называть себя Капетингами.

Сыновей Эда не считали наследниками престола. Во-первых, они родились до того, как Эд стал королем. А во-вторых, сам Эд понял, что становиться королем в тех условиях ужасающе невыгодно. Из-за короны ему пришлось отказаться от своих владений в пользу брата, а без земли у короля было не так уж и много власти. Канцелярия Эда работала как часы, вот только его власть простиралась не слишком далеко. Королю Эду только и приходилось воевать, пытаться договориться с мятежными феодалами, лавировать и вновь воевать. К концу своего правления в 898 году это был смертельно уставший человек. Он пытался установить мир в королевстве, но по тем временам это была заведомо невыполнимая задача.

Не удивительно, что в завещании он предпочел передать корону Каролингу Карлу Простоватому, чем обременять ею брата.

Король Эд I Робертин умер от черной оспы в Ла Фере. Незадолго до этого, возможно, тоже от черной оспы умерли его старшие сыновья Рауль и Арнульф. Судьба младшего сына Ги неизвестна, но 23 августа 903 года он был еще жив и выступал свидетелем дарственной бретонского герцога Алена монастырю Редон.

Эд был похоронен в аббатстве Сен-Дени. Тогда это было лишь третье захоронение короля в аббатстве. Но в XIII веке король Людовик Святой повелел перенести сюда прах всех предшественников и создать для них прекрасные надгробья, особенно постаравшись с надгробьем Эда — первого короля Робертина/Капетинга. До наших дней это надгробье не дошло. Как и надгробья остальных королей, оно было разбито во время Великой Французской революции, а кости Эда выброшены из могилы.

Зато в память о годовой геройской обороне Парижа в 885-886 гг. в столице Франции уже в ХХ веке была установлена мемориальная доска.

«А что же жена Эда Теодрада?» — спросите вы.

После смерти Эда она вторично вышла замуж. Известно лишь имя ее мужа — Оттон. Были ли у нее в этом браке дети — неизвестно.

Роберт Парижский, брат Эда

Достоверных портретов Роберта не существует, зато есть трогательное описание этого человека, данное писателем А. Говоровым: «Никогда не причинял он несправедливости, не взывал к мести. Он любил простоту, был мягкий, помнящий добро, характер имел более благоприятный, нежели жестокий…». А. Говоров уверял, что это выдержка из средневековой хроники, вот только ее название не привел, что уже подозрительно. И еще:

«В 922 году королем был снова избран Робертин — не кто иной, как младший брат Эда — Роберт,— писал Говоров. <…> Ему тоже пришлось уступить трон вернувшимся Каролингам. Однако родным внуком его был Гуго Капет, после которого, вплоть до удара гильотины 1792 года, во Франции уже беспрерывно царствуют произошедшие от Робертинов Капетинги и их ответвления — Валуа и Бурбоны.»

Вот, вроде, и правда, а все же не совсем.

Давайте разберемся, что же происходило в конце IX начале X веков.

Когда Эд умер от черной оспы, его брат Роберт не претендовал на корону Западно-франкского королевства. Да и зачем? Эд завещал корону Карлу Простоватому, а Роберт на примере брата понял, что в Нейстрии выгоднее быть графом и герцогом, чем королем. К тому же как самый богатый и могущественный вельможа Нейстрии и наиболее близкий к королю, Роберт так и так получал всю полноту власти. Он владел семью графствами, потом их стало одиннадцать, а Карл Простоватый даровал ему еще и титул герцога франков.

Роберт был доволен. У него было все, что он хотел — богатство, власть и война. И он совершенно не чувствовал себя утомленным, хотя уже и был старше брата. В 921 году ему было примерно 55 лет, и вот тут произошло событие, которое разрушило хорошие отношения Роберта и Карла.

Внешне событие было совершенно непримечательным — на одном из съездов вельмож Карл посадил Роберта не по левую руку от себя (у сердца), а по правую. По левую же руку он усадил своего друга графа Аганона (Хаганона), которого Роберт считал безродным.

Сначала Роберт встретил такое оскорбление молча, зато потом прислал Карлу настоящий ультиматум. Он требовал низвергнуть Аганона на положенное ему место, иначе грозя повесить королевского друга. Неплохо для незлобивого, не правда ли?

Впервые за все годы Карл проявил характер и заявил, что не откажется от дружбы. Разгневанный Роберт покинул короля и принялся со своими приближенными и союзниками строить планы по захвату короля в плен.

Историки с надеждой пишут, что не мог же Роберт — серьезный и почтенный вельможа — учинить мятеж из-за такой мелочи. Наверняка у него были серьезные причины, а история с Аганоном была только предлогом.

Возможно, они правы. Вот только последующие события доказывают, что под влиянием минутного раздражения Роберт был способен на многое.

Итак, мятежники планировали захватить короля в его собственной спальне и, строго говоря, им это почти удалось, но тут вмешался архиепископ Реймский и помирил Карла с Робертом.

Только Роберт ничего не забыл и не простил. Карл совершенно напрасно верил в его мирные намерения. В 922 году вместе со своими союзниками, среди которых было два его зятя, Роберт сверг Карла и был коронован королем.

Правда, королем он пробыл меньше года. Бежавший из Нейстрии Карл все же надеялся вернуть свою корону, и 15 июня 923 года (это было воскресенье!) между двумя королями состоялось сражение близ Суассона.

Роберт в этом сражении проявил чудеса храбрости и... глупости. Из-за доспехов Роберта нельзя было узнать, но его доблесть была столь велика, что враги обратили на него внимания, гадая, не это ли король Роберт. И тогда он показал всем, что это и правда он — кто там сомневался, что он лучший?!

Результат был очевиден. Надеясь, что со смертью предводителя мятеж угаснет, на Роберта налетели сразу несколько врагов, поразили пиками, сбросили на землю и убили.

И все же враги просчитались, потому что сын Роберта Гуго буквально разнес войско Карла. Карл Каролинг едва успел бежать, да и то ненадолго. Его захватил в плен зять Роберта — граф Вермандуа, который вовсе не жаждал возвращать Карлу корону.

Сторонники Роберта победили, вот только у них больше не было короля. Сначала они предложили корону сыну Роберта Гуго Великому, так как он проявил себя великим воином в сражении. Но Гуго счел, что овчинка не стоит выделки. Если знать Нейстрии предлагала ему корону не потому, что он был сыном короля, а потому, что он хорошо сражался — они вряд ли будут добрыми подданными. Да и расставаться со своими владениями ради короны Гуго тоже не желал. Он и так был уверен, что как самый богатый и могущественный вельможа получит власть при любом короле.

В конце концов, вельможи уговорили принять корону Западно-Франкского королевства второго зятя Роберта герцога Бургундии Рауля, женатого на дочери Роберта Эмме. Судьбу Карла этот выбор не облегчал. Граф Вермандуа рассчитывал с помощью такого пленника шантажировать своих родственников — Гуго Великого и короля Рауля. Замечательные отношения, не правда ли?

Остается признать, что уступать корону Каролингам Роберту не пришлось. Да и мягким и незлобивым его назвать трудно. Зато его внук — сын Гуго Великого, еще один Гуго по прозванию Капет — действительно стал королем Франции, после чего Робертины стали именоваться по его прозвищу Капетингами. Но это уже другая история.

А что до Роберта, то он был похоронен в аббатстве св. Колумба, но в Великую Французскую революцию монастырь был разрушен. В 1853 году в склепе монастыря были проведены раскопки и выявлены несколько захоронений, вот только определить, кому они принадлежали, так и не удалось.

Сражение при Бриссарте

Герцог Роберт Сильный, отец Эда и Роберта, погиб в 866 году (то ли 2 июля, то ли 15 сентября) в сражении с норманнами при Бриссарте. Вот как описывал это писатель Александр Говоров:

«Эд наклонился над онемевшим Гермольдом. <…>

— Правда ли, сорок воинов было с герцогом, когда у моста на них напали норманны? Почему же герцог сражался один и пал, не желая сдаваться?

— Готфрид Кривой Локоть… — хрипел Гермольд, моргая белесыми старческими глазами, — который теперь граф Каталаунский… Он первый повернул коня…

— И вы все бежали за ним?

— Нам казалось, герцог скачет сзади…

— Ногу ты… не на Бриссартском мосту потерял?

— Нет… Много позже.

Бастард хлестнул его по лицу перчаткой и отошел.»

А вот рассказ другого персонажа о том же событии — доброго и правдивого каноника Фортуната: «Каролинги подкупили сеньоров из числа тех, кому Роберт прищемлял хвосты, а сами послали гонца к норманнам. На Бриссартском мосту норманны устроили засаду, и, когдаР оберт столкнулся с ними, бойцы покинули своего командира… »

Правдоподобно?

Еще как! За восемь лет до гибели Роберта примерно при таких же обстоятельствах чуть было не погиб король Карл Лысый, когда во время сражения с норманнами его неожиданно покинули приближенные. Да и подкупать норманнов и использовать их в своих распрях франки тоже никогда не стеснялись.

Так что в книге все выглядит правдоподобно и впечатляюще.

Вот только Роберт Сильный погиб совершенно при других обстоятельствах, а они правдоподобными не выглядят. Но что делать? Человеческая жизнь гораздо неправдоподобнее любой книги, даже фантастической.

В 866 норманны в очередной раз совершили грабительский рейд в Нейстрию (Францию). Командовал ими Хастинг, сын легендарного Рагнора Лодброка (да-да, везде знакомые имена, хотя не исключено, что родословная Хастинга миф). Хастинг уже четверть века грабил все, что, как ему казалось, плохо лежит, а с его точки зрения плохо лежало все. В этот раз он еще и обзавелся союзниками — бретонцами. Общими усилиями норманны и бретонцы разорили и залили кровью Анжу, Турень и Мэн. Вот только на этот раз их ждала неприятная встреча.

Герцог Роберт Сильный не просто собрал большое войско против норманнов, он еще и призвал своих союзников — герцога Аквитании Рамнульфа (по матери Каролинга) и графа Мэна Гозфрида, чьи владения уже не раз грабил Хастинг. Каждый явился со своими воинами, а Гозфрид взял с собой еще и сына-подростка по имени Эрве — надо же учить сына воевать.

Гоняться за норманнами Роберт Сильный не стал, предпочтя дожидаться их в том месте, где они должны были возвращаться на свои драккары. Этим местом было поселение Бриссарт. Там действительно был мост, а само название переводилось как «Переправа через [реку] Сарту».

Таким образом, это не норманны устроили засаду на Роберта, а Роберт устроил засаду нанорманнов. В сражении у Бриссарта воины Роберт разгромили норманнов и бретонцев. Из бретонцов не ушел никто. Из норманнов небольшой отряд воинов во главе с Хастингом бросился бежать и укрылся в местной церкви.

Вы представляете церкви раннего средневековья? Они мало чем отличались от крепостей, и там можно было выдержать настоящую осаду.

И вот — совершенно бредовая ситуация: язычники-норманны прячутся в церкви, а франки-христиане осаждают эту церковь.

Взять церковь сходу не удалось — стены у нее были толстые, ворота надежные. Роберт велел окружить церковь, разбить неподалеку от нее лагерь и послать за стенобитными машинами. Франки были уверены, что деваться норманнам некуда. После сражения и установки лагеря воины были несколько утомлены. К тому же было очень жарко (возможно, дело все же было в июле, а не в сентябре). Полагая, что в этот день сражений больше не будет, Роберт снял шлем и доспехи.

Но норманны не хотели сидеть в осаде. Они рассчитывали, что вечером, когда утомленные франки уснут, им удастся выбраться из церкви и бежать. Вот только сделать это незаметно у них не получилось. Франки схватили оружие и вновь бросились в бой. Роберт Сильный не успел облачиться в доспехи и сражался в одной рубашке. Франки, и в том числе Роберт, проявляли чудеса храбрости. Они отбросили норманнов обратно к церкви, но герцог слишком увлекся сражением и не заметил, что основательно опередил своих воинов. Он погиб буквально на пороге церкви. Один из ударов топора стал для него последним.

Лишившись предводителя, франки растерялись, и, воспользовавшись этим, норманны вновь укрылись в церкви и даже утащили с собой тело Роберта Сильного. Но вскоре выяснилось, что тяжелое ранение в схватке получил еще и граф Гозфрид. А еще через некоторое время стрелой из окна церкви был смертельно ранен герцог Рамнульф. За пару часов франки лишись всех предводителей. Слушать мальчика Эрве никто не собирался. Забрав раненных, франки сняли осаду с церкви и ушли. Гозфрид все же поправился. Рамнульф через три дня умер. А норманны смогли беспрепятственно уйти вместе с награбленным богатством.

Таким образом, победа превратилась в поражение. Что еще хуже, Хастинг нес соплеменникам радостную весть, что Роберта Сильного больше нет. И Рамнульфа тоже. А их наследники еще дети. Нейстрия была беззащитна.

В последующие годы Хастинг неоднократно принимал участие в новых походах на Западно-Франкское королевство. Иногда у него случались поражения, но чаще он уходил с богатой добычей. В 882, то есть в возрасте примерно 72 лет (хорошо пожил разбойник) после очередного поражения Хастинг принял крещение и согласился (да-да, именно согласился) стать графом Шартра. Он даже принял участие в походе короля во Фландрию, но 892 году неугомонный старик продал свое графство, снарядил 80 кораблей и отправился штурмовать Англию. Больше его никто не видел.

А вот Роберт Сильный стал легендой — защитник, мученик, почти святой. Основатель дома Робертинов (Капетингов). Прародитель королей.

В Бриссарте рядом с местом, где он погиб, ему установлен памятник.

Из истории наказаний

Помните в повести Говорова «Последние Каролинги» странный приговор графа Парижского Эда в отношении вассалов-грабителей?

«Эд вышел на площадку башни. Вассалы мялись, не зная, зачем их срочно собрали, когда ранее был приказ готовиться к охоте и при каждом на сворке была его собака.

— Райнер! —вызвал граф,

— Здесь, ваша милость.

— Симон!

— Здесь.

— Отвечайте, как перед богом, расправа моя со лжецами вам известна: грабили ли вы монахов святого Гилария?

Близнецы не знали, как им и быть. Даже Азарике стало жутко — бог знает что в ярости мог учинить Эд!

Райнер и Симон потоптались и признались, что грабили. Далее по списку шел барон из Мельдума. Тот чистосердечно сказал, что землю у церкви отнял и не чувствует за собой вины, потому что клирики все тунеядцы, а он должен одиннадцать детей содержать, как прилично их благородному званию. Были опрошены семнадцать палатинов, и все признались.

Эд спустился из башни и встал перед ними, неотвратимый, как обвал. Виновные ежились от его упорного взгляда. Граф приказал:

— Берите на руки собак.

— Каких собак?

— Ваших.

Можно было ожидать всего, вплоть до отсечения руки, но такого! Эд повторил приказ, и сперва Райнер и Симон, затем, выругавшись, барон из Мельдума и все остальные подняли на руки борзых.

И пошли вереницей вокруг площади, прижимая к груди свои мохнатые ноши, отворачивая сожженные стыдом лица.»

«Вот ведь удумал, — скажете вы. — Казнить стыдом — жуткое дело. Как ему это в голову пришло?! Кстати, а что — это правда так стыдно?»

Правда, правда. Им было стыдно. А как Эд придумал… Строго говоря, он ничего не придумывал и Говоров тоже. Просто реальный Эд был грамотным человеком и хорошо знал законы.

Публичное ношение собак на самом деле было распространенным наказанием у франков и их соседей. В Восточно-франкском государстве (будущая Германия) этот обычай сохранялся еще не один век, правда, в основном уже в городской среде. Обычно такой приговор выносился тогда, когда преступник заслуживал смерть, но по тем или иным причинам ему сохраняли жизнь. Бывало, что при бегстве виновного наказанию подвергали... соседей.

Таким образом, в этой сцене Эд вовсе не являлся человеком, решения которого настолько непредсказуемы, что после наказания даже его верные вассалы взбунтовались. Наоборот, он предстает как разумный правитель, который знает законы и умеет ими пользоваться, который по справедливости наказал вассалов за серьезное преступление, но при этом проявил милосердие, потому что других вассалов все равно нет. А вот вассалы в результате оказались неблагодарными тварями, не оценившими великодушие сеньора.

А что еще было ждать о воинов, которые не стеснялись ограбить монастырь?

Король Карл Простоватый

В замечательной повести А.Говорова «Последние Каролинги» принц Карл Простоватый изображен... дурачком. Хотя на самом деле с умственными способностями у него все было в порядке. А еще Говоров сделал его лет на десять старше. Зачем? А как еще противопоставить сильного и деятельного Эда вырождавшимся Каролингам? Странно было бы сравнивать воина с пятилетним ребенком.

Карлу Простоватому не повезло с рождения. Дело в том, что он родился через пять месяцев после смерти отца — короля Людовика Заики (или Косноязычного). Официально, Карл был его наследником, но кто бы отдал корону младенцу? Корона должна принадлежать тому, кто реально способен ее удержать. К тому же у Карла было два старших брата от предыдущего брака отца. Их статус был не совсем ясен, так как брак их матери был аннулирован, но все же они считались почти взрослыми, и, значит, владения можно было поделить между ними. Конечно, не все знатные франки были с этим согласны, так что за короны пришлось повоевать, но, в конце концов, Людовик и Карломан стали королями.

И по глупому погибли в самом юном возрасте.

Людовик погиб в 19 лет. Он разбился о подъёмные ворота, когда на лошади догонял какую-то девицу.

Карломан умер в 18. Во время охоты, когда юный король пытался завалить кабана, его случайно ранил в ногу слуга, который вообще-то хотел ему помочь. Карломан умер от заражения.

Карлу Простоватому в это время было 5 лет. И, естественно, корона опять от него уплыла. Ну кто станет подчиняться пятилетнему ребенку?! Это даже не смешно.

Франкская знать обратилась к другому Карлу Каролингу — королю Карлу Толстому, который таким образом временно смог восстановить империю. Чисто символически, потому что реальной власти у него не было. А через несколько лет, полностью разочаровав подданных, он был низложен и вскоре умер.

Карлу Простоватому в это время было 9 лет и, опять же, ему ничего не светило. Знать выбрала королем графа Парижского Эда, героя обороны Парижа от норманнов.

Зато через некоторое время принца взял под свое крылышко архиепископ Реймский Фульк и в 14 лет короновал беднягу королем. Последующая война с Эдом не принесла Карлу каких-то успехов и даже Фульк задумался, а не договорится ли ему с противником? Соглашение в результате состоялось, только без Фулька.

К Эду явилась сторонники Карла, которые служили еще Людовику Заике, и без затей пояснили, что они бы предпочли видеть королем Эда, но им жалко Карла, оставшегося сиротой. Ведь они когда-то присягали Людовику и обещали беречь его будущего наследника. Собственно из-за этого они и остаются в лагере Карла.

Эта речь произвела сильное впечатление на Эда. Он тоже рано остался сиротой. И тоже как ребенок не мог получить владения собственного отца. И Карла просто было жалко. Ну, да, суровый девятый век, но ведь жалко мальчишку!

В результате было достигнуто соглашение. В обмен на присягу Эду Карл получал от него во владение город Лаон и становился наследником короля. Когда Эд умер от черной оспы, власть без проблем перешла к Карлу Простоватому. Брат Эда Роберт даже и не думал оспаривать подобную передачу, ему и так было хорошо.

Так уж получилось, но реальная власть Карла распространялась лишь на территории между Лаоном, Суасоном и Реймсом, а на остальной части Западно-Франкского королевства правил Роберт Парижский, которого Карл сделал герцогом франков. Роберту доставалась и слава в борьбе с норманнами, а вот шишки, то есть поражения — доставались Карлу.

В 911 году Карл Простоватый вынужден был передать одному из вождей викингов Роллону (Хрольф Пешеход) обширные земли вокруг Руана, которые потом получат названия Нормандия. Хрольф должен был принять христианство, признать королем Карла и защищать свои владения от прежних соплеменников-норманнов.

Многие историки и беллетристы любят называть это соглашение позорным, но справедливости ради стоит признать, что это была уже не первая попытка договориться с викингами. Но при этом первая удачная. Хрольф, принявший имя Роберта, оказался неплохим правителем и действительно защищал владения короля. Но, видимо, это обстоятельство писателей мало волнует, а вот то, что Карл отдал недавнему язычнику собственную дочь (Гизелу или Жизель) — возмущает до крайности.

А между тем историки даже не смогли выяснить, существовала эта Гизела на самом деле или нет. Или же хронисты по ошибке приплели к истории Роллона историю передачи норманнам Фризии, когда вождь Гутфрид получил в жены дочь Лотаря II Гизелу.

Полностью мифологичен и рассказ о том, как гордый Роллон, не пожелав преклонить колени перед королем, так сильно поднял ногу Карла для поцелуя, что тот упал на спину. Сказочники, что тут скажешь...

В целом, правление Карла было не хуже других, а в чем-то даже и лучше. Но все рухнуло из-за сущего пустяка. На одном из собраний знати Карл посадил ближе к сердцу не Роберта Парижского, а своего друга, которого Роберт считал выскочкой самого низкого происхождения.

Граф Парижский осатанел.

Казалось бы, пустяк, но этот пустяк завершил мир между Карлом и Робертом. Роберт поднял мятеж и в результате низложил Карла, водрузив его корону на собственную голову.

Карл попал в заточение. Ненадолго ему удалось вырваться на свободу, и он постарался вернуть себе трон, но в сражении его войска были разбиты, и хотя Роберт тоже погиб в бою, Карлу это не помогло. Он вновь попал в тюрьму. В тюрьме через несколько лет он и был убит.

Архиепископ Фульк Почтенный

Граф Парижский Эд, а точнее, писатель А. Говоров, уверял, что «Фульк» значит «болотная курочка». Вообще-то нет. На самом деле это старое франкское имя означает «сокол». Хорошее имя для представителя древнего рода. Но в своей повести «Последние Каролинги» Александр Говоров не пожалел черных красок для архиепископа Реймского, носившего это имя, и, конечно, предпочел дать другое толкование имени.

«В свите поспешно слез с лошади и приблизился невзрачный монах в поношенной столе, с тонзурой, переходящей в лысину. Опустился на колени, весь какой-то узкий, извилистый, большеухий.

Рикарда указала на него зонтиком:

— Не признаете, дражайший канцлер? Это же Фульк, так, кажется, его зовут? Я случайно выручила его из тюрьмы, куда папская канцелярия упекла его — за что бы выдумали? За тайные сношения с вами, канцлер Гугон! Нате, берите его, пусть это будет мой подарок. Он ваш блестящий ученик, весь полон всяческих достоинств. Сам нищий — желает распределять царства. Читает по складам, зато назубок знает все кляузы минувших времен. Фульк, покажи свои паучьи лапки! Такие не разят мечом или копьем, такие душат паутиной.»

Образно, ярко, но несколько неточно. Хотя да, душить паутиной Фульк действительно умел — он вообще был талантливый человек. И образован он был хорошо и не был выскочкой, а родился в знатном и влиятельном роду. Считается, что его отцом был пфальцграф Фульк, который служил королю Карлу Лысому, один дядя был епископом Анжера, а другой — архиепископом Тура. Известно, что у архиепископа были брат и сестра, причем потомком сестры стал другой Фульк, прославившийся во Франции — граф Анжуйский Фульк Нерра.

Впрочем, пока что историки смогли установить родословную Фулька лишь приблизительно, а сам Фульк больше прославился враждой против героя обороны Парижа от норманнов Эда и своей смертью.

Когда вся Нейстрия (эта будущая Франция) славила Эда Парижского и предлагала ему корону Западно-Франкского королевства, архиепископ Реймский предложил корону Франции герцогу Гвидо Сполетскому.

Почему?

Считается, что Гвидо был родственником Фулька и если бы он стал королем, то Фульк получил бы огромную власть при его дворе.

Но для франков Гвидо был чужаком, который был им совершенно неинтересен. И все же герцог был коронован. Когда об этом стало известно в Западно-Франкском королевстве, франкская знать сплотилась вокруг Эда и тот был торжественно коронован.

Во Франции стало два короля, но тут до Гвидо и Фулька дошло, что ни малейших шансов победить Эда у них нет. Тогда Гвидо отрекся от трона и вернулся в Италию, где и постарался завоевать для себя корону. На этот раз успешно.

Казалось бы, после такого конфуза Фульку стоило бы смириться и договориться с королем Эдом. Но нет — он закусил удила. На этот раз архиепископ обратился к Арнульфу Каринтийскому, бастарду Каролингов, который сверг императора Карла Толстого и стал королем Восточно-Франкского королевства. Фульк предложил ему еще и корону Западно-Франкского королевства.

Арнульф даже не ответил Фульку, а предпочел договориться с Эдом. Эд явился на встречу с Арнульфом во главе большого войска, признал формальное главенство Каролинга в обмен на признание за собой короны Франции, после чего Арнульф и Эд разошлись по домам, довольные друг другом.

Вы думаете Фульк угомонился?

Нет. Желание свергнуть Эда стало у него навязчивой идеей. Он вспомнил про сироту Карла Простоватого, объявил себя его опекуном и короновал.

Война двух королей, точнее, Эда и Фулька длилась четыре года, но в результате Эд и Карл договорились и сделали это без участия архиепископа.

И вновь Фульк не смирился. Он постарался натравить на Эда незаконорожденного сына Арнульфа Каринтийского Цвентибольда. И опять без всякого успеха. Эд и Карл наваляли новому участнику распри вдвоем. Цвентибольд проявил благоразумие и спешно вернулся домой.

А Эд умер без всякого участия Фулька, и Карл Простоватый стал королем. Новый король был благодарным человеком и даже сделал Фулька своим канцлером, но при этом власть все равно была сосредоточена в руках брата Эда Роберта. Думаю, Фульк скучал по своему врагу, а вот с его братом предпочитал не враждовать. Возможно, потому, что в отличие от Эда Роберт мог и зашибить. Вспыльчивым и необузданным в этой семье был вовсе не старший брат, как уверял в своей книге Говоров, а младший.

Почему Фульк так ополчился на Эда?

Историки уверяют, будто Фулька возмущало, что Эд не всегда был почтителен с церковью.

Это они серьезно? Судя по хроникам, к церкви Эд относился с искренним благоговением.

Так в чем же дело? Может быть, Фулька раздражало, что мирянин Эд является владельцем нескольких монастырей? В том числе аббатства св. Мартина в Туре, где хранились частицы плаща святого?

Вполне возможно, тем более что смерть Фулька тоже была связана с монастырем. Дело в том, что 899 году Фульк добился, чтобы ему передали монастырь Сен-Вааст в Аррасе, отобранный у графа Фландрии Бодуэна II Лысого. А граф в отместку взял, да и подослал к архиепископу убийцу. 17 июня 900 г. неугомонный Фульк был убит Винемаром, вассалом графа.

Карл Простоватый был опечален, но никто из убийц архиепископа наказан не был. Да и святым Фульк тоже не стал, хотя на витражах в базилике св. Ремигия в Реймсе изображен и прозвище «Почтенный» получил. Зато до нашего времени дошли письма архиепископа (в том числе великолепное письмо Карлу Простоватому, в котором Фульк страстно протестует против его намерения обратиться за помощью к норманнам), а в том самом монастыре святого Вааста в Аррасе в XVIII веке были обнаружены хроники, получившие название «Ведастинские анналы». И там встречаются сплошь знакомые имена, и имя Фулька, конечно, тоже. Хроники переведены на русский язык, их можно найти в сборнике «Историки эпохи Каролингов».

Храбрый герцог Генрих

В повести А.Говорова «Последние Каролинги» не только главные герои, но даже и второстепенные изображены на удивление ярко. Одним из таких второстепенных, но запоминающихся персонажей является храбрый герцог Генрих, погибший при осаде Парижа викингами в 886 году.

Первый раз он появляется в повести, когда императрица Рикарда решает устроить торжественную встречу нового графа Парижского Эда. По задумке Рикарды Эд, как герой, должен выдержать три поединка с франкскими воинами. Один из этих воинов Генрих, герцог Суассона. Впрочем, все закончилось хорошо:

«Императорские слуги торжественно распахнули палисандровые двери. Боже! Там на мраморной лестнице снова кто-то поджидал с обнаженным мечом! Товарищи Эда роптали, протестовал народ. Одна Азарика нисколечко не волновалась. Она знала: Эд победит всех!

Мечи блеснули сначала неохотно, потом, постепенно увлекаясь, убыстрили ход. Стало видно, что это Генрих Суассонский, воинственно усатый, без шлема и доспехов, в полотняной рубахе. Обманные выпады следовали один за другим, дамы поминутно вскрикивали. Но странно, противники улыбались и даже перебрасывались репликами:

— Как тебе нравится этот сарацинский приемчик?

— А вот этот выпад сверху — слева — через плечо?

Расхохотавшись, они отбросили мечи, обнялись по-дружески. Вздох облегчения вырвался у народа. Стоявшие за воротами громко требовали сообщить, кто куда ранен.»

А потом на праздничном пиру герцог вдохновенно хвастал. Оказалось, хвастать он любил, и в следующую встречу с ним читатель вновь мог наслаждаться его похвальбой:

«Душою общества был герцог Суассонский. Он грохотал, крутя острейшие усы.

— Почему бы мне и не верить? Клянусь, что тот кабан был ростом с Лаонскую башню, если не считать, правда, ее шпиля.

— Генрих! — умоляла его толстушка супруга.

— Что — Генрих? — не сдавался тот. — Пусть кто-нибудь посмеет сомневаться! Я готов доказать свою правоту оружием.

Рикарда положила герцогу на плечо руку, унизанную кольцами, а сама одарила Эда самым тягучим из своих русалочьих взглядов.

— Ну, а если это буду я?

— Такому противнику сдаюсь без боя! — нашелся герцог. — Даже если вашей светлости угодно доказывать, что кабан был с комара!

Тотчас же он принялся расписывать, как однажды в лесу встретился ему тур с четырьмя рогами.»

Зато потом этот хвастун отозвался на призыв Эда и отправился со своими людьми на помощь осажденному Парижу, где и погиб:

«А лишь рассвело, с высот Горы Мучеников ринулись суассонцы, аврелианцы, битурикцы, а сними множество других франков, сгоравших от стыда за свое бездействие.

Впереди скакал герцог Генрих, вращая цыганскими зрачками.

— Аой, суассонцы, докажем, что мы не мокрые курицы!

— Радуйтесь!— гремело вокруг.

Несколько норманнов на небольших, прытких лошадках все время мельтешили перед носом пылкого герцога. Они ухитрялись на скаку оборачиваться, показывая ему из растопыренных пальцев носы, а один сделал комические усы. Генрих пришел в ярость и, несмотря на предупреждения своих сенешалов, ринулся за наглецом в погоню.

И он уже был близок к тому, чтобы рассечь оскорбителя от плеча до седла, как почувствовал, что со своим конем валится куда-то в бездну. Негодяи заманили его в волчью яму!

Пока подскакавшие суассонцы искали веревки, пока спорили, кому первому лезть за сюзереном, отважный Генрих умирал, напоровшись на один из замаскированных кольев.»

Жалко, правда?

Как вы догадываетесь, герцог Генрих реальный исторический персонаж и погиб он почти так, как это описал Говоров. Правда, никаких замаскированных кольев в яме, в которую провалился герцог, не было, это писатель придумал для дополнительного драматизма. Но пока Генрих пытался выбраться из ямы, ловушку окружили норманны и убили герцога.

А вот в остальном реальный Генрих не слишком походил на созданный Говоровым персонаж. Он не был владетелем Суассона, но именно там — в аббатстве святого Медарда — был похоронен.

Родословная Генриха известна не очень хорошо, но считается, что он был то ли сыном, то ли внуком графа Грапфельда Поппо I. От этого Поппо род получил название Поппонидов. У Генриха было два брата — еще один Поппо и Эгино — герцоги Тюрингии. Что же до Генриха, то он унаследовал родовой замок Бабенберг во Франконии, вокруг которого затем вырос город Бамберг. От этого замка потомков Генриха стали именовать еще и Бабенбергами (и эти Бабенберги оставили яркий след в истории). Что еще интереснее, многие историки считают, что Поппониды/Бабенберги были ветвью Робертинов и, значит, герцог Генрих и Эд Парижский были родственниками. Не удивительно, что Говоров изобразил этих персонажей друзьями.

Герцог Генрих был вассалом как королей Восточно-Франкского королевства, так и Западно-Франкского. Таким образом, он был маркграфом Саксонии, Тюрингии и Нейстринской марки, точнее, одной из ее двух частей — Нормандской марки (с 884 года), созданной для противодействия норманнам.

Ему пришлось немало повоевать, и он вовсе не был тем простодушным и хвастливым воином, каким изобразил его Говоров. Генрих был не только воином, но и хорошим полководцем, расчетливым и, временами, коварным. Он воевал с норманнами, участвовал в междоусобицах саксов и тюрингов, помогал своему брату Поппо завоевывать южную Тюрингию, по приказу своего родственника императора Карла Толстого заманил в ловушку и взял в плен Гуго Лотарингского, который вскоре был ослеплен и умер в монастыре, организовал убийство его союзника норманнского вождя Гутфрида, получившего от императора Фризию и титул герцога, но не выполнившего свои обязательства по защите побережья.

В общем, Генрих был удачливым полководцем и правителем. В семейной жизни ему тоже везло. Его женой была Ингельтруда, внучка императора Людовика Благочестивого (сына Карла Великого). Достоверно известно, что у Генриха было четверо детей: дочь Хедвига, сыновья Адальберт, Адалард (Адальхард) и Генрих. Возможно, его сыном (или внуком) был следующий правитель Норманнской марки -- Беренгер, родоначальник графов Ренна и Байё.

Генриху удавалось многое. И надо же было так случиться, что во время сражения с норманнами при осаде Парижа его конь провалился в яму. На этом удача Генриха закончилась, а вместе с нею и жизнь. Судьба его сыновей тоже оказалась печальной. Но это уже совсем другая история.

Дар чародейки Локусты

«— Скажи, есть ли средство… Как бы поточнее выразиться? Есть ли… ну лекарство, что ли…чтобы человек заснул, а на самом деле отошел в вечность…

— В смерти, как и в жизни, волен бог.

— Знаю, знаю, — разгоралась императрица. — А ты все-таки, старая, скажи, есть ли такое средство?

Волшебница молчала, уставясь в кипящий сосуд.

<...>

— Я где-то слышала, — понизив голос, продолжала Рикарда, — есть такой состав, «Дар Локусты», он не вызывает подозрений…

— Как бы врач, — сухо ответила Заячья Губа, — не лишился головы, прописывая такие лекарства.»

Ну, вы поняли. «Дар Локусты» — это яд. В повести Александра Говорова «Последние Каролинги» он упоминается не один раз. И не просто так. Одна из самых сильных сцен повести — это попытка отравления главного героя во время венчания. Естественно, неудачная попытка — по многим причинам.

«— Тебя хотели отравить! — В страшном волнении колдунья схватила его за руки. — Сынок! Не верь здесь никому!

Окружающие возмутились. Особенно громко протестовал великий кравчий граф Каталаунский.

— Обвинять в отравлении! И кого — новобрачную! Невозможно… И как она смеет, эта грязная ведьма, осквернять своим присутствием христианский храм?

И Кривой Локоть взял с подноса, который все еще держал Роберт, злополучный кубок и хотел его вылить в раскрытую фрамугу цветного стекла. Но Заячья Губа выхватила кубок, расплескав.

— Она обнаглела! — сказал Эд. — А ну-ка, гнать ее плетьми!

Но Заячья Губа в преданной улыбке показала ему свой единственный зуб.

— Вот увидишь, сынок, что я теперь сделаю ради тебя…

Одним духом она выпила добрую половину кубка. Тут же герцогиня Суассонская вскрикнула и повалилась в обморок рядом с сестрой, а Кривой Локоть стал заметно продвигаться к выходу. И это не ускользнуло от напряженно размышлявшего Эда. Он принял мгновенное решение:

— Эй, палатины, ни одной души из капеллы не выпускать!

А у Заячьей Губы на впалом рту уже пузырилась пена, она охала и просила подать стульчик и хоть глоток воды.

Она указала королю на Аолу.

— Обыщи ее…Ты найдешь на цепочке яд!

— Неужели ты станешь ее обыскивать? — Роберт преградил старшему брату дорогу. — По наветам злобной ведьмы?

— Какой позор! — вторил Кривой Локоть, бледный как полотно.

— Молчите! — повелел Эд. — Я король!

И он снял с шеи прекрасной Аолы сердцевидный медальон на цепочке, на котором была выгравирована надпись: «Дар Локусты».

— Итак, великий кравчий, — обратился Эд к Кривому Локтю, — ты продолжаешь уверять, чтов кубке не было яда?

— Г-готовп-поклясться на святом Евангелии! — Доблестный граф Каталаунский вдруг начал заикаться.

— Значит, ты еще и клятвопреступник? — К Эду вернулась сатанинская усмешка той поры, когда он звался бастардом. — Пей, падаль, из кубка, там еще предостаточно!

Кривой Локоть обратился в бегство, надеясь как-нибудь выбраться из капеллы. Эд догнал его, железной рукой стиснул его шею, насильно влил в горло жидкость из кубка.

И Готфрид, граф Каталаунский, упал на каменные плиты капеллы. Его били конвульсии, он пытался кричать, проклинать, но задыхался от пены, льющейся изо рта. Через пару мгновений он был мертв.

— Дар Локусты, — сказала, обмахиваясь, Заячья Губа, которой наконец подставили стульчик, — страшная вещь! Увы, и я последую за ним, только не так скоро, потому что я принимала противоядия.»

Представляете, как эффектно выглядела бы экранизация повести? Впрочем, оставим кино и вернемся к реальной истории. Весь сюжет с отравлением от начала и до конца был выдумкой писателя. Жена Эда Парижского звалась не Аолой, а Теодрадой и не пыталась его травить — судя по всему, у Эда была вполне благополучная супружеская жизнь. Выдумана была и колдунья Заячья Губа.

«Так что же, —спросите вы, — во всей этой шикарной истории нет ни слова правды?».

Не совсем так. То и дело упоминаемая персонажами Локуста существовала на самом деле. Вот только жила она в другую эпоху, но оставила по себе такую память, что ее помнили и столетия спустя.

Локуста жила в первом веке нашей эры и была уроженкой Галлии (нынешняя Франция). Конечно, никакой чародейкой она не была, но изучала свойства трав и растений. Кстати, и само ее имя означает растение.

Неизвестно, когда травница приехала в Рим, но там она обнаружила, что торговля ядами гораздо прибыльнее, чем торговля лекарствами. И Локуста принялась за дело. Каки многих римлян ее волновало лишь одно — деньги.

Как составитель ядов (не только растительных, но и минеральных), Локуста очень быстро прославилась, причем настолько, что к ней обратилась жена императора Клавдия Агриппина Младшая, пожелавшая избавиться от мужа. Локуста выполнила заказ — яд был подан императору в блюде из белых грибов. В этом отравлении не было ничего тайного — приближенные императора прекрасно все поняли, да и новый император Нерон демонстративно отказывался есть грибы, называя их «пищей богов», так как после смерти императоры обожествлялись.

После этого отравления Локуста получила следующий заказ — на этот раз в отношении сводного брата Нерона Британника. И все же несмотря на свою репутацию и славу первоначально Локуста приготовила очень слабый яд. Как она уверяла разгневанного Нерона, она хотела сделать все правдоподобно, чтобы смерть юного Британника казалась естественной. Но, возможно, Локуста просто испугалась последствий. Одно дело понемногу травить подданных императора, и другое — решать с помощью ядов проблемы власти в императорской семье. Вот только один раз впутавшись в такое преступление, Локуста уже не имела возможности уйти в тень. Разгневанный Нерон приказал избивать уроженку Галлии до тех пор, пока она не согласилась изготовить сильнодействующий яд. Британник был обречен.

За отравление потенциального соперника императора Локуста получила в дар имение, деньги и предписание создать школу травников, где изучались бы травы и яды. Она послушно выполняла распоряжения Нерона, хотя с отравлением его матери дело не задалось — возможно, Агриппина последовала давнему совету Локусты и постепенно приучила себя к ядам. В результате Нерон решил без затей убить собственную мать. Хотя сенат поздравил его с этим действием, ненависть к Нерону и Локусте становилась все сильнее, так что незадолго до своего конца император попросил отравительницу приготовить для него мгновенный яд — на всякий случай.

Яд императору не помог. Когда после возмущения легионов в Галлии и Испании к ним присоединились и преторианцы, Нерон бежал из Рима в такой спешке, что забыл яды во дворце. Смелости заколоться, чтобы избежать ареста, суда и казни, у свергнутого императора не хватило, и его заколол верный вольноотпущенник.

Локуста осталась без покровительства, всеми ненавидимая и презираемая. Она пыталась жить тихо и незаметно, но ей это не помогло. Считается, что вскоре после смерти Нерона она была казнена новым императором Гальбой.

Сиагрий — последний римлянин

Помните, у А. Говорова в "Последних Каролингах" есть такой второстепенный персонаж — то ли сторож, то ли привратник, то ли метельщик?:

"Привратник, со странным римским именем Сиагрий, отставил метлу, сладко зевнул и оценивающе посмотрел щелочками глаз.

— А ты, случаем, полденария мне не найдешь?

Получив мзду, оживился, снял со стены кольцо зеленых от старости ключей и, топая по-медвежьи, повел ее под гулкие своды анфилад. Огромные цветные стекла в свинцовых переплетах заросли пылью и паутиной. В высоченных палатах даже в полдень стоял сумрак, словно в мраморном лесу. Азарика на каждом шагу допытывалась: а это что за мозаичная картина, а почему здесь изображен орел с двумя головами, а кто почивал под этим парчовым балдахином?

— Не знаю… — равнодушно отвечал Сиагрий, скобля пятерней заросший подбородок. — Да и что они тебе? Ты бы, паренек, пожаловал мне лучше еще четверть денария."

Или еще:

"— Сиагрий, мышка, достань-ка те книги.

Сиагрию почему-то нравилось, когда его называли мышкой, но, прежде чем полезть на полку, он поклянчил полденария.

— Спроси у Эда, — посоветовала Азарика.

Сторож покорно взобрался на лесенку. Просить у графа подаяние было все равно, что самому совать спину под розгу."

И последние эпизоды:

"палатины еле отбивали от этой площадки наседающих врагов. Втиснув одну трубу в другую, Азарика сунула их Тьерри, а сама отбежала к Сиагрию, готовившему кузнечные мехи — накачивать состав.

— Сиагрий, ну что же ты, мышка! — чуть не плакала она.

В бойницу влетел здоровенный камень и шлепнулся в ушат с заготовленной жидкостью, все оплескав. Побелевший от страха Сиагрий скрылся в запасной ход. Азарика одна, торопясь, срывая ногти, обливаясь, налаживала мехи <…>

Старый дворец пылал, как свеча. Норманны и беженцы вперемежку выскакивали оттуда, стараясь загасить свои тлеющие одежды. Палатины стояли вокруг, ловя и убивая врагов, но здание тушить и не пытались. Азарика кинулась внутрь, думая только о книгах. Пробежав наполненные дымом залы, она нащупала вход в библиотеку. Там было сравнительно спокойно, только дым ел глаза. Возле шкафов она заметила Сиагрия, который что-то бормотал себе под нос, укладывая свитки ровненькой кучкой.

— Ты что тут делаешь?

Сиагрий, даже ухом не поведя на вопрос Азарики, высек искорку и поджег свитки, которые вмиг затрещали, как солома.

— Полденария не дашь за это дерьмо? Кончаются Каролинги!"

Вот такой персонаж — трусоватый попрошайка с римским именем Сиагрий. А ведь это имя принадлежало старому галло-римскому сенаторскому роду, который дал Риму и его осколкам консулов, полководцев, префектов, епископов и святых. Известно, что этот род происходил из Лугдуна, нынешнего Лиона.

История знает консула 382 года Афрания Сиагрия, его внука или правнука Эгидия Афрания Сиагрия — полководца и правителя Северной Галлии, и другого внука или правнука двоюродного брата Эгидия — Тонантия Ферреола, преторианского префекта Галлии.

Род Сиагриев был в родстве со знаменитым поэтом, политиком и епископом Арверны (нынешний Клермон-Ферран) Сидонием Аполлинарием и императором Авитом. Кстати, Говоров в своей повести упоминает Сидония Аполлинария — Азарика вспоминает его стихи, набредя на старые римские термы. А самый знаменитый Сиагрий — еще один Афраний — в пятом веке стал последним влиятельным римским военачальником и последним правителем севера Римской Галлии, так называемой суассонской областью или Суассонским королевством. К концу существования столицей области был Суассон, но первоначально ее центр — Париж (в те времена Лютеция).

Афраний Сиагрий стал человеком, которого историки включили в список "последних римлян", тех, кто по мере сил старался сохранить гибнущую под напором варваров цивилизацию.

Как и многие в его роду, Сиагрий родился в Лугдуне, но его деятельность оказалась связана с севером Галлии. Еще его отец Эгидий был правителем Суассонской области. Он был другом императора Западно-Римской империи Майориана. Одно время его признавали своим королем салические франки. Эгидий умер при невыясненных обстоятельствах то ли от чумы, то ли от яда. После его смерти власть унаследовал некий Павел из Андегав (Анжера), а после гибели Павла в сражении с саксами власть перешла к сыну Эгидия — Афранию Сиагрию, последнему римлянину.

Суассонская области, который Сиагрий правил по римским обычаям, оказалась отрезанной от Рима еще при Эгидии. Сиагрию было 34 года, когда он стал правителем, и более 20 лет он упорно старался сохранить этот осколок Рима.

Ему было 46 лет, когда пришло известие, что в Италии свергнут последний император Западно-Римской империи, а королем себя объявил командующий варварами-наемниками Одоакр. Сиагрий не признал власть Одоакра, считая себя последним законным представителем Западно-Римской империи. Он отправил послов к императору Восточно-Римской империи Зенону — то же самое сделал и Одоакр. Вот только на обращение Сиагрия Зенон не обратил ни малейшего внимания, видимо, не считая север Галлии достойным внимания, в отличие от Италии.

Больше у Сиагрия не было контактов ни с Италией, ни с Византией. Окружающие народы называли его королем римлян, но он до конца жизни настаивал, что является лишь наместником провинции Римской империи. За свою жизнь он видел, как империя съеживается на глазах, но продолжал служить ей даже тогда, когда она перестала существовать, а варвары-федераты перестали выполнять союзнические обязательства.

Римский анклав Сиагрия со всех сторон окружали варвары — бретонцы, франки, вестготы, бургунды и алеманны. Довольно долго Сиагрию удавалось сдерживать их напор и даже заключать союзнические договора, но все изменилось, когда королем салических франков стал молодой, амбициозный и крайне мстительный Хлодвик из рода Меровингов.

Вот что писал об этом через столетие другой галло-римлянин епископ Григорий Турский: "На пятом году правления Хлодвига король римлян Сиагрий, сын Эгидия, местом своего пребывания выбрал Суассон, которым некогда владел вышеупомянутый Эгидий. Против Сиагрия выступил Хлодвиг вместе со своим родственником Рагнахаром, у которого тоже было королевство и потребовал, чтобы Сиагрий подготовил место для сражения. Тот не уклонился и не побоялся оказать сопротивление Хлодвигу. И вот между ними произошло сражение. И когда Сиагрий увидел, что его войско разбито, он обратился в бегство и быстрым маршем двинулся в Тулузу к королю Алариху. Но Хлодвиг отправил к Алариху послов с требованием, чтобы тот выдал ему Сиагрия. В противном случае — пусть Аларих знает, — если он будет укрывать Сиагрия, Хлодвиг начнет с ним войну. И Аларих, боясь, как бы из-за Сиагрия не навлечь на себя гнев франков,— готам ведь свойственна трусость,— приказал связать Сиагрия и выдать его послам. Заполучив Сиагрия, Хлодвиг повелел содержать его под стражей, а после того как захватил его владение, приказал тайно заколоть его мечом."

Так закончилась жизнь последнего римлянина Галлии. Но вот что удивительно, его потомки вполне благополучно жили под властью франков. Через сотню лет после гибели Сиагрия был известен граф Сиагрий, которого король Гунтрамн Святой отправил с дипломатической миссией в Византию. Уже в 739 году дама Сиагрия сделала крупный вклад в один из монастырей Пьемонта. В 757 году упоминается настоятель аббатства в Нантюа, принадлежащий к роду Сиагриев.

Могли ли Сиагрии дожить до конца девятого века? Могли, но вряд ли. И вот почему. Дело в том, что Каролинги утверждали, что святой Арнульф из Меца, потомками которого они были, являлся потомком Сиагрия. То есть сами Каролинги были Сиагриями. Правда это или нет — неизвестно, скорее всего это была попытка обосновать свою власть после того, как майордом Меровингов Пипин Короткий сверг последнего короля Меровинга и провозгласил себя королем. По отношению к Меровингам Каролинги были узурпаторами, вот только сами Меровинги были узурпаторами и захватчиками в отношении Сиагрия и его королевства. Утверждая, что являются потомками Сиагрия, Каролинги давали понять, что просто возвращают себе свое. Вот только такой аргумент почти наверняка свидетельствовал, что род реальных Сиагриев уже прервался.

Орган — инструмент благочестия и страстей души...

"Звучал орган, и это тоже было диковинкой. Первый в стране франков орган построили Людовику Благочестивому греческие мастера лет шестьдесят назад, но он давно пришел в негодность, и о нем успели забыть. А тут этакое музыкальное чудовище, исторгающее звуки Левиафана, а в них землетрясение, буря, благочестивый гимн, плач младенца и все, что угодно изумленной душе. Герцоги завистничали: «Все-то у этого Эда самое изысканное!». Король слушал орган благочестиво, хотя и находил его утомительным. «Фортунат, что ли, говорил, — проносились мысли, — что многотрубный орган подобен душе с ее множеством страстей? Если так, то в моем органе страсть войны должна играть на самой вопящей из труб".

Так писал Александр Говоров в повести "Последние Каролинги", описывая события 888 года в королевстве Нейстрия (Франция). И, читая описание приготовлений к свадьбе короля Эда, вы так и представляете громадный инструмент со множеством труб и клавиатур.

Но... Картина будет неверна.

"Как же так? — спросите вы. — Всем известно, что в средневековых церквях для богослужения использовались органы! Об этом даже в Википедии написано!"

Ну, да, написано. Но, во-первых, Средневековье — оно длинное. Во-вторых, и органы бывают разными. Те великолепные и роскошные образцы, что известны нам сейчас, появились не сразу. Кстати, в соборе Нотр-Дам в Париже, который пришел на смену тому собору, где в повести венчался король Эд, орган был установлен только в начале XV века — на излете Средневековья.

А до этого?

А до этого у франкских, позднее, французских королей не было на органы ни средств, ни мастеров.

Да, античность знала большие, мощные и, кстати, удобные для использования органы (гидравлосы), но с падением римской империи и общим оскудением жизни орган претерпел регресс. Сложная машина превратилась в небольшой портативный инструмент, который просто не способен был издавать "звуки Левиафана, а в них землетрясение, буря, благочестивый гимн, плач младенца и все, что угодно изумленной душе".

И еще кое в чем Говоров был не прав. Первый орган у франков появился не при Людовике Благочестивом, а гораздо раньше — при короле Пипине Коротком, первом Каролинге, как дар Византии. Каким он был — неизвестно, известно только что сыновьям короля он не достался — все же за инструментом, даже простым, надо уметь ухаживать. Зато Карлу Великому опять повезло — новый орган был подарен уже императору византийской императрицей Ириной. С тем же успехом. Уже упомянутому сыну Карла Людовику Благочестивому тоже очень хотелось получить орган. И он его получил в 824 году. Вот только если о первых двух органах мы не знаем ничего, то об органе Людовика Благочестивого известно, что это был небольшой орган-портатив. Обычно в таких органах было от 8 до 15 труб.

"Всего-то?!" — удивитесь вы.

Ну, да. А вы что хотели? Даже для создания этого органа мастеров у Людовика не было. Орган создал венецианский священник. Так как Венеция совсем недавно находилась под властью Византии, она унаследовала от бывшей метрополии некоторые умения.

Были популярные ручные органы. Их держали на коленях. Одной рукой играешь, другой работаешь с мехами — милое дело!

Но все же постепенно стали появляться органы и побольше. Сначала их ставили на стол, потом стали устанавливать на полу. На таких органах играли уже двумя руками, а помощник должен был усердно качать меха, и частенько силы рук для этого было недостаточно, приходилось прибегать к силе ног. Да и сам инструмент был очень несовершенен, исполнять на нем, не опасаясь фальши, можно было только самые простые мелодии. Так что если вы представляете себе мессы для органа, которые писали лучшие композиторы эпохи, то до этого было еще далеко. Время И.С. Баха не пришло.

Строго говоря, когда органы все же приблизились к современным образцам, они исполняли музыку, которая являлась переложением произведений для хоров. Музыки, написанной специально для органа, тогда просто не было.

Но при этом маленькие домашние органы, в том числе и ручные, продолжали сохраняться очень долго. Их любили использовать для домашнего музицирования.