Читая Дюма. Почему они так поступили?

Господин д'Орильи, лютнист Франсуа Анжуйского — виртуоз лютни и клинка

Об этом персонаже известно очень мало. Служит герцогу Анжуйскому, верен ему, лютнист, да еще и прекрасный фехтовальщик. Уж если его мастерство признает Бюсси — это что-то, да говорит. Во всяком случае Бюсси не сомневается, что он, принц и Орильи без труда бы справились с пятью миньонами, которые, вообще-то, вовсе не напоминают людей, впервые взявших в руки шпаги.

Орильи молод — об этом в своем рассказе упоминала Диана де Меридор, но по поведению понятно, что он несколько старше принца. Заботлив, очень наблюдателен. И частенько видит то, что людям не хотелось бы, чтобы кто-то видел. Он прекрасно знает двор, а еще очень ценит свою лютню — он был по настоящему задет, когда Келюс посмел сравнить свою игрушку с его лютней.

При этом Орильи не просто лютнист-виртуоз и великолепный фехтовальщик, он еще и знает все тайны своего господина. Когда надо что-то узнать о Франсуа — где он, чем занимается — приходится обращаться именно к нему, в том числе и знатнейшим вельможам. Зато если и обезвреживать Франсуа, арестовывать надо и Орильи. Что интересно, арестовывать Бюсси Шико счел без надобности. А ведь и верно — зачем? Какой толк от Бюсси принцу? Ну да, он может портить жизнь миньонам, им можно хвастать, как хвастают тигром в зверинце, но вот дело — это уже к Орильи.

И опять же — очень наблюдателен. И то, о чем не в силах были догадаться герцог и граф де Монсоро, обнаружил Орильи. Что Бюсси обманывает того и другого, буквально на глазах обоих, а они и не видят.

И этот человек вместе с принцем опять отправляется ночью следить за домом Монсоро, проявляет наблюдательность и заботу о безопасности господина. И даже бесцеремонно хватает его за руку — это принца! — чтобы предупредить об опасности.

Скажете: "Но ведь это естественно. Он верный слуга. Что тут загадочного?!"

Что? Непонятно, кто такой Орильи. Почему он так вольно разговаривает с принцем, почему так свободно себя ведет, что может даже схватить за руку. Такое даже Бюсси себе не позволяет.

Товарищ детских игр?

Теоретически вполне возможно.

И да, человек, который улаживает дела гораздо успешнее, чем Бюсси. Собственно, в судьбе Бюсси это и видно. Орильи прекрасно умеет находить союзников — к примеру, д'Эпернона. У них общие интересы — музыкальные. Д'Эпернон его ученик. Да и вообще они друзья! Любят вместе поиграть на лютне или виоле. Д'Эпернон уверен, что благодаря Орильи знает все тайны герцога — ошибается, кстати. А вот Орильи просто мастерски растравляет страх д'Эпернона перед Бюсси и наводит на идею убийства. Только уточнил у принца, действительно ли Бюсси приговорен — во всем нужна ведь точность.

Скажете "Гадость-то какая!"

Так в том и дело, что это совершенно обычное поведение для верного слуги принца. Они все так действовали. Что принцы, что их верные люди.

Дюма не жалеет для него осуждающих слов — он-то жил в XIX веке, а не XVI, но для той эпохи Орильи был просто идеальным сторонником принца. И в результате долго благополучно избегал всех подводных камней на службе Франсуа.

Но нарвался на мстителей. Да, за убийство Бюсси. Как там говорил принц?

«Освободи его… От страданий»

Освободил. И в романе «Сорок Пять» получил свой удар кинжалом.

Франсуа об Орильи вспомнил:

— ... слышали новость?

— Нет, монсеньор. Какую новость?

— Орильи заеден волками.

— Орильи! — с удивлением воскликнул Анри.

— Ну да... заеден! Странное дело: все близкие мне существа плохо кончают. Доброй ночи, граф, спите спокойно.

Спите спокойно, дорогие читатели. И почаще перечитывайте книги.

Шико Первый и единственный

Среди героев Дюма есть персонаж, которого чуть ли не все читатели считают идеалом. Умный, верный, бесстрашный, предприимчивый, остроумный, больше король, чем сам король, прекрасный фехтовальщик, короче — собрание всех добродетелей.

И принадлежат эти добродетели... кому? Шуту. Да, шут Шико — один из любимых персонажей читателей.

Особенно его любят молодые. И его естественно. Юным свойственно смотреть на мир сквозь призму романтики. А что может быть романтичнее шута, который правит Францией (хотя бы иногда). Или человека, который смог отплатить могущественному обидчику за несправедливость...

Но, кстати, а что, собственно, Шико не поделил с герцогом де Майеном?

Женщину.

И вот тут возникают интересные моменты. В начале романа «Графиня де Монсоро» Шико около 38 лет. Герцогу де Майену — 24! Грозный герцог двадцатичетырехлетний мальчишка. А в истории с поркой Шико Майен еще моложе.

И вот, опытный офицер, которому уже за тридцать, соблазняет возлюбленную молодого герцога — «очаровательное создание из благородных» как он потом говорит (интересно, сколько ей было лет), а потом возмущается, почему герцог осатанел.

Но все же интересно, а почем Майен его не убил, ведь в те времена это было обычным делом. Почему он не удостоил его ударом кинжала?

По молодости? Или причина была в ином? И, собственно, а как имеет привычку действовать Шико?

Скажем так, он не слишком стесняется в средствах. Казалось бы, это естественно — все-таки XVI век, да и обстоятельства сложные. Но... вспомните его речь от имени Горанфло в монастыре св. Женевьевы.

Я считаю, что мы должны вести себя, как подобает людям мужественным, каковыми мы и являемся или, скорее, каковыми мы хотим выглядеть. К чему мы стремимся? К искоренению ереси... За чем же дело стало?.. Ведь об этом можно кричать со всех крыш, так я думаю. Почему бы нам не пройти по улицам Парижа в святом шествии, чтобы все видели нашу отличную выправку и наши добрые протазаны? Зачем нам ходить крадучись, подобно шайке ночных воров, которые на каждом перекрестке оглядываются, не идет ли стража? «Но кто подаст нам пример?» — спросите вы. Ну что ж, пусть этим человеком буду я, я, Жак-Непомюсен Горанфло, я, недостойный брат монастыря святой Женевьевы, сирый и убогий сборщик милостыни. С кирасой на теле, с каской на голове и мушкетом на плече я выступлю, если потребуется, во главе всех добрых католиков, которые пожелают за мной последовать. И я это сделаю хотя бы для того, чтобы вогнать в краску наших вождей, которые прячутся так, словно, обороняя церковь, мы выступаем на защиту грязного пьяницы, попавшего в драку.

Во всем мире такие речи называются провокациями.

Вы скажете, что Шико был вынужден так себя вести, чтобы выведать тайны Лиги, но это не так. Ему не требовалось заходить так далеко, чтобы разведать тайны, да и никто не ждал от Горанфло, которого он заменил, такой прыти.

«Хорошо, — можете согласиться вы, — но он троллил этих трусов — главарей Лиги».

«Ничего себе троллинг, — замечу я. — Да он вполне мог привести к резне. Не слишком ли большая цена за троллинг Гизов?!»

Или вот другая сцена. После тайного ареста Франсуа Анжуйского король предпочитает скрыть от графа де Монсоро, что случилось с герцогом. И что Шико? У него происходит занятный разговор с королем:

– Не отдашь ли ты его мне на полчасика? – шепнул Шико на ухо королю.

– Зачем?

– Чтобы помучить немножко. Ну что тебе стоит? Ты передо мною в долгу: заставил присутствовать на такой скучной церемонии, какой обещает быть эта.

– Ладно, бери его.

И как же Шико мучает графа? А он щедро разбрасывает намеки на симпатии Дианы к герцогу Анжуйскому:

– Бедная графиня, – сказал он, – она погибнет от скуки в пути.

– Я сказал королю, – ответил Монсоро, – что она путешествует со своим отцом.

– Пусть так, я не возражаю; отец – это весьма респектабельно, но не очень-то весело, и если бы возле нее был только достойный барон, чтобы развлекать ее в путешествии.., но, к счастью…

– Что? – с живостью спросил граф.

<...>

– К счастью, сказал я, выражая таким образом восхищение благостью всевышнего, к счастью, в этот час в пути находится кое-кто из наших друзей, и притом из самых веселых; и если они встретят графиню, они ее, вне всякого сомнения, развлекут. А так как друзья наши, – добавил небрежно Шико, – едут по той же самой дороге, очень вероятно, что они встретятся. О! Я вижу их отсюда. А ты видишь, Генрих? Ты ведь человек с воображением. Видишь ты, как они гарцуют на своих конях по прекрасной лесной дороге и рассказывают графине сотни пикантных историй, от которых эта милая дама просто млеет?

Неужели Шико никогда не слышал, что после таких шуток ревнивые мужья бывает убивают жен? Наверное, слышал. Но его это мало волнует. И, что характерно, вся эта издевка над Монсоро совершенно бессмысленна — Шико просто развлекается.

Но само интересное это поведение Шико в ходе знаменитой дуэли миньонов и анжуйцев. Внешне кажется, что Шико исполнен заботы, а на практике... Вспомните ситуацию: найдя труп Бюсси, анжуйцы обвиняют в его убийстве миньонов. Шико чуть запаздывает на дуэль, но слышит о потере Келюсом кинжала и о том ответе, что дает ему Антрагэ — что он оставил кинжал у господина де Монсоро, на площади Бастилии, в таких ножнах, из которых он не осмелился его вынуть. Трудно не понять ситуацию. И что же?

Шико напоминает, что у Келюса нет кинжала, но не спешит отдавать свой. Более того, еще ночью он понял, что случилось с Бюсси и кто виновник его смерти — герцог Анжуйский сказал это чуть ли не прямым текстом. Король не понял, но до Шико дошло.

Но он молчит.

Одним словом он может остановить эту безумную дуэль. Одним словом он может привести на службу своему королю еще несколько храбрых дворян — для этого ему даже не надо выдавать участие в деле д'Эпернона. Но... он молчит. Дает понять д'Эпернону, что все знает, но не спешит оправдать Келюса.

Почему?!

Да потому что «Он не любил анжуйцев и ненавидел миньонов». Да, ночью ему было жаль друзей короля, но теперь светило солнце. Да, некоторое сожаление в том, что должна была пролиться кровь, он испытывал, но недостаточно, чтобы заговорить. А ведь эти мальчишки были беззаветно верны королю. Они готовы были собственной грудью прикрыть короля в случае опасности. Их смерть была страшным ударом для Генриха. Но... Шико их ненавидел. И не оправдал.

Может, приказав взяться за палки, герцог Майенский (или Николя Давид, давший этот совет) был не так уж и неправ?

Впрочем, есть еще и следующий роман, где действует Шико. Но о нем в следующей главе.

Шико под маской Робера Брике, или Сколько веревочке ни виться...

Роман «Сорок Пять» не самый удачный и не самый мой любимый роман Дюма. Что поделать, даже у гениев бывают неудачи. И все же и в этом романе можно найти немало интересно — события, персонажи, ситуации. И, конечно, из персонажей одним из самых интересных является наш старый знакомец Шико.

И — сюрприз! — в начале романа он предстает вовсе не Себастьеном де Шико, а Робером Брике — парижским горожанином, бывшим торговцем и лигистом.

Как же так?

А очень просто. После смерти друзей короля множились смуты и заговоры Гизов, да еще и Шико боялся мести герцога де Майена, которого выпорол, так что, опасаясь за свою жизнь, он сначала уехал из Парижа, а потом с помощью Горанфло инсценировал свою смерть.

Изобретательно?

Очень. Вот как описывает это Дюма:

Горанфло, хоть это и далось ему нелегко, все же под конец написал, что Шико удалился к нему в монастырь, что, вынужденный расстаться со своим повелителем, когда тот помирился с г-ном де Майеном, он с горя заболел, пытался бороться с болезнями, кое-как развлекаясь, но горе оказалось сильнее, и в конце концов он скончался.

Со своей стороны и Шико написал королю.

Письмо его, датированное 1580 годом, разделено было на пять абзацев.

Предполагалось, что между каждым абзацем протекал один день и что каждый из них свидетельствовал о дальнейшем развитии болезни.

Первый был начертан и подписан рукою довольно твердой.

Во втором почерк был неуверенный, а подпись, хотя еще разборчивая, представляла собой каракули.

Под третьим стояло Шик…

Под четвертым Ши…

И наконец, под пятым Ш и клякса.

Эта клякса, поставленная умирающим, произвела на короля самое тягостное впечатление.

«Шико красава! — скажет восхищенный читатель. — Как изобретательно, остроумно и ловко! Ну, кто еще так может!»

Но подождите! — могу возмутиться я. — Выходит, Шико просто удрал?! Бросил короля в самый трудный момент? И не просто бросил, но еще и ухитрился свалить вину за это на самого короля — якобы, Шико заболел, так как король помирился с Майеном. То есть Шико морально чуть не добил человека, который уже и так потерял немало друзей, который и так находился на грани?! Да уж, красава, ничего не скажешь...

«Но ведь он вернулся», — могут напомнить мне.

Вернулся, верно, чтобы сразу же предпринять новую попытку бежать, стоило ему услышать о возвращении Майена.

«Людям свойственно заботиться о безопасности, — возразят мне. — К тому же Шико сбежал не просто так, а по поручению короля. Его ждала опасная дорога в Наварру. Он множество раз рисковал жизнью. Да и поручение было непростое. Шико, можно сказать, сунул голову в пасть льву!»

Точно! У Шико были неожиданные приключения в дороге. Но почему?!

Да потому, что он сам обратил на себя внимание. У него были все возможности тихо мирно доехать до Наварры, не встретив, практически никаких опасностей. Но вместо этого Шико сам создал себе проблемы.

В самом деле. В Париже он жил почти отшельником. Даже Горанфло начал о нем забывать, благо Шико являлся к нему в монастырь редко — не чаще раза в месяц. И все было бы хорошо, но Шико решил восстановить свое славное имя перед бывшим приятелем. И это перед важной поездкой.

А заметив, что в монастыре твориться нечто странное, он вместо того, чтобы затаиться, показал свое фехтовальное мастерство перед человеком Гизов. А люди не глупцы. Точнее, дом Модест Горанфло глупцом, бесспорно, был, а вот человек Гизов нет. Да и Майен вовсе не был дураком, так что, сложив два и два, получил очевидный ответ.

И у Шико начались проблемы в дороге.

Но, дорога ладно. А как назвать поведение Шико в Наварре?

Король Генрих отправил Шико в Наварру, чтобы спровоцировать ссору сестры и ее мужа Генриха Наваррского, потому что ссора предоставит ему основание не отдавать Беарнцу приданое за сестрой — прекрасный город Кагор.

Король Наваррский жалуется на нечестность короля Франции, а Шико... Шико не может удержаться от того, чтобы не приняться за поучения.

— Сир, быть должным и платить… — заметил Шико.

— Ты прав, задолжать и расплатиться — две различные вещи, друг мой. Так что, по-твоему, со мной так и не расплатятся?

— Боюсь, что так.

— Черт побери! — произнес Генрих.

— И, говоря откровенно… — продолжал Шико.

— Ну?

— Говоря откровенно, это будет правильно, сир.

— Правильно? Почему, друг мой?

— Потому что вы, женившись на принцессе из французского дома, не сумели выполнить свое ремесло короля, не сумели добиться, чтобы вам сперва выплатили приданое, а затем передали крепости.

<...>

— Ты и вправду ученейший человек, Шико.

— Да уж, правду говоря, сир, делаю, что могу, — сказал Шико; несмотря ни на что, похвала ему польстила, и он доверился королевскому благодушию, к которому не был приучен.

— Вот, значит, объяснение, которое ты даешь теперешнему моему положению.

— Полное объяснение, сир.

— А я-то ведь ничего этого не разумел, Шико, я-то все время надеялся, понимаешь?

— Так вот, сир, могу дать вам совет — перестаньте надеяться!

— В таком случае, Шико, с долговой записью на короля Франции я поступлю так же, как с записями моих фермеров, которые не могут внести арендной платы: рядом с их именем поставлю букву «У».

— Это значит — уплачено?

— Вот именно.

— Поставьте два «У», сир, и вздохните.

В переводе на современный язык это называется «Шико дал стратегическую информацию вероятному противнику».

Хотел ли этого король Франции?

Конечно, нет. Он хотел сохранить Кагор.

Хотел ли выдавать планы Генриха Шико?

Нет, он просто не смог сдержать собственное тщеславие и попался на лесть. И в результате сделал прямо противоположное тому, что ему поручили, укрепил Беарнца в намерении взять Кагор силой, короче — провалил задание.

Но и это не все. Все же догадавшись, что король Наварры точно такой же король, как и все остальные, и предприняв попытку бежать, Шико оказался бессилен перед предусмотрительностью Беарнца. И, признаюсь, замечательные сцены, описывающие как король Наварры переиграл Шико, доставили мне неподдельное удовольствие.

Браво, Наварра! Это было великолепно!

И особенно последний штрих. Когда, не сумев удрать, Шико вынужден вернуться в замок Беарнца:

Наконец, часовой в сенях дворца, по-прежнему стоявший на том же месте, пустил в него последний заряд.

— Клянусь богом, господин Шико, — портной очень уж плохо починил вам одежду, вы сейчас, прости господи, еще оборваннее, чем раньше.

Шико на этот раз не пожелал быть освежеванным, словно заяц, в раме импоста. Он уселся подле самой двери и сделал вид, что заснул. Но случайно или, вернее, из милосердия дверь приоткрыли, и Шико, смущенный и униженный, вернулся во дворец.

Разве Генрих не великолепен?!

Но вернемся к Шико. Почему он, якобы, так жаждущий покоя и безопасности, вернулся к королю Генриху и так непредусмотрительно вел себя в монастыре Горанфло?

Во-первых, из тщеславия. Во-вторых, из-за жажды риска. В наше время Шико назвали бы адреналинщиком. Ему нравится все время скользить по грани. Он не может удержаться, чтобы не влезть в какое-то рискованное дело. Он может сколько угодно говорить о своей безопасности, уверять себя и других, что любит покой, он может даже свято верить в это, но все равно срывается в очередную авантюру. В покое ему скучно. И в силу этого он не всегда может здраво оценить оппонента, как недооценил Генриха Наваррского и в результате проиграл.

И, удивительное дело, но Дюма как будто нарочно показывает, что в романе «Сорок Пять» все усилия Шико приводят совсем не к тем последствиям, к которым он стремится.

Он убеждает Генриха Наваррского оставить мечты и тем самым невольно укрепляет его в решимости силой оружия получить причитающийся ему город.

Он хочет помешать Гизам, и в результате юный монашек Жак Клеман впервые получает возможность посмотреть на короля и даже получает в подарок прекрасный кинжал. Если вы помните, именно Жак Клеман через какие-то три года убьет Генриха Третьего. Теперь вы понимаете, почему король доверился ему? Ведь когда-то он был посланцем Шико..

Франсуа Алансонский и Анжуйский — некрасивый и нелюбимый

Этого персонажа не любит никто. Не любят другие персонажи, включая собственную мать. Не любят читатели. Даже художники и те не любят!

Я пересмотрела множество иллюстраций, стараясь найти подходящую — сколько в романах Дюма удачных сцен с принцем Франсуа, а где иллюстрации?

Две все же нашла — но на одной он на заднем плане, а впереди на львиной шкуре валяется Шико. Ладно, хоть так...

"Да кому нужно это ничтожество! — периодически восклицают читатели. — И чтобы это ничтожество еще и рисовать?!"

А вот об этом — о ничтожности — стоит поговорить отдельно.

Самый младший сын Генриха Второго и Екатерины Медичи — пятый сын, изуродованный оспой. Это все по истории. Дюма ее менять не стал — зачем?

Первый раз он появляется в романе "Королева Марго", точнее, сначала даже не появляется — о Франсуа упомянуто, как о приятеле короля Наваррского. А что — они почти ровесники. Генриху 19 лет, Франсуа 17. С кем еще приятельствовать, если все остальные старше?

Потом Франсуа появляется и лично. Ночью — той самой св. Варфоломея, ночью бойни и крови. В покои королевы Наваррской в погоне за гугенотом Ла Молем вламываются ревнители веры и туда же на спасение сестры примчался Алансон. Он без шпаги и кинжала, но ради сестры наступает прямо на обнаженное оружие убийц. И... они пугаются и сбегают.

Ну да, он сын и брат королей, убивать его чревато, но в том состоянии, в котором они были — пена на губах, ярость в глазах, пот струится по лицу — они могли ведь и не сообразить, кто он и что он. Отважен до безрассудства, не отнять. Ради близких готов на многое. Если бы еще и они к нему относились по доброму.

Что интересно, вот так демонстрировать полное отсутствие чувства самосохранения он продолжал и в следующем романе "Графине де Монсоро". Где мы видим его там впервые? Опять же ночью — на улице Парижа, с одним только Орильи. Бродит по не самой благополучной улице, и Орильи приходится его уговаривать, чтобы вернуться во дворец.

Что интересно, помните, в чем потом попрекал его Бюсси? Что он с Орильи не дождался Бюсси, чтобы помочь ему против миньонов (а он, между прочим, не догадывался, что они ждут Бюсси).

Напоминаю, миньонов пятеро, но Бюсси полагает, что они втроем могли бы разделать их под орех. При этом миньоны редкие головорезы, они упражняются каждый день, но Бюсси весьма ценит способности и умения принца и его лютниста. Интересный взгляд, правда? Как-то не похоже на ничтожество.

"Но он же предатель! — скажете вы. — Он предал своих братьев и всех, кто ему служил!"

Точно? Или все же стоит сказать, что он не предатель, а мятежник? Предать можно только близких людей, а где там близкие? Мать, братья, собственные дворяне? Хоть кто-то испытывает там добрые чувства к еще семнадцатилетнему мальчишке?

Никто.

Для матери он всегда был только орудием. По роману она вообще не любила никого, кроме Генриха. Как сказал ей об этом другой сын — король Карл: "А я чей? Сын волчицы, как Ромул?!" И глава, в которой он произносит эти замечательные слова, называется "Атриды". Это из греческой мифологии — потомки царя Атрея, который убил на пиру трех сыновей своего брата, потом был убит четвертым племянником, а братская ненависть перешла на следующее поколение. Иными словами, эти Валуа-Атриды тоже никого не любят (за редким исключением), здесь вероломство по отношению друг к другу стало уже нормой.

И все видят, что братья относились к Франсуа с презрением и пренебрежением — младший, никому не нужный, изуродованный оспой. И чуть ли не весь Париж распевает издевательские песенки, помните?

Господа, не глядите косо,

На Франсуа и его два носа.

Ведь по праву, и по обычаю,

Два носа под стать двуличию.

Это из романа "Графиня де Монсоро". Между прочим, Дюма тут ничего не сочинял — это подлинная дразнилка XVI века. И это о принце... Озвереешь от такого и добрых чувств к людям испытывать не будешь.

Франсуа и не испытывает добрых чувств — только к сестрице Марго и это чувство даже слишком сильное для братского.

Заговоры, попытки добыть себе корону для Франсуа мерило того, что он чего-то стоит. И ведь опять разочарование!

Потому что сообщники относится к нему только как к орудию, как к ширме. Генрих Наваррский и сестрица Марго обманывают его, прикрываются им. Он для них как табуретка — можно посидеть, а можно швырнуть в огонь, если кончились дрова для камина.

Конечно, Беарнцу можно найти оправдание — заманили в Париж, устроили резню, перебили его дворян, пажей и слуг и совершила все это родня вот этого принца. С чего ему доверять и вести себя с ним честно?

Но каково принцу было понять это, наглядно увидеть доказательства обмана? И вот по приказу матери он несет отравленную книгу для Генриха. С его точки зрения это не вероломство, а наказание обманщика. Ну кто мог предположить, что книгу заберет Карл?! Хотя все же до этого на охоте покушение на Карла Алансон совершил — когда прострелил ногу его лошади. И оцените, как быстро он оценил ситуацию и как решительно действовал. А вот "союзник" Генрих Наваррский тоже поспешил указать Карлу на "неудачный" выстрел.

Между прочим, в заговоре романа "Графиня де Монсоро" Франсуа опять беззастенчиво используют. Гизы как ширму. Монсоро, чтобы потом шантажировать и заполучить понравившуюся девушку. Не жизнь, а праздник!

Ах да, девушка... По приказу Франсуа она была похищена. Развратный принц пытался соблазнить невинную девицу — ужас!

Но вообще-то, это была не его идея. Это была идея Монсоро, которому нужно было создать вокруг Дианы де Меридор опасную ситуацию, чтобы потом явиться в роли спасителя и заполучить ее для себя. То есть вроде бы верный дворянин вел себя в отношении Франсуа как предатель. Не он первый, не он последний!

Помните наших благородных Ла Моля и Коконнаса? Он их предал — так все говорят. Правда, еще до этого они за его спиной участвовали в заговоре Генриха Наваррского. Один из любви к Маргарите, другой из дружеских чувств к Ла Молю. Да и о каком отречении от того же Коконнаса может идти речь, если тот сам, по собственной воле написал Франсуа прошение об отставке?

Думать надо было, что пишешь!

И Бюсси его тоже обманывал.

Франсуа рос в таком серпентарии, где друг друга обманывают и используют самые близкие люди, что даже странно его уже в чем-то упрекать. Существование при таком дворе — уже диагноз. Быть принцем при таком дворе — диагноз вдвойне.

Но посмотрите, как он себя ведет, когда "любящий" брат Генрих угрожает ему смертью. Вот этот эпизод стоит воспроизвести целиком!

Через минуту вошел герцог. Он был безоружен и очень бледен. Его сопровождал Крийон с обнаженной шпагой в руке.

– Где вы его нашли? – спросил король Крийона, разговаривая с ним так, словно герцога и не было в комнате.

– Государь, его высочество отсутствовал, когда я именем вашего величества занял Анжуйский дворец, но очень скоро его высочество вернулся домой, и мы арестовали его, не встретив сопротивления.

– Вам повезло, – сказал король с презрением.

Затем, обернувшись к принцу, он спросил:

– Где вы были, сударь?

– Где бы я ни был, государь, смею вас уверить, – ответил герцог, – что я занимался вашими делами.

– Я так и полагал, – сказал Генрих, – и, глядя на вас, убеждаюсь, что не ошибся, когда ответил вам тем же – занялся вашими.

Франсуа поклонился со спокойным и почтительным видом.

– Ну так где же вы были? – спросил король, шагнув к брату. – Чем занимались вы в то время, как арестовывали ваших соучастников?

– Моих соучастников? – переспросил Франсуа.

– Да, ваших соучастников, – повторил король.

– Государь, я уверен, что ваше величество ввели в заблуждение.

– О! На этот раз, сударь, вы от меня не убежите, ваша преступная карьера окончена. И на этот раз тоже вам не удастся занять мой трон, братец…

– Государь, государь, молю вас, успокойтесь, определенно кто-то настроил вас против меня.

– Презренный! – вскричал преисполненный гневом король. – Ты умрешь от голода в одной из темниц Бастилии.

– Я жду ваших приказаний, государь, и благословляю их, даже если они приведут меня к смерти.

– Но где же вы все-таки были, лицемер?

– Государь, я спасал ваше величество и трудился во имя славы и мира вашего царствования.

– О! – воскликнул остолбеневший от изумления король. – Клянусь честью, какова дерзость!

– Ба, – сказал Шико, откинувшись назад, – расскажите нам об этом, мой принц. Вот, должно быть, любопытно!

– Государь, я немедленно рассказал бы обо всем вашему величеству, если бы вы обращались со мной, как с братом, но вы обращаетесь со мной, как с преступником, и я подожду, чтобы события подтвердили, что я говорю правду.

С этими словами принц снова отвесил поклон своему брату королю, еще более глубокий, чем в первый раз, и, повернувшись к Крийону и другим офицерам, сказал:

– Что ж, господа, кто из вас поведет в Бастилию наследного принца Франции?

О нем можно говорить, что угодно, но трусом его не назовешь. Наверное, ему действительно страшно, но при этом какое самообладание, какое достоинство!

Да, мятежник. Да, человек безжалостный. Да, циник (а кем еще можно было стать в такой семье?). Но не ничтожество и не трус.

В 17 лет встал между убийцами и сестрой. В 24 не моргнув глазом выслушал угрозы брата, который вполне мог привести их в исполнение. В 29 потерпел поражение в Нидерландах и был отравлен.

История жизни принца, который для всех был лишним и которого никто не любил. Но Дюма и ему дал свои мгновения славы.

Загадка Дианы де Меридор

Многие читатели и особенно читательницы искренне не могут понять, что Бюсси в ней нашел. "Почему он выбрал ее?! -- возмущенно вопрошают они. -- Она же совершенно бесцветна! Только и может, что падать в обморок"

Нечто подобное ощущают и кинематографисты. В пяти из шести экранизаций Дюма Диана только и может, что печально склонять голову и заламывать руки, в шестой же, чтобы добавить хоть какой-то оживляж, из героини пытаются сотворить мальчишку. "И зачем? -- хочется спросить уже мне. -- Не проще ли прочесть то, что написал Дюма?"

А в романе баронская дочь Диана де Меридор меньше всего напоминает эфирное создание. Она спокойно бродит по меридорским лесам, совершенно не опасаясь диких зверей. Когда граф де Монсоро во время охоты покусился на ее лань, она прошла и пробежала по тем же лесам 3 лье, а это 13 с чем-то километров! Потом уже в Париже после ранения Бюсси Диана вместе со своей служанкой сначала поднимают раненного вверх по крутой лестнице (не крутых лестниц в домах той эпохи просто не было), а затем относят его ко рвам Бастилии. Друзья мои, но это довольно большое расстояние -- достаточно свериться с картой. И, еще один важный момент -- Диана осмеливается совершить своей безумный поступок ночью.

И что же у нас получается? А получается, что баронская дочь Диана де Меридор была решительной девушкой и ко всему прочему вовсе не напоминала хрупкий цветок. Чтобы совершать все эти действия, надо было обладать немалой силой и выносливостью, так что Диана была девушкой крепкой и спортивной.

"А обмороки?" -- спросите вы.

"А корсеты?" -- напомню я.

Конечно, в провинции и просто дома никто не затягивался так, как это делали при дворе, но все же корсет носили всегда. Так представьте выносливость персонажа, когда беготня по лесу и перенос раненого мужчины (пусть и с помощью служанки) совершались девушкой, упакованной в это безумное сооружение. Надеюсь, хоть, не железное.

Остается признать, что Диана вполне подходила такому забияке, как Бюсси, это даже если не вспоминать, с каким самообладанием она лгала прямо в лицо своему мужу.

Диана и Бюсси нашли друг друга.

Бюсси д'Амбуаз -- идеальная неидеальность

Многие читатели романа Дюма "Графиня де Монсоро" говоря о графе де Бюсси, используют исключительно превосходные степени. Он и самый благородный персонаж. Он и первая шпага королевства. Человек, глубоко чувствующий, но при этом бесстрашный. Простой дворянин с сердцем императора (это уже цитата из Дюма). Влюбленный, глубоко уважающий объект любви. В общем, идеал.

Дюма не пожалел для него красок, и некоторые читатели даже начинают уверять, будто столь идеальных людей не бывает, и Дюма как всегда переборщил с романтикой.

Стоп! А при каких обстоятельствах Дюма знакомит нас со своим героем?

Это происходит на свадьбе Сен-Люка, куда Бюсси является с тем, чтобы устроить скандал.

Скандал на свадьбе?! Это точно поступок благородного человека? Должно же быть что-то, являющееся неприкосновенным даже для врагов -- если человек считает себя благородным. Но нет, Бюсси это не останавливает.

Вы можете сказать, что поведение Бюсси искупается коварным нападением на него миньонов -- пятеро на одного! Вот только они практически открытым текстом сказали Бюсси, что будут его ждать, вооруженные до зубов, и даже сказали где. Для понимания ситуации не требовалось даже предупреждения Сен-Люка, а Сен-Люк предупреждал Бюсси. Ничто не мешало графу отправиться в дорогу в сопровождении друзей-анжуйцев, кроме, конечно, самолюбия, так что раны Бюсси получил исключительно по собственной вине.

Но и это не все. По ходу дела выясняется, что Бюсси выполнял распоряжение благородного принца, которому служит -- герцога Анжуйского. И, вот ведь интересно, он предъявляет принцу претензии:

По правде сказать, монсеньор, вы меня засунули в отменный капкан и бросили там на произвол судьбы. Вчера после бала у Сен-Люка я угодил в настоящую резню. Кроме меня, никого из анжуйцев там не было и, по чести, мне чуть было не выпустили всю кровь, какая только есть в моем теле.Эта жалоба смотрится особенно прелестно на фоне того, что буквально за пару страниц до этого Дюма рассказывал, как Бюсси отказал в дружбе королю, поскольку друзьям короля "приходится быть его слугами, а может, кое-чем и похуже, а такие условия ему, Бюсси, не подходят".

И дальше, объясняя особенности взаимоотношений Бюсси и герцога Анжуйсого:

...Бюсси выбрал себе в покровители герцога Анжуйского. Впрочем, последний был повелителем Бюсси в той же мере, в коей владелец зверинца может считаться повелителем льва. Ведь хозяин зверинца лишь обслуживает и кормит благородного зверя, дабы тот не растерзал его самого. Вот таким был и Бюсси, которого Франсуа использовал как орудие расправы со своими личными недругами. Бюсси понимал это, но подобная роль его устраивала.Характеристика просто убийственная, но на этом Дюма не останавливается. Как вам продолжение?

Бюсси выбрал себе девиз, напоминающий девиз Роганов, гласивший: "Королем я не могу быть, принцем -- не хочу, Роган я есмь". Бюсси говорил себе: "Я не могу быть королем Франции, но герцог Анжуйский хочет и может им быть, я буду королем герцога Анжуйского".Вам не кажется, что служить человеку, которого не уважаешь, быть орудием его расправ -- это не то, что отличает благородного человека?

Вы скажете: "Но ведь намерения у него благородные"?

Как сказать... Для Бюсси хорошо то, что хорошо для него и тех, кого он считает своими. Плохо то, что плохо для него и его круга. Временами, он может даже переживать, что ему все время приходится лгать, но потом продолжает идти по этой же дорожке.

А уж как от него достается тем, кто не входит в его круг. Даже в собственных мыслях он смотрит на них из поднебесной выси. "Если бы келюсы и можироны умели любить..." -- размышляет он.

Впрочем, столь же самовлюбленным Бюсси бывает и размышляя о тех, кого любит:

Бюсси был словно одурманен своим горем; он видел, что Диана принята при дворе как графиня де Монсоро, возведена королевой Луизой в ранг придворной дамы; он видел, что тысячи любопытных глаз пожирают эту красоту, не имеющую себе равных, красоту, которую он, можно сказать, открыл, извлек из могилы, где она была погребена. В течение всего вечера он не отрывал горящего взора от молодой женщины, но она ни разу не подняла на него своих опущенных глаз, и, среди праздничного блеска, Бюсси, несправедливый, как всякий по-настоящему влюбленный мужчина, Бюсси, который предал забвению прошлое и сам истребил в своей душе все призраки счастья, порожденные в ней прошлым, Бюсси не подумал, как должна страдать Диана от того, что ей нельзя поднять глаза и увидеть среди всех этих равнодушных или глупо любопытных лиц лицо, затуманенное милой ее сердцу печалью.Здесь все перевернуто с ног на голову, а уж если посмотреть рассуждения этого благородного человека, становится совсем грустно:

Да, -- сказал себе Бюсси, видя, что ему не дождаться от Дианы взгляда, -- женщины ловки и бесстрашны только тогда, когда им надо обмануть опекуна, мужа или мать, но они становятся неумелыми и трусливыми, когда требуется заплатить простой долг признательности; они так боятся, чтобы их не сочли влюбленными, так высоко расценивают свою малейшую милость, что, желая привести в отчаяние того, кто их домогается, способны без всякой жалости разбить ему сердце, если им придет в голову такая фантазия. Диана могла мне откровенно сказать: «Благодарю за все, что вы для меня сделали, господин де Бюсси, но я вас не люблю!» Я бы или умер на месте, или излечился. Но нет! Она предпочитает, чтобы я любил ее понапрасну. Однако этому не бывать, потому что я ее больше не люблю. Я презираю ее.Так рассуждает Луи де Клермон граф де Бюсси о семнадцатилетней девочке, которую один негодяй (которому, он, кстати, служит) похитил по наущению другого негодяя, потом второй негодяй обманом и угрозами принудил к браку, о девочке, которой он сам наобещал свободу при помощи первого негодяя и свое обещание не выполнил. Конечно, обещание он не выполнил не потому, что не хотел, но все же обещание было дано и выполнено не было. И при этом Бюсси д'Амбуазу не восемнадцать лет, как Можирону, и даже не двадцать четыре, как Келюсу -- ему тридцать!

Можно и дальше перечислять примеры ужасающей неидеальности героя, его фантастическую самовлюбленность и неразборчивость в средствах, но, думаю, вы и сами можете все это обнаружить, перечитав роман. Остается только удивляться, почему многие читатели уверены, будто Дюма изобразил Бюсси исключительно белой краской, сделав до неправдоподобия идеальным. Как вы видите из приведенных примеров, Дюма вовсе не скрывал недостатки своего героя, просто он умел красиво их представлять.

В самом деле, Дюма сделал Бюсси обаятельным. Он поэт, а читательницы любят поэтов. Он храбрец, а храбрецов любят не только читательницы, но и читатели. Он красиво страдает, сравнивая себя с героями Плутарха -- а читателям обоего пола приятно сознавать себя просвещенными людьми. И потом -- он просто красив. Думаю, тут комментарии излишни.

А ведь если подумать, в чем-то Дюма поступил с Бюсси более сурово, чем это было в реальности. В реальности Бюсси убили люди Монсоро, но Дюма это не удовлетворило. В романе израненный Бюсси одерживает победу над убийцами, зато потом, когда выпрыгнув из окна, он зацепился за прутья ограды, его просто и незатейливо по приказу герцога Анжуйского пристрелил Орильи.

Как вы думаете, надо ли это воспринимать как приговор автора герою или Дюма хотел, чтобы читатели больше плакали?

Реми ле Одуэн — еще одна идеальная неидеальность

В романах Дюма мы видим, фактически, двух разных персонажей под именем Реми ле Одуэн. В романе "Графиня де Монсоро" это юный и добродушный врач. В романе "Сорок Пять", действие которого происходит через семь лет после окончания предыдущего романа — мрачный мститель. Здесь речь в основном пойдет о начале жизненного пути персонажа.

Как практически все персонажи Дюма, он человек сложный. Но однозначно "черненьких" и беленьких" персонажей у Дюма почти и нет — все они в крапинку.

К Реми это тоже относится. Сами посудите — прекрасный врач, который всегда помнит свой врачебный долг (и лечит даже врага), верный друг и слуга, готовый отдать жизнь за дорогих ему людей, человек честный и, как честный человек, собирался отдать кошелек, потому что полагал, что ему заплатили слишком много за сущую чепуху.

Но одновременно человек, склонный к авантюрам и не всегда достойным. Его зовут как врача для деликатного дела, просят сохранить все в тайне, а он отсчитывает шаги, чтобы выяснить, куда его ведут. Скажете, он искал дом, где врачевал Бюсси, чтобы вернуть кошелек? Да, именно так он и сказал. Вот только считать шаги он начал еще до того.

Он усиленно пытается помочь своему господину — графу де Бюсси, который вырывал его из бедности и окружил заботой. Старается... Очень...

Вот только в этом старании он без зазрения совести морочит голову служанке Дианы Гертруде, изображая из себя влюбленного. И не просто ухаживает за Гертрудой, выведывая информацию — он воспользовался ситуацией. Как он сказал: "Осчастливлен, насколько может быть осчастливлен любовник".

Некрасиво по отношению к девушке? Он же не испытывает к ней никаких чувств. Да, очень некрасиво — но Реми об этом не думает, ведь Гертруда всего лишь служанка, что такого-то?! С другой стороны, расплата для Реми наступила очень быстро — Гертруда его колотит! Правда, даже из этого он извлек выгоду — изобрел превосходную мазь для синяков.

Да и став доверенным человеком Бюсси, Реми не удержался — от открывшихся возможностей ему, говоря современным языком, "снесло крышу". Достаточно вспомнить, с какой насмешкой он смотрел на старого барона де Меридора, и только строгий взгляд Бюсси стер с его лица усмешку.

Впрочем, все эти примеры неидеальности Реми в романе "Графиня де Монсоро" просто мелочь по сравнению с тем, каким Реми стал в следующем романе "Сорок Пять". Что Диана, что Реми — оба там совершенно безумны. Хотя причины этого объяснимы — мало того, что у Реми явный ПТСР (посттравматическое стрессовое расстройство), так у него еще и последствия черепно-мозговой травмы. Ждать после такого от персонажа здравого смысла совершенно бессмысленно.

Как мушкетеры устраивали быт д’Артаньяна

«Это когда?!» — могут удивиться читатели.

Как когда? В романе «Три мушкетера»! На начальном этапе жизни д’Артаньяна в Париже эту жизнь для него определяли старшие друзья. Конечно, комнату (чердак) д’Артаньян снял самостоятельно. Но тогда он был еще один одинешенек. А дальше началось влияние друзей.

Даже первую забаву в Париже ему обеспечили они — Атос, Портос и Арамис — игра в мяч (теннис). Далее давали многочисленные советы. Правда, тот же Дюма отмечал, что советы были далеки от безупречности:

Д′Артаньян был беден. Налет провинциальной нерешительности — этот хрупкий цветок, этот пушок персика — был быстро унесен вихрем не слишком-то нравственных советов, которыми три мушкетера снабжали своего друга.Хотя надо все же признать. Не слишком нравственные советы — это с нашей точки зрения и с точки зрения XIX века. А вот для XVII века все было вполне обычным.

Да и сам факт советов был естественным. Д’Артаньян был самым младшим из четверых, ему было восемнадцать. С нашей точки зрения, он уже совершеннолетний. По тем временам — нет. В любом случае, он был очень молод, не знал жизни и не знал Парижа, а его родители были далеко и как-то повлиять на него не могли (впрочем, один совет, данный отцом, был совет постоянно нарушать закон и драться на дуэлях).

То ли дело его друзья. Атосу — 27 лет, он старше на девять лет. В молодости это очень существенная разница.

С Арамисом не все ясно. В начале романа говорится, что ему где-то «двадцать два или двадцать три» года, то есть он старше гасконца на 4-5 лет. Правда, потом выясняется, что только на 3 года. И все же, если в романе «Двадцать лет спустя» мы узнаем, что Арамис спокойно уменьшил свой возраст на 6 лет, то почему бы не решить, что и в молодости он делал нечто похожее? Так что скорее всего, разница в возрасте у них та самая — 4-5 лет. Не так уж и мало.

Не удивительно, что д’Артаньян спрашивает совета. В том числе и по вопросу траты денег. Между прочим, сорок пистолей (400 ливров) король дал именно ему, но гасконец поделил деньги с друзьями. И результат:

Когда, покинув Лувр, Д′Артаньян спросил своих друзей, как лучше употребить свою часть сорока пистолей, Атос посоветовал ему заказать хороший обед в «Сосновой шишке», Портос — нанять слугу, а Арамис — обзавестись достойной любовницей.Между прочим, оцените советы — самый практичный совет дал Портос!

И да, Атос и Портос не просто дали советы, но и постарались их реализовать:

Обед состоялся в тот же день, и новый слуга подавал к столу. Обед был заказан Атосом, а лакей рекомендован Портосом. То был пикардиец, которого славный мушкетер нанял в тот самый день по случаю этого самого обеда; он увидел его на мосту Ла-Турнель, где Планше — так звали слугу — плевал в воду, любуясь разбегавшимися кругами. Портос утверждал, что такое занятие свидетельствует о склонности к созерцанию и рассудительности...Этот способ выбора слуги восхитила меня еще в детстве. Сейчас он меня веселит, но ведь хороший оказался выбор! У д'Артаньяна не было оснований для жалоб.

Загадка Атоса

"Да что загадочного в этом персонаже?" -- спросят читатели.

"Благородный герой", -- скажут одни.

"Скучнейший персонаж", -- скажут другие.

"Убийца!" --заявят третьи.

"Да еще и алкоголик", -- мрачно добавят четвертые.

"Да с какой стати его вообще можно считать благородным?!" -- удивятся многие.

И все же не забудьте, представления о благородстве зависят от времени и в каждой эпохе они свои. Для Арамиса, Портоса и д'Артаньяна (и не только для них) Атос казался недосягаемой вершиной. И Дюма объясняет почему:

"он [Атос] был среднего роста, но так строен итак хорошо сложен, что не раз, борясь с Портосом, побеждал этого гиганта, физическая сила которого успела войти в пословицу среди мушкетеров; лицо его, с проницательным взглядом, прямым носом, подбородком, как у Брута, носило неуловимый отпечаток властности и приветливости, а руки, на которые сам он не обращал никакого внимания, приводили в отчаяние Арамиса, постоянно ухаживающего за своими с помощью большого количества миндального мыла и благовонного масла <…>.

Шла ли речь об обеде, Атос устраивал его лучше любого светского человека, сажая каждого гостя на подобающее ему место в соответствии с положением, созданным ему его предками или им самим. Шла ли речь о геральдике, Атос знал все дворянские фамилии королевства, их генеалогию, их семейные связи, их гербы и происхождение их гербов. В этикете не было такой мелочи, которая была бы ему незнакома; он знал, какими правами пользуются крупные землевладельцы, он был чрезвычайно сведущ в псовой и соколиной охоте и однажды в разговоре об этом великом искусстве удивил самого короля Людовика XIII, который, однако, слыл знатоком его.

Как все знатные вельможи того времени, он превосходно фехтовал и ездил верхом. Мало того, его образование было столь разносторонне, даже и в области схоластических наук, редко изучавшихся дворянами в ту эпоху, что он только улыбался, слыша латинские выражения, которыми щеголял Арамис и которые якобы понимал Портос; два или три раза, когда Арамис допускал какую-нибудь грамматическую ошибку, ему случалось даже, к величайшему удивлению друзей, поставить глагол в нужное время, а существительное в нужный падеж. Наконец, честность его была безукоризненна, и это в тот век, когда военные так легко входили в сделку с верой и совестью, любовники -- с суровой щепетильностью, свойственной нашему времени, а бедняки -- с седьмой заповедью господней."

Если внимательно прочесть это описание, то получается, что Арамис, Портос и д'Артаньян восхищались вещами, которые не зависели от их кумира -- манерами, внешностью, силой и данным ему блестящим образованием. А как же его личные качества? Что можно сказать о них?

Практически ничего. Хотя нет, Дюма сообщил, что честность Атоса была безукоризненной. Во всяком случае, так считали мушкетеры. Правда, довольно скоро д'Артаньян столкнулся с ситуацией, когда честность его старшего товарища оказалась не такой уж безупречной. Решение играть на имущество, которое ему не принадлежит -- не самый достойный поступок. Признание (пусть и под видом рассказа о друге), что он убил жену, не свидетельствует, что у Атоса есть хотя бы крупица милосердия. Да-да, оскорбленная честь, мы помним. Но не случайно потрясенный д'Артаньян, даже услышав о клейме жены Атоса и зная о правах вельможи вершить правосудие в своих землях, назвал это убийством. "Да, всего лишь убийство", -- ответил Атос. Всего лишь…

Благородный Атос удивительно жесток. Д'Артаньян простил солдата, который пытался его убить, и даже заботился о его выздоровлении. Атос убил человека, вся вина которого заключалась в том, что он узнал его настоящее имя.

Так что же получается, безупречного Атоса придумали его друзья, очарованные блистательными манерами старшего друга? Во многом да. Это они представляли, что бы сделал или не сделал он. И приписывали ему свои собственные решения.

И все же даже д'Артаньян, больше всех восхищавшийся Атосом, видел, что с этим блистательным человеком что-то не в порядке. Атос попросту спивался. Дюма описывает это довольно красочно:

"В дурные часы Атоса -- а эти часы случались нередко -- все светлое, что было в нем, потухало, и его блестящие черты скрывались, словно окутанные глубоким мраком.

Полубог исчезал, едва оставался человек. Опустив голову, с трудом выговаривая отдельные фразы, Атос долгими часами смотрел угасшим взором то на бутылку и стакан, то на Гримо, который привык повиноваться каждому его знаку и, читая в безжизненном взгляде своего господина малейшие его желания, немедленно исполнял их...

<…>

Нельзя было сказать, чтобы эту грусть вызывало в нем вино, ибо, напротив, он и пил лишь для того, чтобы побороть свою грусть, хотя это лекарство делало ее, как мы уже говорили, еще более глубокой."

Причина? Как выяснилось, весьма почтенная -- оскорбленная честь и любовь. Дворянская честь, что подвигла его на убийство жены, но так и не излечила дух.

Так что же получается, Атос, которого автор и персонажи рассматривают, как идеал, оказался слаб? В общем-то, да.

Это он из-за одного единственного несчастья стал с недоверием относиться ко всем женщинам, особенно блондинкам. Это он, принципиально не давая советы, все же раз за разом пытался влить в душу д'Артаньяна яд недоверия к женщинам. И во многом благодаря ему Рауль не смог удержать счастье.

Спросите, как так получилось? В романе "Двадцать лет спустя" Атос, рассказывая о влюбленности Рауля, делает очень интересное признание д'Артаньяну:

"первые потребности сердца так неодолимы, порывы любовной тоски у молодых людей так сладки и так горьки в то же время, что часто носят все признаки настоящей страсти. Я помню, что сам в возрасте Рауля влюбился в греческую статую, которую добрый король Генрих Четвертый подарил моему отцу. Я думал, что сойду с ума от горя, когда узнал, что история Пигмалиона – пустой вымысел."

"Это от безделья", -- говорит явно шокированный д'Артаньян и во многом он прав. Но это не вся правда.

Проблемы графа де Ла Фер начались с того, что он был книжным мальчиком. Да-да, его представления о любви, о чести, о правосудии были совершенно оторваны от жизни. История Пигмалиона, рыцарские романы -- он по ним строил свою жизнь? Получается, что да.

"Женился против воли всей семьи", -- говорил он. А потом пришел в ярость, когда выяснилась, что реальность не соответствует его представлениям об идеале.

А ведь граф мог избежать разочарования, если бы дал себе труд хоть что-то узнать о невесте. Но не дал, ему достаточно было того, что "по слухам она была хорошего происхождения". По слухам... Ну да, ведь герои рыцарских романов чувствуют высокое происхождение и благородство возлюбленных сердцем.

И как он отзывается о жене, оцените слог: "Ангел оказался демоном!". А ведь тогда он всего лишь думал, что его жена воровка. Воровка -- демон? Да он смеется что ли? О нет, граф де Ла Фер почти всегда абсолютно серьезен. Просто это слова из книжек. И сцена придуманного им суда над миледи -- это тоже наследие рыцарских романов. По книжному красиво, возвышенно и жестоко. И в результате даже д'Артаньян, мечтавший отомстить за Констанцию, не выдерживает:

"-- Я не могу видеть это ужасное зрелище! Я не могу допустить, чтобы эта женщина умерла таким образом!

Миледи услышала его слова, и у нее блеснул луч надежды.

-- Д'Артаньян! Д'Артаньян! -- крикнула она. -- Вспомни, что я любила тебя!

Молодой человек встал и шагнул к ней. Но Атос выхватил шпагу и загородил ему дорогу.

-- Если вы сделаете еще один шаг, д'Артаньян, -- сказал он, -- мы скрестим шпаги!

Д'Артаньян упал на колени и стал читать молитву."

А вот интересно, Атос понимал, что может сломать друга? Видимо, нет. В рыцарских романах об этом не писали. Да и д'Артаньяну повезло, что он не так уж и долго был рядом с Атосом, а то даже его жизненных сил и живительной неидеальности могло бы не хватить.

И все-таки Атос человек благородный, вот только его благородство запоздало лет на сто. Он весь блистательный анахронизм, не случайно его идеал находится в далеком прошлом -- он неоднократно это подчеркивает. Все эти пигмалионы, рыцарские романы и феодальные права тоже безнадежно устарели. Как осколок прошлого, Атос не имел шансов восторжествовать над своей судьбой. Ему только и оставалось умереть с горя.

Что он и сделал.

Родители Атоса

Вы когда-нибудь задумывались, кем были родители Атоса? Нет, я не про то, к какому роду они принадлежали — по большому счету, это не так уж и важно. И так ведь понятно — они принадлежали к знати. Но все же — чем они занимались, какими были их убеждения?

Про отца сказать можно мало, точнее — почти ничего. Из того, что рассказывал о "своем друге" (т.е. о себе) Атос в романе "Три мушкетера", становится ясно, что умер он рано и графом Атос стал тоже довольно рано. А мать?

И вот тут в романе "Двадцать лет спустя" нас ждет удивительный сюрприз. Возмущаясь тем, что дочь Генриха Четвертого — королева Англии Генриетта, бежавшая во Францию от революции, мерзнет в Лувре, он удивляется, почему королева "не обратилась за помощью к "любому из нас, вместо того, чтобы просить гостеприимства у Мазарини? Она бы ни в чем не нуждалась", а потом и вовсе говорит, что его мать была статс-дамой Марии Медичи, матери Людовика и Генриетты.

Ой...

Спросите, а почему "ой"?

Да просто. Сначала в глаза бросается тот факт, что Атос начисто игнорирует то обстоятельство, что королева соседнего государства (пусть по происхождению она и французская принцесса) не может просить убежища у частных лиц — только у представителей власти.

А потом вспоминаешь, кто такая Мария Медичи.

Это королева, которая после гибели мужа стала регентом при своем сыне Людовике XIII и это ей так понравилось, что она даже после совершеннолетия сына и его брака не спешила передавать ему власть. Возвращать себе власть Людовику пришлось с помощью заговора. Но это не все. Когда Людовик на всякий случай сослал мать в Блуа, она сбежала оттуда и начала вооруженную борьбу с сыном!

Помните, в романе "Три мушкетера" Тревиль говорит про победу мушкетеров в стычке с гвардейцами кардинала, что это победа "столь же полная, как при Сэ"?

Вот как раз при Сэ королевские войска разбили войска королевы-матери Марии Медичи. В то время как одни вельможи еще при регентстве Марии в знак протеста против ее политики покидали двор, другие поддерживали ее мятеж — кстати, среди них были и некоторые бастарды Генриха IV, и те самые Монморанси, которых многие читатели не без основания считают родственниками Атоса. И, кстати, не без основания считают, что подтверждается и текстом романа "Двадцать лет спустя". Как вы думаете, с чего во время мятежа Монморанси в 1632 году Атос вдруг отправился в те края?

Но вернемся к Марии.

После сражения 1620 года при Сэ Мария Медичи еще немало попортила крови своему сыну-королю. Не удивительно, что в "Трех мушкетерах" Атос никогда не упоминал о матери — это было рискованно. И не удивительно, что он так резко поправил д'Артаньяна, когда тот пытался написать письмо Винтеру. "Теперь еще и Люксембург! Решат, что это намек на королеву-мать".

И только через двадцать лет он с гордостью говорит о службе своей матери Марии Медичи. Хотя... гордиться там нечем, не случайно многие дворяне покидали двор Марии.

Зато становится понятно, почему Атос в романе "Три мушкетера" так не любил Ришелье. Дело в том что вначале Ришелье служил именно Марии, а вот потом переметнулся на сторону короля, чем и заслужил ненависть королевы-матери.

Атос унаследовал это нелюбовь. И только много позже признал, что Ришелье был великим человеком.

Так ли прост простак Портос

Пожалуй, мало найдется персонажей, которые вызывали бы столь единодушное мнение у читателей. Чаще всего Портоса называют простодушным как дитя, доверчивым и не слишком умным. Короче, обманывать Портоса всеми считается практически кощунством — разве хорошо обманывать ребенка, даже если этот ребенок cпособен ударом кулака убить быка?!

Хотя надо сказать, что обманывать друзей нехорошо вне зависимости от того — простодушны они или нет. Но речь сейчас не об этом. А о том, что Дюма описывает Портоса не таким уж и простодушным, а достаточно предприимчивым, способным на хитрость человеком. Да и с сообразительностью у Портоса тоже все в порядке.

Помните, как состоялась знакомство д'Артаньяна с Портосом? Вы скажете, что на дуэли, но на самом деле это случилось раньше и даже не тогда, когда д'Артаньян так некстати запутался в плаще Портоса. Началось все с беседы Портоса и Арамиса, которая закончилась ссорой.

Арамис тогда позволил себе нескромный намек касательно королевы. Мало того, что Портос мгновенно понял, о чем речь, он еще и дал Арамису великолепную отповедь.

Друг мой, — ответил Портос, — будьте мушкетером или аббатом, но не тем и другим одновременно. Вспомните, Атос на днях сказал вам: вы едите из всех кормушек… Нет-нет, прошу вас, не будем ссориться. Это ни к чему. Вам хорошо известно условие, заключенное между вами, Атосом и мною. Вы ведь бываете у госпожи д'Эгильон и ухаживаете за ней; вы бываете у госпожи де Буа-Траси, кузины госпожи де Шеврез, и, как говорят, состоите у этой дамы в большой милости. О господа, вам незачем признаваться в счастье, никто не требует от вас исповеди — кому не ведома ваша скромность! Но раз уж вы, черт возьми, обладаете даром молчания, не забывайте о нем, когда речь идет о ее величестве. Пусть болтают что угодно и кто угодно о короле и кардинале, но королева священна, и если уж о ней говорят, то пусть говорят одно хорошее.Эта позиция практически безупречна, не правда ли?

Больше никогда Портос не позволит себе таких монологов, строго говоря, ему и не потребуется их произносить — зачем? Его не сжигает то честолюбие, что во многом определяет действия Арамиса и д'Артаньяна, у него нет такого осознания собственного величия, что отличает Атоса, да, он тщеславен и любит прихвастнуть, но его тщеславие и хвастовство никому не вредят и, строго говоря, от жизни Портосу нужно не так уж и много.

Кстати, о хвастовстве.

Оцените изобретательность Портоса в истории с шитой золотом перевязью. Его приятели-мушкетеры могли сомневаться в источниках финансирования Портоса, но ни одному из них не пришло в голову, что перевязь может быть расшита золотом только спереди!

А вот Портос об этом подумал. Ай да Портос!

Да и в отношении с госпожой Кокнар Портос тоже проявил немалую изобретательность. Не знаю, почему ни в одной экранизации "Трех мушкетеров" этой сцены нет, но имитация Портосом ухаживания на глазах г-жи Кокнар за некой дамой (это была миледи) вообще на грани гениальности!

Не могу отказать себе в удовольствии напомнить об этой сцене:

Портос ... начал подавать знаки красивой даме, сидевшей близ клироса, даме, которая, видимо, была не только красива, но и знатна, ибо позади нее стояли негритенок, принесший ее подушку для коленопреклонений, и служанка, державшая мешочек с вышитым гербом, служивший футляром для молитвенника, по которому дама читала молитвы.

Дама в черном уборе проследила направление взглядов Портоса и увидела, что эти взгляды неизменно останавливаются на даме с бархатной подушкой, негритенком и служанкой.

Между тем Портос вел искусную игру: он подмигивал, прикладывал пальцы к губам, посылал убийственные улыбки, в самом деле убивавшие отвергнутую красотку.

Наконец, ударив себя в грудь, словно произнося «mea culpa», она издала такое громкое «гм!», что все, даже и дама с красной подушкой, обернулись в ее сторону. Портос выдержал характер: он все понял, но притворился глухим.

<...>

Не теряя из виду даму с красной подушкой, д'Артаньян продолжал следить за маневрами Портоса, очень забавлявшими его; он решил, что дама в черном уборе и есть прокурорша с Медвежьей улицы, тем более что церковь Сен-Ле находилась не особенно далеко оттуда.

Сделав дальнейшие выводы, он угадал, кроме того, что Портос пытается отомстить прокурорше за свое поражение в Шантильи, когда она проявляла такое упорство в отношении своего кошелька.

Однако д'Артаньян заметил также, что никто, решительно никто не отвечал на любезности Портоса. Все это были лишь химеры и иллюзии, но разве для истинной любви, для подлинной ревности существует иная действительность, кроме иллюзий и химер!

Д'Артаньян был неправ — дело было не в мести, но надо ли добавлять, что у Портоса все получилось? Думаю, нет. Пусть не сразу, но деньги на экипировку Портос получил.

Спросите, а почему же в дальнейшем Портос не проявлял такой же изобретательности?

А потому, что ему это было не нужно. Он достиг, чего хотел. Стал богат — три замка это очень даже неплохо. Потом получил титул барона. Ну и зачем ему было в этих условиях напрягать голову? Портосу и так было хорошо. К тому же простодушие — очень удобная позиция. Простодушного Портоса не опасалась даже миледи, которая, вообще-то, не слишком доверяла людям. А зря не опасалась. Потому что один из вариантов избавиться от нее предложил именно простодушный и недалекий Портос. И вполне практичный вариант.

Загадка Рошфора

Мы живем во времена, когда мнения на самые разные явления меняется на противоположные. Это касается и персонажей классических романов.

В самом деле, еще какие-то 30 лет назад в глазах многих читателей дворянин кардинала де Ришелье граф де Рошфор казался дьяволом во плоти (ну, а в западном кинематографе в этом плане ничего не изменилось). А вот сейчас многие считают Рошфора одним из немногих нормальных персонажей романа, истинным патриотом, героем спецслужб, который жизнь готов положить за Францию.

"Где же истина?" -- спросите вы.

А нигде! И то, и другое мнение очень далеко от изображенного в романе А. Дюма персонажа.

Конечно, д'Артаньян сколько угодно мог называть Рошфора своим злым гением, но, строго говоря, что такого сделал Рошфор?

Посмеялся над конем юнца, а заодно и над ним самим. Просто со скуки. Действительно, некрасиво. Но на злодейство такой поступок не тянет.

Украл рекомендательное письмо д'Артаньяна. Да, без этого письма жизнь гасконца осложнилась, но причина опять же не в каком-то злодействе Рошфора -- просто он принял д'Артаньяна за другого. Строго говоря, за лазутчика де Тревиля. Но злодей постарался бы избавиться от юнца вовсе (во всяком случае, персонажи, даже положительные, в нынешних приключенческих книгах делают это без всяких колебаний), а вот Рошфору "не позволяла совесть".

А что потом делал Рошфор? Выполнял поручения Ришелье и при этом старался не попадаться на глаза д'Артаньяну.

Казалось бы, почему? Неужели он боялся д'Артаньяна?

Да нет, он полагал, что сила как раз на его стороне, так что остается предположить, что он просто... щадил д'Артаньяна. Ну, да, мальчишка -- жалко же. И хотя он как-то выразил удивление, почему Ришелье щадит гасконца, но сам делал то же самое. А ведь еще после первой встречи с д'Артаньяном ему достаточно было обратиться к Ришелье -- и д'Артаньяну отрубили бы голову (а нечего кидаться со шпагой на графа!). Но Рошфор не сказал этого слова. Согласитесь, это совершенно не злодейское поведение.

Хорошо, значит, мы имеем дело с опытным агентом спецслужб, который готов жизнь положить за Францию.

Опытный агент -- Рошфор? Вспомним ту самую первую встречу с д'Артаньяном. Рошфор приехал в Менг на встречу с миледи. Рошфору скучно. Нет, не так, ему не просто скучно, ему ску-у-учно и, вместо того, чтобы ждать миледи тихо и незаметно, он начинает высмеивать коня д'Артаньяна, в результате провоцирует драку, "засвечивает" себя и миледи. Просто образец "профессионализма".

"Вы просто придираетесь, -- может сказать кто-то. -- В те времена еще не существовало всех тех навыков разведки, которые существуют сейчас. И потом Рошфор стал действовать осторожней. И он действительно болеет за Францию".

В чем-то вы будете правы. "Три мушкетера" действительно не шпионский роман, а Рошфор не спец-агент. Он дворянин на службе кардинала Ришелье, его конюший, который выполняет самые разные поручения господина. Именно господина, а вовсе не государства. Вспомните, чем занимался Рошфор в романе "Двадцать лет спустя". Разве это поведение человека, готового отдать жизнь за Францию?

Вы скажете: "Рошфора обидели, продержали пять лет в тюрьме, если бы не это..."

Вот только до тюрьмы Рошфор развлекался тем, что вместе с прочими вельможами срывал плащи с прохожих на Новом мосту. И это вовсе не ложное обвинение, чтобы запихнуть его в Бастилию -- это признание самого Рошфора д'Артаньяну. Д'Артаньян, кстати, был шокирован. "Я был пьян", -- с редкой непосредственностью признал Рошфор.

Попытки утверждать, что подобное поведение было понятно из-за невостребованности Рошфора после смерти кардинала вряд ли будут справедливы. В Менге Рошфор был на службе, что не помешало ему вести себя так же, как он вел себя через много лет в Париже на Новом мосту. Просто это было обычным поведением знатного дворянина -- плевать на тех, кто в социальном и имущественном плане стоит ниже графа.

Пока Рошфор был на службе Ришелье, подобное поведение еще как-то сдерживалось. Оказавшись предоставленным самому себе, Рошфор стал обычным прожигателем жизни, а вырвавшись на свободу после заключения, перешел на сторону тех самых людей, которых некогда гнобил Ришелье -- в том числе и герцога де Бофора. Ведь Бофор проявил к Рошфору доброту, поручившись за него перед королевой.

Так кем же являлся у Дюма граф де Рошфор?

Прежде всего, скажу, кем он не являлся. Он не был злодеем, и временами, особенно к концу романа "Двадцать лет спустя" к нему испытываешь все большую жалость.

Но не был он и человеком, который мыслит государственными категориями и болеет за Францию. Его преданность -- это преданность личного характера. У него нет каких-то особых убеждений, он зеркало тех, кому служит, но когда им руководит выдающийся человек, он способен совершать великие дела.

Вот только великих людей всегда дефицит. Ришелье умер. Если бы королеве Анне хватило ума сказать несколько ласковых слов Рошфору или, хотя бы, выслушать его, почему он не может поехать в Брюссель по ее поручению, он был бы беззаветно ей верен.

Был бы он верен и Мазарини, если бы тот не постарался дать ему заведомо невыполнимое для Рошфора поручение -- сторожить в тюрьме Бофора. Бофор ведь проявил к Рошфору доброту -- ну, вы помните... И вот под руководством Бофора, а потом и коадъютора действия Рошфора становятся на редкость деструктивными. Если бы Ришелье мог узнать об этом, он перевернулся бы в гробу.

Государственные интересы? О чем вы...

Интересы Франции? Да не смешите...

К Рошфору проявили доброту, и он как подобранный на улице пес готов был служить любому безрассудному авантюристу, из-за чего и погиб от руки д'Артаньяна.

Д'Артаньяну было его жаль.

Мне тоже.

Дюма изобразил трагедию человека, который не мог существовать без достойного господина.

Загадка миледи

Вы спросите, а в чем же здесь загадка? Выдуманный персонаж, да, очень интересный, буквально -- чудовище во плоти...

"Позвольте! -- возмутятся другие читатели. -- Да какое же она чудовище?! Она героиня, спасшая Францию!".

"Она несчастная женщина, -- скажут третьи. --Если бы Атос с ней поговорил... Все было бы иначе!"

И, правда, загадка, признаете вы. И как же она дошла до жизни такой?

Чтобы ответить на этот вопрос, для начала задумаемся, а были ли у миледи прототипы?

"Ну, конечно! -- уверяют авторы различных Предисловий. -- Миледи писалась с графини де Ла Мотт, которая устроила аферу с бриллиантовым ожерельем, была разоблачена и публично клеймена".

Побойтесь Бога, друзья, графиня де Ла Мотт -- это уже восемнадцатый век, это совсем другая история.

"Ну, тогда графиня Карлайль, -- радостно скажут авторы других предисловий и Вики. -- Ее бросил герцог Бэкингем, и она из ревности стала агентом Ришелье".

Хм, возможно, тут и есть какая-то правда, но все же Люси Хей была англичанкой, а Анна де Бейль явно француженка.

А, может, стоит внимательнее присмотреться к имени персонажа?

На самом деле миледи зовут не Анна де Бейль (как в русском переводе), а Анна де Брёй (как во французском оригинале). Фамилия де Брёй подлинная и принадлежала протестантской семье. Одни из ее представителей упоминается в мемуарах герцога де Сюлли, соратника Генриха Четвертого. Дюма, конечно, бывал небрежен при написании романов, но знал историю гораздо лучше, чем принято думать.

Итак, протестантская семья де Брёй... Живет поживает. И вдруг, совершенно неожиданно Анна де Брёй оказывается в католическом монастыре. Как такое могло быть?!

Очень просто. Еще в последние годы жизни Генриха началось постепенно наступление на Нантский эдикт. Протестантские семьи, которые были победней и не обладали собственными силами, стали подвергаться давлению со стороны католической церкви. Вот таким образом Анна и оказалась в монастыре, да еще и с нарушениями канонического права. Ее семью просто не спросили.

А теперь представьте. Сначала девочке рассказывают, что истинная вера -- гугенотская, говорят об ужасах Варфоломеевской ночи (ее предок спасся случайно -- об этом рассказывается у Сюлли), а потом столь же пылко другие люди сообщают, что истинная вера -- католическая, а праздник святого Варфоломея -- деяние богоугодное, конечно, немного жестокое, перестарались, мол, братья по Вере, но необходимое. От таких качелей можно сойти с ума.

Последствий такого воспитания возможно три.

1. Девочка становится фанатичной протестанткой, готовой за свою веру идти хоть на костер.

2. Или фанатичной католичкой.

3. Ей вообще стала бы безразлична вера. Веры нет, осталось только суеверие.

Это мы по тексту и видим. Как она размышляет? "Мой Бог это я и тот, кто поможет мне отомстить". Или "Суеверная мысль поразила ее..." Слом героини произошел не тогда, когда граф де Ла Фер даже не подумал с ней поговорить, предпочтя повесить. И не тогда, когда лилльский палач по собственному почину ее заклеймил. Все случилось раньше, когда юную протестантку забрали из семьи и сломали все внушенные ей правила.

Другие последствия такого воспитания -- это преклонение перед силой и не способность на открытые и честные действия. Семья, гугеноты ее не защитили -- черт с ними! Она в дальнейшем играет на стороне Ришелье, за которым власть. И при этом, даже когда кардинал прямо говорит ей, что она должна явиться к Бекингему честно и открыто, она оказывается неспособна на это. Она продолжает обманывать и хитрить даже тогда, когда проще и выгодней действовать честно.

И что такое для "обращенной" гугенотки священные сосуды и монашеские обеты? Ничто! Но вот с точки зрения католического королевства -- это ужасные преступления. Вот только наказание за них почему-то очень мягкие. Почему? Можно предположить, что Дюма не знал истории, а если знал? Тогда получается, что преступников кто-то прикрыл и на этого "кого-то" очень подходит дорогой наш епископ Люссонский, он же кардинал де Ришелье.

Выспросите, а зачем? А это просто. Монастырская история будущей миледи происходит в Артуа, а эта провинция то принадлежала Франции, то нет. В таких местах неплохо иметь агента влияния, а кто лучше подходит на эту роль, как не священник? Но священника из-за любви потерял голову, вот ему (а также его подруге) и дали маленький урок. Возможно, потом их бы выпустили, но юная монахиня оказалась энергичной и сбежала раньше, а за ней и священник. Зато дальше священника по всей видимости простили, иначе как бы он получил приход? Для этого требовалось подавать уйму документов, пройти множество канцелярий. Просто так ничего не делалось. Семнадцатый век -- это век уже довольно развитой бюрократии, в том числе и в церкви.

А потом Анна вышла замуж. И вот тут начинается самое интересное. Атос говорит, что "по слухам" она была хорошего рода. Как так? Неужели родственники Атоса никогда не слышали о знатной фамилии де Брёй? Видимо, слышали. Но ведь у Анны имелся "брат". Беглецы объявили друг друга родными братом и сестрой, следовательно, священник тоже взял фамилию Брёй. И вот тут родные графа де Ла Фер могли усомниться. Они могли не знать, что Анна побывала в монастыре, но вот что в семье не было соответствующих сыновей (имя, возраст, а главное -- сан!) -- обязаны были знать. Но граф ничего не хотел слышать, он женился, а потом случилась история с охотой.

Так почему граф де Ла Фер повесил жену? Не только потому, что она преступница. Просто дворян не клеймят. А раз Анна заклеймена, то она не только преступница, но еще и самозванка. Представляете удар? Граф де Ла Фер пошел против всей родни. А родственники оказались правы. Поэтому и ярость ("совершенно разорвал платье на графине"), и все остальное.

Но так как граф не был профессионалом, то его жена осталась жива. А дальше логично предположить, что Ришелье счел, что Анна более перспективна, чем священник. В Англии еще в шестнадцатом веке использовали в качестве агентов смертников.

Какое-то время этот расчет работал. Но качели при воспитании не проходят даром. Миледи погибла потому, что не смогла вовремя становиться.

Анна де Бейль, монахиня Тамплемарского монастыря — первые шаги миледи

И все же с Анной де Бейль, которая позднее стала именоваться миледи, не все просто, даже если помнить ее протестантскую фамилию. Переберем ее историю еще раз. Действительно ли в ее случае было нарушено каноническое право?

Вначале она предстает перед нами величественной знатной дамой и, возможно, чьим-то шпионом. Затем обольстительницей. Тигрицей. Мстительницей, у которой на почве мести отказывает даже чувство самосохранение. Изощренным манипулятором. Подстрекательницей. Отравительницей. Несчастной жертвой самосуда и... оказывается, монахиней!

Собственно, о монашестве миледи мне и интересно поразмышлять.

Обычно принято утверждать, что юную девочку заточили против воли в монастырь, соблазнили, предали, в 16 лет пытались повесить, ну и что вы после этого от нее хотите? некоторые читатели договариваются даже до того, что она — простолюдинка — была столь талантлива, что смогла выбиться в люди, но злобные мужчины не способны были это вытерпеть.

Правдоподобно?

Могло бы быть правдоподобно, но нет. Дюма дает будущей миледи дворянское имя, имя вполне реальное. Миледи присвоила себе чужое имя?

Но тут возникает большая проблема, а именно — монашество Анны де Бейль.

"Ну и что? — спросите вы. — Как это могло ей помешать?!"

Очень просто. Дюма написал, что Анна была монахиней в бенедиктинском монастыре. Это очень важный момент. Бенедиктинцы и бенедиктинки просто не принимали в свои ряды простолюдинов. А еще для вступления в монастырь требовался неплохой вклад — землей или деньгами.

Как-то не получается девушки из низов.

"Но она же могла обмануть монастырь!"

Вы это серьезно?

Миледи сама признавала, что из этих краев (Бетюн, Лилль, Армантьер...). Тамплемар, где располагался бенедиктинский монастырь, находится как раз невдалеке от Лилля. Как местная уроженка могла выдать себя за ту, кем не являлась? Особенно, если это девочка-подросток?

Не получается. Остается признать, что она все же была дворянкой и получила прекрасное воспитание и образование. Атос ведь позднее отмечал, что она прекрасно справлялась с ролью первой дамы провинции.

И, кстати, девочкой она тоже не могла быть. В постановлениях Тридентского собора (а он проходил еще в XVI веке) было указано, что в женских монастырях постриг можно принять только по достижению совершеннолетия.

"Но существуют же злоупотребления! — скажете вы. — Наверняка, ее постригли насильно. Ведь Атос говорил, что ей шестнадцать лет!"

Вот только Атос говорил со слов жены. В реальности он не мог знать, сколько лет ей на самом деле. Он ей верил. А бледненькой и худенькой женщине до определенного момента не так уж и трудно изобразить себя моложе реального возраста.

Есть ли свидетельства, что она старше?

Есть, даже если забыть о каноническом возрасте, при котором возможно пострижение.

У юной графини де Ла Фер имеется опыт, который неоткуда было взять запертой в монастыре девочке.

К примеру, граф де Ла Фер не понял, что его жена уже не девственница. Что ж — имитировать девственность умели еще в античность. Но вот откуда девочке-монахине это знать? Значит, у нее все же был жизненный опыт до пострижения (и довольно своеобразный).

"Просто монастыри вели не самый праведный образ жизни!" — скажет кто-то. Если так, тогда будущей миледи не требовалось бежать из монастыря, ни ей, ни ее любовнику-священнику ничего не угрожало (впрочем, действительно не угрожало). Но не будем отвлекаться.

Находясь в Бетюнском монастыре, миледи говорит Рошфору, что прекрасно знает эти места, так как тут воспитывалась. Казалось бы, все ясно.

А вот и нет!

Если ее запихнули в монастырь в том нежном возрасте, как любят утверждать сторонники теории невинной девочки-жертвы, ей просто не было бы возможностей узнать местность, где она росла. Это мальчики имеют возможность облазить все вокруг (да и то ограниченную). У девочки той эпохи шансов не было. Кто ж ее выпустить из дома лазить по окрестностям и узнавать какие-то маленькие городишки и домики рядом с ними! Это опять же свидетельствует, что у нее уже была какая-то самостоятельная жизнь до монастыря. И вот интересно, что ее связывает с тем домиком, где ее в конечном счете и поймали?

И это не все. Д'Артаньян упоминает, что Констанция была моложе миледи, и та не возражает. А помните, сколько лет было Констанции? Когда д'Артаньян ее встретил, ему было уже 19, ей 25, а Атосу 29-30. А миледи старше Констанции! Это что же получается? Это Атос полагал, что женился на девушке, которая была основательно его младше (25 и 16 лет), а в реальности получается, что разница в возрасте была не столь уж и велика.

И еще один момент. Когда-то в далеком детстве я не могла понять, почему Дюма написал, что у миледи не было одного зуба! Ну вот как он мог?!

Конечно, я понимала, что это необходимо для того, чтобы Атос понял, что леди Кларик это и есть его жена — для опознания. Но почему зуб? Почему не родинка — к примеру, необычной формы? Почему не какая-то другая примета? Необычный цвет глаз? Седая прядка в волосах (очень романтично)? Ведь отсутствующий зуб (рядом с глазным, так что видно) — это же некрасиво! Как Дюма мог?!

А потом я услышала разговор двух женщин:

— Тогда ведь не было этих препаратов, — говорила одна. — Три беременности, и три зуба потеряла...

И тут до меня дошло. Дюма что — намекал, что еще до знакомства с графом де Ла Фер Анна де Бейль могла быть беременна (а поскольку писал он в XIX веке, то прямо это сказать не мог)? От священника или до монастыря? Маленький домик, знания, которые неоткуда было взять порядочной девушке, затем монастырь — у Анны де Бейль была насыщенная жизнь.

И тогда понятно, почему Анна оказалась в монастыре. К женским грехам кальвинисты относились много строже, чем католики, так что вполне могли пожелать отправить грешницу куда подальше. Но куда? И тут притязания католической церкви, которая шаг за шагом вела наступления на Нантский эдикт, могли оказаться кстати. Церковь хочет свидетельств верности? Вот и забирайте грешницу и несите за нее ответственность!

Вы спросите, а где ребенок (если он был)? Он мог умереть, его могли отдать крестьянам — вариантов много. Но в любом случае, Анне он был неинтересен. Ей и сын от Кларика особо интересен не был — всего лишь средство для получения денег.

Как миледи помогла д'Артаньяну

Вы никогда не задумывались, как получилось, что д'Артаньян успел привезти подвески для королевы?

В самом деле, его шансы на успех были не просто малы -- они стремились к нулю. И дело не только в том, что кардинал пытался ему помешать выполнить поручение королевы. И не в том, что без друзей (и без дельного совета де Тревиля привлечь их к делу) у д'Артаньяна вообще ничего бы не получилось.

Дело во времени. Миледи всего-то надо было добраться из Лондона в Париж. А вот д'Артаньяну надо было сначала из Парижа прибыть в Лондон, а потом совершить обратный путь.

У кого было явное преимущество во времени?

Конечно, у миледи.

И все же она и кардинал проиграли. Почему?

А все просто. Помните как было назначено время для бала?:

"...кардинал получил письмо, отправленное из Лондона и содержавшее только следующие строки: "Я достала их. Не могу выехать из Лондона, потому что у меня не хватит денег. Вышлите мне пятьсот пистолей, и, получив их, я через четыре или пять дней буду в Париже".

В тот самый день, когда кардинал получил это письмо, король обратился к нему с обычным вопросом.

Ришелье посчитал по пальцам и мысленно сказал себе: "Она пишет, что приедет через четыре или пять дней после получения денег. Дней пять пройдет, пока деньги прибудут в Лондон, и дней пять -- пока она приедет сюда. Всего, значит, десять дней. Нужно принять в расчет противный ветер, всякие досадные случайности и недомогания. Предположим, двенадцать дней... "

Все определилось письмом миледи, где она жаловалась на отсутствие денег. Вы ей верите?

Я -- нет. Дюма все время подчеркивает, что она очень богата. Она обустраивает великолепный дом на Королевской площади в Париже. У нее немалые доходы в Англии. Вспомните, что говорит ей лорд Винтер:

"Да, я понимаю, что, получив наследство после моего брата, вам было бы приятно унаследовать и мое состояние. Но знайте наперед: вы можете убить меня или подослать ко мне убийц -- я принял на этот случай предосторожности: ни одно пенни из того, чем я владею, не перейдет в ваши руки! Разве вы недостаточно богаты, имея около миллиона?"

Почти миллион в семнадцатом веке -- это не просто много, это фантастически много. И при таком состоянии уверять, что у нее нет денег добраться из Лондона в Париж? Да она смеется что ли?!

Вы скажете: "Человек не обязан тратить на дело личные средства, работу должен оплачивать заказчик" и будете правы. Но мне сложно представить, чтобы Ришелье не обеспечил миледи деньгами.

И в "Трех мушкетерах" и в воспоминаниях персонажей в романе "Двадцать лет спустя" четко сказано, что Ришелье никогда не был скупым, он всегда платил, и платил щедро. То есть деньги у миледи были.

Так как же понимать ее письмо?

А все просто -- это обычная алчность. Неодолимое желание иметь еще больше, чем уже имеешь. Именно алчность заставила ее писать Ришелье -- а куда бы он делся? -- подвески были ему нужны. И та же алчность заставила ее возненавидеть д'Артаньяна, когда он не убил лорда Винтера и тем самым лишил ее наследства. Алчность затмевала для нее интересы дела и Ришелье.

Если бы не она, кардинал получил бы не письмо с жалобой на отсутствие денег, а подвески, и у королевы Анны не было бы ни единого шанса отбить удар. Д'Артаньяну даже не пришлось бы вступить в дело -- все закончилось бы быстро и удачно для кардинала.

Но миледи была жадна и потому д'Артаньян смог совершить невозможное. Сама того не желая, она ему помогла. А еще продемонстрировала кардиналу, что является не слишком надежным агентом. К его несчастью, других агентов в Англии у него не было.

Капитан де Тревиль — персонаж, о котором все забывают

Можно почти держать пари, что большинство читателей, вспоминая этого персонажа, прежде всего представляют его экранные образы — немолодой вояка, в нашем варианте еще и невысокого роста живчик, что добавляет ему комичности. В общем, персонаж, который прекрасно оттеняет главных героев.

Но в том-то и дело, что у Дюма это совсем другой персонаж. Прежде всего, не столько вояка (хотя и это тоже: Глаза служили ему для того, чтобы улавливать, не гневается ли на кого-нибудь король, а рука — чтобы разить виновника: какого-нибудь Бема или Моревера, Польтро де Мере или Витри), сколько опытный придворный. Друг короля со времен детства. Как утверждал господин д'Артаньян-отец "В детстве он имел честь играть с нашим королем Людовиком Тринадцатым — да хранит его господь! Случалось, что игры их переходили в драку, и в этих драках перевес оказывался не всегда на стороне короля. Тумаки, полученные им, внушили королю большое уважение и дружеские чувства к господину де Тревилю".

И хотя слова "товарищ детских игр короля" не означают, что Тревиль был ровесником короля, скорее всего, он все же был старше, но при этом Тревиль явно был моложе, чем его изображают в кино.

И что там еще писал о нем Дюма?:

Владея способностью вести интригу не хуже искуснейших интриганов, он оставался честным человеком. Более того: несмотря на изнурительные походы, на все тяготы военной жизни, он был отчаянным искателем веселых приключений, изощреннейшим дамским угодником, умевшим при случае щегольнуть изысканным мадригалом. О его победах над женщинами ходило столько же сплетен, сколько двадцатью годами раньше о сердечных делах Бассомпьера, — а это кое-что значило.Но самое главное, без участие Тревиля поездка д'Артаньяна в Англию просто не состоялась бы, не говоря уж о том, чтобы привести ее к благополучному исходу.

В самом деле, как гасконец мог уехать из Парижа, если был на службе? Но его командир — господин Дезэссар — был зятем капитана де Тревиля, так что оставалось только обратиться к Тревилю и получить благодаря его посредничеству отпуск.

Правда, в результате д'Артаньян нашел больше, чем искал. Все же молодость — неполные 19 лет — не позволяла ему здраво оценивать ситуацию. Что ж, именно Тревиль расставил точки над i.

Эта сцена стоит того, чтобы ее привести почти полностью:

— Дело идет, — понизив голос, произнес д'Артаньян, — не более и не менее как о чести, а может быть, и о жизни королевы.... <...> случай открыл мне тайну… <…>

— Эта тайна — ваша?

— Нет, сударь. Это тайна королевы.

— Разрешила ли вам ее величество посвятить меня в эту тайну?

— Нет, сударь, даже напротив; мне приказано строго хранить ее.

— Почему же вы собираетесь открыть ее мне?

— Потому что, как я уже сказал, я ничего не могу сделать без вашей помощи, и я опасаюсь, что вы откажете в милости, о которой я собираюсь просить, если не будете знать, для чего я об этом прошу.

— Сохраните вверенную вам тайну, молодой человек, и скажите, чего вы желаете.

— Я желал бы, чтобы вы добились для меня у господина Дезэссара отпуска на две недели.

— Когда?

— С нынешней ночи.

— Вы покидаете Париж?

— Я уезжаю, чтобы выполнить поручение.

— Можете ли вы сообщить мне, куда вы едете?

— В Лондон.

— Заинтересован ли кто-нибудь в том, чтобы вы не достигли цели?

— Кардинал, как мне кажется, отдал бы все на свете, чтобы помешать мне.

— И вы отправляетесь один?

— Я отправляюсь один.

— В таком случае, вы не доберетесь дальше Бонди, ручаюсь вам словом де Тревиля!

— Почему?

— К вам подошлют убийцу.

— Я умру, выполняя свой долг!

— Но поручение ваше останется невыполненным.

— Это правда… — сказал д'Артаньян.

— Поверьте мне, — продолжал де Тревиль, — в такие предприятия нужно пускаться четверым, чтобы до цели добрался один.

— Да, вы правы, сударь, — сказал д'Артаньян. — Но вы знаете Атоса, Портоса и Арамиса и знаете также, что я могу располагать ими.

— Не раскрыв им тайны?

— Мы раз и навсегда поклялись слепо доверять и неизменно хранить преданность друг другу. Кроме того, вы можете сказать им, что доверяете мне всецело, и они положатся на меня так же, как и вы.

— Я могу предоставить каждому из них отпуск на две недели: Атосу, которого все еще беспокоит его рана, — чтобы он отправился на воды в Форж; Портосу и Арамису — чтобы они сопровождали своего друга, которого они не могут оставить одного в таком тяжелом состоянии. Отпускное свидетельство послужит доказательством, что поездка совершается с моего согласия.

— Благодарю вас, сударь. Вы бесконечно добры…

— Отправляйтесь к ним немедленно. Отъезд должен совершиться сегодня же ночью… Да, но сейчас напишите прошение на имя господина Дезэссара. Возможно, за вами уже следует по пятам шпион, и ваш приход ко мне, о котором в этом случае уже известно кардиналу, будет оправдан.

Д'Артаньян составил прошение, и, принимая его из рук молодого гасконца, де Тревиль объявил ему, что не позже чем через два часа все четыре отпускных свидетельства будут на квартире каждого из четверых участников поездки. <…>

— Да, подождите! — крикнул де Тревиль, останавливая д'Артаньяна.

Д'Артаньян вернулся.

— Деньги у вас есть?

Д'Артаньян щелкнул пальцем по сумке с монетами, которая была у него в кармане.

— Достаточно? — спросил де Тревиль.

— Триста пистолей.

— Отлично. С этим можно добраться на край света. Итак, отправляйтесь!

Именно здравый смысл де Тревиля и позволил д'Артаньяну и его друзьям выполнить поручение королевы.

Идея Констанции отправить в Лондон мужа господина Бонасье была несбыточной мечтой и полным незнанием жизни. Идея д'Артаньяна в одиночку отправиться в Лондон была юношеской авантюрой. А вот когда за организацию дела взялся де Тревиль, операция стала вполне реальной.

Да и дальше, именно Тревиль периодически направляет юного героя. Отправляет в поход за друзьями, дает хорошие советы относительно алмаза королевы, миледи Винтер и прочих дел. Да-да, именно Тревиль через Атоса предупреждает д'Артаньяна, что не стоит бывать в доме весьма подозрительной дамы. Если бы д'Артаньян прислушался к этому совету, он избежал бы многих бед.

Остается признать, что на протяжении всего романа видно, что сохранить жизнь и даже достичь цели д'Артаньяну удалось благодаря двум людям: заботе и добрым советам капитана де Тревиля и милосердию врага — кардинала Ришелье.

Но кардинал это уже другая история.

Загадка дела о подвесках: зачем кардинал это затеял?

Один из самых популярных вопросов читателей звучит так: "Ну почему они так поступили?!"

Правда, после разбора многих ситуаций возникает и другой вопрос: "А зачем они это делали?"

И, заметьте, эти вопросы далеко не одно и то же.

Первый рассматривает ситуацию с точки зрения персонажа — как он на все это смотрел, почему дошел до жизни такой. А вот второй пытается рассмотреть ситуацию со стороны — персонаж точно прав? Может, он чего-то не учел? Да о чем он вообще думал, умный же человек!

Именно эти мысли возникают у меня, когда я читаю об интриге Ришелье с подвесками. Вот зачем он это наворотил?! Как бы он выпутывался из ситуации, если бы у него все получилось?

И это не праздный вопрос. Победа в этом деле могла бы обойтись Ришелье и Франции так дорого, что провал интриги — это великое счастье.

Обычно читатели уверяют, что все это был очень мудрый план. Во-первых, королева испанка, следовательно, для Франции она враг. Во-вторых, у нее любовная интрига с врагом Франции герцогом Бекингемом. Значит, надо показать ее изменническую суть королю, а дальше...

Вот тут-то и возникает вопрос — а что дальше? Неужели развод? А следующий шаг?

Вот это и интересно.

Анна Австрийская испанская инфанта. Надо напоминать, что такое Испания в те времена? И не надо полагать, будто Испания занимала только Пиренейский полуостров. Еще были Испанские Нидерланды, Италия опять же. Испания окружала Францию буквально со всех сторон. Ришелье точно хотел воевать с такой мощной страной... раньше времени?

"А Бекингем? — скажете вы. — Королева изменяла королю!"

А вот и нет, что четко показано в романе. Герцогу Анна Австрийская сказала "нет". Зато герцог под ее влиянием долгое время изменял своему королю Карлу и вопреки его приказам отказывал в помощи гугенотом Ла-Рошели. Получается, что поклонение герцога Анне Австрийской было для Франции выгодно!

Но и это еще не все. Представьте, что Ришелье все удалось, у королевы Анны Австрийской нет подвесок, Ришелье показывает два из них королю и сообщает, что остальные находятся у герцога Бекингема в Англии, откуда эти два подвеска и были привезены. Напоминаю, дело ко всему прочему происходит на балу, где полно людей, в том числе из высшей знати.

В результате происходит грандиозный скандал.

Нет, смысл не в том, что кто-то кричит и бьет посуду — как вы могли подумать, это же воспитанные люди! — но какие слухи гуляют по Франции и соседним странам... И как народ — что знатные, что простолюдины — смеются над королем. Это ведь Франция — рогоносцам тут не сочувствуют. Рогоносцы это всеобщее посмешище, даже если они короли.

Это точно то, что нужно первому министру?

И, между прочим, у короля (у которого пока что нет сыновей) есть брат-наследник, который влезает во все заговоры и который люто ненавидит Ришелье. Как вы думаете, что случится после такого скандала?

А то, что позиции заговорщика Гастона среди знати укрепятся, а вот положение Ришелье ухудшится. Потому что ни один король не простит своему министру подобного позорища.

Так зачем Ришелье в романе ввязался в эту авантюру?!

"Это Дюма во всем виноват! — скажут многие читатели. — Оклеветал великого человека, напридумывал черт знает что!"

И опять нет.

Дюма в этом не виноват. Дюма честно следовал источнику — мемуарам герцога де Ларошфуко. Это тот написал про историю с подвесками. За предшествующие века репутация Ларошфуко взлетела на недосягаемую высоту. Выкинуть подобный эпизод из истории было невозможно. Зато можно было как-то его обосновать.

Вот Дюма и постарался обосновать.

Нет, интрига была не проявлением государственного ума — хотя о государственной мудрости министра в романе сказано не так уж и мало (и не вина автора, что читатели это благополучно пропускают). Просто ревность — ведь королева была очаровательна, кто не влюбится! А еще естественное чувство оскорбленного достоинства из-за злой шутки — помните историю с сарабандой? Даже гении все же люди, им свойственны слабости, и даже министры способны психануть. С кем не бывает! У Дюма, как и в жизни, все персонажи в крапинку.

Зато потом, успокоившись, министр явно понял, что ему очень и очень повезло, что из-за мушкетеров и конкретно из-за д'Артаньяна операция провалилась. И вполне возможно, это была еще одна причина, по которой он не мстил д'Артаньяну — не только восхищение, но и вполне естественная благодарность. И не удивительно, что он так хотел, чтобы д'Артаньян и его друзья поступили к нему на службу.

Между прочим, Ларошфуко, передавший это сплетню или, скорее всего, вовсе ее выдумавший, Дюма не нравился. Не случайно, в романе "Двадцать лет спустя" он вывел его в смешном виде, а в романе "Женская война" показал негодяем. И вполне заслуженно.

Подвески королевы, д'Артаньян, миледи и Ришелье

Оборванный д'Артаньян с оружием в руках прорывался во дворец, чтобы доставить королеве подвески...

Переодетые слуги героически сбрасывают на королеву с балкона — нет, не подвески, а ожерелье, и наступает хэппи-энд...

"Что за бред?!" — спросите вы.

Не бред, а творения наших и зарубежных кинематографистов. Как всегда, не имеющие ничего общего с тем, что написал в романе "Три мушкетера" Александр Дюма. Но вы же помните, как все было в книге, правда?

Д'Артаньян привез подвески накануне бала — и передал их госпоже Бонасье у привратника Жермена. Все было совершено тихо, мирно, незаметно. Никаких схваток, никакой суеты. Этому событию Дюма посвятил ровно 2 (два!) предложения. Больше не требовалось. Мотать нервы читателям предположениями "Успеет/не успеет?!" Дюма было неинтересно и слишком просто.

"Минуточку! — может возмутиться читатель. — Но почему тогда королева сначала явилась на бал без подвесок?!"

Да потому что она вовсе не кроткая горлица и решила Ришелье проучить.

А вам бы не захотелось? Сами посудите — сначала он вызывает подложным письмом Бекингэма, потом выслеживает ее — за ней по его распоряжению шпионят ее собственные придворные дамы! — пытается выставить перед королем изменницей... Мало кто не захотел бы в такой ситуации хоть немного посчитаться. Вот королева Анна и устроила для него ловушку. Явилась без подвесок, вся в печали, буквально приглашая его говорить...

Между прочим, если бы он как следует подумал, лучше было бы все же промолчать и не начинать реализовывать свой план. Королева была бы ему благодарна за сдержанность, но ему казалось, что победы уже в руках. И получил!

— Но ведь тогда у меня будет четырнадцать [подвесков]... — так сказала королева.

А король самым суровым тоном поинтересовался у кардинала, что все это значит. Конечно, кардинал выкрутился, но ситуация была неприятной.

И вот тут возникает еще одно основание, из-за которого позднее кардинал простит д'Артаньяну и его друзьям смерть миледи (и даже будет им благодарен).

Сначала миледи из-за жадности срывает ему всю операцию. Но это еще можно было бы простить, потому что успех операции привел бы к самым негативным последствиям для Ришелье. Поразмыслив над этим, кардинал все же должен был это сообразить. Но проблема в том, что миледи могла уберечь его от унизительной сцены на балу. Для этого всего-то надо было честно проинформировать Ришелье о том, что человек королевы обязательно должен был успеть в Париж к балу.

Откуда миледи могла это узнать?

Ну, как же... В главе, которая идет перед главой "Мерлезонский балет", и называется "Графиня Винтер", говорится, что во-первых, Бекингэм закрыл все порты королевства и, если украденные подвески еще не переправлены во Францию, то попадут они туда только после возвращения д'Артаньяна. А во-вторых, отплывая из Англии, д'Артаньян увидел на соседнем корабле (который не мог выйти в море из-за приказа закрыть порт) даму из Менга, то есть миледи. Как, по вашему, миледи не понимала, что произошло?

Да, она могла не разглядеть д'Артаньяна. Но вот когда в порту стоят полсотни кораблей, но один на ее глазах выходит в море — какой надо сделать вывод? Она ведь далеко не дура.

А вывод прост — их опередили. Операция сорвалась. Предупреди она об этом Ришелье по возвращении и не было бы для него этого унижения. Но... миледи не хотела признаваться в неудаче, которая случилась из-за нее, из-за ее требования денег. И промолчала.

И в результате кардинал услышал это насмешливое: "Но тогда их будет четырнадцать!". И этой насмешки он удостоился из-за миледи.

Он бы простил неудачу — с кем не бывает. Но вот унижение... Вельможи и первые министры не из тех, кто прощают тех, кто их подставляет.

Д'Артаньян чувствовал, что тупеет...

Вы замечаете, что в хороших книгах при каждом перечитывании обнаруживаешь что-то новое? Это приходит с жизненным опытом и знаниями. Одна из таких книг — роман "Три мушкетера" Александра Дюма.

И не надо уверять, будто "Три мушкетера" детская или подростковая книга. Дети и подростки в силу крайне малого жизненного опыта и отсутствия знаний просто не способны оценить все особенности романа, даже разобраться с его фабулой. Но при этом роман написан таким легким слогом, что дети спокойно читают его и не замечают всех сложностей сюжета.

Вы помните в "Трех мушкетерах" главу XXVI под названием "Диссертация Арамиса"?

Если кто не помнит, подскажу, в чем там суть.

Д'Артаньян, оставивший своих друзей на дороге к Англии, привез королеве подвески, а затем отправился узнавать, что случилось с друзьями. И вот он подъезжает к гостинице, где остался раненный Арамис и узнает, что друга коснулась благодать, поэтому у него местный священник и настоятель амьенского монастыря иезуитов. Арамис готовится писать диссертацию по богословию, которая необходима для рукоположения.

Д'Артаньян радости от такого известия не испытывает, о чем спорят иезуит и Арамис не понимает, ему смертельно скучно. Зато когда д'Артаньян передает другу письмо от любимой — вся благодать с Арамиса немедленно слетает. И он вновь готов быть мушкетером!

Когда я первый раз прочла эту главу, я не поняла, в чем смысл богословского спора. И все же в отличие от д'Артаньяна скучно мне не было.

Почему?

Да потому что насмешливые замечания самого Дюма очень ясно рисовали картину, как два невежественных человека — да, два, потому что не только д'Артаньян ничего не понимал, но еще и кюре.

Какие комментарии: "Д'Артаньян скучал. Кюре тоже".

Или радость того же кюре, когда благодаря д'Артаньяну, "уставшему с дороги" (иными словами, зевавшему с опасностью вывихнуть челюсть), собеседники с латыни перешли на французский.

Или вот это сцена:

— Остерегайтесь мирского духа в богословском слоге. Что говорит святой Августин? Severus sit сlericorum sermo [Речь клириков да будет сурова].

— Да, чтобы проповедь была понятна! — сказал кюре.

— Итак… — поспешил вмешаться иезуит, видя, что его приспешник заблудился...

Вот это "приспешник заблудился" — просто великолепно!

Через пару лет, вновь перечитывая роман, а заметила и другое: Арамис, совсем как некоторые школьники и студенты, не хочет напрягаться. Ему предложили прекрасную тему... чуть было не сказала "для доклада"... он сам признает, что она хороша, но она же сложная! А можно тему попроще? Он и выбрал, что попроще. Почти любой школьник и студент его поймет.

И вот тут на Арамиса обрушивается шквал обвинений. Иезуит говорит, будто тема Арамиса близка к ереси. Кюре поддакивает. Арамис пытается обосновать свою позицию (кстати, ему это удается). Вот тут-то и пишется это очаровательное заявление: "Д'Артаньян чувствовал, что тупеет". Вообще этот абзац стоит того, чтобы его процитировать полностью:

Д’Артаньян чувствовал, что тупеет; ему казалось, что он находится в доме для умалишенных и сейчас он тоже сойдет с ума, как уже сошли те, которые находились перед ним. Но он вынужден был молчать, так как совершенно не понимал, о чем идет речь.Так все же, о чем шла речь?

Тема, которую выбрал Арамис: Некоторое сожаление приличествует тому, кто приносит жертву господу.

Аргумент Арамиса: Не подобает приносить в жертву господу то, чем вы окончательно пресытились.

Иными словами: принцип "На тебе, Боже, что нам негоже" — плох.

Прав?

Конечно. Д'Артаньян тоже с этим согласился.

Но каким был аргумент иезуита:

Как вы докажете, — прервал его иезуит, — что должно сожалеть о мире, когда приносишь себя в жертву Господу? Выслушайте такую дилемму: Бог есть Бог, а мир есть дьявол. Сожалеть о мире — значит сожалеть о дьяволе; таково мое заключение.Ой-ей! — удивилась я, будучи уже старшеклассницей. — А вот это уже реально ересь! Ересь катаров.

В XIII веке, кстати, на Юг Франции отправились крестоносцы, чтобы эту ересь изничтожить — Альбигойские войны, если кто помнит.

И вот иезуит высказывает практически те же идеи. Как же так?!

"Да все просто, — скажут многие. — Просто Дюма не разбирался в богословии".

Вы уверены в этом?

А вот я нет. Хотя бы потому, что у него были сотрудники-историки, которые могли указать на эту ошибку. И еще... Помните такую поговорку "Ради красного словца не пожалеет и отца"?

И вспомните то самое высказывание св. Августина, на которого позднее ссылался иезуит: "Речь клириков да будет суровой".

Кюре решил, что это для того, чтобы проповедь была понятной, но иезуит с помощью Дюма, показал, что дело не в этом.

А в чем?

Да вот в том, что только что случилось с самим иезуитом. Он говорил в раздражении, он хотел высказаться как можно красочней, в результате впал в ересь — просто в порыве чувств погнавшись за красивой фразой.

Бывают ситуации, когда не надо красивостей и эффектных фраз, а нужна четкость и простота.

Что Дюма и показал.

Загадка графа де Варда

Что может быть загадочного в персонаже, который появляется на страницах романа "Три мушкетера" лишь раз, а потом только упоминается? Где здесь можно углядеть загадку?!

Да вот это исчезновение де Варда и является загадкой.

В самом деле, вспомните события романа. Леди Кларик, она же просто миледи, влюблена в графа де Варда, но под его именем ночь с ней проводит д'Артаньян. Думая, что де Вард бросил ее, да еще и посмеялся над ней, миледи хочет мстить и обращается к д'Артаньяну. Логично, не правда ли? Все дамы так поступали -- натравливали одного поклонника на другого. Правда, выяснилось, что д'Артаньян обманул миледи, а де Вард невиновен. Так почему на этот раз миледи сама мстит обидчику, а не обращается к де Варду? Где де Вард?!

Выскажете: "Она стеснялась признаться в своем несчастии".

Кто, миледи?! Да она первая написала ему письмо, точнее, письма, именно она проявила инициативу и объяснилась ему в любви. И совершенно не смущалась этим обстоятельством. Помните?:

"Вы не ответили на мою первую записку. Что с вами — больны вы или уже забыли о том, какими глазами смотрели на меня на балу у г-жи де Гиз? Вот вам удобный случай, граф! Не упустите его".

А каким интересным было третье письмо. Не каждый объясняется в любви столь экспансивно:

"Вот уже третий раз я пишу вам о том, что люблю вас. Берегитесь, как бы в четвертый раз я не написала, что я вас ненавижу. Если вы раскаиваетесь в своем поведении, девушка, которая передаст вам эту записку, скажет вам, каким образом воспитанный человек может заслужить мое прощение."

Нет, вариант с женской стыдливостью отметаем.

Или, возможно, миледи опасалась, что д'Артаньян и де Вард сговорятся, и д'Артаньян раскроет ее тайну?

Да, полноте. Эти люди принадлежали к разным лагерям, и де Вард просто не стал бы слушать врага, который, к тому же, однажды чуть не убил его.

"Эврика! — радостно воскликните вы. — Миледи просто не верила в способности де Варда, который однажды уже потерпел поражение от д'Артаньяна, вот ей и пришлось все делать самой. Бедняжка... А де Вард даже не знал, что с ней случилось".

Вот только в романе "Виконт де Бражелон" сын де Варда прекрасно знал всю историю с подложным письмом и тем, как д'Артаньян выдал себя за его отца. Ему де Вард-старший рассказывал. Получается, миледи все же обращалась к графу.

И что же? А ничего! Де Вард не бросил вызов д'Артаньяну. При том, что этот дворянин вовсе не был человеком робким. Об этом говорил де Варду-сыну граф де Гиш:

"Право, дорогой де Вард, вы меня удивляете. Д'Артаньян не принадлежит к числу людей, которые, возбудив ненависть к себе, уклоняются от сведения счетов; ваш отец, как мне говорили, тоже не любил оставаться в долгу. А ведь не существует таких обид, которые не смывались бы кровью после честного, хорошего удара шпаги."

И где же был этот удар шпаги? Его не было.

Как же получилось, что влюбленный дворянин не отозвался на просьбу любимой женщины, ставшей жертвой обмана?

А с чего миледи решила, что де Вард ее любил -- от того, что она прочла это в его взгляде?

Возможно, она просто принимала желаемое за действительное. Возможно, она перепутала любовь с жаждой обладания. Возможно, она переоценила свою ценность в глазах графа, потому что одного из главных доказательств любви он не предъявил -- он не дрался.

Возможно, де Вард испытывал некоторую досаду из-за того, что его опередили, и кто? Враг. Но, судя по всему, он не считал, что миледи стоит поединка на шпагах.

Собственно, подобный же подход, только в отношении другой женщины, уже демонстрировали мушкетеры. Когда юный д'Артаньян пылко повествовал друзьям о необходимости спасения жены галантерейщика, его друзья скривились и почти единодушно заметили: "Фи, женщина такого низкого звания".

Конечно, миледи была дворянкой и даже носила титул "леди", но кем она была в глазах де Варда? Агентом кардинала, шпионкой, женщиной, которая ради выполнения задания может совершить кражу или расплатиться своим телом. Такой женщиной можно любоваться, ей можно восхищаться, ей можно обладать. Но драться из-за нее на дуэли?! Да вы смеетесь что ли!

Вот и получается, что тогда, когда миледи нуждалась в поддержке, она к собственному изумлению оказалась в одиночестве. Граф де Вард не собирался драться. Кардинал восхищался ее врагом и мечтал заполучить его в свой лагерь. А она должна была выполнять поручения и не возмущаться. Ждать большего от этих благородных людей ей не полагалось.

Честь миледи

При обсуждении персонажей романа Александра Дюма "Три мушкетера" приходится читать и слышать, что миледи обратилась к д'Артаньяну за защитой ее чести, а он...

Что сделал он, мы все помним, но в чем, собственно, заключалась защита чести миледи?

Как в чем? Она хотела, чтобы д'Артаньян убил графа де Варда.

А в чем провинился граф де Вард?

Он сказал миледи "нет", он ее отверг!

Кто-то может напомнить, что де Вард был не причем, это его подменил д'Артаньян, но посмотрите на всю эту историю с другой стороны.

Представьте, что письма миледи действительно попадали по назначению, что граф действительно явился на свидание, а когда миледи захотела второе свидание, достаточно грубо ей отказал.

Могло такое быть?

Конечно. Собственно, шанс, что все было бы именно так, был достаточно велик. Но... за это убивать?

Конечно, можно сказать, что в романе описан семнадцатый век — дикое время. Но ведь во всей этой истории еще один момент.

Де Вард — верный человек кардинала де Ришелье, которому служит миледи. Он родственник графа де Рошфора, который опять же служит Ришелье. Смерть де Варда — это нанесение урона Ришелье, лишение его верного человека, а у кардинала не так уж и много верных людей. И лишить его еще одного из-за того, что тот ее отверг?! Это не слишком?! Особенно для особы, которая, якобы, страдает за Францию, которая воплотилась в Ришелье.

Но и это не все.

Посмотрите с самого начала, как повела себя миледи. Ее первое письмо де Варду уже интересно:

Особа, интересующаяся вами более, чем может высказать, хотела бы знать, когда вы будете в состоянии совершить прогулку в лес. Завтра в гостинице "Золотое поле" лакей в черно-красной ливрее будет ждать вашего ответа.Миледи просто сама осторожность! Сколько таинственности, сколько недосказанности, чтобы не бросить на себя тень.

Вот только пишет она это человеку, который недавно в ходе выполнения тайного поручения кардинала получил 4 (четыре!!!) серьезные раны. Да, он выздоравливает, но вряд ли он готов ввязаться в авантюру, отправившись в лес (и даже в гостиницу) неизвестно для кого.

Короче, ответа нет.

Миледи пишет второе письмо. И — о радость! — она все же вспоминает, что ее герой может быть болен, но напоминает ему, какими глазами он смотрел на нее на балу госпожи де Гиз.

Хотя, между нами, а с чего она решила, что смотрел он именно на нее? Вдруг такими же глазами он смотрел на всех красивых дам — ну да, такой цветник!

Ответа опять нет. Люди ведь не обязаны отвечать на каждое любовное послание. У них могут быть какие-то другие желания, привязанности, цели... Они не обязаны удовлетворять любовную жажду каждого, кто влюбится.

И, наконец, третье письмо — это просто шедевр. Здесь все прямо и без каких-то иносказаний:

Вот уже третий раз я пишу вам о том, что люблю вас. Берегитесь, как бы в четвертый раз я не написала, что я вас ненавижу. Если вы раскаиваетесь в своем поведении, девушка, которая передаст вам эту записку, скажет вам, каким образом воспитанный человек может заслужить мое прощение.А теперь представьте, что вот такое письмо с угрозой (либо в постель, либо отомщу) пишет мужчина женщине. Что скажут все? Что это наглое домогательство. Что любви угрозами не добиваются.

Но неужели что-то меняется, если автор письма женщина? Нет, домогательство остается домогательством — по прежнему явлением отвратительным. И никакая любовь не является оправданием подобных действий.

Впрочем, а есть ли тут любовь? Нет. Есть только жажда обладания, не более.

Что интересно, получив вот такие письма, в том числе и последнее с угрозой, граф де Вард вполне мог возмутиться и действительно написать миледи то письмо, что написал д'Артаньян — мол, не понял, что письма адресовались мне, приду, искуплю. А потом сделать то, что сделал д'Артаньян — прийти на первое свидание, а вместо второго написать письмо, в котором бы посоветовал миледи ждать своей очереди. Потому что нечего угрожать! Любви не добиваются таким способом!

Но для миледи отказ равносилен преступлению. К тому же она забеспокоилась, а не узнал ли де Вард ее тайну? Собственно, у нее не было оснований для последнего подозрения, но вдруг? И решение уничтожить де Варда — это не было попыткой защитить честь от негодяя, это было желание избавиться от опасного свидетеля, пусть и гипотетического.

И она обратилась к д'Артаньяну, которого считала болваном, но при случае, болваном полезным. Болван должен был убить де Варда на дуэли.

Что интересно, защита чести женщины на дуэли предполагает, что вызывающий называет истинную причину поединка, ведь именно его победа на дуэли обеляет оскорбленную женщину.

Но миледи этого было не надо. Ей надо было просто уничтожить того, кто посмел ее отвергнуть и, может быть (всего лишь может быть) посмел проникнуть в ее тайну. И потому д'Артаньяну предлагается придумать предлог для поединка. И миледи, совершенно не беспокоясь о своей чести, сама спрашивает д'Артаньяна , как ей отплатить ему за услугу, сама его поощряет и сама открывает ему дверь на назначенном свидании.

Расплатиться собой? Какая чепуха... Честь была последним, что волновало миледи.

И как часто случается, желая избавиться от мнимого свидетеля, миледи нарвалась на реального. Закончилось это печально. Для миледи тоже.

Ненависть миледи...

Наверное, самой большой ненавистью миледи был д'Артаньян.

"Д'Артаньян жестоко оскорбил меня, -- сказала она Атосу. -- Д'Артаньян умрет. Он умрет, -- повторила она. -- Сначала она, потом он".

Э-э, а Констанция-то здесь причем? С д'Артаньяном понятно -- он обманом пробрался к ней в постель, но причем тут госпожа Бонасье?! Не удивительно, что после таких заявлений у Атоса потемнело в глазах.

Хотя... подождите, но ведь ненавидеть этих двоих миледи начала еще до того, как д'Артаньян ее обманул. Как вообще все началось?

А началось все в Менге. Благородный граф Рошфор со скуки принялся высмеивать лошадь нищего гасконского юнца, прошелся заодно и по нему, фактически натравил на него простонародье с палками, потом украл у него письмо (вообще-то, прочитав его и сообразив, что это не политическое послание, мог бы и бросить письмо где-нибудь рядом -- нет, утащил с собой) и, наконец, между делом поведал о своем приключении миледи. Как она отреагировала на его сообщение, что он возвращается в Париж?: "Не проучив этого дерзкого мальчишку?"

Д'Артаньян и Рошфор берутся за шпаги, но миледи останавливает Рошфора.

Получается, что оба поняли ее как-то неправильно, и речь шла не о поединке. Интересно, о чем? Как один дворянин может проучить другого, если не на дуэли? Хотя позднее мы узнаем о многих возможностях графа -- он сам сказал, что ему достаточно было шепнуть Ришелье слово и д'Артаньяна отправили бы на эшафот. Просто из-за того, что тот подвернуться Рошфору в момент скуки.

Неужели миледи намекала именно на это?

Похоже на то. Или на Бастилию. При этом, заметьте, д'Артаньян тогда не сделал миледи ничего дурного. Он просто подвернулся под руку. Согласитесь, интересное отношение к окружающим.

А затем последовала знаменитая история с подвесками. Тогда д'Артаньяну показалось, что он видел миледи на одном из кораблей. Возможно, и она его заметила. Впрочем, к тому моменту кардинал уже знал, кто ему помешал. И что же? Он проявил к противнику снисхождение и даже преисполнился перед ним восхищением.

Вот к Констанции отношение было другое -- похищение и тюрьма. Ну, в самом деле, кто будет церемониться с камеристкой! А с другой стороны, из беседы миледи с Кэтти получается, что это заключение было устроено по инициативе миледи. И именно она хотела потом похитить Констанцию и все это задолго до обмана д'Артаньяна.

Зачем? Об этом мы еще поговорим, а вот ее ненависть к д'Артаньяну более понятна. Строго говоря, миледи сама объяснила, в чем дело.

1. Из-за него она чуть было не лишилась доверия кардинала, хотя, думаю, на самом деле это неточная формулировка -- миледи вдруг обнаружила, что в гасконце кардинал заинтересован больше, чем в ней, именно из-за этого и приказал не трогать д'Артаньяна. "Не понимаю почему", -- говорит она Кэтти. Лжет. Прекрасно понимает, потому и еще больше ненавидит.

2. Лорд Винтер -- д'Артаньян его пощадил. "Болван, который держал жизнь лорда Винтера в своих руках и не убил его, человек, из-за которого я потеряла триста тысяч ливров ренты!" Триста тысяч -- не просто богатство, это огромное богатство по тем временам. Как видите, миледи корыстна. А ведь она и так живет богато. Когда другие подданные английской короны спешно покидают Францию, она заново отделывает свой особняк. У нее есть все. И все же... триста тысяч...

3. И, ко всему прочему, д'Артаньян ранил де Варда.

И она готовит месть. Хотя несколько странную: "Я знаю свои силы, Кэтти: этот не уйдет от меня!" Подумать только, д'Артаньян полагал, что ухаживает за женщиной, а на самом деле оказалось, что охота идет на него.

А ведь его предупреждали. И не только Атос. Через Атоса его предупреждал и де Тревиль. Но опьяненный страстью д'Артаньян не услышал то, что пытались донести до него оба -- что его пытаются переманить на сторону кардинала. Миледи ведь прямо спросила его, не думал ли он поступить на службу к Ришелье. Но д'Артаньян не понял. Он думал, что у него хотят выудить признание, а речь шла о реальном предложении. И рискну утверждать, что именно неудача в этом деле вызвала неудовольствие Ришелье, а вовсе не история с подвесками.

Ну, в самом деле, в той истории успех д'Артаньяна никак не зависел от миледи (если, конечно, кардинал не заподозрил, что письмо о нехватке денег у миледи было ложью -- она ведь корыстна), а вот задача переманить его на сторону Ришелье -- вполне. Но с этим дело застопорилось. В голове у миледи были совсем иные мысли. Прежде всего месть -- и д'Артаньяну, и Констанции. Как она там сказала Кэтти? "Да ведь он давно забыл о ее существовании! Право же, это славная месть!"

И вот тут впору спросить: "А что это было?! Миледи сошла с ума? Она что -- всерьез считает какую-то камеристку своей соперницей, что так радуется, что д'Артаньян ее забыл?! Да и какая ей разница, кого он помнит -- она же не любит д'Артаньяна, она его ненавидит!"

А кто сказал, что ненависть противоположна любви? Противоположность любви -- это равнодушие.

Да, миледи смотрит на Констанцию, как на соперницу. С ее точки зрения, именно из-за Констанции гасконец остается на той -- другой стороне, именно из-за нее она не может выполнить поручение Ришелье. Он лишил ее денег, она не дает ей проявить себя перед кардиналом... Эти двое ее просто бесят!

Проблема в том, что все ее откровения слушает д'Артаньян. Именно эта беседа миледи с Кэтти и стала толчком к обману. Когда д'Артаньян узнал правду, когда он услышал, что ему ставят в укор то, что он не убил родственника миледи, он был не только потрясен, он еще и избавился от всякого уважения к ней. Это сейчас мы скажем, что низость кого-либо еще не основание вести себя низко по отношению к этому человеку, но это сейчас. А в другие эпохи люди мыслили и действовали иначе.

Но и тут он просчитался. Он-то ожидал, что увидев на свидание его, а не де Варда, миледи испытает стыд... А она вообще его не узнала! Она опьянела от счастья. Она обещала лже-де-Варду отомстить за его рану (интересно, реальному де Варду понравилось бы, что женщина хочет мстить за него -- мужчину?). А потом все это в один миг рухнуло...

И вот ведь что должно было казаться ей невыносимым: она ведь пожаловалась кардиналу (помните он напомнил д'Артаньяну, что не все ночи тот посвящает службе?), а что же кардинал? А вместо того, чтобы наказать д'Артаньяна, Ришелье приглашает его к себе во дворец и прямо предлагает перейти к нему на службу.

Представляете, как проходила беседа миледи с Ришелье? Нет, лучше не представлять.

И де Вард не дрался. И Рошфор.

Оскорбляться на Ришелье, де Варда, Рошфора? Это было совершенно бесперспективно. Д'Артаньян был доступнее. И ненависть была тем сильнее, чем больше наслаждения он доставил ей в ту ночь. Если бы он оказался плохим любовником, она ненавидела бы его не так сильно, ведь у нее уже сложилось о нем не самое лучшее мнение -- "болван", именно так она его назвала. И вот этот болван довел ее до экстаза. А она, полагая себя охотником, обманулась два раза подряд.

Поэтому-то она ненавидит его больше Бекингема (который изменил ей) и Атоса (который ее повесил). Впрочем, Атоса она просто боится. Но ненависть так сильна, что даже страх перед Атосом отступает, когда она обещает ему убить д'Артаньяна. Поэтому она начисто забывает, что о ее тайне знает не только д'Артаньян -- ей не до того. Поэтому она пытается уничтожить его "бомбардировкой по площадям" -- присылая целую партию отравленного вина. Что жертвой может стать половина гвардии короля, ей плевать. Что эта гвардия находится на войне -- тоже. Интересы Франции -- нет, не слышали. Поэтому она идет на шантаж Ришелье и выторговывает голову д'Артаньяна. Поэтому в сладком сне в заключении она видит казнь д'Артаньяна, а не смерть Бекингема, который является ее целью, или Атоса. И поэтому она смущается, когда Констанция спрашивает, в каких миледи отношениях с мушкетером, поэтому желает ее задушить -- потому что Констанция соперница! И она не так уж и лжет, когда кричит во время казни д'Артаньяну, что любила его. Да, это любовь-ненависть, но на другую она не способна.

Удивительно, но ведь де Варду с этим обманом очень повезло. Что бы с ним стало, если бы д'Артаньян не оказался между ним и миледи?

Любовь д'Артаньяна

Помните в "Двадцати лет спустя"?

"Ступай, демон, -- думал д'Артаньян, глядя вслед Рошфору, -- и делай, что хочешь. Теперь мне все равно: нет второй Констанции в мире".

Наверняка, у чувствительных читателей в этом месте защипало в глазах. Еще бы, прошло двадцать лет, но д'Артаньян так и не забыл свою единственную любовь. А как они плакали, когда в "Трех мушкетерах" д'Артаньян лишился Констанции:

"...собрав последние силы, она взяла обеими руками голову юноши, посмотрела на него так,с ловно изливала в этом взгляде всю душу, и с горестным возгласом прижалась губами к его губам.

— Констанция! Констанция! — крикнул д'Артаньян.

Вздох вылетел из уст г-жи Бонасье и коснулся уст д'Артаньяна — то отлетела на небо ее чистая и любящая душа.

Д'Артаньян сжимал в объятиях труп.

Юноша вскрикнул и упал подле своей возлюбленной такой же бледный и похолодевший, как она.

Портос заплакал, Атос погрозил кулаком небу, Арамис перекрестился.

<...>

Д'Артаньян в эту минуту открыл глаза.

Он вырвался из рук Портоса и Арамиса и как безумный бросился на труп своей возлюбленной."

Не одно поколение читателей рыдало над этой сценой. Да и зрители не отставали. Впрочем, находятся люди, особенно в наше время, у которых история взаимоотношений д'Артаньяна и Констанции Бонасье вызывает только возмущение.

"Как можно спать с женой квартирного хозяина? -- спрашивают они. -- Да еще и не платить ему за квартиру?! И как можно по желанию любовницы влезать в авантюры?!"

Подождите, подождите, друзья мои, но ведь д'Артаньян не был любовником госпожи Бонасье. Строго говоря, он едва ее знал.

"Как так?! -- возмутятся многие читатели. -- Он же называл ее своей возлюбленной. Да и Рошфор называл ее "любовницей мальчишки д'Артаньяна. А миледи..."-- Так, о миледи потом, эта другая история. Давайте просто посчитаем:

Первый раз д'Артаньян встретился с Констанцией, когда ее пытались арестовать в собственном доме. Глава "Мышеловка" в "Трех мушкетерах". Д'Артаньян разогнал сыщиков, а потом любовался госпожой Бонасье, которая находилась в полубессознательном состоянии:

"То была очаровательная женщина лет двадцати пяти или двадцати шести, темноволосая, с голубыми глазами, чуть-чуть вздернутым носиком, чудесными зубками. Мраморно-белая кожа ее отливала розовым, подобно опалу. На этом, однако, кончались черты, по которым ее можно было принять за даму высшего света. Руки были белые, но форма их была грубовата. Ноги также не указывали на высокое происхождение. К счастью для д'Артаньяна, его еще не могли смутить такие мелочи."

Да, такие мелочи пока его не смущали, но он их все же заметил.

А дальше у д'Артаньяна заработало воображение. Он уже представлял себя счастливым любовником. Основания? Никаких! Но что вы хотите от девятнадцатилетнего юнца?

В ту ночь он сталкивался с Констанцией трижды. Успел объясниться в любви, без всяких на то оснований приревновать (дважды) и вляпаться в интригу. Реакция госпожи Бонасье была ожидаемой -- от благодарности за спасение до досады и нетерпения взрослой женщины из-за того, что влюбленный мальчишка совершенно глух к голосу здравого смысла. Но, опять же, что еще ждать от девятнадцатилетнего лоботряса?

Следующая встреча -- опять в доме Бонасье. Д'Артаньян подслушал беседу Констанции с мужем и с радостью понял, что господин Бонасье ничтожество, а госпоже Бонасье нужна помощь. При этом он совершенно не заметил, что очаровательная Констанция не очень-то похожа на деву в беде -- вспомните ее потрясающее равнодушие к судьбе мужа и то, как она угрожала ему Бастилией. По молодости лет все это пронеслось мимо сознания гасконца, и он разве что из себя не выпрыгивал, упрашивая его испытать.

Уговорил, конечно. Ведь кого-то отправить в Лондон все равно пришлось бы. К тому же молодость, пыл, недурная внешность и дворянство имеют притягательную силу в глазах галантерейщицы, даже если она служит при дворе. Д'Артаньян добился поручения, узнал кучу тайн (лучше бы не знал), получил деньги на дорогу и отправился вдаль, окрыленный надеждами и обещаниями.

В общем, становиться любовниками им было некогда.

Следующая мимолетная встреча состоялась в Лувре. Д'Артаньян передал Констанции подвески. И что же? А ничего. Некогда же, надо обрадовать королеву.

Потом сорвалось свидание в Сен-Клу. Попросту говоря, как раз тогда, когда д'Артаньян рассчитывал на счастье, Констанцию похитили.

После интриги с миледи д'Артаньян мельком видит Констанцию в карете, когда ее везут, как он думает, из одной тюрьмы в другую.

И, наконец, последняя встреча -- Констанция уже отравлена и умирает.

И это все. На этих эпизодических встречах и строится великая и незабываемая любовь д'Артаньяна.

"Ну, конечно, -- скажут романтики. -- Для любви не нужно много времени. Она вспыхивает от одного взгляда!".

Возможно. Но в данном-то случае дело в нереализованном желании. Если бы встреча д'Артаньяна и Констанции в Сен-Клу состоялась, вряд ли их связь продлилась бы долго. Д'Артаньян вспомнил бы, что он дворянин, а вот Констанция просто галантерейщица. Заметил бы, что у нее неидеальные руки и ноги, и ко всему прочему она его старше. Обнаружил бы, что они совершенно не подходят друг другу... Ведь Дюма разбросал множество намеков на то, насколько мало у этих двоих точек соприкосновения. Понравилось бы д'Артаньяну, если бы Констанция попробовала заговорить с ним так, как привыкла разговаривать с мужем?

Но желание д'Артаньяна так и не осуществилось. В его памяти остались исключительно романтические ситуации: женщина, которая постоянно оказывается в беде... А потом самое ужасное событие -- отравление и смерть любимой.

Ничто не создает легенду так основательно, как смерть. У д'Артаньяна не было шансов -- он влюбился в недосягаемую звезду, чья недоступность поэтизируется и любовь к которой становится вечной.

Великую любовь д'Артаньяна создали Рошфор и миледи, хотя вовсе этого не хотели. Но человек предполагает...

Анна Австрийская и герцог Бекингэм — неужели это любовь?

Не важно, знакомы читатели с романом А. Дюма "Три мушкетера" или помнят исключительно многочисленные экранизации, но мнения читателей колеблются между двумя противоположными представлениями о персонажах: от "Ах, какая романтичная любовь!" до "Как могла королева изменять мужу и стать причиной войны?!".

И вот ведь что интересно, но в романе Дюма в отношениях этих двух персонажей нет ни первого, ни второго.

Когда первый раз эти два имени — королевы и герцога — оказываются связаны? В сцене, когда д'Артаньян впервые является к господину де Тревилю и в его приемной невольно слушает разговор Арамиса и Портоса. Вот он:

— Он ждет, чтобы королева подарила стране наследника.

— Незачем, господа, шутить по этому поводу, — заметил Портос. — Королева, слава богу, еще в таком возрасте, что это возможно.

— Говорят, что лорд Бекингэм во Франции!.. — воскликнул Арамис с лукавым смешком, который придавал этим как будто невинным словам некий двусмысленный оттенок.

— Арамис, друг мой, на этот раз вы неправы, — перебил его Портос, — и любовь к остротам заставляет вас перешагнуть известную границу. Если б господин де Тревиль услышал, вам бы не поздоровилось за такие слова.

— Не собираетесь ли вы учить меня, Портос? — спросил Арамис, в кротком взгляде которого неожиданно сверкнула молния.

— Друг мой, — ответил Портос, — будьте мушкетером или аббатом, но не тем и другим одновременно. Вспомните, Атос на днях сказал вам: вы едите из всех кормушек… Нет-нет, прошу вас, не будем ссориться. Это ни к чему. Вам хорошо известно условие, заключенное между вами, Атосом и мною. Вы ведь бываете у госпожи д'Эгильон и ухаживаете за ней; вы бываете у госпожи де Буа-Траси, кузины госпожи де Шеврез, и, как говорят, состоите у этой дамы в большой милости. О господа, вам незачем признаваться в счастье, никто не требует от вас исповеди — кому не ведома ваша скромность! Но раз уж вы, черт возьми, обладаете даром молчания, не забывайте о нем, когда речь идет о ее величестве. Пусть болтают что угодно и кто угодно о короле и кардинале, но королева священна, и если уж о ней говорят, то пусть говорят одно хорошее.

Кстати, заметьте, реакция Портоса показывает, что он не так уж и прост, как принято думать, прекрасно понимает намеки и умеет делать отповеди — вполне справедливые, замечу.

Вы скажете, что Арамис, как любовник госпожи де Шеврез, подруги королевы, прекрасно знает, что говорит. Но нет. Он лишь проболтался о том, что герцог во Франции. Что же до скрытого смысла его слов, то он лишь доказывает, что в данном случае Арамис судит по себе — потому что вот лично он наставляет рога герцогу де Шеврезу.

Второй раз речь о любви королевы и герцога заходит в беседе д'Артаньяна с господином Бонасье. И тут выясняется интересная вещь — оказывается, королева опасается, что герцога заманили во Францию подложным письмом. Это вовсе не Анна так хотела встретиться с герцогом, что забылась и написала ему письмо. Это вовсе не она мечтала о свидании. Все было обычной интригой с целью бросить на нее тень.

Эту ситуацию д'Артаньян обсудил и с друзьями. В результате Атос признал, что Бекингэм достоин любви, потому что у него благородная внешность (Бог мой, а ведь кажется умным человеком). Портос восхитился умением герцога одеваться и его богатством (когда с плаща герцога посыпался плохо пришитый жемчуг, Портос подобрал две жемчужины и продал по 200 ливров за каждую!). Разве что воспоминание Арамиса несколько выбивается из восторженных отзывов друзей, но к этому стоит вернуться попозже.

И, наконец, Дюма показывает нам свидание королевы и герцога. И, сюрприз! Это вовсе не свидание наедине — при королеве ее прислужница, донна Эстефания. А второй сюрприз заключается в том, что во встречи этих двух людей очень трудно разглядеть любовь.

Мы видим двух людей, которых ничего не связывает, каждый из которых говорит о чем-то своем и которые не могут прийти к согласию. И если королева все же слушает, что именно говорит герцог (об ее отношении к его словам чуть позже), то герцог просто игнорирует все то, что говорит королева. Он начинает с упреков, потом демонстрирует, что вообще не обращает внимания на слова королевы, переходит на жалобы, потом на угрозы и опять на жалобы — на этот раз давя на жалость и шантажируя свой смертью. Подход классический для мужчины-преследователя. Очень мало найдется женщин, которые ответили бы на эти жалобы словами "Что ж, если вам так не терпится умереть — Сена рядом". Бекингэм ведет себя как законченный эгоист и при этом как человек с большим опытом соблазнения. Остается только удивляться, как королева ухитряется все же противостоять его натиску.

А она противостоит. Она напоминает ему о том, что он должен был бы понимать и сам:

Беспощадный ко всем моим горестям, вы упорно отказывались покинуть этот город, хотя, оставаясь здесь, вы рискуете жизнью и заставляете меня рисковать моей честью. Бесполезно. Если человек не хочет понимать, он не понимает. Более того, он пытается вызвать у королевы еще и чувство вины. Во-первых, упоминая свои страдания. Во-вторых, напоминая ей об одиночестве (не очень-то приятно быть покинутой женой) и, наконец, грозя войной:

— Франция заплатит войной за отказ своего короля. Я лишен возможности видеть вас, сударыня, — что ж, я хочу, чтобы вы каждый день слышали обо мне. Знаете ли вы, что за цель имела экспедиция на остров Рэ и союз с протестантами Ла-Рошели, который я замышляю? Удовольствие увидеть вас. Я не могу надеяться с оружием в руках овладеть Парижем, это я знаю. Но за этой войной последует заключение мира, заключение мира потребует переговоров, вести переговоры будет поручено мне. Тогда уж не посмеют не принять меня, и я вернусь в Париж, и увижу вас хоть на одно мгновение, и буду счастлив. Тысячи людей, правда, за это счастье заплатят своей жизнью. Но мне не будет до этого никакого дела, лишь бы увидеть вас! Все это, быть может, безумие, бред, но скажите, у какой женщины был обожатель более страстный? У какой королевы — более преданный слуга?

— Милорд, милорд, в свое оправдание вы приводите доводы, порочащие вас. Милорд, доказательства любви, о которых вы говорите, — ведь это почти преступление.

Между прочим, многие читатели в этой ситуации судят почти как Бекингэм, обвиняя во всем Анну — мол, из-за нее началась война.

В самом деле? Осада Ла-Рошели не имела ни малейшего отношения к Анне Австрийской, что видно из романа Дюма (кстати, не только из "Трех мушкетеров"). Это война была следствием гражданских религиозных войн, которые почти 40 лет бушевали во Франции еще в XVI веке. И естественным союзником протестантской Ла-Рошель была протестантская Англия. Более того, для Французского Юга Англия была многовековым союзником, более близким, чем собственно Франция. Не случайно Дюма, рассуждая о кардинале Ришелье, пишет, что тот, осаждая Ла-Рошель, продолжил дело Жанны д'Арк.

Так что Анна Австрийская была здесь абсолютно не причем.

Впрочем, кое-что полезное Франция от одержимости герцога все же получила. Правда, это опять же не свидетельствует в пользу герцога Бекингэма. Вот в чем он позднее беззастенчиво признался д'Артаньяну:

Анна Австрийская — моя настоящая королева! Одно ее слово — и я готов изменить моей стране, изменить моему королю, изменить богу! Она попросила меня не оказывать протестантам в Ла-Рошели поддержки, которую я обещал им, — я подчинился. Я не сдержал данного им слова, но не все ли равно — я исполнил ее желание.Д'Артаньян, кстати, был очень удивлен. Еще бы, он все же не дошел до такой степени презрения к людям.

Но все же, вернемся к свиданиям герцога и королевы. Четыре свидания за три года -- всего-то, одно официальное (когда герцог был послом и рассыпал свои жемчуга), одно полуофициальное и два против желания королевы. Понятно и раздражение короля, потому что действия герцога были на редкость демонстративны. Строго говоря, эта демонстративность проявляется и в описанном Дюма свидании, и в поведении герцога перед д'Артаньяном -- с демонстрацией алтаря и портрета королевы. И эта демонстративность вызывала у королевы одновременно жалость, раздражение, страх и чувство вины -- гремучая смесь, вот только она совсем не похожа на любовь.

Да и подвески Анна подарила герцогу вовсе не как залог любви, вспомните:

— Тогда… тогда в знак вашего прощения дайте мне что-нибудь, какую-нибудь вещицу, принадлежащую вам, которая служила бы доказательством, что все это не приснилось мне. Какую-нибудь вещицу, которую вы носили и которую я тоже мог бы носить… перстень, цепочку…

— И вы уедете… уедете, если я исполню вашу просьбу?

— Да.

— Немедленно?

— Да.

— Вы покинете Францию? Вернетесь в Англию?

— Да, клянусь вам.

— Подождите тогда, подождите…

Скажете, о чем она думала, передаривая подарок короля?

О том, чтобы выпроводить опасного поклонника. В такой обстановке можно совершить еще и не такое. Иногда даже думаешь, а не был ли ее сон с убитым Бекингэмом вовсе не кошмаром, как она полагала, а почти мечтой, в которой она сама не желала себе признаваться?

Но вы скажете, что позднее она сама сказала Мазарини, что любила Бекингэма?

Да, вот только эта ситуация зеркальна великой любви д'Артаньяна. Если бы Констанция не была отравлена, он быстро забыл бы ее. Насильственная смерть и нереализованное желание превратили его мимолетные встречи с камеристкой королевы в великую любовь.

То же самое произошло и с Анной. Покинутая королем, который не слишком интересовался женщинами (что не мешало ему ревновать), преследуемая слухами и клеветой, после насильственной смерти герцога она придумала себе эту великую любовь и гордилась тем, что все же устояла.

Кто знает, останься герцог жив, не дождался бы он того, что, доведенная его демонстративными преследованиями до предела, Анна Австрийская не обрушила бы на него свой гнев? Ведь разглядеть во всей этой ситуации романтику можно только в несмышленой юности.

Служанка Кэтти: в любви каждый старается для себя!

Большинство людей, вспоминая служанку миледи Кэтти, представляют очаровательного задорного бесенка из нашего сериала "Д'Артаньян и три мушкетера". Меньшая часть, все же некогда открывавшая роман Дюма "Три мушкетера", говорит о бедной служанке, которую соблазнил д'Артаньян и совершенно заморочил ей голову.

Но насколько два эти образа — во многом противоположные — соответствуют тому, что написал Дюма?

Вы будете смеяться, но ни первый, ни второй образ не имеют ни малейшего отношения к изображенному писателем.

Вспомните, как в романе "Виконт де Бражелон" де Вард обвиняет д'Артаньяна в том, что тот перехватывал письма миледи. Но ведь если вспомнить роман "Три мушкетера" это вовсе не так.

Первое письмо попало к д'Артаньяну случайно — служанка миледи Кэтти перепутала лакея де Варда Любена с Планше (между прочим, когда д'Артаньян уже стал бывать в доме миледи, должна же была Кэтти понять, что отдала письмо другому. Но... предпочла промолчать).

Второе письмо и вовсе было преподнесено д'Артаньяну разве что не на блюдечке. А что вы хотите? Любовь зла. Бедная девочка влюбилась с первого взгляда. Еще тогда, когда д'Артаньян, заступаясь за миледи, поссорился с лордом Винтером: "Хорошенькая субретка метнула тревожный взгляд на д'Артаньяна, красивая внешность которого, видимо, произвела на нее впечатление."

Любить человека, который безумно влюблен в другую — уже несчастье. Простолюдинке влюбиться в дворянина — почти безумие. И что же? Кэтти с первого же визита д'Артаньяна к ее госпоже постаралась обратить на себя внимание: "На лестнице ему попалась навстречу хорошенькая субретка. Она чуть задела его, проходя мимо, и, покраснев до ушей, попросила у него прощения таким нежным голоском, что прощение было ей тотчас даровано."

Первый раз не помог. Что ж, служанка не сдавалась:

В коридоре ему снова повстречалась хорошенькая Кэтти — так звали субретку. Она посмотрела на него с таким выражением, не понять которое было невозможно, но д'Артаньян был слишком поглощен ее госпожой и замечал только то, что исходило от нее.

Д'Артаньян приходил к миледи и на другой день и на третий, и каждый вечер миледи принимала его все более приветливо.

Каждый вечер — то в передней, то в коридоре, то на лестнице — ему попадалась навстречу хорошенькая субретка.

Но, как мы уже сказали, д'Артаньян не обращал никакого внимания на эту настойчивость бедняжки Кэтти.

В общем, очередной раз д'Артаньян не понял, что на него открыта охота. И раз уж он был столь недогадлив, Кэтти перешла к более решительным действиям. Это она обратилась к д'Артаньяну. Это она привела его в свою комнату (а между прочим, не только по представлениям XVII, но и по представлениям XIX века, когда писался роман, девушка не должна допускать мужчину в свои покои). Именно Кэтти показала гасконцу письмо миледи к де Варду. А потом призналась в своей любви.

Вы скажете, это по наивности (хотя Дюма предположил и другой вариант). Это от бесхитростности. Ведь Кэтти так мило краснеет, так по детски себя ведет. Как д'Артаньян мог обмануть такую милую девочку?!

Но, вообще-то идея отказать влюбленной девушке не так уж и часто приходит мужчинам в голову. Когда им предлагают любовь, они этим пользуются. Во-вторых, как вы думаете, долго, находясь рядом с миледи, можно оставаться наивной и бесхитростной?

"Вы придираетесь к бедной девушке!" — скажет кто-то.

Тогда давайте посмотрим, что произошло дальше.

Оказалось, что Кэтти зовет миледи. Какой случай! И совершенно неожиданно д'Артаньян прячется в шкафу камеристки. И прекрасно слышит всю ее беседу с миледи.

Казалось бы, Кэтти только что была с смятении и страхе, она даже забыла закрыть за собой дверь — или сознательно оставила ее открытой? — но при этом она с полным самообладанием разговаривает со своей госпожой, и не просто разговаривает — она задает наводящие вопросы, она дает возможность д'Артаньяну увидеть миледи во всей красе. Оцените, как у нее это получается:

— Иду, миледи, иду! — вскричала Кэтти, бросаясь навстречу госпоже.

Они вместе вошли в спальню, и, так как дверь осталась открытой, д'Артаньян мог слышать, как миледи продолжала бранить свою горничную; наконец она успокоилась, и, пока Кэтти прислуживала ей, разговор зашел о нем, д'Артаньяне.

— Сегодня вечером я что-то не видела нашего гасконца, — сказала миледи.

— Как, сударыня, — удивилась Кэтти, — неужели он не приходил? Может ли быть, чтобы он оказался ветреным, еще не добившись успеха?

— О нет! Очевидно, его задержал господин де Тревиль или господин Дезэссар. Я знаю свои силы, Кэтти: этот не уйдет от меня!

— И что же вы с ним сделаете, сударыня?

— Что я с ним сделаю?.. Будь спокойна, Кэтти, между этим человеком и мной есть нечто такое, чего он не знает и сам. Я чуть было не потеряла из-за него доверия его высокопреосвященства. О, я отомщу ему!

— А я думала, сударыня, что вы его любите.

— Люблю его?.. Да я его ненавижу! Болван, который держал жизнь лорда Винтера в своих руках и не убил его, человек, из-за которого я потеряла триста тысяч ливров ренты!

— И правда, — сказала Кэтти, — ведь ваш сын — единственный наследник своего дяди, и до его совершеннолетия вы могли бы располагать его состоянием.

Услыхав, как это пленительное создание ставит ему в вину то, что он не убил человека, которого она на его глазах осыпала знаками дружеского расположения, — услыхав этот резкий голос, обычно с таким искусством смягчаемый в светском разговоре, д'Артаньян весь затрепетал.

— Я давно отомстила бы ему, — продолжала миледи, — если б кардинал не приказал мне щадить его, не знаю сама почему.

— Да! Зато, сударыня, вы не пощадили молоденькую жену галантерейщика, которую он любил.

— А, лавочницу с улицы Могильщиков! Да ведь он давно забыл о ее существовании! Право же, это славная месть!

Лоб д'Артаньяна был покрыт холодным потом: поистине эта женщина была чудовищем.

Он продолжал прислушиваться, но, к несчастью, туалет был закончен.

— Теперь, — сказала миледи, — ступайте к себе и постарайтесь завтра получить наконец ответ на письмо, которое я вам дала.

— К господину де Варду? — спросила Кэтти.

— Ну, разумеется, к господину де Варду.

— Вот, по-моему, человек, который совсем не похож на бедного господина д'Артаньяна, — сказала Кэтти.

— Ступайте, моя милая, — ответила миледи, — я не люблю лишних рассуждений.

Очаровательно, правда? Или Кэтти не понимала, что предает свою госпожу?

Она прекрасно это понимала, но... в любви каждый старается для себя! Она сама сказала это д'Артаньяну, и действовала в соответствии с этими представлениями. Миледи была ее соперницей, и она сделала все, чтобы уронить ее в глазах д'Артаньяна. Ей это удалось. Гасконец излечился от уважения к миледи. Но не излечился от страсти. Собственно это и послужило началом интриги, в ходе которой он подменил де Варда.

Да, Кэтти страдала от ревности, но все же заполучила красавца-дворянина. Ненадолго, но все же она добилась своего. И хотя в романе неоднократно говорится, что Кэтти потеряла голову от любви, приходится признать обратное — ее голова прекрасно работала, чтобы добиться желаемого. И она не слишком обольщалась любовью д'Артаньяна. Не случайно, когда он принялся уверять, будто любит только ее, она ответила: "Разве можно знать это?"

Да и когда все раскрылось, Кэтти действовала быстро и четко — нарядила любовника в собственный наряд, вывела из дома, а потом и сама сбежала к д'Артаньяну, не забыв прихватить все ценное. Что интересно, она прекрасно понимала, что ее любовь закончилась — что ей надо покинуть д'Артаньяна, Париж, а, желательно, и Францию. Понимала, но... сделанное было уже сделано. И в дальнейшем, как мы узнаем из романа "Двадцать лет спустя", она прекрасно служила герцогине де Шеврез, не находя ничего странно в ее авантюрах и даже в попытке соблазнить священника, который, правда, оказался вовсе не священником. Что делать, жизнь рядом со знатными дворянами не оставляет места для наивности и бесхитростности.

А что же еще можно сказать, вспоминая историю Кэтти? А то, что у Дюма сплошь и рядом женские персонажи оказываются гораздо активнее и изобретательнее, чем об этом думают персонажи-мужчины и многие читатели.

Семья Мушкетона, или Наследники гражданской войны

Принято говорить, что роман "Три мушкетера" — это легковесное чтиво для подростков. Мол, бездумное приключалово без какой-либо мысли, а уж история там... да нет там особой истории, так — просто гвоздь (хотя, между нами, чтобы удержать написанную автором картину, гвоздь у Дюма должен был быть крепким). Да и проблемы простых людей в романе не отражены. И вообще — все благостно и красиво (да-да, особенно история миледи... ).

Между тем, как раз истории простых людей читатели частенько пролистывают. Мол, что там можно найти интересного!

А многое.

К примеру, многие ли помнят, как на самом деле звали слугу Портоса? Ну, хотя бы то, что Мушкетон это не имя, а прозвище? Портосу показалось, что имя слуги — Бонифаций — звучит слишком идиллически и благостно и он заменил его на воинственное прозвище Мушкетон.

А что такого с точки зрения дворянина? Он ведь заботится о слуге, платит ему хорошее жалованье, выделяет время для занятия ремеслом и ко всему прочему отдает свои старые костюмы, так что Мушкетон выглядит очень представительно. Почему же в обмен на все эти блага он не может наградить слугу прозвищем?

Впрочем, речь пойдет даже не об этом, а о семье Мушкетона — о его отце и брате. Эту историю честно и без всякого стеснения изложил сам Мушкетон. Это случилось во время выздоровления Портоса после ранения в Шантильи, когда вся четверка отправилась в Англию за подвесками. Выздоравливая, Портос проигрался и остался без денег. И что же? Мушкетон стал снабжать господина продовольствием без всяких денег, иными словами, помаленьку браконьерствуя и подворовывая. Еще бы, у него был прекрасный пример — собственный отец.

Как уверял Мушкетон/Бонифаций, в часы досуга его отец занимался браконьерством. А вот его ремесло, которое Мушкетон считал весьма прибыльным, заключалось в грабежах.

Впрочем, грабителем отец Мушкетона был не совсем обычным, он додумался подвести под грабежи идею. Поскольку дело шло во времена гражданских (религиозных) войн во Франции, когда католики резали гугенотов, а гугеноты католиков, то этот "достойный человек" придумал себе странную веру. Когда он видел католика, в нем воспламенялась протестантская вера — и он грабил этого католика. Но стоило ему увидеть протестанта, как он ощущал пламя католического служения — и грабил уже протестанта. Ну, вы понимаете — кому гражданская война, а кому мать родная.

Правда, закончил свою жизнь этот человек печально. Как говорится "Сколько веревочке ни виться..."

Однажды он встретил на своем пути католика и протестанта, которых незадолго до этого ограбил, и они доказали, что люди разных вер прекрасно могут работать сообща. Иными словами, они объединились и повесили грабителя.

Правда, история на этом не закончилась. Дело в том, что, желая в полной мере использовать выгоды гражданских распрей, отец Мушкетона воспитал старшего сына гугенотом, а младшего (Бонифация) — католиком. И вот когда ограбленные похвастали, как утвердили правосудие, старший брат устроил засаду на католика, а младший — на гугенота, и через два часа оба сполна отомстили за отца.

Согласитесь, эта не та историю, которую рассказывают деткам. Впрочем, Дюма и не писал для детей. Он старался для взрослых. И решительно не собирался радовать читателей благостными картинами. Да, пламя гражданской войны потухло, а вот угли по-прежнему тлеют. И наследие гражданской войны это не только осада Ла-Рошели, это и вот такие Бонифации и их родичи. Огонь не затух и вполне может вспыхнуть вновь.

На кого работала миледи? Преступление, о котором все забывают

"Что за вопрос! -- можете сказать вы. -- Миледи служила Ришелье, а, значит, и Франции!".

Правда? Вообще-то, первое вовсе не равно второму, да и чем прославилась миледи на службе кардинала?

Сначала она срезала подвески королевы с наряда герцога Бекингема. О некоторых особенностях ее действий я уже писала. Кстати, а вы правда уверены, что, если бы интрига удалась, то это как-то помогло бы Франции? Такой скандал... Я даже не уверена, что это помогло бы Ришелье. Так что, скажем, что в данном случае миледи служила не Франции, а поучаствовала в придворной интриге Ришелье, а, главное, постаралась отомстить Бекингему, посмевшему ей изменить. Короче, это было глубоко личное дело.

Затем миледи похитила госпожу Бонасье. "Вот видите, -- скажет кто-то, -- это серьезная игра спецслужб!"

Какая игра, дорогие друзья? Мы же читаем роман XIX века, а не современный боевик. Франции от этого действия миледи не было ни жарко, ни холодно -- но миледи мстила таким образом д'Артаньяну, из-за которого чуть не утратила доверие кардинала, о чем в беседе с со своей служанкой Кэтти сама и говорила. Правда, д'Артаньян даже не догадывался, что миледи его ненавидит, к моменту похищения Констанции он и миледи-то видел всего дважды, да и то мельком -- в Менге и в английском порту, но какое дело было до всего этого миледи? В общем, еще одно глубоко личное дело.

"Бекингем! -- напомнят любители шпионских романов. -- Подстроив убийство герцога, миледи спасла Францию!"

Да неужели? Во-первых, кардинал поручал ей вовсе не убийство, во-вторых, удерживать герцога от войны удавалось и Анне Австрийской (вспомните, как герцог признался в измене собственному королю д'Артаньяну), в третьих, миледи, несмотря на сложное положение, не постеснялась шантажировать Ришелье, чтобы вытребовать у него жизнь д'Артаньяна, а в четвертых -- она так ненавидела Бекингема за измену, что была заинтересована в его смерти. В общем, это опять было глубоко личное дело.

Полагаете, у нее были и другие подвиги, о которых Дюма не писал? Да нет, он четко показал нам, когда миледи поступила на службу к Ришелье, так что она действительно больше ничего совершить не успела.

Ах, нет, успела. Вот только ее действия очень трудно назвать службой Франции. Собственно, они являются ее противоположностью. На совести миледи есть преступление, о котором читатели чаще всего забывают.

Итак, покушения на д'Артаньяна в ходе осады Ла-Рошели.

Скажете: "Мы об этом помним, миледи была вправе мстить, ее обидели?"

А ведь вопрос не только в мести, а в том, как она осуществлялась и где.

Напоминаю, на осаде, когда д'Артаньян выполнял волю короля и кардинала. На осаде, которую определяли как продолжение дела Жанны д'Арк.

Так как в этих условиях назвать даже простое покушение на солдата, неужели службой Франции?

Не получится. Впрочем, простым было только первое покушение. Второе покушение было совершено, когда д'Артаньян и еще два гвардейца выполняли важное поручение командования в разведке. Иными словами, в этих условиях нанятые миледи убийцы препятствовали выполнению гвардейцами планов командования. Один из гвардейцев погиб, и не от рук осажденных, а от рук наемников миледи. Решится ли кто-нибудь назвать такие действия службой Франции?

Конечно, можно возразить, что миледи не знала, как именно убийцы будут выполнять ее поручения, но вот и ее собственные действия -- от имени друзей д'Артаньяна она прислала в армию отравленное вино. Двенадцать (!!!) бутылок. В действующую армию. Свою, не вражескую. В армию, которая выполняет волю короля и Ришелье, ее нанимателя.

Мстить миледи собиралась д'Артаньяну, но двенадцатью бутылками отравы можно было перетравить всю роту. Этого не произошло по чистой случайности, но и так потенциальными трупами были семеро (еще раз -- 7!!!): д'Артаньян, два его гостя и четверо слуг, которые тоже очень хотели попробовать вино.

Чем гости и слуги провинились перед миледи? Ничем. О них она просто не думала. Как не думала о королевской гвардии, находящейся на войне, об интересах Франции, за которую сражалась эта гвардия -- она мечтала о мести и била по площадям.

Так на кого же работала миледи?

На себя, исключительно на себя. Другие ее не интересовали.

Загадка кардинала де Ришелье

Вы никогда не задумывались, почему первый министр Франции кардинал де Ришелье простил мушкетерам убийство миледи и даже наградил д'Артаньяна? Как такое могло случиться?

Поступок Ришелье вызывает тем большее недоумение, что миледи только что выполнила его поручение, избавив Францию от английского военного вмешательства, а проще говоря, от интервенции.

Конечно, кто-нибудь может заявить, что сильные мира сего всегда отличались неблагодарностью, а Ришелье не мог терпеть рядом с собой решительную и умную женщину, но, согласитесь, это не очень убедительные объяснения случившегося. Во-первых, у Ришелье было не так уж и много агентов, чтобы ими разбрасываться. Во-вторых, Ришелье отличался практичностью, так что гендерными предрассудками не страдал.

И все же... После выполненного поручения... А, кстати, что, собственно, поручил миледи кардинал?

Ответ не так прост, как кажется. Что там говорил Атос?

— Она поехала в Англию, — пояснил Атос.

— А с какой целью?

— С целью самой убить Бекингэма или подослать к нему убийц.

Так сказал Атос. Вот только поручение Ришелье было другим. Вспомните:

— Вы поедете в Лондон, — продолжал кардинал. — В Лондоне вы навестите Бекингэма…

— Замечу вашему высокопреосвященству, — вставила миледи, — что после дела с алмазными подвесками, к которому герцог упорно считает меня причастной, его светлость питает ко мне недоверие.

— Но наэ тот раз, — возразил кардинал, — речь идет вовсе не о том, чтобы вы снискали его доверие, а о том, чтобы вы открыто и честно явились к нему в качестве посредницы.

— Открыто и честно… — повторила миледи с едва уловимым оттенком двусмысленности.

— Да, открыто и честно, — подтвердил кардинал прежним тоном. — Все эти переговоры должны вестись в открытую.

И дальше кардинал излагает очень простое дело, но которое обязано было привести к успеху. Объяснить герцогу, что продолжение военных действий против Франции приведет к обвинению против королевы Анны Австрийской, в которую герцог был влюблен. Доказательств измены королевы много, так что лучше герцогу остановиться. Обычный шантаж. Очень действенная штука, хотя миледи и выражает сомнения в ее действенности:

— Но если, несмотря на все эти доводы, — возразила та, к кому относился лестный комплимент кардинала, — герцог не уступит и будет по-прежнему угрожать Франции?

— Герцог влюблен, как безумец или, вернее, как глупец, — с глубокой горечью ответил Ришелье. — Подобно паладинам старого времени, он затеял эту войну только для того, чтобы заслужить благосклонный взгляд своей дамы. Если он узнает, что война будет стоить чести, а быть может, и свободы владычице его помыслов, как он выражается, ручаюсь вам — он призадумается, прежде чем вести дальше эту войну.

— Но что, если… — продолжала миледи с настойчивостью, доказывавшей, что она хотела до конца выяснить возлагаемое на нее поручение, — если он все-таки будет упорствовать?

— Если он будет упорствовать? — повторил кардинал. — Это маловероятно.

То есть мы видим со стороны кардинала вполне реалистичную оценку ситуации и точную психологическую оценку герцога Бекингэма. Враг не будет упорствовать. Проблема будет решена.

Зато совершенно неожиданно упорствовать начинает миледи. Она раз за разом напоминает, что Бекингэм может и не прислушаться к угрозам. На ее упорство кардинал упоминает те события, которые меняют лицо государств, иными словами — убийство. Но — чисто гипотетически, так как в действительности не верит в необходимость крайних мер.

Вот только миледи на его скептицизм внимания не обращает и ведет себя так, будто поручение убить ей уже дали — и требует гарантий. Гарантий абсурдных. Ну, в самом деле, чем бы помогла миледи в Англии охранная бумага от Ришелье? Она стала бы не охранной грамотой, а смертным приговором для шпионки, ставшей убийцей.

И что должен был думать на такие требования Ришелье?

Что миледи собирается использовать его охранный лист во Франции. И вряд ли ему это понравилось. И еще меньше ему должна была нравиться попытка хитрить с ним. Кого леди Кларик пытается обмануть? И, главное, зачем?

Естественно, он отказывает в выдаче охранного листа. И сразу же сталкивается с неприятным сюрпризом:

— Вы правы, ваше высокопреосвященство, — произнесла миледи, — и я ошиблась, полагая, что поручение, которым вы меня удостаиваете, не ограничивается тем, к чему оно сводится в действительности. Итак, я должна доложить его светлости, что вам известны все подробности относительно того переодевания, с помощью которого ему удалось подойти к королеве на маскараде, устроенном супругой коннетабля; что у вас есть доказательства <…>. Затем, если герцог, не смотря на все это, по-прежнему будет упорствовать, то, поскольку мое поручение ограничивается тем, что я перечислила, мне останется только молить бога, чтобы он совершил какое-нибудь чудо, которое спасет Францию. Все это так, ваше высокопреосвященство, и больше мне ничего не надо делать?

— Да, так, — сухо подтвердил кардинал.

Мило, не правда ли? Потому что в переводе на нормальный человеческий язык это означает, что миледи объявила забастовку. И она относилась не только к возможным действиям в случае упорства Бекингэма. Миледи вообще не собиралась предъявлять герцогу ультиматум, как этого хотел Ришелье. Ее не удовлетворяло простое решение проблемы. Ей надо было довести ситуация до крайности, чтобы кардинал был ей очень и очень обязан. И ее совершенно не смущал недовольный тон кардинала. Она продолжала торговаться:

— Ваша светлость, — предложила миледи, — давайте меняться — жизнь за жизнь, человек за человека: отдайте мне этого — я отдам вам того, другого.

И что оставалось в этой ситуации Ришелье?

Он знал, что в Англии готовится флот с десантом, который предполагалось высадить у Ла-Рошели. Он знал, что английский флот лучше французского. У него был план по предотвращению интервенции во Францию, но его агент, вместо того, чтобы выполнить поручение, принялся шантажировать его ради решения личных проблем.

Как по вашему, после такого шантажа будешь испытывать благодарность к шантажисту?

Да, Ришелье пришлось уступить. Но именно этот шантаж потом и способствовал тому, что кардинал простил мушкетеров. Они-то не были его агентами, а вот миледи была — и сыграла против него. Такие вещи не прощают.

Ришелье и не простил.

Алмаз королевы, д'Артаньян, Атос и другие лица

Вы заметили, что обвинять Атоса в том, что он играл на перстень друга, начали раньше, чем обвинять того же Атоса в повешении жены? Эти обвинения дополняются тем, что Портосу Атос не дал поносить свою шпагу — какой кошмар!

Но давайте разберем эти ситуации.

В мушкетерской трилогии у нас семнадцатый век — в первом романе вообще середина 1620-х годов (400 лет назад).

Что мы видим? Друзья полагают, что у них все общее — ну, почти все. Д'Артаньяна король награждает 40 пистолями и что же? Друзья сразу же делят их поровну. И гасконец считает это совершенно нормальным.

Это еще хорошо, что события происходят в XVII веке — в XV в таком дружеском обобществлении заходили еще дальше и деньгами не ограничивались.

Правда, шпагу Портосу Атос все же не дал. Но он предложил другу множество других ценностей, буквально вывернул все карманы: кошельки, пряжки, золотые цепочки... В общем-то нетрудно догадаться, что среди дружеской щедрости было несколько вещей, которые не подпадали под то, чем можно поделиться.

Перечислить такие вещи легко — обручальные кольца, ордена, украшения и оружие, на которых есть гербы (на вожделенной шпаге герб как раз был)...

А теперь перстень.

Как можно играть на чужой перстень?! — возмущаются читатели.

В наше время, бесспорно, нельзя. Но там семнадцатый век. И друзья полагают, что все у них общее. К тому же Атос сам признавался, что одичал — одичаешь тут, сидя в погребе! Ко всему прочему, не забудьте, Атос, как и Портос с Арамисом, имеют некоторое отношение к награде, полученной гасконцем от королевы. Они вообще-то рисковали жизнью ничуть не меньше, чем д'Артаньян.

И примерно так они и думают. Помните страдания героев из-за экипировки? Что там говорит Атос? Когда Арамис утешающе напоминает, что у них уже есть седла?:

— И сверх того прекрасный алмаз, сверкающий на пальце нашего друга. Что за черт! Д'Артаньян слишком хороший товарищ, чтобы оставить своих собратьев в затруднительном положении, когда он носит на пальце такое сокровище!Заметьте, Арамиса и Портоса это ничуть не смутило.

Впрочем, все это действует и в обратном направлении. Когда д'Артаньян получает в подарок от миледи кольцо с сапфиром и выясняется, что это кольцо Атоса, гасконец хочет вернуть его другу. Не тут-то было!

Один отказывается брать, другой усилено старается вернуть, в результате Атос предлагает поделить! Они ведь друзья.

Но это еще не вся история алмаза королевы.

Вы помните, друзья подслушали разговор миледи и Ришелье, и решено было предупредить королеву и герцога, но для этого нужны деньги! Вот незадача... Денег у них нет.

И тут Атос замечает кровь на руке д'Артаньяна — тот сначала прищемил пальцы, а потом ссадил кожу камнем перстня. И очаровательная реакция Портоса:

— ... в перстне алмаз! Так чего же мы, черт возьми, жалуемся, что у нас нет денег?

— Да, правда! — подхватил Арамис.

— Браво, Портос! На этот раз действительно счастливая мысль!

Это "у нас" очаровательно, правда? Ни Портос, ни Арамис, ни Атос ничего странного в том, чтобы продать перстень друга не видят — все же общее, они же друзья!

Более того, они же не все деньги от продажи перстня потратили на отправку гонцов — многое еще и осталось. И что — остаток отдали д'Артаньяну?

Нет!

Остаток поделили. Потому что у друзей все общее.

Кто он — лорд Винтер?

Этому персонажу Дюма посвятил не так уж и много страниц в романе "Три мушкетера".

Сначала мы видим его с приятелями голодным и раздраженным в трактире, где Атос засел в погребе. Англичане готовы высадить дверь, но после вмешательства д'Артаньяна и, особенно, узнав, почему Атос сидит в погребе, Винтер с приятелями успокаивается и во всем винит трактирщика.

Затем, следуя совету Атоса, с Винтером в кости играет д'Артаньян. Винтер проигрывает.

Далее мы видим его ссору с миледи, в которую вмешивается д'Артаньян. На словах миледи называет Винтера братом, на деле — уезжает, оставляя противников друг против друга. Конечно, они договариваются о дуэли (четверной).

Далее дуэль. Д'Артаньян побеждает, но дарит Винтеру жизнь — ради сестры. Интересный момент: д'Артаньян протягивает Винтер тугой кошелек его погибшего приятеля, чтобы отдать родным, а Винтер удивляется, к чему им эта безделица. В результате кошелек достался слугам англичан.

Далее Винтер представляет д'Артаньяна миледи.

Затем мы видим Винтера, стерегущего миледи, когда по поручению Ришелье она прибывает в Англию. Винтера, опоздавшего спасти Бекингема. Винтера, отправившегося в погоню за миледи. Винтера во время суда над миледи.

Что сказать о персонаже на основании всех этих сцен?

Он прост, как валенок. Ах, простите, какие в Англии валенки? Будем считать, что он прост, как медная монета.

А между тем, в чем только этого персонажа не подозревают читатели, в том числе и в отравлении из алчности старшего брата.

Так ли это?

А давайте послушаем его врага — миледи. Иногда мнение врагов самое ценное.

Начнем мы с вопроса старшим или младшим братом был Винтер.

Если верить миледи — старшим. Леди Кларик, именно так зовут ее официально (а не леди Винтер, что всего лишь титул вежливости для ее покойного мужа) разъясняет д'Артаньяну, что лорд Винтер не брат ей, а всего лишь брат ее мужа: она была замужем за младшим членом семьи, который умер, оставив ее вдовой с ребенком, и этот ребенок является единственным наследником лорда Винтера, если только лорд Винтер не женится.

"Но ведь Фельтону она говорит иное!" — можете сказать вы.

Конечно! Вот только Фельтона она обрабатывает, усиленно старается вывести его из-под влияния Винтера и использовать в своих целях. Так что там — беспардонное вранье.

А сам Винтер? Он же сам ни с того, ни с сего заявил в разговоре с миледи, что ее муж был старшим? С этим что делать?

Признать, как ошибку Дюма — торопился человек, не доглядел. Тем более, что у нас есть еще одно доказательство, что именно Винтер был старшим. Помните размер состояния миледи? Около миллиона — согласитесь, это неплохо.

А помните, какие упущенные средства из-за несостоявшейся гибели Винтера на дуэли вызывали в ней ненависть к д'Артаньяну?

300 тысяч. Вот только речь шла не о состоянии, а о ренте! Рента в 300 тысяч — это ежегодный доход. У Винтера один только доход составляет треть всего состояния миледи. Так какое же у него общее состояние?! Сколько там миллионов?

Миледи богата, но Винтер — богат сказочно. При этом он не взял богатство на шпагу, он не составил состояние предпринимательской деятельностью (в Англии это было можно) — он не добывал его тем или иным способом, он вообще по большей части бездельничает (даже будучи начальником порта). Его состояние просто есть и он рассматривает его как обыденность. При такой разнице состояний придется признать, что Винтер все же старший.

При этом он ведет довольно примитивную жизнь. Он не отличается особой чувствительностью. Не может похвастать воображением. Недоволен чем-то — ругается, даже в присутствии дам. Хочет развлечься — развлекается: охотится, играет в кости или карты, волочится за женщинами... А вот жениться не удосужился, хотя вообще-то должен был.

Миледи считает его не слишком умным и совершенно неспособным к интриге. Конечно, она частенько ошибалась, но автор нам пару раз показывает мысли Винтера. И что же? Действительно, на интриги не способен. В ходе надзора за миледи выбирает ту или иную тактику только потому, что ее выбрала невестка, а раз она ее выбрала, то, наверное, это тактика самая лучшая. При этом вроде бы зная, на что она способна, раз за разом попадается на ее провокации — когда она осознанно его раздражает, чтобы создать контраст между своим спокойствием и покорностью и его угрозами.

А еще миледи его совершенно не опасается. Она его лучшее алиби. Она бесится из-за того, что лишилась дохода, который могла бы получить после смерти Винтера, но не из-за опасений, что остался в живых человек, который может угрожать ей или ее сыну, человек, из-за которого она стала вдовой — чего нет, того нет. Да и провоцируя его раздражение, она не боится, что от слов он перейдет к делу. Когда же он пытается быть осторожным, что она о нем думает?

Винтер изменил своей обычной глупости и проявляет неожиданную осторожность. Вот что значит жажда мести!... И как она совершенствует характер человека!Интересный взгляд на совершенствование характера. И не менее интересно то, что миледи признает наличие мести со стороны Винтера. Не алчности, не похоти (как женщина она Винтера не интересует), не зависти — мести. Она признает, что ему есть за что мстить.

А дальше?

Дальше Винтер в очередной раз показал, что действительно не является особо предусмотрительным человеком. Он упустил момент, когда изменения в Фельтоне стали необратимыми, давал слишком много информации невестке, в том числе касательно сроков своих действий, а ничто так не мотивирует человека, как дедлайн, и — вот это уже просто из ряда вон, поневоле согласишься с миледи — не умен!.. Он даже не подумал забрать у нее деньги, чтобы не пыталась подкупить кого-то.

Чем эти промахи закончились, все помнят. Имея на руках все козыри — надежную крепость, солдат и моряков — он ухитрился упустить врага, потерять воспитанника и друга. И даже месть за него свершили другие.

И этого человека кто-то видит отравителем?

Полноте, у него для этого не хватило бы воображения.

Кто он — Джон Фельтон?

Александр Дюма сделал своего героя мало похожим на того человека, который в 1628 году убил герцога Бекингема. Прежде всего, он его омолодил — в романе Фельтону лет 25-26, а вот в реальности было за тридцать. Да и с головой у литературного Фельтона тоже все в порядке — никаких кошмаров, голосов, никаких попыток заниматься членовредительством. И материальное положение в романе у Фельтона явно лучше, чем в реальности. Конечно, упоминается, что когда-то он страдал от нищеты, но лорд Винтер решил эту проблему: в романе положение Фельтона благополучно и надежно — у него денежная служба, надежный покровитель, у него все хорошо.

А еще Дюма сменил своему персонажу веру. В реальности Фельтон принадлежал к англиканской церкви, а вот в романе стал пуританином.

"О, — радуется читатель, — так он же религиозный фанатик!"

"Вы в этом так уверены?" — спрошу я.

"Но, как же — он ведь пошел убивать, да и миледи считала его фанатиком, и даже автор"

Миледи часто ошибалась, а слова Дюма гораздо больше в некоторые моменты похожи на мысли персонажа, наблюдавшего за Фельтоном (а это миледи), чем на мысли самого автора. Да вы и можете увидеть, что фанатиком Фельтон не был.

Вспомните, он — пуританин — не видит ничего странного в том, чтобы служить лорду Винтеру — католику. И то обстоятельство, что Винтер спас ему жизнь (о чем и напоминает), для фанатика не имело бы значения. Спасает Всевышний, а этот папист просто оказался орудием в Его руках. Фанатики, как правило, думают именно так. Но не Фельтон! Он считает Винтера своим благодетелем, не на шутку ему предан, он ему доверяет и готов поручиться, как за самого себя!

И хотя Фельтону неприятен католический молитвенник, Винтер может спокойно дать его офицеру с поручением передать невестке, не боясь, что тот швырнет молитвенник в камин или потопчется на нем.

Как видите, он вполне способен подняться над религиозными разногласиями, что совершенно не похоже на поведение фанатика.

И все-таки, как же случилось, что достойный до этого момента человек, пошел убивать? Разве он это сделал не из ненависти, не из фанатизма?

Да нет, конечно. Бекингема он ненавидел давно — как и многие другие подданные короля Англии того времени, но ведь не шел же убивать. Для того, чтобы это случилось, потребовалось вмешательство миледи: рыдания, жалобы, обвинения, молитвы, фальшивая экзальтация, целая лавина патетической и страшной лжи и даже инсценировка попытки самоубийства...

Беда Фельтона заключалась в том, что он оказался доверчив, не слишком умен, несамостоятелен и имел крайне малый опыт общения с женщинами.

Поймите меня правильно, я вовсе не утверждаю, что Фельтон глуп, как полагала миледи. В рамках задач, которые перед ним ставились, он все делал разумно и практично. Он проявил себя неплохим тактиком. Но не более того!

Он руками и ногами отбивается от необходимости взглянуть на ситуацию в целом и сделать выводы из той информации, что у него есть и из собственных наблюдений (а они у него были и какие!).

Но он отбрасывал возникающие подозрения. Еще бы — как можно подозревать такую красивую и хрупкую женщину.

И он всеми силами пытался уйти от ответственности. Вспомните, сколько раз он говорил: "Это не мне решать... Я только исполняю..." и т.д. и т.п. Да, внешне кажется, что Фельтон решительный человек, вот только это не его решимость — сначала Винтера, потом миледи. Он как свинец, выпущенный чужой рукой — может убить, но при этом сам металл мягкий и податливый.

Доверчивость, чувство справедливости — и вот скромный офицер вообразил себя рыцарем, спасающим невинную деву от дракона. Никто ведь не сомневается, что для спасения девы дракона надо сразить?

Но при этом прежде чем ударить врага, Фельтон пытался решить дело каким-то другим способом — убедить герцога отпустить миледи на все четыре стороны, дать ей свободу.

Разве фанатик стал бы взывать к совести герцога? А вот Фельтон это делал. Более двух страниц весьма живого диалога.

Но так как сказка, которую скормила ему миледи, не имела ничего общего с реальностью, то Бекингем не только не понял Фельтона, но даже счел того безумцем. А дальше одновременно случайный и закономерный финал.

Закономерный, потому что под влиянием миледи Фельтон таки взялся за кинжал. Случайный, потому что герцог мог бы отбиться, если бы не услышал сообщение о письме из Франции.

Фельтону не повезло дважды. Первый раз, когда он вообще встретил миледи. Второй — когда он все же успел узнать, что его обманули и предали. И для него это было самым тяжким ударом.

Миледи — жертва или хищник?

"Вот странный вопрос, — могут сказать многие. — Как же не жертва, если ее с юности все используют. Не удивительно, что она не слишком любит мужчин".

Вы уверены? И касательно того, что используют. И в отношении того, что не любит мужчин. По-моему, очень даже любит. И как раз имеет привычку использовать.

Дюма упоминает отношения миледи в восьмью мужчинами, с шестью из которых она была близка.

Не верите? Считаем.

Священник, сын тюремщика, граф де Ла Фер, лорд Винтер, герцог Бекингэм, де Вард, д'Артаньян и Фельтон.

Священник был любовником (по желанию будущей миледи должен был устроить ей побег из монастыря). Сын тюремщика — еще любовник, побег из тюрьмы. Граф де Ла Фер — муж, сделал первой дамой провинции (закончилось, правда, плохо, но ведь стала же она графиней). Лорд Винтер — муж, оставил ей наследство. Огромное! Скажете, не ей, а сыну. Да, но пользовалась-то им она.

Замечаете? Все почему-то получается в ее пользу... Но продолжим:

Герцог Бекингем — любовник. Мерзавец! Как он мог ей изменить?! Изобретательно ему мстит, а потом подстраивает убийство (а Ришелье всего-то хотел его шантажировать). Де Вард — несостоявшийся любовник. В любви ему объясняется она сама, не получив ответ, начинает угрожать. Общий настрой писем — либо ты здесь и немедленно, либо пеняй на себя. Очень убедительно. Д'Артаньян стал любовником под видом де Варда — с ним все понятно, но интересно поведение миледи: страстная любовница, ничего не стыдящаяся и ничего не боящаяся. На жертву не похожа. А когда сталкивается с отказом ложного де Варда как реагирует?

Кэтти решила было, что она лишилась чувств, миледи возмутилась:

Когда меня оскорбляют, я не лишаюсь чувств — я мщу за себя, слышите?Да чего же не услышать? Слышим.

Ах да, есть еще и Фельтон. Человек совершенно потерял голову. Буквально.

"Но все равно, — раз за разом говорят читатели. — Взрослый мужик (священник) соблазнил юною девушку, что вы хотите от нее после такого?!"

Да ничего, просто встает вопрос, а если священник и правда был мерзким соблазнителем, то зачем ему понадобилось бежать с соблазненной монахиней? Это же было не в его интересах!

Говорите, его брат объяснял, что у них не было выбора? "Их связь не могла быть долговечной — рано или поздно она должна была погубить их".

Да с какой стати? То есть погубить монахиню такая связь могла, но не священника. Ему не было нужды бежать. Монахиня, которая смогла бы обвинить соблазнившего ее священника, была такой редкостью, что об этом помнили десятилетиями. А недобросовестные священники могли и дальше продолжать свое черное дело — уже с новенькими юными монахинями. Интересно, с чьих слов говорил на мушкетерском суде палач? И сам-то это понимал? Впрочем, о палаче чуть позже.

"Ее соблазнил сын тюремщика!" — говорят другие.

Но если так — то зачем он выпустил ее на свободу? Соблазнители, которые пользуются бедственным положением женщин-заключенных, не заинтересованы в том, чтобы выпускать узниц. Зачем им это?! Не говоря уж о риске. А этот выпустил и ведь попался в результате. Следовательно, соблазнили все же его, а не наоборот. И никто из читателей не задается вопросом, что с ним стало, а стоило бы. Если помните, когда самого палача заподозрили в том, что он устроил побег брату, его взяли под стражу. И сидел он в тюрьме, пока не объявился его брат, не сдался властям и не повесился. Вот когда тело опознали, тогда палача и выпустили.

А теперь считаем. Любовники бежали из тюрьмы, им надо было прийти в себя — оба заклеймены, это серьезный ожог, надо полечиться. Время идет. Затем надо хлопотать о приходе для священника. Получить приход — дело не быстрое, а палач все в тюрьме. Затем за "сестрой" священника начинает ухаживать граф — на это тоже требуется время. Подготовка к свадьбе графа — это не пара месяцев. Супружество графов... Это же сколько времени провел в тюрьме брат священника?

А сын тюремщика?!

Палача выпустили, когда опознали повесившегося беглеца. Палач сидел вместо брата. Раз известно, кто помог бежать Анне де Бейль — сын тюремщика — значит, за нее он и сидел. Вот только она-то, в отличие от священника, в тюрьму не вернулась. Так сын тюремщика вообще вышел из тюрьмы? Или сгинул там? Или его отправили на галеры? Никто не хочет ему посочувствовать?

Не хотят. Как и палачу, ведь он совершил самосуд — и еще этим похвалялся! Как он там сказал?

Тогда я поклялся, что эта женщина, которая его погубила, которая была больше чем его сообщницей, ибо она толкнула его на преступление, по меньшей мере разделит с ним наказание. Я догадывался, где она укрывается, выследил ее, застиг, связал и наложил такое же клеймо, какое я наложил на моего брата.И опять есть "но". Даже ради мести за брата палачу не требовалось свершать самосуд.

А что требовалось?

Да вернуть ее в тюрьму! И тогда он смог бы вполне официально наложить на нее клеймо, как это и делалось, как это было сделано с его братом — публично (строго говоря, другого способа наказания тогда не существовало)! Ведь дело этих двоих было общим, приговор священнику вынесен был, а это было бы невозможно без вынесения приговора сообщнице (заочно). Никаких сложностей. Все просто и ясно. В полном соответствии с желанием палача.

Как по вашему, Анна де Бейль хотела вернуться в тюрьму? Да, понимаю, это риторический вопрос. И палач ее в тюрьму не вернул.

Почему?

А почему д'Артаньян, который мечтал наказать миледи за отравление Констанции, который сознание терял от горя, все же не выдержал рыданий отравительницы и готов был за нее вступиться? Вот и палач, судя по всему, не выдержал. И его преступление заключалось не в самосудном клеймении, а в том, что он отпустил беглую преступницу на все четыре стороны. Видимо, как и Атос, отнявший у миледи охранный лист, вообразил, что "выдернул зубы у ехидны, пусть кусает, если сможешь". Атос тогда забыл, что и без охранного листа она уже многое наворотила — уже есть убитый гвардеец и отравленный слуга. Вот и палач тоже — недооценил. А вот она, между прочим, явно знала, что он угодил в тюрьму, но его брату об этом говорить не стала.

Спросите, почему я полагаю, что она знала?

А как же! Вас не удивляло, что она уверяла (и это находясь в тех местах, где началась ее история), будто не найдется человек, приведший в исполнение гнусный приговор?

Обычно это трактуют так, что, поскольку клеймение было незаконным, то не существует приговора, а преступник не признается в своем преступлении. Вот только больше оснований полагать, что она так уверена, что не найдется ее палач, потому что не сомневалась, что он либо все еще в тюрьме, либо уже умер.

И вот ведь незадача. Жив, свободен, продолжает заниматься свои ремеслом, да еще и присутствует на суде. Конечно, ужаснешься, когда предполагаемый труп свидетельствует против тебя — воистину, адское виденье. Сначала с того света возвращается муж, потом палач... Хорошо хоть она не приняла Винтера за второго мужа.

Ах, да, вы спросите, если ей так легко было соблазнять, то почему она не соблазнила Фельтона?

Строго говоря, соблазнила, а вот довести дело до постели здесь было невозможно, и не только потому, что она презирала фанатика. Просто именно о возможности соблазнения Винтер предупредил своего офицера. Пришлось искать другие пути. Нашла.

Миледи... А что она думает о мужчинах?

Мы живем во время, когда везде — в жизни или литературе — общество видит сплошных жертв. Несчастные, претерпевшие обиду от общества или отдельных людей, они получают в глазах многих право на месть. И неважно, если жертва очень мало напоминает жертву, неважно, если месть становится несоразмерной — жертва в своем праве.

Спросите, к чему это я? А вот к чему...

Вы помните, что обычно говорят читатели, рассуждая о миледи? Совсем юную ее соблазнил злой священник. Ее бедственным положением воспользовался сын тюремщика. Ее без суда заклеймил негодяй-палач. От нее отрекся любящий муж (граф де Ла Фер, он же Атос). Ей изменил негодяй-любовник (герцог Бекингем). Ее обманул д'Артаньян.... А де Вард из-за нее не дрался.... А Ришелье никого не наказал за ее смерть. Ее все использовали, абсолютно все — потому что она была молода и красива.

Есть только парочка "но". Где у миледи обычные реакции жертвы? Нет, я не про месть. Просто обычно женщины, ставшие жертвами домогательств (а тут речь идет, как уверены читатели, и вовсе о юной девушке), испытывают недоверие и страх перед мужчинами, они не способны испытывать удовольствие от любви, они теряют уверенность в себе и преувеличивают могущество обидчиков.

Где все это у миледи?

Этого нет. Она не испытывает страха ни перед мужчинами, ни перед физической стороны любви. Более того, в любовных делах она проявляет инициативу. Это она требует внимания и готова добиваться его даже угрозами.

Но и это не все. Что она думает о мужчинах?

Она считает их глупцами и болванами. Об этом совершенно четко сказано в тексте. "Замечательных" титулов удостоились три персонажа, но судя по тому, как она разговаривает с людьми — мнение об остальных мужчинах у нее не многим выше.

Первым болваном оказался д'Артаньян. Он решительно не понимал, что от него хотят и не убил лорда Винтера. Потом у него проявились и другие недостатки, но болваном и глупцом она называет его несколько раз — как в беседе с Кэтти, так и в собственных мыслях. Открытие, что он оказался умнее и хитрее, оказалось неприятным.

Вторым болваном был лорд Винтер — обычный, по ее мнению, дворянин, совершенно не способный к интриге. И для нее оказалось неожиданность, что он умнее, чем она полагала, конечно, не сильно умнее, но все же не полный болван. Кстати, ее отношение к Винтеру во многом обеляет его от подозрений в отравлении брата. Миледи не видела в нем ни малейшей опасности — это не он охотился на нее, а она на него. И потом, когда на некоторое время она начала его опасаться (что доказывает, что заключение все же способствует переоценке ценностей) — она быстро рассталась с опасениями, вновь рассматривая деверя как глупца.

Третий болван, которого она презирала, но использовала, был Фельтон.

Скажете все?

Э, нет. Вспомните, как она разговаривала с Рошфором. Что в начале романа, что в конце. Смесь бесцеремонности и высокомерной снисходительности. Отдавайте коляску, все деньги что в карманах... Что? Как добраться? Верхом поскачете, мало ли что тяжко! Пустяки это.

Де Вард, которого она на некоторое время возжелала... Казалось бы, уж к нему отношение должно быть другое. Это же любовь! Но нет — отношение такое же. Сначала угрозы. Потом уверения, что за него отомстит, страшно отомстит. Что это значит? Да что она его ни в грош не ставит. Что он вообще способен сделать самостоятельно — без нее?

И, наконец, Ришелье. Но уж его-то, скажете вы, она уважала.

Вы уверены?

Беседа в "Красной голубятне" не свидетельствует об этом. Сначала она дает понять, что план Ришелье никуда не годится (нет, внешнюю почтительность она первоначально соблюдает, хотя и недолго). Затем намекает, что выполнять его распоряжение не собирается. И, наконец, занимается шантажом. И что характерно — никакого страха. Кардинал и первый министр? Подумаешь! Она уверена, что способна управлять всеми этими людьми, сколь бы высокие посты они не занимали.

И кто-то будет утверждать, что такое поведение характерно для несчастной жертвы?

Полноте. Это поведение хищника, который уверен в своем превосходстве. Палач ничуть не лгал и не пытался оправдать брата, уверяя, что она соблазнила священника. Анна де Брейль, будущая миледи, не имела привычки ждать, пока ситуация сложится в ее пользу — она всегда проявляла инициативу.

И, кстати, становится понятным, почему она всегда ненавидела то, что прежде любила. Даже если бы Бекингем не влюбился в королеву, она бы возненавидела его. Любовь невозможна, если не уважаешь партнера и считаешь его глупым. Хищник рано или поздно съест добычу.

Но и хищник не всегда выходит победителем из схватки, а об этом в силу самоуверенности миледи забыла.

Конец оказался закономерным.

Загадка мушкетеров — почему они бездействовали

Наверняка многие спросит, о чем это я. Когда это неугомонная четверка друзей — Атос, Портос, Арамис и д'Артаньян — бездействовали? Они влезают в такое количество авантюр, что им стоило хотя бы немного угомониться.

И все же они бездействовали в самый важный момент — когда речь шла о безопасности д'Артаньяна и Констанции.

"Да ладно вам, — возразят читатели, — где же они не действовали?! Атос отнял у миледи охранный лист. Все вместе они отправили письмо Винтеру. Что еще надо?!"

Да многое. Потому что все это были полумеры.

В самом деле — Атос забирает у миледи охранный лист и говорит удивительную фразу: "Теперь, когда я вырвал у тебя зубы, ехидна, кусайся, если можешь!"

Кто-то сомневается, что она может?

Атос явно не учел, что она нанимала людей убить д'Артаньяна и присылала в армию яд (12 бутылок) без всяких охранных листов. Бедолага Бризмон был похоронен буквально на днях, а так жертвами могли стать семь (7!!!) человек. И где же адекватные ответные действия? Их нет.

Самое интересное, что задолго до мушкетеров еще один человек действовал в том же стиле. Я про палача. Он выследил бежавшую из тюрьмы Анну де Бейль и что сделал? Заклеймил ее. Тайно. После чего отпустил. Видимо, тоже полагал, что с клеймом она ничего уже совершить не сможет.

Наивный.

А по закону, вообще-то, должен был вернуть обвиняемую в тюрьму. Но не вернул. Видимо, тоже думал: "Лги, если сможешь..."

Она смогла! И в результате второй муж подозрительно быстро умер, а состояние леди Кларик приблизилось к миллиону.

А между тем, Портос предложил действенное средство спасения, но Арамис запротестовал: "Фи, убивать женщину!". О том, что благодаря этой женщине уже умерли два человека (на самом деле три), Арамис забыл.

Да и предложение написать лорду Винтеру, надеясь, что он упрячет невестку в какой-нибудь Дом кающихся распутниц — это все полумеры. Д'Артаньян справедливо спрашивает, а что потом.

Действительно, что? Мы это знаем...

А ведь после смерти Бризмона именно Атос предложил хороший способ решения проблемы. Помните?

— Постарайтесь увидеться с ней и объясниться. Скажите ей: "Мир или война! Даю честное слово дворянина, что никогда не скажу о вас ни слова, что никогда ничего не предприму против вас. Со своей стороны, вы должны торжественно поклясться, что не будете вредить мне. В противном случае я дойду до канцлера, дойду до короля, я найду палача, я восстановлю против вас двор, я заявлю о том, что вы заклеймены, я предам вас суду, и, если вас оправдают, тогда... ну, тогда, клянусь честью, я убью вас где-нибудь под забором, как бешеную собаку!"— Я не возражаю против этого способа, — сказал д′Артаньян, — но как же увидеться с ней?— Время, милый друг, время доставит удобный случай, а случай дает человеку двойные шансы на выигрышКстати, когда вскоре Атосу представился случай, что же он не сказал миледи всех этих слов? Ах да, сначала его волновало, она это или не она (и правда, она!), затем он увидел, что в ней не осталось ничего женского, про свою идею напрочь забыл и даже стрелять не стал (то-то удивился Портос).

А ведь именно идея Атоса и была единственным возможным выходом из ситуации, только немного усовершенствованная. Не переговоры — миледи с легкостью бы поклялась в чем угодно и нарушила бы слово. Выход был в другом — в огласке. Надо было сразу после смерти Бризмона как можно шире объявить, что леди Кларик заклеймена французским клеймом.

Что бы это дало?

А то, что Ришелье не мог бы иметь с ней дел. Не мог бы давать поручений (не дай Бог кто-то узнает, что рядом с ним хотя бы на миг была замечена клейменая), не мог бы встречаться, писать (кто же оставит свои письма в таких руках), не мог бы отправить миледи в Бетюнский монастырь. У миледи не было бы ни малейших шансов столкнуться с Констанцией и отравить ее. Миледи стала бы изгоем, во всяком случае, во Франции. Вряд ли такая слава дошла бы до Англии, так что деньги миледи сохранила бы. Но опасности она бы уже не представляла, потому что даже нанимать людей против д'Артаньяна она бы не могла — ну какому убийце захотелось бы в случае неудачи получить более серьезный приговор из-за того, что связался с женщиной, которая уже была осуждена правосудием? Оставалась бы возможность лично напасть на д'Артаньяна, но уж тут бы он справился...

Так почему же они не прибегли к этому способу?

Наверное, потому, что им и в голову не приходило, что можно ославить женщину (даже если все сказанное о ней — правда). Обмануть ее — до этого д'Артаньян еще мог додуматься, да и то лишь тогда, когда убедился, что она вовсе не столь честна, как кажется. Попытаться убить в порыве ярости и отчаяния — это да, аффект никто не отменял. Но хладнокровно и осознанно предать огласке позор женщины — этому их не учили. Да, они понимали, кто и что она такое, и все равно — на это они были неспособны.

Результат вы помните — еще четыре смерти, в том числе Констанции и самой миледи. А ведь этого можно было избежать.

О миледи, д'Артаньяне и жалости...

Скажите, вы можете вспомнить хотя бы один случай, когда миледи кого-то пожалела?

К примеру, она появляется еще на первых страницах романа "Три мушкетера" — так как, она пожалела избитого восемнадцатилетнего мальчишку д'Артаньяна?

Нет, не пожалела. Она даже была недовольна, что Рошфор собирается уехать, не проучив мальчишку.

Как — еще? Куда уж больше-то?

Большинство людей — не только женщины, но и мужчины — попеняли бы Рошфору за излишнюю суровость: "Боже мой, граф, он же еще ребенок, вы перестарались...", но не миледи. А ведь д'Артаньян ничего ей тогда не сделал, да и она его даже не видела, но... жалость — это не про нее.

Спросите, к чему это я веду?

А к старому вопросу "Что такое хорошо и что такое плохо". Частенько приходится слышать от читателей, что до истории с Констанцией миледи не за что было упрекнуть. Вот совсем!

И опять приходится напоминать о преступлении, о котором чуть ли не все забывают — три покушения на д'Артаньяна на осаде Ла-Рошели.

Скажете, но она же мстила за оскорбление и обман, это же все объясняет!

Неужели?

Напоминаю, что покушения были совершены в действующей армии и при этих покушениях погибли два (2!!!) посторонних человека. Причем второе покушение было совершено в ходе разведки д'Артаньяна, которую он осуществлял по приказу командования. А третье — с помощью двенадцати (12!!!) отравленных бутылок вина. Говорите, до Констанции миледи не в чем было упрекнуть? Но вот вышеупомянутое называется государственной изменой.

Впрочем, речь даже не о государственной измене, а о жалости. Умение сострадать, жалеть — это одно из качеств нормального человека. Так может ли миледи испытывать жалость?

Пожалела ли она раненого де Варда, когда полагала, будто он не хочет отвечать на ее любовное послание? Нет, она стала угрожать. Пожалела ли она его же (все еще раненого), когда полагала, будто он ее бросил? Нет, она собиралась убить его руками д'Артаньяна.

А теперь смотрим, что в гораздо более серьезной ситуации сделал д'Артаньян.

Итак его только что пытались убить в ходе разведки — и не осажденные, а наемники миледи. И они убили гвардейца, который отправился в разведку вместе с д'Артаньяном. Один из убийц попытался перебежать к ларошельцам, и был ими убит. Второго одолел д'Артаньян.

Имел ли он право убить убийцу?

Конечно. Сначала допросить, а потом прикончить. За это его не упрекнул бы никто.

Имел ли он право отправить преступника добывать письмо миледи под огнем ларошельцев?

Имел. И отправил. Но... вот тут-то его и настигла жалость.

Да, этот человек пытался его убить. Но сейчас он был ранен и он был в ужасе. И д'Артаньян остановил его. И за письмом пошел сам.

Имел ли право д'Артаньян оставить убийцу в траншее — пусть спасается как хочет — и вернуться в лагерь в одиночестве?

Конечно, да.

Имел ли он право сдать его властям, чтобы убийцу отправили на виселицу?

Опять "да". Но жалость не позволила ему это сделать.

— Пойдём, — сказал он, — я не хочу бросать тебя здесь. Обопрись на меня, и вернёмся в лагерь.

— Пойдёмте, — ответил раненый, не в силах поверить такому великодушию. — Но не для того ли вы берете меня с собой, чтобы отправить на виселицу?

— Я уже дал тебе слово, — сказал д'Артаньян, — и теперь вторично дарю тебе жизнь.

Раненый опустился на колени и стал целовать ноги своего спасителя, но д'Артаньян, которому совершенно незачем было оставаться дольше так близко от неприятеля, прекратил эти изъявления благодарности.

Д'Артаньян пожалел и спас человека, который пытался его убить. А до этого хотя, с точки зрения многих, д'Артаньян был заинтересован в смерти де Варда (все же соперник), он предложил миледи простить его.

Миледи пыталась убивать (и даже убивала) за отказ в любви или убийстве, за богатство, за то, что несчастную женщину, с которой она была даже незнакома, любит ее враг. А жалость — для нее это было нечто странное и глупое.

Вот только человек, не способный жалеть, морально и психологически увечен.

Десанта не будет? О Дюма, миледи, Бекингэме, ларошельцах и англичанах в романе и в жизни

Очень часто поклонники миледи — Анны де Бейль, графини де Ла Фер, леди Кларик — уверяют, будто великое деяние этого литературного персонажа заключается в том, что она спасла Францию от английского десанта. Мол, если бы не она, сколько бы погибло людей.

Их не смущает, что этот десант все же был. Точнее, их было три.

"Это не считается! — обычно говорят читатели. — У Дюма же этого нет!"

Как это нет? Есть. Просто читатели этого не замечают.

Им нравится читать, как кто-то куда-то скачет и размахивает шпагами (и чтобы Дюма это в подробностях описал), как персонажи обмениваются искрометными репликами, но читать несколько страниц описания политической и военной обстановки вокруг Ла-Рошели, да еще без единой реплики и дуэли — да бросьте! Читатели просто пропускают эти страницы. А зря!

Итак, читаем:

Первая победа была одержана герцогом Бекингэмом: внезапно подойдя к острову Рэ с девяноста [90!!!] кораблями и приблизительно с двадцатью тысячами солдат, он напал врасплох на графа де Туарака, командовавшего на острове именем короля, и после кровопролитного сражения высадился на острове.

Скажем в скобках, что в этом сражении погиб барон де Шанталь; барон оставил после себя маленькую сиротку девочку, которой тогда было полтора года. Эта девочка стала впоследствии г-жой де Севинье.

Граф де Туарак отступил с гарнизоном в крепость Сен-Мартен, а сотню человек оставил в маленьком форте, именовавшемся фортом Ла-Пре.

Это событие заставило кардинала поторопиться, и еще до того, как король и он сам смогли выехать, чтобы возглавить осаду Ла-Рошели, которая была уже решена, он послал вперед герцога Орлеанского для руководства первоначальными операциями и приказал стянуть к театру военных действий все войска, бывшие в его распоряжении.

Заметьте, английская интервенция случилась еще до начала осады Ла-Рошели — в точности, как в истории. Дюма старался все же соблюдать известные исторические факты.

Но герцог Бекингэм не отличался военными и флотоводческими талантами. Его первая победа была достигнута не полководческим талантом, а многократным численным перевесом. В конце концов, англичане были наголову разбиты, о чем Дюма и пишет с нескрываемым удовольствием. Сначала о бедственном положении англичан, а потом и о финале их экспедиции:

...англичане — хорошие солдаты, когда у них есть хорошая пища; между тем они питались теперь только солониной и скверными сухарями, отчего в лагере появилось много больных. К тому же море, очень бурное в это время года на всем побережье, ежедневно разбивало какое-нибудь маленькое судно, и берег, начиная от Эгильонского мыса до самой траншеи, после каждого прибоя бывал буквально усеян обломками шлюпок, фелюг и других судов. Все это ясно говорило о том, что даже в случае, если бы солдаты короля оставались в своем лагере, Бекингэму, сидевшему на острове только из упрямства, все равно пришлось бы не сегодня-завтра снять осаду.

<...>

Англичане, теснимые шаг за шагом, терпящие поражение при каждой стычке и окончательно разбитые при переходе с острова Луа, вынуждены были снова сесть на свои суда, оставив на поле боя две тысячи человек, и среди них пятерых полковников, трех подполковников, двести пятьдесят капитанов и двадцать знатных дворян, а кроме того, четыре пушки и шестьдесят знамен, доставленных Клодом де Сен-Симоном в Париж и с торжеством подвешенных к сводам собора Парижской богоматери.

Благодарственные молебны служили сперва в лагере, а потом уже и по всей Франции.

Между прочим, в Англии это поражение вспоминали с ужасом, но его величество Карл I не угомонился. Начали готовить новый флот и он даже вышел в море и направился к Ла-Рошели. Вот о нем Дюма не написал — а с другой стороны, к чему повторяться? — но тогда в артиллерийской дуэли с английскими кораблями прекрасно проявил себя лично король Людовик XIII! Через два дня напрасных попыток пробиться к Ла-Рошели английский флот развернулся и ушел. Им тоже командовал Бекингэм.

Потом начали готовить третий флот и десант. И тут подвернулся Фельтон.

Скажете: "Миледи все же спасла Францию!"?

Да нет — вы даты сверьте. Герцог был убит 23 августа 1628 года. А вот капитуляция Ла-Рошели случилась только 28 октября того же года. Все по истории — только через два месяца. Дюма честно приводит реальные даты. А еще в романе сказано, как король Англии закрыл все порты, чтобы известие о смерти герцога не деморализовало ларошельцев. Король Карл очень хотел воевать, и с его точки зрения у него были основания для ведения боевых действий, но это был не вопрос веры. Таким образом, из войны Англия вышла только в 1629 году.

"Но десанта же не было!" — скажете вы.

Был, в том-то и дело, что был. Но у англичан опять ничего не вышло — что с Бекингэмом, что без Бекингэма. Как там писал Дюма?:

Ла-Рошель, не получая помощи английского флота и войск, обещанных Бекингэмом, сдалась после годичной осады.Из этой фразы создается впечатление, будто все держалось на герцоге. Но на самом деле это лишь итог попытки англичан высадиться — она была провальной. Да, они пытались, но так и не смогли добраться до Ла-Рошели, чтобы снять осаду. Не смогли справиться с французами, с их артиллерией, а, главное, с дамбой, которая была выстроена по приказу Ришелье.

И знаете, что интересно? Дюма об этой дамбе честно написал в романе. Как и о последствиях ее строительства, в том числе о голоде в Ла-Рошели. "Дамба гонит рыбу в море" — это из романа. А еще рассказ о мэре Ла-Рошели:

Город, несмотря на чрезвычайную стойкость своего мэра, хотел было сдаться и потому сделал попытку поднять бунт, но мэр велел повесить бунтовщиков. Эта расправа успокоила самые горячие головы, и они решили лучше дать уморить себя голодом: такая гибель казалась им все же более медленной и менее верной, чем смерть на виселице.

<...>

время шло, а ларошельцы не сдавались. Последний гонец, которого поймали осаждающие, вез письмо Бекингэму. В письме сообщалось, правда, что город доведен до последней крайности, но в нем не говорилось в заключение: "Если ваша помощь не подоспеет в течение двух недель, мы сдадимся", а было просто сказано: "Если ваша помощь не подоспеет в течение двух недель, то к тому времени, когда она явится, мы все умрем с голоду".

Они сдались не через 2 недели после смерти герцога, а через 2 месяца! Причина сдачи была проста — из 27 тыс. жителей города в живых осталось только 5 тыс. Совет сдаться дал... Да последний командующий английским флотом и дал! Тот самый, который принял командование третьим флотом уже после смерти Бекингэма. Он, как и предыдущий десант, упорно — целых 3 дня! — бился о дамбу Ришелье и к собственному удивлению и страху так и не смог ее разрушить. Инженеры и строители Ришелье работали не за страх, а за совесть.

Возникает вопрос, а зачем в таких условиях Ришелье в романе вообще обращался к миледи?

А затем, что первые министры тоже люди и им тоже свойственны страхи и сомнения. Не так-то легко дожидаться третьего десанта — даже если два предыдущих были разгромлены, дамба была надежна, а население и защитники Ла-Рошели вымирали.

Да, ларошельцам просто некого было выставлять на стены. Некому было стрелять и делать вылазки. Как бы не был упорен мэр города, ему пришлось сдаться. Мэра Ла-Рошели звали Жан Гитон, он был сыном купца, в семье которого было несколько мэров города, судовладельцем и талантливым флотоводцем. После сдачи Ла-Рошели он уехал в Англию, но в 1635 году вернулся, был обласкан Ришелье (да, кардинал очень ценил талантливых людей) и получил под командование корабли, после чего с энтузиазмом принял участие в морских сражениях против Испании. Очень хорошо себя проявил. Его внук тоже стал флотоводцем и даже адмиралом. Он был первым французом, который добрался до Австралии.

Оба — Ришелье и Жан Гитон — во Франции считаются героями. Гитону установлен памятник, его именем названо судно и самый длинный бульвар в Ла-Рошели.

А миледи в романе... А что миледи? Это не она обеспечила победу Франции, а выстроенная Ришелье дамба. А миледи просто решала личные проблемы.

Д'Артаньян и три мушкетера — валят народ пачками?

Сколько раз мне встречались совершенно фантастические утверждения о событиях и персонажах мушкетерской трилогии. "Ну, как же, — возмущаются читатели, когда я пишу, что того или иного события у Дюма не было. — Я же помню это с детства!"

Конечно, конечно, с детства — из фильмов! А в романе-то что?

И вот одно из самых удивительных, но при этом популярных утверждений. Оказывается, в "Трех мушкетерах" д'Артаньян и его друзья убивают народ просто пачками, толпами...

А давайте проверим...

Итак, первое столкновение д'Артаньяна случилось в Менге. Он вызвал на поединок насмехавшегося над ним графа де Рошфора.

Результат?

Никаких длительных схваток и беготни. На схватку не ушло и пары минут. Потерпевший сам д'Артаньян — на него набросились три простолюдина, вооруженные палками, лопатами и каминными щипцами.

Неудачно получилось, правда?

Ладно, отправимся за гасконцем в Париж. В доме де Тревиля поведение мушкетеров кажется ему просто диким. Странные они какие-то... Даже при его гасконской вспыльчивости некоторые вещи кажутся ему перебором. Но это Париж — тут так живут. Даже выясняется, что господа гвардейцы кардинала недавно напали из-за угла на господ мушкетеров и убили двоих из них, а одного — это был Атос — ранили.

Дальше у нас следует три вызова, которые последовательно получает д'Артаньян от Атоса, Портоса и Арамиса. Причем вызов от Арамиса гасконец получает именно потому, что хотел быть вежливым, но получилось опять же очень неудачно.

Схватка с гвардейцами кардинала тоже обходится без толп народа и кучи убитых. С одной стороны — три мушкетера (Атос недавно был ранен) и восемнадцатилетний д'Артаньян, с другой — пять гвардейцев.

Результат: погиб только один гвардеец — его убил Арамис. И мушкетера можно понять — он сражался сразу простив двоих, тут не до сантиментов. Второго противника Арамис ранил. Еще одно ранение получил Атос, но при этом тяжело ранил противника. Сначала можно было подумать, будто тот убит — но нет, жив. Д'Артаньян ранил Жюссака. Гвардеец Бикара остался на ногах, у него лишь легкое ранение. У его противника Портоса тоже легкое ранение. Вообще-то по представлениям XVII века, мушкетеры могли прикончить Бикара, но не стали — мужество вызывает уважение. Расстались вполне доброжелательно. Более того, позаботились о раненных гвардейцах!

Следующая стычка была очень шумной, хотя началось все с поединка Бернажу и д'Артаньяна. Что характерно, когда шпага гасконца коснулась острием плеча противника, д'Артаньян остановился, отступил назад и поднял шпагу, т.е. больше агрессии не проявлял. И это именно Бернажу закричал, что все пустяки и ринулся в атаку.

Результат: всеобщая свалка, но ранен только Бернажу. Мушкетеры и д'Артаньян еще и утихомиривают горячие головы, хватит, мол.

Столкновение д'Артаньяна с сыщиками, которые пытались арестовать госпожу Бонасье, тоже обошлось бескровно. Он их просто выгнал — всех четверых.

Столкновение с герцогом Бекингемом закончилось тихо.

Переходим к поездке за подвесками.

Сначала случилась ссора в трактире. Потерпевший один: Портос.

Дальше на дороге друзей обстреляли. Отстреливаться они не стали. Потерпевшие от обстрела: Арамис и Мушкетон.

Нападение в гостинице "Золотая лилия в Амьене". Сначала фальшивые конюхи разбили голову Гримо. Потом после обвинения в сбыте фальшивой монеты на Атоса нападают четыре (4!!!) человека. Он убил двоих выстрелами из пистолетов, после чего отступил в погреб. В общем-то оказавшись против четверых, остаться в живых Атос мог только в том случае, если сократит число противников. Согласитесь, это явно не похоже на "уничтожают народ пачками".

В Кале у д'Артаньяна происходит столкновение с де Вардом, потому что другого способа переплыть Ла-Манш нет. Результат: де Вард ранен тяжело, д'Артаньян легко.

Завершается экспедиция тихо. Никто не прорывается с боем в Лувр или в ратушу, д'Артаньян тихо-мирно приводит подвески в Лувр накануне бала.

И дальше друзья ведут себя довольно мирно.

Скажете: "Но ведь была четверная дуэль!"

Точно, была. Но вот результат ее довольно скромен. Д'Артаньян пощадил Винтера (за что его люто возненавидела миледи), Портос ранил противника, от Арамиса противник сбежал — очень, очень быстро. И только Атос убил англичанина. И это все...

Ну, а на войне уже война. Вот только даже тут д'Артаньян щадит человека, который только что пытался его убить. Жалко стало, ранен ведь, страдает... Д'Артаньян не только его пощадил, он еще и позаботился о нем и скрыл сам факт нападения.

Схватка с гостинице "Красная голубятня"? Атос, Портос и Арамис защитили женщину от пьяных мерзавцев (и, вот ведь ирония судьбы — это была миледи).

Бастион Сен-Жерве? Так война же, королевские войска для того и пришли, чтобы разбить рошельцев. С точки зрения короля те мятежники.

"А Рошфор! Д'Артаньян поклялся его убить!"

Клялся, но ведь не убил. Трижды дрались на дуэли, три раза его ранил и они даже подружились.

Толпы-то где?!

Может быть, в следующем романе?

И там нет, хотя в романе "Двадцать лет спустя" описано сразу две гражданские войны.

В романе разве что Арамис ведет себя, как школяр на каникулах, а вот остальные стараются без нужды кровь не проливать, а у Атоса это и вовсе доходит до крайности.

Так откуда же эти представления, что мушкетеры валят народ пачками?

Из экранизаций. Это там сценаристам и режиссерам хочется нагнать как можно больше народа, снять как можно больше поединок и схваток, добавить спецэффектов там, где у Дюма все тихо и скромно.

И это благодаря экранизациям у читателей складывается впечатление, будто роман "Три мушкетера" — это сплошной драйв и приключения, и на этом фоне "Двадцать лет спустя" и "Виконт де Бражелон" очень скучные романы — какие-то отношения, разговоры, кому они нужны...

На самом же деле в романе "Три мушкетера" приключения занимают лишь одну шестую часть романа, а все остальное — это те самые отношения.

Неожиданно?

Зато интересно. Попробуйте прочитать.

"Три мушкетера": о законах и правосудии...

"Какое правосудие?! — может удивиться читатель. — "Три мушкетера" — это развлекательный роман, не претендующий ни на что серьезное! Там нечего обсуждать!"

Да? Те, кто оставили на этом канале более 8 тыс. (еще раз — более восьми тысяч!) комментариев по этому роману, с вами не согласятся. А тема законов и правосудия в романе чуть ли не основная.

Да-да, сразу вспоминается устроенный Атосом суд над миледи.

Что? Вы намекаете, что это самосуд?

Да. Но он вполне вписывается в нравы общества. Строго говоря, самосудом или внесудебными расправами в "Трех мушкетерах" занимаются абсолютно все персонажи. Разница только в масштабах этих действий. Что поделать, но о том, что существуют законы, герои вспоминают редко.

А вы что хотели? Там на дворе не двадцать первый и даже не девятнадцатый век, а семнадцатый. Поэтому о законах забывают даже король и первый министр.

Не верите? Зря. Вы вспомните их отношение к дуэлям и стычкам.

Нет, я вовсе не о том, что великий кардинал и не самый великий король решили спасти дворян от дуэльного бешенства. И не о том, что они почему-то забыли преследовать стычки. А о том, что эти два человека, постоянно соперничая, чья гвардия лучше, подстрекают своих людей к столкновениям. В романе это сказано прямым текстом:

Каждый их них хвалился выправкой и смелостью последних и, на словах осуждая стычки и дуэли, втихомолку подбивали своих приверженцев к дракам. Победа или поражение их мушкетеров доставляло им непомерную радость или подлинное огорчение.Как вы думаете, если сам король и первый министр ни во что не ставят собственный эдикт, как будут относиться к нему подданные?

Риторический вопрос. Поэтому не стоит удивляться, что в массовое нарушение королевского эдикта втянуты все. И не надо думать, будто это касается только дворян — мушкетеров и гвардейцев. В романе сказано, что в драках участвуют и слуги. В них втягиваются и мальчишки-пажи. Не удивительно, что после всех подстрекательств сообщения, что кого-то реально преследуют за дуэли, начинает восприниматься дворянством как чудовищная несправедливость. А еще как лицемерие.

И не удивительно, что в случае каких-либо проблем и обид никому из персонажей даже в голову не приходит обратиться в суд. Они либо решают проблему сами, либо обращаются к друзьям, либо к покровителям.

И опять же — это касается всех, как дворян, так и простолюдинов.

Не верите?

Вот один из примеров. Я сама приводила его как образец того, что граф де Рошфор приличный человек и не стал пользоваться своими возможностями. Он не попросил кардинала отрубить д'Артаньяну голову. А мог, между прочим! И миледи бы одобрила (в первой главе, когда еще даже в глаза не успела увидеть гасконца).

За что?

Не задавайте глупых вопросов. Хотя при аналогичной ситуации было все же признано, что гвардеец Бернажу сам спровоцировал стычку, когда высмеивал д'Артаньяна. Но сравнили простого гвардейца с графом! Да еще с графом, доверенным лицом самого Ришелье.

Иными словами, близость к могущественным людям позволяет разделаться с врагом (или тем, кто под руку подвернулся) без всякого суда — заточить его на неопределенный срок в тюрьму или отрубить голову. Рошфор в такие игры играть не стал (но маленькую услугу миледи оказал), а вот миледи использовала свои возможности сполна. В тюрьму Констанция попала именно по ее желанию. А потом дама выпросила голову д'Артаньяна, а заодно и бумагу, разрешающую ей самосуд.

И не думайте, что так отличаются только знатные дворяне. Буржуа тоже. Вот кроткая Констанция Бонасье грозит своему мужу, что именем королевы отправит его в Бастилию, а тот уверяет, что сошлется на кардинала.

Ну, вы поняли? — побеждает тот, чей покровитель сильнее. Правда, г-ну Бонасье в результате все равно не повезло. Его отправил в Бастилию Ришелье.

За что и почему?

Повторяю — не задавайте глупых вопросов. Он сделал это, потому что мог. Человека, который, возможно, и не вызывает особых симпатий, но который никакого преступления не совершал, отправили в заточение, где он провел четырнадцать лет! И без всякого суда.

"А как же настоящее правосудие?" — спросите вы. А... никак. Тем более, что нам показали некоторых судейских того времени и самый яркий из них мэтр Кокнар. Ну, да, тот самый супруг госпожи Кокнар, на которой позднее женился Портос. Иногда читатели жалеют бедного несчастного буржуа, чьими деньгами, заработанными тяжким трудом, завладел Портос.

А вот зря сочувствуют. Скажите, каким тяжким трудом прокурор (а Кокнар как раз прокурор) может заработать восемьсот тысяч (800 тыс.) ливров?!

Все плохо, правда? И, добавлю, понятно, почему все это веселье закончилось через полтораста лет революцией.

Дюма описал эпоху, когда все строилось не на законе, а на личных отношениях людей и их личном кодексе чести. Есть у них этот кодекс и какие-то рамки — хорошо, нет — печально, потому что справиться с ними с помощью закона может оказаться проблематично. Во-первых, потому, что у них могут быть очень влиятельные покровители. Во-вторых, потому что такие люди, как г-н Кокнар, очень любят деньги.

И что же тогда персонажам остается?

Да то, что устроил Атос.

«Но если я виновна... то отведите меня в суд!»

Наверняка, многие могут повторить подобное требование. И удивляются — как можно было устроить самосуд над несчастной женщиной? Ну, и что что отравительница, но ведь красавица же! А ей даже оправдаться не дали — изверги! А вот в суде....

В суде-то все не так: открытый суд, состязательный процесс, адвокат, возможность во всем разобраться... А то собрались десять мужиков на одну женщину!

Так и хочется спросить: «А вы уверены, что в суде миледи ждало бы именно это?».

И нет, я вовсе не намекаю, что суд может быть неправым. Я говорю, что французское правосудие XVII века очень сильно отличалось от современного.

Там не было — открытого суда, состязательного процесса, участия адвоката и, кстати, презумпции невиновности.

Там было — закрытый процесс, обвинительная направленность суда, пытка в делах, связанных с преступлениями, за которые полагается смертная казнь...

Или вот еще касательно десятерых мужчин, которые ополчились против одной женщины (вообще-то их было 11). Как по вашему, сколько людей участвовало в официальном правосудии?

Считаем (приблизительно, конечно): стража, которая брала под арест, тюремщики, судья и секретарь, которые вели допросы, судья-докладчик и прокурор, судьи на судебном заседании (не менее трех), врач, палач с подручными, стража, которая будет присутствовать при казни, и огромная толпа зевак, которая явится посмотреть на смерть преступника. Ах, да, если повезет, то еще и священник. Но в XVII веке везло не всегда — могли и не допустить к осужденному.

Как видите, людей было бы больше — пол Парижа. Или весь Амьен. Ставлю на Амьен. Не захотел бы Ришелье такого позорища в столице.

Удивительное дело, но в мрачное Средневековье открытый состязательный процесс был, но к XVII веку он надежно был вытеснен инквизиционным процессом. А из всех уголовных дел адвокат полагался только обвиняемым в финансовых преступлениях. В остальных случаях — обойдетесь!

Весело, правда?

У обвиняемых вообще было очень мало возможностей доказать свою невиновность. К примеру, назвать судьям свидетелей защиты обвиняемый мог только в ходе первого допроса. Если же о свидетелях он вспоминал потом, эти показания не принимались. И это не было нарушением — это было законом.

Вспомним историю женщины, которую Дюма частично использовал для описания миледи — это маркиза де Бренвилье, отравительница. Она отравила отца — он был недоволен, что она завела любовника, двух братьев — ради денег, множество бедняков — надо же на ком-то тренироваться, пыталась отравить сестер — опять же ради денег... Помнится, еще был зять — да-да «люди гибнут за металл!». Очаровательная женщина. Она была хороша собой, ухожена и уверена в себе. Вот только на эшафот она отправлялась совсем другой.

Дело в том, что непосредственно перед казнью ее еще и пытали. Строго говоря, особой нужды в этом не было — доказательств ее вины было достаточно, в том числе письменных, а также результатов обысков и т.д.

Но в делах об отравлениях так было принято. Требовалось задавать вопросы о составе ядов, о том, кто их изготовил, не припрятал ли преступник запасы отравы и т.д. И хотя информация о том, кто готовил яды, уже была у суда, традицию никто не стал нарушать — пытка.

Вот и представьте себе, что ждало бы в этих условиях миледи.

Колечко с ядом откуда — да-да, то самое, что было на пальчике во время ареста? Яд кто изготовил? Состав какой?

Но это было еще не все. Когда маркиза только-только приходила в себя после пытки и должна была готовиться к казни (надеть предписанные ей рубашку и чепец, а ее еще ведь и остригли), в помещение, где она находилась, явились знатные и богатые бездельники, жаждущие поглазеть на приговоренную. Представляете миледи в таком унижении? Врагу не пожелаешь...

Но и это еще не все. Следование на казнь через толпу, которая оскорбляет, швыряет в осужденную грязь, гнилье, а временами камни. Представьте миледи на позорной телеге. Представили?

А еще отравителей сжигали. Нет, маркизу де Бренвилье не жгли. Ей сначала отрубили голову, а уже потом сожгли тело — милость проявили, все же почтенная семья.

Проявили бы такую милость к миледи?

Нет!

«Но как же — возразит кто-нибудь — Ришелье бы не стал сдавать своих людей, он бы...»

Да стал бы, стал. Достаточно вспомнить историю его верного Жюссака. Ришелье тогда так торопил с казнью, что даже велел не дожидаться, когда достроят эшафот. А в ситуации с миледи он был бы еще и обозлен, что его, мягко говоря, подставили (а как еще назвать ситуацию, когда женщина, претендующая на его милость, отравила служанку королевы из мести мушкетеру короля — это как выглядит?!). А поскольку в глазах света она была англичанкой — чего ради Ришелье стал бы ради нее стараться?! Никакой милости — костер.

Спросите: «А зачем тогда миледи умоляла отвести ее в суд?»

Как зачем? Чтобы время выиграть и бежать. У нее уже был опыт бегства из тюрем.

А вот если бы не удалось — ее ждало бы жутковатое правосудие XVII века, унижение, пытки и мучительная смерть.

Но Дюма не злодей. Он пожалел читателей. Поэтому мушкетеры избавили миледи от этого кошмара, у нее была быстрая и легкая смерть. Она оказалась на удивление везучей.

Господин Бонасье: галантерейщик, шпион, узник, нищий

Помните скромного парижского буржуа, бывшего галантерейщика и мужа Констанции Бонасье? Как правило, читатели говорят о нем одно и то же: "Несчастный горожанин, все его обманывают! Жена, постоялец, который не платит за квартиру и в дальнейшем предает, даже кардинал..."

В чем-то судьба действительно ужасная — 14 лет в Бастилии в принципе выдержит не каждый (железное здоровье оказалось у горожанина не первой молодости), но все же — а Бонасье действительно все вокруг обманывали или картина несколько не такая?

Надо же разобраться и начать стоит... нет, не с начала, а с середины. С романа "Двадцать лет спустя". Есть там старшина нищих по прозванию Майяр — человек немолодой, поверженный страстям, усиленно пытающийся побороть свою алчность (без особого результата), нанятый коадъютором для организации беспорядков против Мазарини и погибший от руки Портоса.

По ходу действия в романе разбросано множество намеков, кто скрывается под именем Майяра, но лишь в конце называется его имя. Портос вспомнил человека, которого, видимо, убил: "Каналья Бонасье!", — говорит он.

Но я предлагаю вспомнить не этот эпизод, а другой, когда д'Артаньян и Портос вывозят из взбунтовавшегося Парижа кардинала. Выезды из столицы сторожат разные люди, в том числе нищие под предводительством Майяра. Д'Артаньян понимает, что они попали в "дурную компанию". Это вам не добропорядочные буржуа, тут никого не уболтаешь, тут церемониться никто не будет. Через этих людей можно только прорываться. И в принципе друзья уже готовы это делать, но тут предводитель нищих и д'Артаньян узнают друг друга и... Майяр велит д'Артаньяна пропустить.

Испугался?

Нет, Дюма показывает нам, как действует в опасных ситуациях Майяр — он совершенно не ценит свою жизнь и в силу этого не боится. К тому же в данном случае сила на его стороне. Это д'Артаньян с Портосом и Мазарини в опасности, а не он. И все же пропускает. Почему?

Он пропускает д'Артаньяна из чувства вины. Да-да, это у него вина перед д'Артаньяном, а вовсе не наоборот, как думают многие читатели. Это он страдает от раскаяния — об этом еще раньше говорит кюре коадъютору. И у Майяра, то бишь Бонасье, есть для этого все основания.

Как там часто возмущаются читатели? Д'Артаньян не платил за квартиру? Вспомним, что это за квартира. Строго говоря, это не квартира. Вот у его друзей квартиры, а у д'Артаньяна, как деликатно замечает Дюма:

комната, соответствующая его скудным средствам. Эта комната представляла собой подобие мансарды...Ага, вот только ни современных, ни даже мансард середины XVII века тогда еще не существовало. Так что комната д'Артаньяна это просто чердак, слегка приспособленный под жилье. Бонасье человек хозяйственный — доход можно извлечь из всего, из чердака тоже. Правда, до д'Артаньяна никто на этот чердак не позарился. Первый взнос гасконец заплатил, дальше нет, судя по всему, просто забыл за всеми событиями. Он даже Бонасье вспомнил не сразу, когда тот пришел через 3 месяца.

Мог Бонасье напомнить о себе раньше?

Мог, конечно. И он даже получил бы плату вперед, потому что после подарка короля целый месяц деньги у д'Артаньяна были. Но... он не пошел за платой.

Почему?

Скорее всего, полагал, что иметь обязанного тебе постояльца может оказаться выгодным, особенно, если у постояльца длинная шпага и он умеет ею пользоваться.

Зато через 3 месяца он приходит к д'Артаньяну с предложением тому найти похищенную жену Бонасье. По ходу дела он вываливает на гасконца уйму подробностей и за ними виден человек, в котором сочетаются редкое самодовольство ("Жена меня обожает"), трусоватость, определенная авантюрность (получил письмо с требованием ждать от людей кардинала и сразу же поступил наоборот) и желание подставлять в трудных ситуациях под меч чужие головы.

И при этом — как аргументирует!

Видя вас в кругу таких великолепных мушкетеров и зная, что это мушкетеры господина де Тревиля — следовательно, враги господина кардинала...Или:

...я подумал, что раз вы должны мне за три месяца за квартиру и я никогда не напоминал вам об этом... Рассчитывая не напоминать вам о плате за квартиру и впредь, сколько бы времени вы не оказали мне чести проживать в моем доме...Так и хочется воскликнуть: "Это что же — он готов подвергнуть опасности жизни четырех человек в обмен на право д'Артаньяна проживать на чердаке?! А он не обнаглел?!!"

Видимо, с его точки зрения, нет. К тому же он все же и деньги предложил — какая щедрость! — целых 50 пистолей (500 ливров) за четыре жизни. Полагаете, это щедро, король-то подарил д'Артаньяну только 40 пистолей, на которые восемь человек жили месяц?

Да, вот только король дарил эти пистоли не за крайне опасное предприятие, а за шалости. А вот тут речь идет о делах серьезных — это уже политика. Она все же стоит дороже, верно? За нее головы снимают. Не говоря уж о том, что речь идет еще и о жене, которая, вроде бы, Бонасье дорога.

К тому же Бонасье вовсе не беден. У него доход 2-3 тысячи экю в год (6000-9000 ливров). Не каждый помещик получает такой доход. Кроме того, он вложил деньги в путешествие мореплавателя Жана Моке. Он не просто состоятельный (именно так он определяет свое положение) — он богатый и ожидает еще большего богатства. Но его предложение д'Артаньяну — это крыша над головой и 50 пистолей. Ах, да — еще вино. Не густо. Хотя Атос признает, что, возможно, можно будет получить даже 60 пистолей. Правда, тут же добавляет: "Остается только рассудить, стоит ли из-за шестидесяти пистолей рисковать четырьмя головами".

Хороший вопрос. Это ведь только д'Артаньян воспринимает все возвышенно — бедная женщина, ей угрожают, может, пытают... Молодость, молодость... Хотя из того же письма видно, что ничего г-же Бонасье не угрожает, ее просто убрали с шахматной доски, чтобы не мешала. Все! И, судя по всему, в письме не лгут. Но д'Артаньян-то все видит иначе. Хотя даже он понимает, что вряд ли с Бонасье можно многое получить. Так что больше надеется на то, что если не заплатит Бонасье, заплатят другие.

Интересный нюанс, в момент, когда Бонасье бежит к д'Артаньяну и мушкетерам за помощью, никакой договоренности с гасконцем еще нет! Да и чего ждет Бонасье? Что королевские солдаты при свете дня открыто будут препятствовать королевскому правосудию? В самом деле?

Нет-нет, мушкетеры и гвардеец вполне могли разогнать полицию — физически могли, но что потом? Вообще-то Бонасье просил д'Артаньяна найти его жену, а не устраивать мятеж.

Так что д'Артаньян действовал вполне адекватно ситуации и дал Бонасье правильный расклад:

Мы можем спасти вас, только оставаясь на свободе. А если мы попытаемся заступиться за вас, нас арестуют вместе с вами.... Ни слова обо мне, ни слова о моих друзьях, и особенно ни слова о королеве, или вы погубите всех!Что — неправда?

Правда.

Бонасье понял сказанное и последовал совету?

Нет. На допросе он выложил все — строго говоря, он сдал д'Артаньяна с потрохами. Скажете, он не дворянин, он не обязан быть храбрым, он простой человек? Так его жена тоже не дворянка, но проявляла больше стойкости. А в данном случае, д'Артаньян ведь подсказал ему, что отвечать на вопросы. Он громко при свидетелях сообщил, что Бонасье приходил требовать плату за жилье, что у него денег нет и он просит полицию подержать хозяина дома подольше, пока он не соберет деньги за квартиру.

Что мешало Бонасье повторить эту версию при вопросе, зачем он приходил к д'Артаньяну? Ведь это беспроигрышный ответ — что может понадобиться хозяину дома у квартиросъемщика? Деньги, конечно.

Но нет! Рассказал все. И если до этого прокурор догадывался, кто освободил г-жу Бонасье, но доказательств у него не было, после ответа задержанного сомнений не осталось.

Молодец, Бонасье! Вот и веди с такими дела.

Дальше больше. Пара ласковых слов, кошелек и Бонасье, жаждущий спасти жену, превращается в Бонасье, который станет шпионить и доносить на жену. И доносит, в чем жена и д'Артаньян убеждаются лично.

Позднее, он же участвует в похищении жены — и, строго говоря, даже не по распоряжению Ришелье, а по желанию миледи. Он регулярно бегает к миледи на Королевскую площадь с доносами на человека, которого сам же втянул в интригу. И будьте уверены, не бесплатно. Хороший человек, правда же?

Вы может уверять, что это государственные интересы, но на самом то деле — какие такие интересы? Не смешите...

И во вкус входит! Планше, не знающий никаких подробностей, спрашивает д'Артаньяна, а доверяет ли тот хозяину дома, и отмечает, что у него физиономия предателя. Как часто случается с Планше, он оказывается прав.

Что интересно, позднее Бонасье живет не тужит и о жене не вспоминает, правда, до тех пор, пока не напоминает о себе кардиналу. В последних двух абзацах у Дюма просто яд с пера капает, когда он пишет о том, что Бонасье получил стол и квартиру от щедрот кардинала в одном из королевских замков. Удивительно, но есть читатели, которые понимают это фразу буквально.

И вот тут еще один интересный момент. В "Трех мушкетерах" Бонасье явно не знает, что стало с его женой. В "Двадцати лет спустя" знает и каждый месяц в определенный день заказывает мессы за упокой души одной особы, умершей насильственной смертью. Он считает себя преступником, хотя, как сам же замечает, его преступление не предусмотрено законами. И, заметьте, он мог бы не вести образ жизни нищего — у него есть деньги, но для него это способ искупления. Это кающийся грешник!

Остается признать, что перед заключением в Бастилию, ему сказали, что случилось с его женой. И сказали, что он служил и шпионил в пользу отравительницы. Да, Ришелье мог быть жестоким и вполне мог именно так наказать человека, который напомнил ему то, что он предпочел бы забыть.

История Бонасье — это не история человека, которого обманывали. Строго говоря, в своей шпионской деятельности обманывал как раз он. Эта история того, к чему может привести жадность.

О честолюбии, сердце и голове д'Артаньяна

Когда-то гасконца д'Артаньяна видели чуть ли не образцом всех добродетелей (что довольно странно, учитывая текст романа). Но что поделать, это не Дюма, а читатели были романтиками.

Прошло время и далеко не романтики готовы вымазать того же д'Артаньяна самой черной краской (а текст-то по прежнему неизменен, но кто ж в него заглядывает!).

Вот недавно я узнала, что ради карьеры гасконец готов пожертвовать собственными друзьями... что-то в этом духе.

В самом деле?

А если посмотреть в текст романов?

Смотрим. В романе "Три мушкетера" юный д'Артаньяна действительно размышляет о том, как бы собрать невидимые нити, с помощью которых можно было бы управлять Атосом, Портосом и Арамисом (глава "Диссертация Арамиса"). Ужасно, правда?

Но какие последствия у этих размышлений?

Никаких. Все эти фантазии так фантазиями и остались. Похоже, когда доходит до дела, о подобных фантазиях д'Артаньян даже не вспоминает.

Ладно. В "Трех мушкетерах" д'Артаньян очень молод. Посмотрим, что было в следующем романе — "Двадцать лет спустя".

Сорокалетний д'Артаньян, во многом разочаровавшийся, превратившийся в служаку, прежде всего думающий о деньгах, торгующийся с Мазарини, затеявший махинацию с соломой (но, между нами, операция великолепная!), не постеснявшийся взять деньги с Портоса за возможность выспаться... Ну, что он там готов сотворить ради успешной карьеры, которая двадцать лет поворачивалась к нему задом?

Да он просто посылает эту карьеру подальше! И не только карьеру. Он рискует головой.

В самом деле, вспомним знаменитую поездку друзей в Англию. Атос и Арамис отправляются в Англию по просьбе английской королевы и лорда Винтера — спасать Карла I. Д'Артаньян и Портос — отправляются туда же (но не зная, что в Англии их друзья) по поручению Мазарини, вместе с Мордаунтом, сыном миледи, как посланники Франции на службу Кромвелю, который воюет в Карлом I. Многообещающая ситуация, правда?

И встречаются друзья на поле брани.

Оцените мгновенную реакцию д'Артаньяна — он не только успевает сообразить в этой сумятице, кто перед ним, но и предпринять меры по выводу друзей из опасности, т.е. взять их в плен и успеть предупредить, чтобы молчали.

И вот тут-то у него возникают очень большие проблемы, и главная проблема — Атос.

Ну, казалось бы, что произошло? Первый раз что ли в истории друзья оказываются в противоположных лагерях? У многих людей той эпохи уже был отработанный план действий на этот случай. Ты взял друга в плен? Хорошо, найди время тихонько отпустить его на все четыре стороны.

И отпускали!

Строго говоря, д'Артаньян собирался сделать что-то вроде этого. Это же их с Портосом пленники — что хотим, то с ними и делаем!

Как бы не так!

И дело даже не в Мордаунте, дело в той позиции, которую занял Атос.

Да, упреки Атоса в том, что дворянин служит пивоварам — это мелочь. Хотя д'Артаньян здраво напоминает другу, что он вообще-то на службе, он обязан подчиняться приказам, да и какое ему — французу — дело до англичан, которые взбунтовались против короля-шотландца?

Логично? Еще бы!

На что Атос отвечает очень красиво: "Все дворяне братья, а короли всех стран — первые из дворян". Это выглядит очень возвышенно и благородно и при этом полностью оторвано от жизни, в том числе и жизни самого Атоса.

Вспоминал ли он о том, что дворяне братья, когда собирался драться на дуэлях с другими дворянами, в том числе и с тем англичанином, которого убил только за то, что тот узнал его настоящее имя?

Ему это и в голову не приходило. Зато теперь он может попрекать д'Артаньяна, а тому приходится терпеть, поскольку пленник, пользуясь слабостью, может говорить все, что угодно.

Но все же это мелочь. Важнее другое — фактически Атос шантажирует д'Артаньяна своей смертью. Он не желает бежать в одиночку! Беседа у друзей получается интересная:

— Видите вы эту дверь, Атос?

— Да.

— Вы выйдете из нее, когда вам будет угодно. С этой минуты вы и Арамис свободны, как воздух.

— Узнаю вас, мой милый д’Артаньян, — ответил Атос. — Но вы здесь не хозяин: за этой дверью стоит караул, д’Артаньян, это вам хорошо известно.

— Ну, вы с ними справитесь, — сказал Портос. — Много ли их тут? С десяток, не больше.

— Это пустяк для нас четверых, но для двоих слишком много. Нет, уж раз мы разделились, мы должны погибнуть. Вспомните роковой пример: вы, д’Артаньян, столь непобедимый, и вы, Портос, такой сильный и храбрый, вы потерпели неудачу на Вандомской дороге. Теперь настал черед мой и Арамиса. А ведь этого никогда с нами не бывало прежде, когда мы все четверо были заодно. Умрем же, как умер Винтер. Что касается меня, я заявляю, что согласен бежать только вчетвером.

— Это невозможно, — сказал д’Артаньян. — Мы на службе у Мазарини.

— Я это знаю и не стану уговаривать вас. Мои доводы не подействовали, и, должно быть, они были плохи, если не подействовали на такие благородные сердца, как у вас и у Портоса.

— Да, если бы они и могли подействовать, — сказал Арамис, — лучше не ставить в ложное положение таких дорогих нам друзей, как д’Артаньян и Портос. Будьте покойны, господа, мы не посрамим вас своею смертью. Что касается меня, то я горжусь тем, что встану под пулю или даже пойду на виселицу с вами, Атос. Ибо никогда еще вы не проявляли столько благородства, как сейчас.

Ну, молодцы, чего уж там! Интересно, а Атос с Арамисом понимают, что отказываясь бежать вдвоем, они играют головой д'Артаньяна? Это не "ложное положение" как говорит Арамис. Это эшафот. Портос-то выкрутиться может, строго говоря, он не на службе, он никому не приносил присягу, его даже вольнонаемным назвать нельзя. А вот д'Артаньян офицер. Он присягу приносил. Тихонько выпустить своих пленников он может — это нормально. А вот бежать вместе с ними — нет. Это уже измена. А за измену...

Но Атос не желает ничего понимать. Хотя в менее опасной ситуации он заставил замолчать Арамиса, который предложил друзьям перейти на сторону Фронды. Но здесь он не стесняется шантажировать друзей своей смертью.

А тут и Мордаунт пожаловал.

В результате д'Артаньян оказался в ситуации цейтнота. Да, он выиграл немного времени — полчаса, но что такое полчаса в данной ситуации?

Полчаса — это слишком мало. У него нет времени уговаривать Атоса опомниться и бежать, хотя это было бы идеальным решением проблемы, а уж он нашел бы оправдания и сам Мордаунт поверил бы ему. Но времени нет. Мордаунт должен вот-вот вернуться с приказом Кромвеля и забрать его друзей. Что он может сделать, чтобы их спасти? Только бежать вместе с ними, а это... См. выше.

При этом убивать солдат, которые сторожат пленников, ему тоже не хочется. Так что он прибегает к достаточно рискованному способу освободить друзьям дорогу. Глава "Господи Иисусе!" совершенно великолепна — перечитайте, не пожалеете. Как и последовавшее после этого объяснения друзей.

У д'Артаньяна еще есть способ выкрутиться после свершенного бегства. Надо вернуться во Францию и представить дело перед Мазарини в благоприятной виде. Ну, действительно, нехорошо было бы французу выдавать англичанам соотечественников. Так что оправдаться еще можно.

Но... все карты опять путает Атос, к которому присоединился Арамис. Они отказываются покидать Англию, они же слово дали.

— И вы обещали королеве Генриетте, — продолжал д’Артаньян раздраженно, — проникнуть в лондонский Тауэр, перебить сто тысяч солдат и победить, несмотря на волю всего народа и честолюбие такого человека, как Кромвель? Вы не видали этого человека — ни вы, Атос, ни вы, Арамис. Знайте, это гениальный человек, который очень напоминает мне нашего кардинала — не этого, а того, великого. Не берите же на себя слишком много. Умоляю вас, милый Атос, не жертвуйте собой напрасно. Когда я на вас смотрю, вы кажетесь мне благоразумным человеком; но послушать вас, вы совсем сумасшедший. Помогите же мне, Портос! Что вы думаете об этом? Скажите откровенно.

— Ничего хорошего, — ответил Портос.

— Послушайте, — продолжал д’Артаньян, досадуя, что Атос прислушивается не к его словам, а к своему внутреннему голосу. — Я никогда не даю плохих советов. Так вот, поверьте мне, ваша миссия закончена, закончена с честью. Вернитесь во Францию с нами!

— Друг мой, — сказал Атос, — наше решение непоколебимо.

И что после этого оставалось д'Артаньяну? Влипнуть еще больше. Остаться с друзьями и помогать им, потому что без него они погибнут без вопросов. С ним шанс выжить еще есть. И когда он соглашается, Атос вдруг вспоминает о его будущности. Ну, да, самое время:

— Но ваша будущность, д’Артаньян? Ваши честолюбивые надежды, Портос?

— Наша будущность, наши честолюбивые надежды! — ответил д’Артаньян с каким-то лихорадочным возбуждением. — Где уж нам этим заниматься, раз мы спасаем короля?

При этом он не напоминает Атосу, что речь идет уже не о честолюбии, а о жизни. И если им повезет выжить в Англии, что будет по возвращении во Францию?

Впрочем, мы знаем что — арест и мечты Анны Австрийской и Мазарини, чтобы они сгнили в тюрьме. Благополучно история закончилась почти случайно.

При этом за все время безнадежных попыток спасения Карла Первого поведение д'Артаньяна в отношении друзей настолько безупречно, что начинаешь с опасением размышлять, а не режутся ли у него крылья. Он терпит выходки Атоса, далеко не безопасные, выслушивает его несправедливые упреки. Хотя тут не удержался, укорил: "Вы клевещете на отсутствующих?" (действительно, всякому терпению может прийти конец — сколько же можно!), а вернувшись во Францию настаивает на расставании с друзьями, чтобы не бросать на них тень, и обставляет это таким образом, чтобы до них даже не дошло, что главной опасности подвергаются вовсе не они, а он.

Так как насчет бешеного честолюбия, ради которого д'Артаньян готов втянуть друзей в любую авантюру? На самом деле он старается не втягивать их в неприятности даже ради собственного спасения. В безнадежную авантюру втянули его они.

Вторая любовь д'Артаньяна

Ничто так не возмущает читателей, как любовным отношениям в мушкетерской трилогии. Там ведь — удивительно для XVII века! — не существует равенства, мужчины сплошь и рядом живут за счет женщин и при этом себя считают выше, там очень странные представления о верности и еще более странные представления о браке.

И там после смерти Констанции д'Артаньян вовсе не остался навеки в одиночестве. В один прекрасный день в его жизни появилась прекрасная Мадлен — опять простолюдинка.

С точки зрения положения в обществе она стояла ниже Констанции. Та все же была галантерейщицей, да еще и камеристкой королевы. Мадлен была трактирщицей. Возможно, она была богаче г-жи Бонасье, но все же хозяйка гостиницы «Козочка» не может сравниться с женщиной, вхожей в Лувр, пусть и с черного хода.

Но д'Артаньяна все устраивало. Правда, у Мадлен был муж — ужасно строптивый, упрямый и неудобный, но он сбежал, заодно обокрав жену. И что же? Мадлен это не разорило. Зато через некоторое время она захотела выйти за д'Артаньяна замуж.

Д'Артаньян естественно отказался. Но интересно, как он это сделал. Подавляющее большинство дворян возмутились бы самой идеей, будто можно жениться на простолюдинке. Нет, вот если у нее 800 тыс. ливров состояния (как у г-жи Кокнар), тогда можно, да и в любом случае, прокурорша в обществе значит намного больше трактирщицы. Но просто состоятельная трактирщица и лейтенант мушкетеров из древнего рода?! Да это же смешно!

Но д'Артаньян говорит иное:

— Ну уж нет! — ответил д'Артаньян. — Двоемужие, милая? Нет! Нет! Это невозможно.

— Но он умер, я уверена.

— Он был очень неподатливый малый и вернется, чтобы отправить нас на виселицу [за преступления против брака могли повесить даже дворян — прим. ЮРБ].

— Ну что ж, если он вернется, вы его убьете; вы такой храбрый и ловкий.

— Ого, голубушка! Это просто другой способ попасть на виселицу!

— Значит, вы отвергаете мою просьбу?

— Еще бы!

Прекрасная трактирщица была в отчаянии. Она хотела бы признать д'Артаньяна не только мужем, но и богом: он был такой красивый мужчина и такой лихой вояка!

Д'Артаньян выбрал самый деликатный способ отказа и, кстати, сказал чистую правду. Когда позднее он выгонял соперника, который, как сообщила Мадлен, хотел на ней жениться, он вовсе не разрушил единственный шанс хозяйки гостиницы — этого шанса на самом деле не было, ведь доказательства смерти ее мужа отсутствовали.

Ну, а д'Артаньян обнаружил, что действительно любит Мадлен. Да, в этой любви не было поэзии и тем более интриги, как в случае с Констанцией. Не было безумной страсти, как в отношениях с миледи. Да и значительной части расчета, как случилось в отношениях с Кэтти. Его чувства к Мадлен были гораздо спокойнее, но ведь были же!

В результате д'Артаньян мог бы жить припеваючи, вызывая негодование читателей отношением дворянина к простолюдинке. Но... вспомните, как живет д'Артаньян в романе «Двадцать лет спустя».

Да, он мог бы пользоваться любовью Мадлен. Мог бы занять лучшую комнату в гостинице, вкусно есть и сладко спать. Мадлен обожала его и готова была признать хоть богом. Все для любимого!

Вот только д'Артаньян почти не пользовался своими возможностями. Он ведь — редкая деликатность и щепетильность для дворянина XVII века — не хотел сокращать доходов Мадлен! В силу этого выбрал самую скромную комнату в гостинице: под крышей рядом с водостоком.

Для дворянина XVII века его поведение практически идеально. И в отличие от молодости он не ищет любовных приключений на стороне. Его отношения с Мадлен — это фактически супружество. Своеобразное, конечно, но все же. А если еще и вспомнить, что в начале романа «Виконт де Бражелон» он еще проживал в «Козочке» (позднее она не упоминается, видимо, Мадлен умерла), то получается, что он более шестнадцати лет жил в тихом-мирном супружестве, пусть оно и не было освящено законом. Дольше в браке прожил разве что Портос, вот только его семейная жизнь была не такой мирной.

Мордаунт, сын миледи...

С этим персонажем по большому счету все просто. Он враг главных героев романа Дюма "Двадцать лет спустя" и потомок врага.

Является ли он при этом злодеем?

Нет.

Дюма, как писатель правдивый, свою правду дает всем персонажам. Мордаунт не исключение. Дюма описывает глубоко несчастного человека, с душой, исковерканной потерями и лишениями. Он мстителен — это да, но его мстительность имеет основания.

Но начнем с начала. Каков юридический статус Мордаунта?

Он бастард. Титула и состояния его лишили на законных основаниях. Он в этом неповинен, он страдает из-за чужого греха, но факт остается фактом — брак его матери с Винтером был незаконен и, следовательно, ее сын не может носить имя отца и получить его состояние. Это несправедливо, но таким было отношение к незаконнорожденным.

Могли ли родственники заботиться о бастардах?

Могли, если хотели. Но кто бы позаботился о сыне миледи?

Винтер?

Да он и вспоминать его не желал. Для него это был не сын брата, а сын убийцы брата. Судя по всему, он вообще сомневался в том, что сын миледи является его племянником. Не случайно миледи он назвал неверной женой. Впрочем, долгое время он ничего и не знал о то ли племяннике, то ли постороннем. Сын миледи рос вовсе не в ее доме (и она как-то не спешила взять его к себе, к примеру, во Францию).

Когда будущему Мордаунту было пять лет, кормилица выгнала его на улицу, так как деньги на него закончились. Она назвала ребенку имя его дяди, но, как вы думаете, пятилетний ребенок способен был его найти?

Да, понимаю, вопрос риторический.

Вопрос как долго ребенок побирался на улице я даже не задаю.

И вот этого несчастного ребенка из жалости подбирает на улице протестантский пастор. Воспитывает в протестантском духе... Между прочим, напомнить, чем отличался этот протестантский дух в XVII веке в Англии? Отнюдь не проповедью милосердия. А уж какие памфлеты эти протестантские пасторы выпускали против короля, какие проповеди произносили... Как несколькими годами ранее открыто призывали к убийству Бекингема, считали его убийцу героем и фактически создали его культ. Держу пари, при таком воспитании ненавидеть короля Мордаунт начал задолго до того, как узнал, что король лишил его имени и состояния.

Могла эта история повернуться иначе?

Могла, если бы лорд Винтер взял племянника (или не племянника) на воспитание. Легко выбросить за дверь взрослого молодого человека, который до отвращения напоминает свою мать-отравительницу и который, ко всему прочему, отвратительно выглядит и начисто лишен обаяния (лишения никого не красят). Но гораздо сложнее сделать это с плачущим пятилетним ребенком. Глазки, щечки, кудри... От такого расчувствовались бы и Винтер, и Атос. И не говорите, что они мужчины, а не сентиментальные женщины. Как раз мужчины в этих ситуациях оказываются гораздо уязвимее.

Но... не повезло. Что характерно — всем.

Отповедь, которую дает Мордаунт Винтеру — во многом образец сыновней любви. Обнять и плакать...

Из груди Мордаунта вырвалось давно сдерживаемое рыдание. Краска залила его бледное лицо. Он стиснул кулаки, лицо его покрылось потом, и волосы поднялись, как у Гамлета.

– Замолчите, сударь! – вскричал он в ярости. – Это была моя мать. Я не хочу знать ее беспутства, ее пороков, ее преступлений. Я знаю, что у меня была мать и что пятеро мужчин, соединившись против одной женщины, скрытно, ночью, тайком убили ее, как низкие трусы. Я знаю, что вы были в их числе, сударь, вы, мой дядя, были там, вы, как и другие, и даже громче других, сказали: «Она должна умереть». Предупреждаю вас, слушайте хорошенько, и пусть мои слова врежутся в вашу память, чтобы вы их никогда не забывали. В этом убийстве, которое лишило меня всего, отняло у меня имя, сделало меня бедняком, превратило в развращенного, злого и беспощадного человека, в нем я потребую отчета прежде всего у вас, а затем и у ваших сообщников, когда я их найду.

И — что характерно — Мордаунту не нравится быть злым и беспощадным, его тяготит эта роль. В отличие, кстати, от матери. Ей бы и в голову не пришла мысль, назвать себя развращенной или злой. Она вообще не задумывалась о таких категориях. Вот беспощадной назвать себя могла, но с гордостью.

А еще из этого монолога видно желание молодого человека, которому всего 23 года, чтобы его любили. Если бы тогда — в пять лет — он встретил такого человека, он пошел бы за ним на край света.

Не случилось.

В принципе, если сравнивать Мордаунта с миледи — то надо признать, что он намного адекватней. Строго говоря, что он сделал?

Убил бетюнского палача? Но вообще-то тот и так умирал. Если подумать, так Мордаунт сократил муки умирающего.

Убил дядю?

Но, строго говоря, родственниками они друг друга не считали, зато каждый считал другого убийцей, чуть ли не исчадием Ада. Ко всему прочему, убийство произошло на поле боя. На войне убивают, и тот, кто выходит на поле сражения, должен быть готов убивать или умереть. Мордаунт действовал открыто, как солдат, а не наемный убийца или отравитель.

Участвовал в гражданской войне, был мятежником?

Да там вся страна воевала и большая часть жителей оказалась мятежниками — эка невидаль!

Казнил короля Карла?

Строго говоря, Карл и так был обречен и приговорен к смерти по суду. Можно что угодно говорить о законности этого суда, и все же это был открытый гласный суд, суд парламента, суд, в котором у короля была возможность себя защищать, даже если эту возможность считать формальной.

В деле Карла Мордаунта можно упрекнуть не в том, что он поднял руку на короля, которого считал врагом, а в том, что он офицер и дворянин (пусть и лишенный дворянства) взял на себя обязанности палача — какая гадость!

Вот только не забываем, Мордаунта воспитывали отнюдь не как дворянина. Его воспитывали в мстительной атмосфере религиозной нетерпимости, где восхваляли убийцу Бекингема Фельтона и были сильны идеи тираноборчества. Из пятилетнего ребенка можно слепить практически все, что угодно. Ну вот — что выросло, то выросло. И рассуждения лорда Винтера "не забывайте, какая кровь в нем течет" — являются несусветной глупостью, за которую он заплатил жизнью.

Вы скажете "А как же покушение на мушкетеров, попытка их подорвать на фелуке?"

Так с его точки зрения это было правосудием. Но дело даже не в этом. Идея вообще принадлежала не ему, а Кромвелю. Мордаунт-то всегда действовал проще.

И вот тут есть один интересный момент. Мордаунт гораздо более адекватен, чем его мать, но кое-что общее у них все же есть и это не только внешность.

Миледи прежде всего думала о себе, а не о порученном деле. С Мордаунтом это тоже случалось. Правда, он все же думает не о себе, а о мести за мать. Он, будучи послом Кромвеля к Мазарини, даже не пытается посмотреть, как тот реагирует на послание — он весь в личным переживаниях. И это посол! Правильно Мазарини заметил, что плохо поручать дело человеку, который занят только своими делами.

А он еще и разоткровенничался с Мазарини, даже не понимая, что тот намеревается его использовать. И мог бы разоткровенничаться еще больше, если бы ему не помог случай. В общем, он во многом очень наивен.

Думал, что поразив кинжалом бетюнского палача и прокляв его, погрузит того в отчаяние? Как бы не так! Во-первых, как я уже писала, он избавил врага от физических мук. А во-вторых, палач решил, что поскольку его наказал сын миледи, то тем самым он искупил вину и, следовательно, Всевышний его простит. Был бы Мордаунт не столь наивен, ушел бы от палача молча, не тронув и пальцем.

Да, Мордаунту совершенно не свойственна материнская изощренность. В силу этого он и сорвал, сам того не зная, план Кромвеля. Оказывается, тот вовсе не жаждет благодарить человека, который отрубил голову королю Карлу. Он предпочел был гнев божий, подготовленный с помощью бочонков с порохом.

И вот мне интересно, когда он предложил фелуку и порох Мордаунту и даже дал ему два дня на личные дела, на кого он сделал ставку? На Мордаунта, который был всегда рядом, но при этом сорвал такой интересный и многообещающий план, или на мушкетеров? Ведь сообщить Мазарини о том, что д'Артаньян и Портос сменили лагерь, он не забыл.

Но, вернемся к Мордаунту. Умение вовремя остановиться, в отличие от матери, у него все же было. Да, однажды его занесло, когда на суде он увидел своих врагов на трибуне. Но... он все же вовремя остановился. Миледи наличие посторонних людей совершенно не смущало.

И только в конце остановиться он не смог — когда пытался утопить Атоса. А, возможно, дело было даже не в мести. Быть спасенным тем самым человеком, которого пытался взорвать — это равносильно признанию, что вся предыдущая жизнь, все предыдущие стремления были ошибкой. Мало кто может это вынести. Проще идти по проторенной дороге, даже если она приведет к гибели.

История Мордаунта — это не история чудовища. Это история о гибельности мести. И печальной судьбы человека, который мог бы прожить другую жизнь.

Д'Артаньян и король Карл I Стюарт

Как уже неоднократно писалось, романы Дюма давно стали такой легендой, что многие читатели просто не считают нужными их читать — мол, они и так знают, о чем там. А еще люди путают романы Дюма с экранизациями. Хотя как раз с экранизациями романа "Двадцать лет спустя" дело обстоит скромно.

И все же по какой-то непонятной причине получилось, но многие читатели свято уверены, что в романе "Двадцать лет спустя" д'Артаньян участвует в попытках спасти короля Англии Карла I из почтения к монархии.

В самом деле?

Вообще-то к 40 годам гасконец расстался с большинством иллюзий, в том числе и в отношении монархов. Он прекрасно понимает, что они могут быть неразумны, легкомысленны, жестоки, ужасающе неблагодарны, скупы... Грехов у них много.

Правда, это не отменяет того факта, что король и королева его повелители и жизнь д'Артаньяна принадлежит им. Они имеют право потребовать от него эту жизнь и ее надо будет отдать. Все просто. Но это ведь касается своих монархов, а как насчет чужих?

Вот тут и начинается самое интересное. Мазарини отправляет д'Артаньяна и Портоса в Лондон, но не говорит, к кому — это, мол, станет известно только на месте. Но все выясняется гораздо раньше, благодаря встрече с Мордаунтом — их отправили к Оливеру Кромвелю.

И что же, д'Артаньяна это смущает?

Да нет. Он подумал, что поручение несколько странное, но не более того. Еще пояснил Портосу, что Кромвель бывший пивовар. Но в целом его — дворянина — это ничуть не смутило. Возможно, поручение несколько странное, но не более того. И он не считал чем-то недостойным участвовать в сражении против короля Карла I. Да, там им с Портосом повезло захватить в плен Атоса и Арамиса. Но ведь они не знали, что так будет, но спокойно пошли в битву и как потом признавал перед Кромвелем Мордаунт, вели себя как герои.

Почтение к королю?

Нет, не слышали. Более того, когда Арамис возмущается гнусным предательством, благодаря которому захватили короля, из ответа Портоса можно понять, что и он, и д'Артаньян в курсе сделки, которая заключалась в подкупе войск Карла. И их это не волновало. Подумаешь, военная хитрость, что такого-то?

А потом идет интереснейших разговор с Атосом. Тот, конечно, упрекает своих друзей, говорит о благородном деле защиты монархии и что отвечает д'Артаньян?

... какое мне дело в конце концов до того, что англичанин Кромвель взбунтовался против своего короля — шотландца. Я француз, и меня все это не касается...И еще об английской монархии:

гнилой, подточенной монархии, которая вот-вот должна рухнуть, как старая лачуга...Тут и намека нет на почтение.

Да, Портосу и д'Артаньяну приходится бежать от республиканцев, потому что иначе Атос и Арамис стали бы жертвой Мордаунта, но в спасение короля д'Артаньян влез опять же не из почтения к монархии, а чтобы спасти друзей, которые без него гарантированно погибнут.

При этом он прекрасно осведомлен о планах Кромвеля, в том числе планах отдать Карла под суд и привести приговор в исполнение, из более поздних разговоров выясняется, что он хорошо знает людей Кромвеля (а также их жен). Да, Дюма не описывает пребывание д'Артаньяна и Портоса при Кромвеле — как говорится "Фанфикеры, на старт!" — но из обрывков фраз составить об этом представление не так уж и трудно.

А еще д'Артаньян восхищается Кромвелем (да-да, бывшим пивоваром! Даже если он и не совсем пивовар):

... Вы не видали этого человека — ни вы, Атос, ни вы, Арамис. Знайте, это гениальный человек, который очень напоминает мне нашего кардинала — не этого, а того, великого...Но раз его друзья спятили на почве спасения короля, приходится влезать в безнадежное дело.

Да, д'Артаньян за дело взялся серьезно. Он вообще все делает на совесть. Он даже расстался со знаменитым алмазом королевы — а куда деваться, деньги им нужны, подкуп палачей обычно стоит очень дорого. А еще он жалеет Карла (с возрастом д'Артаньян стал добрее), считает его по характеру добрым, пусть и слабохарактерным, и ко всему прочему не любит, когда глумятся над поверженными.

Но при всем при том, он все же отмечает некоторые пункты обвинений против свергнутого короля — в том числе легкомыслие, недальновидность, так что Арамис спешит возразить, что по английским законам виноваты министры, а не король.

Спросите: "Но если попытки спасения короля были вызваны только жалостью и желанием спасти друзей, то почему же д'Артаньян стал выслеживать замаскированного палача, чтобы ему отомстить?!"

Но ведь все просто.

Представьте, вы изо всех сил стараетесь, рискуете жизнью, расстаетесь с тем, что вам дорого, а потом появляется кто-то и пускает все ваши старания насмарку. И это ведь не просто старания — речь идет о человеческой жизни. А как сказал д'Артаньян:

... зрелища такого рода [казни], хотя я и должен был, кажется, привыкнуть к ним, все еще расстраивают меняК тому же замаскированный палач дворянин — д'Артаньян в этом уверен и объясняет почему. Что, кстати, тоже основание приглядеться к этому человеку. Да, дворяне далеко не всегда честны, бывает, они прибегают к кинжалу и яду, но топор! Это уже слишком.

Но самое главное в другом и д'Артаньян это откровенно поясняет:

Я был наготове и, конечно, мог бы убить его, но я не эгоист и приберег это лакомство для вас, Арамис, и для вас, Атос, чтобы вы хоть немного утешились...Вот он ответ — чтобы друзья утешились. Д'Артаньян весь в этом — он просто заботится о друзьях. Чтобы им не было уж совсем тошно.

Все действия д'Артаньяна в Англии в романе "Двадцать лет спустя" — это действия не просто хорошего, а безупречного друга.

А король... Ну что король, жалко его, конечно, но вот испытывать к нему какое-то особое почтение... Это не к д'Артаньяну, это к Атосу.

Д'Артаньян и Оливер Кромвель — между восхищением и приговором

В романе Дюма "Двадцать лет спустя" эти два персонажа ни разу не оказываются рядом — во всяком случае, Дюма этого не показывает. Так-то по сюжету понятно, что общаться им приходилось не так уж и мало. Из романа ясно, что д'Артаньян в курсе планов Кромвеля и прекрасно знает всех его людей. В общем, внешне в Англии он почти свой.

Первый раз, еще во Франции, когда Портос спрашивает д'Артаньяна, кто такой Кромвель, тот отвечает "Бывший пивовар". Нет, конечно, не в том смысле, что ремесленник — Кромвель бывший помещик. Просто таким образом он получал доход, хотя на более постоянной основе, чем д'Артаньян и Портос заработали на продаже сена (о чем Портос и вспоминает).

Плохо это?

Да нет, жить-то надо...

И как оценивает д'Артаньян Кромвеля? Вспомните, что он говорит Атосу:

... победить, несмотря на волю всего народа и честолюбие такого человека, как Кромвель? Вы не видели этого человека... Знайте, это гениальный человек, который очень напоминает мне нашего кардинала — не этого, а того, великого.Между прочим, вы никогда не замечали, что является составной частью государственной мудрости и гениальности политика с точки зрения многих дворян романа?

Умение рубить головы и максимальная суровость к врагам.

Не поверите, но среди персонажей многие ставили в заслугу именно это (хотя прежде как раз это и вызывало у них протест). Как там говорили сначала Арамис, а потом Комменж, когда Атос вспомнил о подземных камерах Рюэя?

Арамис:

Ришелье был дворянин, равный нам по рождению и выше нас по положению. Он мог, как король, снести с плеч голову любому из первых сановников. Но Мазарини — выскочка и способен, самое большее, хватать нас за шиворот, как полицейский.Комменж:

Во времена его предшественника, прежнего кардинала, который был аристократ и вельможа, многое было возможно, но Мазарини..Вот и представьте, на что способен гениальный Кромвель, если он так похож на великого кардинала.

Представили? Д'Артаньян в общем-то тоже представляет. И когда Атос спрашивает, к чему приговорят короля, откровенно отвечает, что к смертной казни. И еще поясняет:

— ... Разве вы не знаете, что сказал Кромвель во время посещения Парижа, когда ему показали Венсенский замок, где был заключен принц Вандом?

— Что же он сказал? — спросил Портос.

— Когда имеешь дело с принцами, прикасаться можно только к их голове.

— Я слышал об этом, — сказал Атос.

— Так неужели вы думаете, что теперь, захватив короля, он отступит от своего правила?

В общем, великий человек, сомнений нет. Представьте, как находясь при Кромвеле д'Артаньян наблюдает, анализирует, вырабатывает манеру поведения в обществе этого человека. Будьте уверены, иллюзий у него нет.

Кромвелю французы тоже интересны — с точки зрения того, что можно ожидать от Мазарини. Впрочем, он не отличает Портоса от д'Артаньяна, а д'Артаньяна от Портоса — это просто французы, отправленные к нему кардиналом и первым министром. Но вопросы Мордаунту следуют. После того недосражения, когда король был захвачен:

— А как вели себя французы?

— Как герои, — сказал Мордаунт.

— Да, да, — пробормотал Кромвель, — французы хорошо дерутся, и если моя подзорная труба не обманула меня, мне кажется, я видел их в первых рядах.

— Совершенно верно, — подтвердил Мордаунт.

— Но все же позади вас, — сказал Кромвель.

— Это не их вина, моя лошадь была лучше [вот честен, не отнять!]

А они взяли и бежали, более того, поучаствовали во вполне реальной попытке освободить короля. И что Кромвель их не забудет, д'Артаньян прекрасно понимает: "господин Кромвель, вероятно, отдаст приказ немедленно разыскать нас, а господин Кромвель, насколько можно судить по прошлым примерам, шутить не любит".

Конечно, он отдал приказ, и что характерно, их нашли. Просто они не знали об этом. В результате Кромвель прекрасно был осведомлен о заговоре с целью освобождения короля. Все предусмотрел, все рассчитал, был уверен, что Мазарини от своих посланников отречется — ну, правда ведь гений! К тому же совершенно безжалостный.

Потому что то главное злодеяние, которое всегда ставят в укор Мордаунту, придумал вовсе не Мордаунт, а Кромвель. Фелука, начиненная порохом, который должен был взорваться в море. Красиво и жутко. Правильно говорил д'Артаньян — Кромвель шутить не любит. Мушкетер просто не знал, до какой степени не любит.

Казалось бы, из-за усердия Мордаунта операция сорвалась, можно бить отбой, но нет... Кромвель передает фелуку Мордаунту — вдруг она пригодится тому для личных целей.

То есть вы представляете? Он все понял, по весьма малым данным разобрался кто есть кто, и без колебаний принял решение. Между прочим, не мог не понимать, что рискует Мордаунтом, но что такое Мордаунт, когда все решает великий государственный ум!

Да, четыре француза потерпели поражение, но это не значит, что он позволит им уйти. Не могу, кстати, исключать, что он испытывал к ним некоторый интерес и симпатию — лихо же сражаются, а он любил тех, кто умеет драться. Но это тоже ничего не значит. Враг должен быть уничтожен!

И д'Артаньян это понимал, о чем свидетельствует его беседа с Портосом:

— Но каким образом вы хотите, чтобы генерал Кромвель, среди всех своих забот, нашел время помнить...

— Кромвель помнит все, у него на все есть время...

И был прав — не случайно д'Артаньяна и Портоса по возвращению во Францию действительно арестовали. Довольно быстро, кстати. Фелука фелукой, но Кромвель подстраховался — отправил послание Мазарини.

Он не учел только одного — Мазарини вовсе не собирался слепо выполнять все его пожелания. У него были свои интересы, а еще он не любил понапрасну лить кровь... Не Ришелье же, и не Кромвель... Иногда хорошо иметь дело с человеком, который не проявляет столь же великий государственный ум, как эти двое.

Граф де Ла Фер, Анна Австрийская и Мазарини

Один из самых известных персонажей Дюма граф де Ла Фер, представший перед читателями первоначально под именем мушкетера Атоса, несколько раз имел весьма интересные беседы с коронованными особами и первыми министрами.

Я уже разбирала историю того, как в романе "Двадцать лет спустя" Атос с Арамисом (но больше всего именно Атос) втянули д'Артаньяна с Портосом в самоубийственную попытку спасти английского короля Карла Первого. Авантюра имела последствия — после возвращения во Францию д'Артаньян и Портос были арестованы. На законных основаниях, кстати, — они действительно нарушили приказ. Когда до Атоса и Арамиса дошло, что с друзьями случилась беда, когда они выяснили, что их арестовали, возник вопрос "Что делать?". И Атос решил идти к королеве.

Что интересно, Арамис, который весь роман вел себя как школяр, вырвавшийся на каникулы, в данном случае проявил благоразумие и прямо назвал идею Атоса безумием. Строго говоря, безумием он назвал и желание графа ехать в Рюэй, где находились в заключении друзья. И получил красивый ответ: "Если бы Иона был мне таким другом, как д'Артаньян, то я последовал бы за ним даже во чрево кита..."

Практически безупречно, верно?

Проблема только в том, что Атос еще и рассказал, с каким настроением собирается говорить с королевой: "Государыня, возвратите нам двух ваших слуг и наших друзей".

Арамис аж головой покачал, мол, это последнее средство, на него идут только в крайнем случае. Не помогло.

Дюма писал, что Атос был человеком с благородным сердцем и, значит, плохим придворным, хотя в переводе на обычный человеческий язык это означает, что он настолько осознавал свое величие, что частенько не обращал внимания на окружающую действительность.

Только вот беда — короли тоже осознают свое величие. А когда два величия сталкиваются, побеждает тот, кто сильнее.

Можно ли что-то требовать от королевы?

Можно, если у вас за спиной армия.

Была ли армия у Атоса?

Нет, у него не было даже роты, только Арамис. Маловато для демонстрации величия.

С самого начала аудиенция не заладилась.

— Вы желаете оказать нам какую-нибудь услугу, граф? — спросила Анна Австрийская после минутного молчания.

— Да, сударыня, ЕЩЕ одну услугу, — сказал Атос, задетый тем, что королева, казалось, не узнала его.

Обиделся. На редкость вовремя. И даже забыл, что короли и королевы ужасно не любят, когда им напоминают о благодеяниях, особенно, если это касается спасения их чести, не любят, когда им напоминают о благодарности. Напоминать о таком — все равно что помахать красной тряпкой перед быком. А уж начинать с таких напоминаний прошения...

Впрочем, какие прошения? Атос буквально требует освобождения друзей:

— Ваше величество, — начал Атос, — двое наших друзей, двое самых смелых слуг вашего величества, господин д’Артаньян и господин дю Валлон, посланные в Англию господином кардиналом, вдруг исчезли в ту минуту, когда они ступили на французскую землю, и неизвестно, что с ними сталось.

— И что же? — спросила королева.

— Я обращаюсь к вашему величеству с покорной просьбой сказать мне, что сталось с этими шевалье, и, если понадобится, просить у вас правосудия.

— Сударь, — ответила Анна Австрийская с той надменностью, которая, по отношению к некоторым лицам, обращалась у нее в грубость, — так вот ради чего вы нас беспокоите среди великих забот, которые волнуют нас? Это полицейское дело! Но, сударь, вы прекрасно знаете или должны по крайней мере знать, что у нас нет больше полиции с тех пор, как мы не в Париже.

— Я полагаю, — сказал Атос, холодно кланяясь, — что вашему величеству незачем обращаться к полиции, чтобы узнать, где находятся д’Артаньян и дю Валлон, и если вашему величеству угодно будет спросить об этом господина кардинала, то господину кардиналу достаточно будет порыться в своей памяти, чтобы ответить.

— Но позвольте, сударь, — сказала Анна Австрийская с той презрительной миной, которая была ей так свойственна, — мне кажется, вы спрашиваете его сами.

— Да, ваше величество, и я почти имею на это право, потому что дело идет о господине д’Артаньяне, о господине д’Артаньяне! — повторил он, стараясь всколыхнуть в королеве воспоминания женщины.

Мазарини почувствовал, что пора прийти на помощь королеве.

— Граф, — сказал он, — я сообщу вам то, что неизвестно ее величеству, а именно, что сталось с этими двумя шевалье. Они выказали неповиновение и за это сейчас арестованы.

— Я умоляю ваше величество, — сказал Атос, все так же невозмутимо, не отвечая Мазарини, — освободить из-под ареста господина д’Артаньяна и господина дю Валлона.

Да, таким тоном только умолять. Атос требует, не имея при этом никого за спиной. Он разговаривает с королевой из поднебесной выси. Неужели он не понимал, что лишь раздражает Анну Австрийскую? Ведь он умный человек. Совсем недавно он мгновенно сообразил, что, захватив в Париже Мазарини, окажет фрондерам дурную услугу (а вот Арамис догадался об этом не сразу), а здесь ведет себя как слон в посудной лавке. Да, вельможное величие оглупляет.

Но дальше больше:

— Вы тоже из Англии, граф? — спросил он [Мазарини], делая знак королеве, которая заметно побледнела, готовая уже произнести суровое слово.

— Да, и я присутствовал при последних минутах короля Карла Первого, — ответил Атос. — Бедный король! Он был только слабохарактерен и за это был слишком строго наказан своими подданными. Троны в наши дни расшатались, и преданным сердцам стало опасно служить государям. Д’Артаньян ездил в Англию уже во второй раз. В первый раз ради чести одной великой королевы; во второй раз — ради жизни великого короля.

Так и хочется спросит:

"Граф, в каком качестве вы явились к королеве — в качестве заступника за друзей или свидетеля обвинения против них? К чему вы подтверждаете, что ваши друзья виновны, что они нарушили приказ? И зачем так явно демонстрируете, что не умеете держать язык за зубами? Полагаете, королеве очень приятно второе напоминание об истории с подвесками? Ее и первое-то разозлило."

Арест после этого был закономерен.

И чего добился Атос?

Вы скажете, что для троих тюрьма была уже слабовата, что друзья все же бежали.

Но вообще-то это была не заслуга Атоса. Друзьям удалось бежать потому, что — во-первых, Мазарини все же был незлобив и решил поговорить а графом, а, во-вторых, д'Артаньян проявил редкую изобретательность. А будь Мазарини чуть более жесток и не удостой Атоса визитом? Друзья имели бы все шансы сгнить в тюрьме.

Конечно, был еще и Арамис, который окружил с отрядом (правильный подход!) Рюэй и планировал отбить друзей, когда их стали бы перевозить в другую тюрьму. Но кто сказал, что попытка отбить узников силой обязательно бы увенчалась успехом? Их могли просто убить при нападении на конвой. Как, к примеру, собирался сделать Комменж при попытки толпы освободить советника Брусселя.

К чему я все это веду?

А к тому, что Дюма мастерски показывает, как вельможная спесь раз за разом приводит к печальным последствиям. Да, эту спесь он может называть "благородным сердцем", но суть от этого не меняется. Атос сам раз за разом из самых лучших побуждений рушит свою и чужие жизни. До поры до времени ему везло, и его ошибки исправляли другие люди. Но вечно везти не могло. И не повезло.

Атос и принцы

Когда читаешь роман "Двадцать лет спустя" временами возникает впечатление, будто Атос, вернув тебе титул графа де Ла Фер, основательно поглупел. Совершенно бредовое обоснование выбора стороны в конфликте:

Приходилось сделать выбор: стать мазаринистом или фрондером. Я долго сопоставлял эти два слова и в конце концов выбрал второе: по крайней мере, оно французское...И все? Делая выбор он ориентируется только на слова, а не на то, что за ними стоит? Кошмар...

А если еще вспомнить, как он разговаривал с королевой, как в самый неподходящий момент вдруг преисполнялся милосердия к злейшим врагам, рассуждал об "угнетенной монархии" — поневоле усомнишься в его здравом рассудке.

И все же... Нет, Атос свой ум не растерял. В чем можно убедиться в одном из занятных эпизодов романа "Двадцать лет спустя". Когда в Париже Арамис вознамерился захватить в плен кардинала Мазарини.

Вы же помните этот эпизод, правда? Мне хотелось бы в это верить, а то многие почему-то забывают этот шикарный момент.

Вернувшись из Англии, Атос и Арамис пытаются въехать в Париж — пропусков у них нет, так что сразу же возникают проблемы. Одновременно с ними в Париж пытаются въехать еще три господина — господин де Фламаран, господин де Шатильон и господин де Брюи.

— Как странно! — проговорил Арамис, отвечая скорее самому себе, чем сержанту. — А мне показалось, что это сам Мазарини.

Сержант громко расхохотался.

— Ну, — сказал он на слова Арамиса, — зачем ему соваться к нам — чтобы угодить на виселицу? Он не так глуп.

Замечу, что Арамис все же был прав.

Зачем Мазарини поехал во враждебный ему Париж?

Как зачем — договориться с принцами-мятежниками, теми самыми, которым пусть и недолго, служили Арамис и Атос. Золото и почести для принцев очень надежный аргумент, чтобы прекратить мятеж.

Но у Арамиса появляется замечательная идея — захватить Мазарини! Атос против. Во-первых, это засада, а он их не любит. Но самое главное это во-вторых. А это:

... разве вы знаете положение дел? Может быть, арест Мазарини сейчас даже нежелателен и вместо победы приведет лишь к новым затруднениям?И... да. Друзья объезжают принцев-фрондеров, чтобы высказать им почтение, и везде перед ними этих же самых принцев посещает Мазарини со спутниками.

Как это они, черт побери, не боятся показываться у самого дома герцога Бульонского? — спросил Арамис.

Атос на это только улыбнулся, ничего не ответив.

Еще бы, он-то, в отличие от Арамиса, уже все понял. Три визита — и везде их опережал Мазарини. И, судя по рассуждениям принцев, они уже вполне готовы принять предложения своего врага.

Как там сказал после второго визита Арамиса?

Дорогой мой Атос, вы, кажется, согласились сопутствовать мне только для того, чтобы дать урок?Хороший, кстати, урок получился.

Подождите, дорогой мой, — ответил Атос, — что вы еще скажете, когда мы будем уходить от коадъютора.А что тот сказал? Что Атос воплощенная мудрость.

Да-да, разум вполне при нем. И относительно принцев он не заблуждался и ранее, это вовсе не внезапное прозрение. Он сам в Англии говорит про принцев, что они стоят исключительно в эгоистической оппозиции, он ценит их не больше, чем они стоят, а стоят они немного.

И встает вопрос — так почему же он так себя ведет?!

А причина в особенностях его положения. Но об этом мы поговорим в следующий раз.

Граф де Ла Фер — вельможа или простой дворянин?

Атос — благородный человек, но почему-то почти все, что он делает во втором романе мушкетерской трилогии — в романе "Двадцать лет спустя" — вопиюще неуместно. Хотя на первый взгляд выглядит очень достойно: попытка спасти короля, проявить милосердие к врагу, спасти друзей... Вот только эти попытки приводят совсем не к тем результатам.

Не дал Арамису застрелить Мордаунта и даже объяснил почему — милосердие взыграло — и не только себя поставил под удар (с собой можно делать, что угодно), но и друга.

Решил затупиться на суде за короля — чуть не угробил себя и, что важнее, всех друзей, хорошо хоть у д'Артаньяна оказалась мгновенная реакция.

Еще раз решил проявить милосердие — и чуть не отправился на тот свет.

Попытался заступиться за друзей — оскорбил королеву, попал под арест, а друзья... а что друзья? Друзья взялись за дело — Атоса, конечно, тоже вытащили.

И заметьте, как он интересно спасал короля: "Д'Артаньян что-нибудь придумает".

Да что с ним такое?!

А это... Постараюсь поточнее подобрать термин. Это попытка стать идеалом с одной стороны, и осознание своего несоответствия этому идеалу с другой.

Помните главу "Замок Бражелон"? Это XVI глава — практически начало романа.

Атос объясняет, как многому обязан своего воспитаннику (но мы-то вскоре узнаем, что сыну) Раулю.

Я засыхал, как жалкое срубленное дерево, лишенное всякой связи с землей; и только сильная привязанность могла заставить меня пустить новые корни в жизнь. Любовница? Я был для этого стар. Друзья? Вас уже не было со мной. И вот в этом ребенке я вновь обрел все, что потерял. Не имея более мужества жить для себя, я стал жить для него. Наставления полезны для ребенка, но добрый пример еще лучше. Я подавал ему пример, д’Артаньян. Я избавился от своих пороков и открыл в себе добродетели, которых раньше не имел. И полагаю, что не преувеличиваю, д’Артаньян. Рауль должен стать совершеннейшим дворянином, какого только наше обнищавшее время способно породить.Д'Артаньян смотрел на Атоса с восхищением, а ведь тут особо нечем восхищаться. И я даже не про то, что совершенный человек в, как выражается Атос, "обнищавшем времени" — это одно сплошное несовершенство, хотя бы потому, что начисто оторван от жизни.

Но посмотрите, что это уже значит для самого Атоса и для тех, кто рядом с ним.

По "Трем мушкетерам" мы прекрасно знаем, что Атос человек, конечно, внешне очень благородный, но при этом довольно грешный, на идеал он не похож никак. И вот этот грешный человек решает стать образцом для ребенка — идеалом. Пятнадцать лет он старательно изображает образец, за пятнадцать лет он вошел в роль. Но одно дело быть идеалом в скромном поместье, вдали от общественных бурь, и совсем другое — в эпицентре бури. Вот тогда и приходится хватать его за руку — буквально! — и вытаскивать из передряги.

А еще есть вторая причина.

Все всегда говорят о знатности графа де Ла Фер — он же не какой-то мелкий дворянчик, и он не может вести себя как мелкий дворянчик. Проблема в том, что его уровень благосостояния не сильно отличается от тех самых мелких провинциальных дворян. Вот только если предки д'Артаньяна утратили свои земли более двухсот лет назад и за это время научились жить в новой реальности, то Атос помнит, как еще совсем недавно его положение было иным. И прекрасно осознает, что утратил он все это по собственной вине. И этого ему не забыть.

Пока он жил в провинции, он мог не так остро ощущать это несоответствие — хотя старательно скрывал недостаток средств и старался выглядеть богаче, чем есть, что и заметил д'Артаньян. Но представьте, каково было ему, когда он покинул провинцию?

Он утратил почти все, а вот другие — приобрели. Он давно уже не первый дворянин провинции. У него больше нет права виселицы. За его спиной нет десятков дворян, чьи шпаги бьют по стенам королевской прихожей. Даже в мятеже он может командовать только чужим отрядом, а не своим.

Вот его периодически и срывает. Он изображает того, кем уже более двадцати лет не является. И это каждый раз оказывается неуместно.

Анна Австрийская и д'Артаньян

Удивительное дело, но в романе Дюма "Двадцать лет спустя" королева-мать Анна Австрийская д'Артаньяна почти не замечает, вспоминая его только в случае опасности. Что делать, Дюма не случайно пишет, что Анна забывчива и неблагодарна.

Да и напоминает королеве о д'Артаньяне Мазарини, когда ищет людей, что могли бы служить ему в трудный час. Информацию пришлось тащить чуть ли не клещами, но даже дав признание, Анна и не подумала поговорить с д'Артаньяном лично, как и вернуть, наконец, ему свой перстень, проданный д'Артаньяном, чтобы предупредить о возможном покушении Бекингема. Все было передоверено Мазарини, а тот взял, да и присвоил перстень. Потом, правда, вернул — когда припекло.

Или вот сцена, когда д'Артаньян представляет королеве Портоса. Незадолго до этого д'Артаньян фактически остановил народные волнения, а заодно и спас от рук парижан приближенного королевы Комменжа, племянника капитана ее гвардии графа де Гито. И, конечно, Комменж сообщает королеве о доблести д'Артаньяна:

— Ваше величество, — сказал Коменж, подбегая к д’Артаньяну, — вот кто может все рассказать вам лучше, чем я, так как это мой спаситель. Если бы не он, я бы сейчас болтался в рыбачьих сетях где-нибудь около Сен-Клу, ибо меня хотели ни более ни менее, как бросить в реку. Рассказывайте, д’Артаньян, рассказывайте!

С тех пор как д’Артаньян стал лейтенантом мушкетеров, ему не менее сотни раз приходилось бывать в одной комнате с королевой, но ни разу еще она с ним не заговорила.

— Отчего же, сударь, оказав мне такую услугу, вы молчите? — сказала королева.

— Ваше величество, — отвечал д’Артаньян, — я могу сказать только, что моя жизнь принадлежит вам и что я буду истинно счастлив в тот день, когда отдам ее за вас.

— Я знаю это, сударь, знаю давно, — сказала Анна Австрийская. — Поэтому я рада, что могу публично выразить вам мое уважение и благодарность.

— Позвольте мне, ваше величество, — сказал д’Артаньян, — часть их уступить моему другу, как и я, — он сделал ударение на этих словах, — старому мушкетеру полка Тревиля; он совершил чудеса храбрости.

— Как зовут вашего друга? — спросила королева.

— Как мушкетер, — сказал д’Артаньян, — он носил имя Портоса (королева вздрогнула), а настоящее его имя — кавалер дю Валлон.

— Де Брасье де Пьерфон, — добавил Портос.

— Этих имен слишком много, чтобы я могла запомнить их все; я буду помнить только первое, — милостиво сказала королева.

Портос поклонился, а д’Артаньян отступил на два шага назад.

И все — очень по-королевски.

И две беседы королевы с д'Артаньяном, когда она решила с его помощью бежать из Парижа, тоже выглядят почти ничем. Ах, да, она обещала, что не забудет услугу.

Кстати, вы поверили королеве?

Я нет. И что-то мне подсказывает, что д'Артаньян тоже не очень верил. Но ведь действовал!

Зато две следующие беседы королевы и мушкетера были уже не пустой формальностью и, ко всему прочему, касались проблем сущности королевской власти.

Помните, когда д'Артаньян явился, чтобы вывести королеву-мать с детьми из Парижа, ко дворцу Пале-Рояль явилась толпа, так как по Парижу прошел слух о возможном бегстве короля.

— Что там происходит? — спросила королева у д’Артаньяна, когда тот вернулся.

— Ваше величество, прошел слух, что королева оставила Пале-Рояль, увезя с собой короля. Народ хочет убедиться, что это не так, грозя в противном случае разнести дворец.

— О, это уже слишком! — сказала королева. — Я им покажу, как я уехала.

Д’Артаньян увидел по выражению лица королевы, что она собирается отдать какое-то жестокое приказание. Он подошел к ней и сказал шепотом:

— Ваше величество, вы по-прежнему доверяете мне?

Его слова заставили ее вздрогнуть.

Заметьте, у д'Артаньяна нет ни малейших иллюзий касательно поведения королевы — безрассудство, гордыня и жестокость — и он действует по принципу "А лаской с народом обращаться не пробовали?" И ведь получается! И как хорошо он объяснил королю, что есть народ:

Юный король подошел к матери.

— Зачем исполнять то, чего требуют эти люди? — сказал он.

— Так надо, дитя мое, — сказала Анна Австрийская.

— Но ведь если мне говорят «так надо», — значит, я больше не король?

Королева онемела.

— Ваше величество, — обратился к нему д’Артаньян, — разрешите задать вам один вопрос.

Людовик XIV обернулся, удивленный, что с ним осмелились заговорить.

Королева сжала руку мальчика.

— Говорите, — сказал он.

— Случалось ли вашему величеству, когда вы играли в парке Фонтенбло или во дворе Версальского дворца, увидеть вдруг, что небо покрылось тучами и услышать раскаты грома?

— Да, конечно.

— Так вот, эти раскаты грома, как бы ни хотелось еще поиграть вашему величеству, говорили: «Ваше величество, надо идти домой».

— Конечно, так. Но ведь мне говорили, что гром — это голос божий.

— Прислушайтесь же, ваше величество, к шуму народа, и вы поймете, что он очень похож на гром.

Действительно, в эту минуту ночной ветер донес к ним страшный шум.

Вдруг все смолкло.

— Вот, государь, — продолжал д’Артаньян, — сейчас народу сказали, будто вы спите. Вы видите теперь, что вы еще король.

Жаль, конечно, что Людовик потом забыл это утверждение — волнение народа очень напоминает глас божий, строго говоря, это он и есть.

В общем, д'Артаньян спас Анну (в том числе и от нее самой), спас короля и Мазарини, но поскольку в Англии он нарушил приказ кардинала, то все обещания королевы превратились в ничто. И в следующую встречу, сбежавший из-под ареста и похитивший Мазарини д'Артаньян пытается добиться справедливости с помощью... шантажа. Как написал Дюма: "Перо и угроза иногда значат больше, чем шпага и преданность".

Кстати, королева тоже угрожает. И как интересно отвечает ей д'Артаньян:

— Ваше величество, — сказал д’Артаньян, — я угрожаю, потому что вынужден к этому. Я позволяю себе больше, чем следует, потому что я должен стоять на высоте событий и лиц. Но поверьте, ваше величество, так же верно, как то, что в груди у меня — сердце, которое бьется за вас, — вы были нашим кумиром, и — бог мой, разве вы этого не знаете? — мы двадцать раз рисковали жизнью за ваше величество. Неужели вы не сжалитесь и вашими верными слугами, которые в течение двадцати лет оставались в тени, ни словом, ни вздохом не выдав той великой, священной тайны, которую они имели счастье хранить вместе с вами? Посмотрите на меня, — на меня, который говорит с вами, — на меня, которого вы обвиняете в том, что я возвысил голос и говорю с вами угрожающе. Кто я?.. Бедный офицер без средств, без крова, без будущего, если взгляд королевы, которого я так долго ждал, не остановится на мне хоть на одну минуту. Посмотрите на графа де Ла Фер, благороднейшее сердце, цвет рыцарства: он восстал против королевы, вернее, против ее министра, и он, насколько мне известно, ничего не требует. Посмотрите, наконец, на господина дю Валлона — вспомните его верную душу и железную руку: он целых двадцать лет ждал одного слова из ваших уст, — слова, которое дало бы ему герб, давно им заслуженный. Взгляните, наконец, на ваш народ, который должен же что-нибудь значить для королевы, на ваш народ, который любит вас и вместе с тем страдает, который вы любите и который тем не менее голодает, который ничего иного не желает, как благословлять вас, и который иногда… Нет, я не прав: никогда народ ваш не будет проклинать вас, ваше величество.

Итак, скажите одно слово — и всему настанет конец, мир сменит войну, слезы уступят место радости, горе — счастью.

Анна Австрийская с удивлением увидела на суровое лице д’Артаньяна странное выражение нежности.

Казалось бы, убедил! Королева готова начать переговоры и подписать предложенные ей бумаги. Но посмотрите, как она пытается найти возражение на каждую просьбу. И нет — она выдвигает вовсе не государственные соображения. Она вполне готова отдать герцогу де Лонгвилю Нормандию, а вот в остальном — какая мелочность!

Д'Артаньян, оказывается, недостаточно хорош для должности Тревиля. Это она говорит человеку, который дважды ее спас, причем до этого она сама признавала, что ее супруг сделал Витри маршалом Франции за убийство (а ведь д'Артаньян сделал больше и просил меньше).

Портос недостаточно хорош для баронского титула — "без роду-племени".

Естественно, д'Артаньян находит слова на все ее возражения, бумаги подписываются, но дело продвигается туго. Потому что когда доходит до главного — договора с Фрондой — Анна пытается словчить, оттянуть подписание. Д'Артаньян настойчив и она все же подписывает, и вот тут... оскорбленная королевская гордость заставила Анну Австрийскую разрыдаться.

И что же?

Д'Артаньян, полагающий себя человеком суровым и очерствевшим, неоднократно говоривший, что всему предпочитает деньги, перед поездкой подстраховавшийся на случай аналогичной опасности — а вдруг Мазарини догадается расплакаться и Атос из сострадания его отпустит — этот самый д'Артаньян не выдерживает слез королевы, которая уже неоднократно демонстрировала ему неблагодарность и бессердечие. "Слезы королевы жгли ему сердце", — написал Дюма.

Да-да, многие планы д'Артаньяна спотыкались именно о него — о сердце. "А ты полагал, что его у тебя нет?" — подумает он уже в следующем романе.

— Ваше величество, — сказал он, становясь на колени, — взгляните на несчастного, который у ваших ног; он умоляет вас верить, что одного знака вашей руки достаточно, чтобы сделать для него возможным все. Он верит в себя, верит в своих друзей; он хочет также верить и в свою королеву, и в доказательство того, что он ничего не боится и не хочет пользоваться случаем, он готов возвратить Мазарини вашему величеству без всяких условий. Возьмите назад, ваше величество, бумаги с вашей подписью; если вы сочтете своим долгом отдать их мне, мы это сделаем. Но с этой минуты они ни к чему вас не обязывают.

И д’Артаньян, не вставая с колен, со взглядом, сверкающим гордой смелостью, протянул Анне Австрийской все бумаги, которые добыл у нее с таким трудом.

Между прочим, он рисковал и свободой, и жизнью. Королеве ничто не стоило отдать приказ взять его под стражу и отдать под суд. И д'Артаньян это прекрасно понимал. Вспомните эти слова: он хочет также верить и в свою королеву. Очень точно подобранные слова: "Хочет верить". Не "верит", а именно "хочет", а там будь что будет. Но... жалость, сострадание к королеве оказались сильнее законных опасений.

Правда, д'Артаньяну все же повезло — Дюма временами бывал добрым автором — бурные слезы смыли с души королевы гордыню и пробудили в ней великодушие. Все закончилось хорошо.

И все же в этой сцене лучше всего видно, что персонаж, которого в начале романа Дюма называет огрубевшим служакой, добр. Удивительно, но в романе "Три мушкетера" этой доброты у него еще не было. Видимо, по молодости лет. Частенько, чтобы подобреть людям надо приобрести жизненный опыт.

Фрике, Базен, д'Артаньян и другие лица

Вы замечаете, что у Дюма не только основные персонажи, но и второстепенные очень яркие? Их очень трудно забыть. А учитывая, как много в романах Дюма действующих лиц, приходится признать, что его стоит рассматривать как образцового автора, который прекрасно умел описывать персонажей — учиться у него и учиться!

В романе "Двадцать лет спустя" один из таких персонажей мальчишка Фрике, сын служанки парламентского советника Бруселя. Первый раз мы его видим, когда д'Артаньян выслеживает Базена. Выясняется, что утром Фрике служит певчим в соборе Парижской богоматери, а потом прислуживает в трактире. Базена мальчишка знает — собственно говоря, тот его начальство.

И на предложение выяснить, куда едет Базен — что характерно, скрытно — Фрике берется за дело. За полпистоля, конечно. Да, большие деньги — целых пять ливров.

Обеспокоило Фрике, а не опасно ли это для господина причетника? Времена-то лихие...

Нет. Не обеспокоило. А вот предосторожность в отношении себя он проявил — подстраховался от обмана и ненужных вопросов, то есть просто разменял деньги (якобы, по желанию д'Артаньяна).

Ну и сдал Базена с потрохами! А потом мы еще выясняем, что Базен-то этого мальчика выделял, покровительствовал ему. Не помогло — сдал!

Скажете, он же еще ребенок, он не понимал...

Как же!

Мальчишка, который фактически растет как трава, который многие часы (когда не сбегает) проводит в кабаке, не понимает, какие могут быть последствия у таких розысков?

А потом от Планше мы вновь о нем узнаем. Кстати, получается, что Фрике очень много болтает о том, что происходит вокруг Бруселя. Вот не учили его молчать.

Ко всему прочему, Планше говорит о нем д'Артаньяну очень интересную фразу: "... при восстании он своего не упустит".

Вам в голову пришло то же, что и мне?

И хотя при первом знакомстве с Фрике можно решить, что он трудится с шести утра до полуночи, на практике выясняется, что он мастерски умеет отлынивать от дел — видимо, большой опыт.

Базена он обманул, изобразив флюс.

Бруселя тоже постарался обмануть, и лишь случайно это оказалась правда — когда Бруселя пришел арестовывать Комменж. А так-то Фрике просто хотел поесть за счет советника. И поел! Советник растрогался из-за фальшивой заботы Фрике и велел накормить мальчишку абрикосами и свежим хлебом.

О том, как он на пару с матушкой устроил переполох при аресте, можно уже не говорить. По ходу еще и увел коня Рауля. Нет-нет, как только запахло жареным, коня вернул.

А при возвращении Мазарини принял участие в мятеже — хотя это уже мелочь. Не мелочь другое, как он опять начал подставлять Базена.

— Я кричал: "Долой Мазарини! Смерть кардиналу! На виселицу итальянца!" Ведь вы сами учили меня это кричать.

Молодец! Говорит он это в соборе, где полно людей. А если кто-то услышит? Или он сознательно пугает Базена, чтобы тот поторопился? Что за милый мальчик...

А потом Фрике становится наследником подателя святой воды, старшины нищих Майяра (Бонасье). И вот тут все обычно радуются: "У него есть шанс выбиться в люди!"

Вы уверены?

А я вот сомневаюсь. Сами судите.

Представлений, что такое хорошо и что такое плохо, у Фрике нет. Тормозов нет. Он готов лезть в любую авантюру, не слишком задумываясь о последствиях.

Пока что все его авантюры заканчиваются либо благополучно, либо без последствий. Он уверен в своей неотразимости и смекалке, вот только во Франции в те годы он уже подпадал под полную уголовную ответственность.

А тут у него еще появились деньги. Насколько это подстегнет его самонадеянность? И чем это закончится?

Признаться, еще когда я первый раз читала роман "Двадцать лет спустя" финал вовсе не оставлял у меня впечатление чего-то надежного и однозначно благополучного.

В отношении Фрике тоже.

Ордена Атоса

Помните в романе Александра Дюма «Виконт де Бражелон» описание наград графа де Ла Фера?

Атос был одет в черное платье, скромно вышитое серебром. Он носил знаки Подвязки, Золотого Руна и Святого Духа — трех высших орденов; соединенные вместе, они бывали только у королей или у артистов на сцене.Величественно правда? Если не считать одной маленькой детали. Сравнение с королями для эпохи вполне возвышенно. Но не сравнение с артистами! В XIX веке это люди, которыми могут искренне восхищаться, но при этом не слишком уважают — столь же искренне. А уж поставить рядом королей и актеров... Есть в этом некоторая насмешка. И с чего это Дюма так?

Для того, чтобы в этом разобраться, посмотрим, откуда у Атоса ордена.

Первый он получил в Англии от короля Карла I.

Он подошел к шкафу, где хранились его личные ордена, и взял две ленты ордена Подвязки.

— Эти ордена не для нас, — сказал Атос.

— Почему? — сказал король.

— Это почти королевские ордена, а мы простые дворяне.

— Найдите мне сердце благородней вашего на любом престоле, — сказал король. — Нет, нет, вы несправедливы к себе, и я считаю своей обязанностью воздать вам должное. На колени, граф!

Атос преклонил колени. Король надел на него ленту, как полагается, слева направо; затем, подняв шпагу, вместо обычной формулы: «Посвящаю вас в рыцари, будьте храбры, верны и честны», произнес:

— Вы храбры, верны и честны, я посвящаю вас в рыцари, граф.

Заслужил?

Вне всякого сомнения. Он вообще-то только что спас короля от большой опасности и собирался спасать дальше. Не его вина, что спасти не удалось. Конечно, Карл Первый — это чужой монарх и брать у него орден не очень красиво, но это XVII век, там не обращали внимания на такие дела, к тому же Карл — обречен, жестоко было бы ему отказывать.

Следующий орден Атос получил от королевы-матери Анны Австрийской — орден Святого духа. А если уж говорить точнее, сразу два ордена, потому что по уставу к ордену Святого Духа прилагался еще и учрежденный в XV веке орден Святого Михаила. Но... за что он его получил? Разве Атос в романе «Двадцать лет спустя» сделал что-то достойное для французского королевского дома?

Итак, что он сделал?

- Был мятежником-фрондером.

- Устроил бегство из Венсенна герцога де Бофора, который попал туда вполне заслуженно. Да, герцог очень забавный и обаятельный персонаж, но его заточение было справедливым.

- Еще участвовал в сражении против королевских войск. Да, шпагу из ножен не вынимал, но своим вмешательством спас войска фрондеров.

- Оскорбил Анну Австрийскую. Я понимаю, хотел спасти друзей из тюрьмы, но факта это не отменяет. Благородный граф де Ла Фер нахамил королеве и закономерно угодил в тюрьму.

- Участвовал в похищении Мазарини.

И за это получают орден?! В самом деле?

Единственное положительное в отношении власти действие Атоса — он отговорил Арамиса захватывать Мазарини в Париже, хотя и здесь причина была в том, что этот захват помешает принцам-мятежникам. Но об этом решении ни Мазарини, ни королева-мать не знали. То есть награждать Атоса им решительно не за что!

Спросите, как же он получил орден? Да благодаря Портосу!

— Что еще? — спросил министр.

— Монсеньор, недостает еще ордена…

— Но, — сказал Мазарини, — вы же знаете, что для получения ордена нужны особые заслуги.

— О, — сказал Портос, — я не для себя, монсеньор, просил голубую ленту.

— А для кого же? — спросил Мазарини.

— Для моего друга, графа де Ла Фер.

— О, это другое дело, — сказала королева. — Он достаточно отличился.

— Так он получит его?

— Он его уже получил.

Здорово, правда?

Портос и д'Артаньян, которые вдвоем вывозили из восставшего Парижа сначала Мазарини, а потом д'Артаньян в одиночку вывозил королеву-мать, короля и его брата — орденов не получают, а вот мятежник граф де Ла Фер — получает. Как сказала королева: "Это другое дело".

А какое другое? Почему другое?

Возможно, ответ на этот вопрос дает беседа с герцогиней де Шеврез:

— Герцогиня, — сказал Атос, — умоляю вас, не портите будущее Бражелону. Сейчас карьера его устраивается; принц Конде благоволит к нему, он молод, — дадим утвердиться молодому королю! Увы, простите мою слабость, для каждого человека настает пора, когда он начинает жить в своих детях.

Герцогиня улыбнулась полунасмешливо-полунежно.

— Граф, — сказала она, — я опасаюсь, что вы стали приверженцем двора. Нет ли у вас уже голубой ленты в кармане?

— Да, герцогиня, у меня есть лента ордена Подвязки, пожалованная мне королем Карлом Первым за несколько дней до его смерти.

Граф говорил правду: он не знал о просьбе Портоса, и ему не было еще известно, что у него есть еще одна.

Так это ж... Да подкуп это, вот что! Да, Атос еще не знает об ордене, но его дальнейшие действия говорят сами за себя. Он больше не участвует во Фронде. Он раз за разом переводит сына из одной армии в другую, чтобы он — не дай Бог! — не участвовал в мятежах.

Казалось бы, что такого? Он же сам говорил сыну о верности идеи монархии?

Да, но неестественна его ярая неприязнь к Мазарини. В романе "Виконт де Бражелон" прошло уже 10 лет после Фронды. Ее вожаки давно примирились с Мазарини и не страдают от этого. Д'Артаньян, у которого есть основания быть недовольным Мазарини, пусть и говорит, что он был "подлецом", но при этом "но я пожалею о Мазарини". Так что ж Атос такой непримиримый? Ведь Мазарини справедливо ему намекает, что уж ему-то не из-за чего его ненавидеть. А он же ненавидит. Почему?!

Да потому, что понимает, что его подкупили. И он пошел на это — мог ведь не принимать орден. Мог. Но принял. Как там он сказал герцогине? "Не портите будущее Бражелону". Он пошел на сделку ради сына, но вместо того, чтобы честно это принять, предпочел винить во всем первого министра.

С третьим орденом совсем интересно. Орден Золотого Руна он получил опять же от английского короля — уже Карла Второго — за то, что сохранил миллион, который спрятал в Англии Карл Первый, и который Атос передал сыну казненного короля.

Казалось бы, Атос заслуживает награды, но по большому счету — за что? За то, что поступил честно? И опять же — Карл II не его король. Вон д'Артаньян, получив очень щедрое предложение от Карла — должность капитана мушкетеров — отказывается от этого предложения, потому что нехорошо, потому что обещал Людовику не служить другим государям. Потому что Англия — чужая страна.

А Атос награду принимает. Нет, конечно, он продемонстрировал смущение, было дело:

— Ваше величество, — заговорил Атос в смущении, — вы жалуете мне знаки Золотого Руна! Во Франции они есть только у короля.

— Я хочу, чтобы и у себя на родине, и всюду вы были равны всем знаменитейшим людям, которых отличают государи, — сказал Карл, снимая цепь с груди. — Я уверен, граф, что отец одобрил бы меня из могилы!

Но дальше-то еще хлеще. Интересно происхождение этого ордена. Сам по себе орден испанский, а Франция только-только закончила войны с Испанией. И вот как орден оказался у Карла:

Я жалую вам знаки Золотого Руна, которые прислал мне французский король; он получил к своей свадьбе два патента на этот орден от испанского короля, своего тестя.Вообще-то, это двойная бестактность. Бестактность Карла в отношении Людовика, с которым, как он сам говорил, хочет установить дружеские отношения и даже намерен выдать сестру замуж за брата Людовика. И бестактность графа де Ла Фер, который этот орден принимает. А уж если вспомнить слова Карла, что за это он просит об услуге.... И Атос оказывает эту услугу!

Помните, как это называется?

Но и дальше Атос действует в том же духе. Со всеми этими тремя орденами он является к французскому королевскому двору в качестве посла иностранного государя. Только и остается схватиться за голову. Но в какой-то миг он, видимо, понял, насколько оскорбительно для Людовика может быть ситуация, если назвать истинный источник его награды — самого Людовика. Поэтому он выдвигает иную историю награды:

Недавно испанский король по случаю бракосочетания его величества Людовика Четырнадцатого прислал королю Карлу Второму патент на орден Золотого Руна. Карл Второй передал патент мне, вписав мое имя.То есть благородный граф де Ла Фер лжет. Точнее, не совсем лжет. Он просто умалчивает о передаточном звене — короле Франции.

Как объяснить подобное поведение героя, которого все называют благородным?

А дело в том, что периодически благородство Атоса — это благородство по рождению, а не какое-то иное. Он считает себя настолько выше окружающих, что просто не обращает внимания на такие вещи, как такт, элементарные приличия и даже присяга!

И Дюма это прекрасно показывает.

Граф де Ла Фер — посол короля Англии к королю Франции

Напомню ситуацию. После реставрации Карл II Английский отправил графа де Ла Фер с дипломатической миссией к Людовику XIV с тем, чтобы предложить брату короля Филиппу руку своей сестры Генриетты. Естественно, вместо короля графа принимает Мазарини — все-таки первый министр. Общаться с ним Атос не желает. Дерзит, собирается удалиться, короче — ведет себя максимально вызывающе. И я бы, возможно, поверила, что таковы были инструкции обиженного на Мазарини Карла, но... судя по всему, это именно желания самого графа. Дюма довольно ясно показывает его отношение к министру. Еще задолго до поручения Карла.

Когда Мазарини, наконец, узнает его, то говорит такие слова:

Атос! Да, именно так! Очень рад, что вижу вас на этот раз не в Рюэйле, где вы с вашими проклятыми товарищами содрали с меня изрядный выкуп!.. Фронда!.. Все еще Фронда!.. Проклятая Фронда!.. Ну и закваска!.. Но скажите, почему ваша ненависть ко мне сохранилась дольше, чем моя к вам? Вам-то уж не на что пожаловаться: ведь вы не только вышли сухим из воды, но даже с лентою ордена Святого Духа на шее…Кстати, справедливый вопрос. Десять лет прошло! Пора бы прошлое оставить в прошлом. Хотя кое в чем Мазарини неправ. Это была не Фронда, а гораздо более старая спесь представителя древнего рода к тому, кого он полагал выскочкой-чужаком. А на нежелание Атоса открывать смысл его дипломатического поручения, Мазарини вновь говорит справедливые и здравые слова:

Право, вы меня смешите своим бесстрастием, господин Атос… Я знаю вашу тайну лучше вас, и вы напрасно не оказываете уважения человеку дряхлому и больному, который много поработал в жизни и храбро сражался за свои идеи, так же как вы за ваши… Вы ничего не хотите сказать мне? Хорошо! Не хотите отдать мне письма? Бесподобно!.. Пойдемте в мою спальню: там вы увидите короля, и при короле я…И в спальне Мазарини излагает Людовику XIV то самое поручение, с которым Атоса отправили к королю. Излагает совершенно точно — что значит, опыт. Атос же стоит в полном изумлении, не понимая, как министр мог узнать содержание бумаг, с которыми он ни секунду не расставался.

Ну, не смешно ли вам?

Мне было смешно. Вот д'Артаньян, ничего не зная о поручении Карла, еще в Лондоне сказал Генриетте, что она французская принцесса и он надеется увидеть ее в Париже. Это же очевидный шаг для заключения союза двух королей. Но Атос удивляется, как это первый министр пришел к такому выводу — ведь ни за что же не догадаться!..

И этот человек взялся за дипломатическое поручение?

Правда, потом, рассказывая королю, королеве-матери, принцу Филиппу и Мазарини, как Карл II смог вернуть себе престол, он в некотором роде взял реванш, но... и здесь не обошлось без проблем.

Как он там охарактеризовал идею д'Артаньяна?

"Странная, дерзкая и остроумнейшая мысль".Да еще и добавил слова про желание "устранить препятствие" для короля в лице Монка.

И получил от Мазарини немедленный ответ:

Ого! Да этот француз — просто злодей, — сказал Мазарини, — и мысль не настолько хитра, чтобы помешать повесить или колесовать его на Гревской площади по приговору парламента.Услышь д'Артаньян этот разговор, он вполне мог бы сказать: "Ну, спасибо, дорогой друг. Когда-то — помнится, это было больше 30 лет назад — вы назвали меня отвратительным сочинителем, но что теперь сказать про вас? Или это орденские ленты так дурно на вас влияют, что у вас что ни слово — то невпопад?!"

Нет, конечно, Атос дал разъяснения кардиналу, но в какой форме!

Я не говорил, что этот француз намеревался убить генерала Монка, а только — что он хотел устранить его. Каждое слово во французском языке имеет определенное значение, и дворяне хорошо понимают его. Впрочем, была война, и того, кто служит королю против врагов его, судит не парламент, а бог.Читая его ответ, так и хотелось сказать: "Граф, когда вы говорите, вы, конечно, блистательны. Но когда вы молчите, вы умнее".

В результате — вызвал восторг монарших особ в отношении себя и королевскую досаду в отношении друга (восторг Филиппа можно не учитывать).

Хорошо хоть Людовику очень были нужны люди и военные в том числе. Но вот помотать д'Артаньяну нервы, опираясь на рассказ Атоса, король все же не отказался.

При этом нельзя сказать, будто Атос совсем не понимал, что говорил и делал, и будто он совершенно не предполагал возможных последствий своих слов. Он даже волновался, зачем это Людовику понадобился д'Артаньян, но — волнения волнениями, а поручения короля выполнил. А если бы король и правда хотел арестовать его друга?

Так что можно сказать про дипломатические способности благородного графа де Ла Фер?

Они у него примерно такие же, как были бы у носорога, окажись он при дворе. И две следующие встречи в королем Людовиком XIV это подтвердили. С катастрофическими последствиями.

Загадка Джулио Мазарини

Помните, какое впечатление производит на читателя Мазарини после Ришелье? Кажется, будто Дюма во всем противопоставляет одного министра другому. Буквально с первой страницы!

Увы, это действительно была только тень великого человека! Ослабевшая Франция, пошатнувшаяся власть короля, вновь собравшееся в силами буйное дворянство и неприятель, переступивший границу, свидетельствовали о том, что Ришелье уже нет."Печально, — думаете вы. — Ничтожество у власти", а потом читаете роман дальше и обнаруживаете, что не все так просто.

В самом деле, Дюма все время подчеркивает трусость Мазарини, его персонажи тоже говорят о трусости кардинала и что же решает сделать кардинал в первой же главе?

Отправиться с мушкетерами в инспекционную поезду по Парижу — проверить посты. А в Париже, между прочим, постреливают. В Париже его ненавидят. В Париже мечтают его прикончить. Но... хотя кардиналу и страшновато, он отправляется посмотреть на все своими глазами.

И ведь не злобив, что интересно. Вот хотел гвардеец Коменж пустить пулю в горожанина, который пел песню против Мазарини, так нет — кардинал его удержал. "Поют, значит, будут платить", — говорит он.

Вот! Это главный грех кардинала — алчность. И какие отвратительные люди его окружают, к примеру — г-н д'Эмери, который, как говорит Дюма, вполне заслужил ненависть.

И... ох, как неловко получилось: выясняется, что д'Эмери — креатура вовсе не Мазарини, а великого Ришелье, который даже обманул короля, чтобы назначить д'Эмери управляющим финансами. Людовик XIII хотел этого человека повесить. При чтении у Дюма этой сцены создается ощущение, будто у автора яд с зубов капает. Но Ришелье, конечно, вне критики, он великий человек, смотрите, как ловко смог ввести в заблуждение Людовика!

И все же когда в романе "Виконт де Бражелон" вы будете проливать слезы над печальной участью д'Эмери, просто вспомните старую поговорку "Сколько веревочке не виться...". Людовик XIV выполнил мечту отца — повесил грабителя.

Но Бог с ним, с д'Эмери — вернемся к Мазарини. Этот человек, которого периодически обвиняют в отсутствии мужества все — от персонажей до автора — то и дело проявляет выдержку, которую очень сложно назвать трусостью.

Вспомните ситуацию — народ восстал, властям пришлось отпустить на свободу арестованного советника Бруселя, Пале-Рояль в осаде. Анна Австрийская в гневе, она жаждет уехать из Парижа и испепелить его. А вот кардинал спокоен. Еще и отчитал королеву, чтобы не истерила и не злобствовала. Спокойно объясняет ей ситуацию.

— Но ведь Бофор бежал!

— Хотите и вы бежать таким же способом?

— Значит, я пленница?

— Конечно! — воскликнул Мазарини. — Я уже битый час вам это доказываю.

С этими словами кардинал преспокойно сел за стол и занялся письмом к Кромвелю.

Анна трепеща от гнева и вся красная от негодования вышла из кабинета, сильно хлопнув дверью. Мазарини даже не обернулся.

И этого человека называют трусом, в самом деле? Особенно если еще вспомнить, как он уже после бегства в Сен-Жермен являлся в Париж, чтобы вести переговоры с принцами. Это настоящая смелость.

Скажете: "Это была договоренность, он ничем не рисковал"?

Рисковал. В большом городе всегда можно попасть на тех, кто узнает врага, но при этом не будет знать ни о каких договоренностях. Как Арамис. Если бы Арамиса не остановил Атос, Мазарини мог бы погибнуть. А ведь узнать кардинала мог не только Арамис. Но Мазарини шел на риск ради дела.

Да и алчность персонажа проявляется далеко не всегда.

Начнем с налогов. Кто-то может предложить для семнадцатого века другой способ вести войну, кроме увеличения налогов?

Или преследование знати и принцев крови. Но ведь это те же самые люди, которых усиленно пытался гнобить великий Ришелье и у которого были на это все основания — Мазарини совершенно справедливо их перечисляет. Он просто продолжил политику своего предшественника, разве что предпочитает не рубить головы — тюрьмы достаточно.

Управляет Францией как фермой? Опять же нет. Он даже способен отказаться от лично ему выгодного союза.

Помните в романе "Виконт де Бражелон" ловушку, которую он устроил для Людовика? Последняя встреча с любимой Марией Манчини (племянницей кардинала), но не для того, чтобы король все же решил жениться на ней. А чтобы тот убедился, что государственные интересы требуют жениться на испанской инфанте.

А еще вспомните его беседу с Людовиком об английской политике и необходимости соблюдать заключенные соглашения. Рассуждения о необходимости построить французский флот из обломков английского и голландского флотов. И совершенно очаровательный обмен мнениями с Людовиком:

— Вы подписали трактат с Кромвелем?

— Да, и в этом трактате Кромвель даже подписался выше меня.

— А зачем вы подписались так низко? Кромвель нашел хорошее место и занял его; таков уж его обычай.

Проницательный политик — как он точно пересказал все аргументы Карла Второго. Позднее так же точно пересказал содержимое послания английского короля, переданного с графом де Ла Фер. Это вообще было избиение младенца. Под младенцем подразумевается Атос.

Так что же у нас получается?

Умелый политик, ставящий своей целью благо Франции, при необходимости смелый — за что же его не любили?!

Ответ дан на второй странице романа "Двадцать лет спустя". Что там шепчет кардинал?

Иностранец! Итальянец! Вот их излюбленные слова.И этим словам вторит наш замечательный граф де Ла Фер.

Приходилось сделать выбор: стать мазаринистом или фрондером. Я долго сопоставлял эти два слова и в конце концов выбрал второе: по крайней мере оно французское.Что — вот так просто?! Не рассуждения о политике — цели, силы, средства — а просто происхождение слов? И происхождение самого министра?

А еще Мазарини упрекают в том, что он не любит лить кровь — кстати, один из упрекавших его опять же Атос. Второй — Коменж.

Что он выскочка. Дворянская спесь — страшное дело.

Что он трус. Об этом мы уже говорили. Но вот ведь в чем дело, д'Артаньяну тоже свойственно пугаться — об этом Дюма рассказывает достаточно откровенно. Но д'Артаньян, как французский дворянин, полагает, что страх нельзя показывать. Правда, однажды и он признается в страхе и даже заявляет, будто так боится, что готов этим хвастать.

Еще Мазарини упрекаются в хитрости и лукавстве.

Но... д'Артаньян такой же. Дюма это честно признает. И можно решить, что именно из-за этого сходства гасконец и не слишком хорошего мнения о кардинале — а кому приятно видеть свое отражение и все свои недостатки?

Неблагодарность? Ведь Д'Артаньян с Портосом спасли его, а он желал, чтобы они с Атосом сгнили в тюрьме.

Но ведь Атос был мятежником, а д'Артаньян с Портосом действительно нарушили приказ — кардинал имел полное право отдать из под суд и осудить. Но ведь не хотел (и не только потому, что у него под рукой не было Парламента). Просто он предпочитал договариваться.

Так что остается?

Деньги!

Вот это Мазарини действительно пятнает. Вспомните, как он решил прикарманить перстень, который королева велела вернуть д'Артаньяну. Да, потом он его все же отдал, но в данном случает "потом" не считается.

А, с другой стороны, великий Ришелье домогался жены своего короля. Что лучше (или хуже) — прикарманить перстень или пытаться соблазнить королеву? Впрочем, поставим вопрос иначе, ведь романтики любят говорить "Любить, так королеву". Домогаться королевы, это значит — изменить своему сюзерену-королю. Итак, что хуже — прикарманить перстень или изменить королю?

Придется признать, что оба кардинала имели достоинства и недостатки, и Мазарини был ничуть не менее велик, чем Ришелье — только действовать ему пришлось в более сложной обстановке. Крайне сложно благополучно привести королевский корабль в безопасную гавань с таким клеймом как "иностранец". Но ведь привел!

И вот ведь в чем несправедливость — весь роман "Двадцать лет спустя" персонажи только и говорят о величии Ришелье. Отдать дань Мазарини никто не попытался. Хотя нет — попытался д'Артаньян, хотя и своеобразно (в романе "Виконт де Бражелон").

Помните, какую фразу он хотел услышать от Рауля?

"Мазарини был подлец, но я пожалею о Мазарини".

Почему Атосу не нравилась Луиза де Лавальер

Вот действительно — почему?

И не говорите, что причина в том, что Луиза изменила его сыну. Дело даже не только в том, что для измены, надо чтобы двух людей связывали обязательства, а Луиза де Лавальер не была ни женой, ни даже невестой Рауля де Бражелона. Дело в том, что Атос ничего не хотел слышать о Луизе задолго до того, как она влюбилась в короля.

Вот с чего?

Да, он говорил королю, что не верит в любовь Луизы, но ведь брак в то время это вообще не про любовь. В чем же дело?

Атос полагал, что Лавальер недостаточно хороша для его сына? Но на каком основании?

Да, Луиза не была богата, но при этом она была маркизой, а Рауль — всего лишь виконт, да к тому же незаконнорожденный. И это обстоятельство всем очевидно, де Вард даже посмел публично обвинить в этом Рауля — закончилось все дуэлью. Но дуэлируй, не дуэлируй — законным от этого Рауль не станет. Так что с этой точки зрения Луиза стоит на более высокой ступени, чем Рауль.

Вы полаете, что имя графа де Ла Фер и герцогини де Шеврез значит больше, чем маркиза Лавальер и тем более отчима Луизы г-на де Сен-Реми?

А вот это с какой стороны посмотреть. Атос ведь сидит в своем имении и носа ко двору не кажет (за исключением трех случаев), так что все величие его предков — в прошлом.

С герцогиней де Шеврез все еще хуже. Хорошо, что никто не знает имени матери Рауля, потому что во время действия романа "Виконт де Бражелон" герцогиня де Шеврез — дама, которую при дворе не принимают. Чтобы встретиться с королевой-матерью герцогине приходится идти обходным путем и в конце концов добиваться благосклонности Кольбера. А потом и вовсе угождать его любовнице. По тем временам это просто позорище — отпрыск дома Роганов угождает подобной женщине, у которой и дворянство-то сомнительно.

Нет, по сравнению со всем этим, милейший Сен-Реми — это очень и очень почтенно и респектабельно.

Скажете: "А деньги, приданое?"

Да, небогатое. Так Атос тоже не богат. И Раулю богатство не грозит. Я вообще не представляю, как Атос собирался найти знатную и богатую невесту для своего сына — кто бы отдал свою дочь за небогатого бастарда? Одно дело бастард короля и совсем другое дело — бастард небогатого графа де Ла Фер. К тому же заметьте: Рауль — виконт де Бражелон, а вовсе не виконт де Ла Фер. Видимо, Атос не может дать незаконнорожденному сыну свое имя. И хотя у Атоса два графства, он не смог сделать сына сразу графом де Бражелоном, тот всего лишь виконт.

Как видите, союз с Луизой для Рауля выгоден. Надо было не зевать, договариваться с господами де Сен-Реми, срочно обручать Рауля и Луизу, а потом устроить свадьбу.

Но Атос это не сделал. Почему?

"Она недостаточно красива!" — говорят некоторые читатели.

Но опять же, брак — это не про красоту, это про выгоду. Даже если бы Луиза была страшна, это бы не помешало ей выполнять обязанности жены. Как и хромота. К тому же все признают (даже враги!), что она очаровательна. Разве что худая, ну и что?

Как там говорил про Луизу Людовик?

"Она такая худенькая, почти бесплотная".

Ой, а вам это ничего не напоминает?

"Это была... худенькая и бледная блондинка..." Помните, чье это описание? Это описание миледи.

Итак, обе блондинки, обе худенькие и бледные. У обеих голубые глаза. И еще томный взгляд — тоже у обеих.

Вы поняли? У них одинаковый типаж! Атос неосознанно переносит на Луизу свои переживания из-за жены, которая оказалась клейменой воровкой, а позднее и отравительницей.

В наше время с комплексами помогают справиться психологи, но в XVII веке ничего подобного не существовало. Потрясение молодости не позволило Атоссу устроить собственную жизнь и разрушило жизнь его сына.

Граф де Ла Фер: как устроить счастье сыну

Вы помните, как Атос отправился просить короля разрешить Раулю жениться на Луизе де Лавальер? Обычно эта история, а больше всего отказ короля, трактуют исключительно с точки зрения осуждения Людовика XIV — будто бы именно тогда он задумал отнять у Рауля невесту (а роман перечитать? Да вы что — это для слабаков!), хотя на самом деле самое интересное там поведение отца и сына.

Итак, ситуация — Рауль, встретив Луизу при дворе, все же решает просить отца разрешить женитьбу на ней, во-первых, потому что любит, во-вторых, потому что двор место не самое хорошее, оставлять там Луизу он не хочет.

Пару раз переспросив сына, уверен ли тот в своем решении, Атос дает согласие на брак и спрашивает, что сын хочет от него.

Логично? Вполне.

Рауль отвечает, что просит отца написать королю, чтобы получить разрешение на брак. Атос одобряет решение Раулю обратиться к королю, но замечает, что писать королю неприлично — надо ехать.

Вам ничего тут странным не кажется? Да, обращение к королю — это прекрасно, но оба забыли еще кое-кого.

Вообще-то у Луизы есть мать и отчим. Элементарная вежливость требует обратиться еще и к ним — надо вообще-то просить у них руку Луизы!

Но ни отец, ни сын о господах де Сен-Реми даже не вспоминают. Подумаешь, кто они такие рядом с графом де Ла Фер! После разрешения короля мы проинформируем их, что их дочь выходит замуж. Ах, они, кажется, были против (могу их понять — брак неравный обоюдно!)? Да какое это имеет значение!

Король встретил графа прекрасно — с искреннем желанием выполнить все просьбы и при необходимости помочь. Вот только просил Атос недовольно, холодно, с самым озабоченным видом. И неудивительно, что король не выдержал и задал логичный вопрос:

– Знаете, граф, – сказал он, – с самого начала нашей беседы вы удивляете меня. Вы просите у меня согласия на брак и, должно быть, очень огорчены, что вынуждены обратиться с этой просьбой. О, несмотря на молодость, я редко ошибаюсь. Иногда на помощь моему разуму приходит дружба, а иногда — недоверие, которое удваивает проницательность. Повторяю, вы просите неохотно.

– Да, ваше величество, это правда.

– Тогда я вас не понимаю. Откажите.

– Нет, ваше величество. Я люблю Бражелона всеми силами души; он влюблен в де Лавальер и рисует себе в будущем райские кущи. Я не из тех, кто охотно разбивает иллюзии молодости. Этот брак мне не нравится, но я умоляю ваше величество как можно скорее на него согласиться и таким образом создать счастье Рауля.

Как по вашему, с такими комментариями есть шанс получить согласие на брак от человека, который хочет вам помочь — в том числе снять с ваших плеч это досадное бремя?

Шансов практически нет. А ведь беседа продолжается:

– Скажите, граф, а она его любит?

– Если вашему величеству угодно, чтобы я сказал правду, я не верю в любовь Луизы де Лавальер. Она молода, еще ребенок; она опьянена. Радость видеть двор, честь служить при особе герцогини перевесят ту долю нежности, которая, быть может, живет в ее сердце. Значит, это будет супружество, какое ваше величество часто видит при дворе. Но Бражелон хочет на ней жениться; пусть так и будет.

При этом я не могу сказать, что Атос совсем уж не прав — Луиза действительно еще ребенок, и, воспитываясь почти в затворе, она совершенно не знает жизни. В отличие от тех же Монтале или Тонне-Шарант она совершенно беззащитна перед нравами двора. Но вот что это был бы обычный придворный брак — неправ, хотя бы потому, что Рауль не собирался оставлять жену при дворе, так что, выйди Луиза замуж, ничего бы не случилось.

Но дальше рассуждения Атоса еще интереснее:

– Ваше величество, я обладаю твердостью воли при столкновении со злыми людьми; у меня нет сил бороться с людьми благородного сердца. Рауль страдает, он опечален; его обычно живой ум отяжелел и омрачился. Я не могу лишать ваше величество тех услуг, которые он может оказать вам.Интересный взгляд на собственного сына. Можно ли более выразительно объявить, что Рауль принимает решение, находясь отнюдь не в здравом уме и твердой памяти, и заодно продемонстрировать сомнения, что Рауль вообще способен принимать решения? Просто редкая вера в способности сына.... И сделав такое заявление, Атос в самом деле думал, что король даст согласие на брак?

Естественно, король отказал. Потому что кто-то же должен проявить благоразумие и помочь Бражелону на деле, а не потакать его безумным капризам (потому что именно такая картина и складывается после рассуждений графа де Ла Фер). Поведение короля в данной ситуации практически безупречно. Он искренне старается помочь и графу (ведь тот так расстроен из-за безрассудного поведения сына), и виконту (хороший офицер — надо помочь ему, но руководствуясь разумом, а не страстями). Он избавляет Атоса от необходимости принести неутешительную весть сыну. Он все берет на себя.

А Луиза? А что Луиза — Атос предельно ясно назвал ее место в этой истории:

мне незачем говорить вашему величеству, почему я стремлюсь составить счастье этих детей, или, вернее, моего сына.Иными словами, Атос дал понять, что сама по себе Луиза де Лавальер его не интересует, она лишь приложение к Раулю. Король понял.

Все же — почему Атос так поступил? Зачем он так откровенно демонстрировал свое недовольство? Нет, я не ждала, чтобы Атос лгал, но когда ему надо, он всегда умел скрывать свои чувства. Лгать дурно, но еще хуже взяться за дело только затем, чтобы его провалить — есть в этом некое иезуитство.

Или Атос даже не отдавал себе отчет в последствиях своих действий? И пошел по самому легкому пути — убаюкивая сына обещаниями, как убаюкивают ребенка. Ведь из этих двух бесед Атоса — с сыном и королем — совершенно ясно видно, что он не видел в Рауле самостоятельную личность.

И, как в таких случаях и бывает, последствия этого оказались печальны.

Этот неправильный д'Артаньян

Есть книги, которые стали легендами, и этих легенд так много, что читатели давно забыли, что они помнят из книг, что из экранизаций, а что из популярных анекдотов или мемов. Мушкетерская трилогию Дюма как раз относится к таким книгам.

Помните ли вы, что д'Артаньян -- самый живой, самый упорный и жизнелюбивый из мушкетеров -- несколько раз задумывался о самоубийстве и даже пытался его осуществить?

Уверена, большинство читателей благополучно пропустили это обстоятельство мимо сознания, хотя это был один самых запоминающихся моментов третьего тома романа.

Ну, а те, кто обратили внимание на эпизод, смутно помнят, из-за чего все произошло. Так в одной из Интернет-энциклопедий я с удивлением прочла следующее:

А. Дюма,«Десять лет спустя». В какой-то момент д’Артаньян оказывается перед очень скверным выбором: или нарушить слово, данное сюзерену (данное лично и по своей инициативе, а к таким вещам он относится очень серьёзно), или предать друга — арестовать Атоса ни за что по приказу обиженного Атосом короля. Д’Артаньян, не в силах выбрать, решает заколоться, но Людовик XIV выбивает у него шпагу из рук.

"Авторы статьи написали это серьезно?! -- возмутилась я. -- Да где же д'Артаньян не мог выбрать?!"

И правда, если мы откроем роман, то увидим, что выбор д'Артаньян сделал мгновенно (он вообще очень быстро думает), и выбор был не в пользу короля. Д'Артаньян принял поручение только для того, чтобы дать возможность Атосу скрыться. Ну, да, Атос не захотел бежать -- он хотел, чтобы королю стало стыдно (несколько наивное желание, вы не находите?). В результате д'Артаньяну пришлось очень резко объясняться с королем и в попытке вызвать тот самый стыд наговорить королю гораздо больше, чем сказал Атос. Парочка пассажей явно подпадала под "оскорбление королевского величия". А дело было в том, что король первоначально вообще не понимал, в чем причина его бунта. Еще бы, ведь с точки зрения короля, он облегчил д'Артаньяну ситуацию, ведь тот не обязан был брать арест на себя -- это мог сделать и капитан королевской стражи (в общем, Атос мог вечно дожидаться устыдившегося короля).

"А причем тут попытка самоубийства?! -- спросите вы. -- Если д'Артаньян легко принял решение, у него не было оснований для самоубийства!"

Ну, как сказать... Для военного и дворянина основанием для самоубийства может стать то, на что мы и внимания не обратим. С точки зрения д'Артаньяна, король его оскорбил, хотя в данной ситуации король об этом даже не помышлял -- он просто в гневе отшвырнул шпагу д'Артаньяна, когда тот почтительно положил ее перед ним (почтительность, конечно, была еще та -- сначала назвать плохим и негодным королем, довести до исступления, а потом положить шпагу).

И вот тут д'Артаньян осатанел. Отправить солдата в Бастилию -- это нормально. Изгнать -- тоже. Да и отправить на эшафот -- дело обычное. Но оскорбить шпагу -- это просто ни в какие рамки! Вот король и получил:

--К оль скоро эта шпага поругана, -- подумайте об этом, ваше величество, -- у нее не может быть других ножен, чем ваше сердце или мое. Я выбираю свое, государь; благодарите бога и мое долготерпение!

Ну, и что после этого оставалось королю?

Во-первых, остановить. Во-вторых, написать приказ об освобождении Атоса.

И при этом, я не могу исключать, что в действиях д'Артаньяна не было определенной демонстративности. Дюма отмечал, что д'Артаньяну случалось изображать свой гнев сильнее, чем он был. Но так или иначе, своего он добился, пусть и экстремальными средствами.

И при этом не стоит думать, будто все это было спектаклем. Д'Артаньян реально готов был пойти до конца. Да и в том же романе "Виконт де Бражелон", решив, что ему не удастся арестовать Фуке (у того лошадь была лучше, чем у д'Артаньяна, а потом лошадь капитана и вовсе пала) и испугавшись, что его заподозрят в получении взятки, мушкетер готов был застрелиться. К счастью, Фуке выбросил пистолеты, чтобы д'Артаньян не мог до них дотянуться.

Удивительное дело, но эти сцены мало кто помнит. И уж тем более вы не увидите их ни в одной экранизации. А зря. Они показывают героев с совершенно неожиданной стороны.

Что не так с Раулем де Бражелоном?

Вы спросите, а почему я вообще полагаю, что с Раулем что-то не так?

Сами посудите, если человек 25-27 лет решает покончить с жизнью из-за несчастной любви, это вряд ли можно счесть нормальным. И слова, что в те времена люди жили сердцем, не то что в наше жестокое время, как-то не убеждают.

Как же такое могло случиться? Давайте посмотрим.

Первый раз Дюма вывел Рауля в романе "Двадцать лет спустя" в пятнадцатилетнем возрасте. Юный Рауль влюблен в семилетнюю девочку, причем эта любовь длится уже 3-4 года, и они вместе строят планы дальнейшей жизни, словно им по двадцать лет.

Бывает, конечно, хотя обычно проходит. Детские влюбленности редко длятся долго, если, конечно, не заострять на них внимание. Обе стороны -- и Атос, и родные маленькой Лавальер -- внимание все же заострили. Хотя и это не такая уж беда. Обратим внимание на другое -- как в целом Атос воспитывает своего сына. Слово Атосу:

— О, что касается признательности, то она должна быть взаимной: я обязан ему столько же, сколько он мне. Я не говорю ему этого, но вам, д’Артаньян, скажу правду: в сущности, я в долгу у него.

— Как так? — удивился мушкетер.

— Конечно, боже мой, как же иначе! Ведь он причина перемены, которую вы видите во мне. Я засыхал, как жалкое срубленное дерево, лишенное всякой связи с землей; и только сильная привязанность могла заставить меня пустить новые корни в жизнь. Любовница? Я был для этого стар. Друзья? Вас уже не было со мной. И вот в этом ребенке я вновь обрел все, что потерял. Не имея более мужества жить для себя, я стал жить для него. Наставления полезны для ребенка, но добрый пример еще лучше. Я подавал ему пример, д’Артаньян. Я избавился от своих пороков и открыл в себе добродетели, которых раньше не имел. И полагаю, что не преувеличиваю, д’Артаньян. Рауль должен стать совершеннейшим дворянином, какого только наше обнищавшее время способно породить.

Ой! А, может, не надо воспитывать совершенство, да еще во времени, которое Атос сам же назвал "обнищавшим"? Совершеннейший человек -- это одно сплошное несовершенство. Идеалу трудно найти место в неидеальном мире.

Но Атос так старается. Возвышенные речи, клятва с Рауля в верности королям в королевской усыпальнице Сен-Дени. Военная карьера для сына. И... вот зря он отказался дать возможность Раулю поближе познакомиться с матерью -- герцогиней де Шеврез. И зря заставлял умолкать д'Артаньяна, когда в присутствии Рауля тот проявлял свою неидеальность. Освежающе вредное влияние и первой, и второго могло бы оказаться полезным для юноши. Но... чего нет, того нет.

И в результате в начале романа "Виконт де Бражелон" (Раулю 25 лет, Луизе 17) мы видим странную картину -- Рауль де Бражелон, совершеннолетний дворянин, имеющий десятилетний опыт участия в войнах, влюбленный в очаровательную семнадцатилетнюю девушку ведет себя в отношении ее и своего отца так, словно ему все еще пятнадцать.

Когда семнадцатилетняя Луиза говорит: "Неужели король решится ослушаться матери? Неужели такой король, как он, захочет подать дурной пример? Когда родители запрещают любить, надо прогнать любовь!" -- это нормально. От девушки ее возраста в те времена именно этого и ждали.

Но когда военный двадцати пяти лет от роду, опасаясь, что может некстати встретиться с матушкой любимой девушки, и она догадается о его встрече с Луизой, говорит: "Она, пожалуй, скажет моему отцу!" -- в этом есть некоторая патология. И возникает мысль, а может Ора де Монтале была не так уж и неправа, когда высмеяла его и говорила, что в Блуа умеют обходиться без согласия папенек?

В самом деле, как реагировать на такое заявление автора: "Мы видели, что Рауль оставил в Блуа и другую любовь, кроме сыновней. Но отдадим ему справедливость: если б не случай и не Ора Монтале, эти два демона-соблазнителя, Рауль, исполнив поручение, поскакал бы прямо к отцу; он, наверное, оглядывался бы, но не остановился, если бы даже сама Луиза простирала к нему руки."

Отец запретил видеться с девушкой -- и Рауль слушается. Более того, когда отец принимается допрашивать его (это совершеннолетнего-то офицера), не виделся ли он с Луизой де Лавальер, Рауль краснеет, бледнеет и дает полный отчет -- виделся, где и благодаря кому.

Когда в 15 лет он не смеет опоздать на ужин даже после травмы Луизы -- для его возраста это нормально. Когда в 25 он настолько послушен отцу и несамостоятелен в своих действиях -- это сигнал тревоги. Не удивительно, что в романе, где весь королевский двор только и думает о любви, в Рауля никто не влюбляется, разве что в Англии, но там этому есть простое объяснение -- у Рауля романтичная репутация покинутого влюбленного. А так? Рауль слишком рассудителен, слишком правилен, слишком послушный сын, чтобы быть способным на чувство. Кто же знал, что за этой холодной маской могут бушевать нешуточные страсти.

Кстати, ставя препятствия для Рауля, граф де Ла Фер, сам того не понимая, раздул страсть, которую хотел потушить. Если бы Рауль имел возможность спокойно видеться с Луизой, скорее всего его чувство постепенно сошло бы на нет. Ведь и любовь короля к Луизе во многом объяснялась препятствиями, которые надо было преодолевать.

Впрочем, как раз король сделал все, чтобы препятствия преодолеть, и тем самым наглядно продемонстрировал Луизе разницу между собой и Раулем. Ее выбор был очевиден.

И когда Рауль стал жаловаться и обвинять Ору де Монтале, она в своих словах опять же была права:

— Вы на меня сердитесь?

Рауль одно мгновение смотрел на нее в упор, затем, опустив глаза, произнес:

— Да.

— Вы считаете, что я участвовала в заговоре, который привел к вашему разрыву с Луизой?

— Разрыву… — повторил он с горечью. — О сударыня, разрыва не может быть там, где никогда не было ни крупинки любви.

— Заблуждение! Луиза любила вас.

Рауль вздрогнул.

— Это не было страстью, я знаю, но она все же любила вас, и вам надо было жениться на ней до отъезда в Англию.

Рауль разразился таким мрачным смехом, что Монтале содрогнулась.

— Вам хорошо так говорить, сударыня… Разве мы женимся на той, кто нам по сердцу? Вы, видимо, забываете, что в то время король уже приберегал для себя любовницу, о которой мы говорим.

— Послушайте, — продолжала молодая женщина, сжимая холодные руки Рауля в своих, — вы сами кругом виноваты: мужчина вашего возраста не должен оставлять в одиночестве женщину ее возраста.

— Значит, нет больше верности в мире, — вздохнул Рауль.

— Нет, виконт, — спокойно ответила Монтале. — Однако я должна вам заметить, что если бы вместо того, чтоб холодно и философски обожать Луизу, вы разбудили в ее сердце любовь…

Конечно, он не пожелал понять ее, но ведь она была права. Откуда неопытной Луизе в ее семнадцать лет, живущей до этого почти в затворничестве, было разобраться в своих чувствах?

В общем, примерно понятно, почему Рауль оказался несчастен в любви. Любое пламя надо подкармливать, а как раз этого он и не делал.

Но почему он выбрал такой конец? Любовь любовью, уязвленная гордость, но ведь в худшей ситуации его отец выжил. Под чужим именем поступил в мушкетеры, пил, безобразил, влезал в авантюры, но тем самым выжил. Почему это не удалось Раулю?

Во многом из-за неправильного воспитания. Та самая идеальность. Атос не случайно признался:

Я не был для вас другом, Рауль, потому что я показал вам лишь одну сторону жизни; я был печален и строг; увы! Не желая того, я срезал живительные ростки, выраставшие непрестанно на стволе вашей юности. Короче говоря, я раскаиваюсь, что не сделал из вас очень живого, очень светского, очень шумного человека.Но и это еще не все. Вспомним последний разговор графа де Ла Фер с королем. Атос ломает свою шпагу и говорит следующее: "Мой род и я сам отныне свободны от всякой привязанности и всякого уважения к вам, в которых я заставил поклясться моего сына в склепе Сен-Дени перед гробницами ваших великих и благородных предков. Вы стали нашим врагом, ваше величество, и отныне над нами лишь один бог, наш единственный повелитель и господин. Берегитесь!"

Что после этого остается Раулю? Служба в армии, где страдание могло бы отступить, потому что страдать просто некогда? Так это же служба королю, а Атос от нее отказался.

Отъезд в Новый свет? Так это тоже служба королю.

Мятеж? Нет, Атос отказался и от него, потому что "Пусть лучше король будет виновен передо мной, чем я перед ним".

Какие еще у Рауля были возможности действовать и тем самым жить?

Никаких. Своими красивыми жестами отец загнал его в угол.

Ах да, Англия. Но в Англии от Рауля ждали любви, а он был не в том настроении, да и чем безделье в Англии отличалось от безделья в отцовском замке?

И Рауль решил отправиться в Африку с Бофором.

И ведь здесь опять обнаружилась засада. Бофор правильно сказал Раулю, что не стоит обманывать себя -- это раньше можно было говорить "Я служу Бофору или Конде, а теперь все мы служим королю". И Рауль объявил, что будет служить Богу, став рыцарем Мальтийского ордена.

Но... в Африку он отправился, так и не став рыцарем (то есть практически монахом). И следовательно, всегда помнил, что нарушил клятву. Две клятвы -- отцовскую и свою.

И что в результате ему оставалось делать? Только умереть.

Хотел он того или нет, но Дюма очень наглядно продемонстрировал, к чему приводит неправильное воспитание и как опасно отстать от своего времени.

Кто подставил Рауля де Бражелона?

Читатели периодически уверяют меня, будто я задаю странные вопросы. Кто подставил Рауля де Бражелона, из-за кого его честь оказалась под угрозой — да это вообще не вопрос, тут все очевидно! Луиза де Лавальер изменила Раулю и стала возлюбленной короля — вот и ущерб чести Рауля.

Вот только на самом деле это не так.

Любовь Луизы к королю задевала сердце Рауля, задевала его самолюбие, но вот причем тут честь?! И не стоит отмахиваться от этого вопроса, ведь честь — это не то, что человек семнадцатого века думал сам о себе, это то, что о нем думали другие. А с чего другим было как-то пенять Раулю за поступок Луизы? Она не была его женой.

Скажете: "Она была его невестой!", но многие ли знали об этом?

Если вспомнить, то сначала почти никто.

Об этом не знал граф де Сент-Эньян, друг короля, который был в курсе всех событий двора. Узнает он это только от Людовика, который до этого начисто забыл, что руку Луизы просил для виконта де Бражелона его отец. Да и зачем королю помнить? Ведь тогда он хорошо понял, что граф де Ла Фер против брака сына с Лавальер, так что вопрос снимается как неактуальный. Какой брак, какой жених? Забудьте...

Об этом не знала Генриетта Английская, у которой служила Луиза. Иначе никогда бы не предложила королю использовать Луизу как ширму в своей любовной истории с Людовиком. Так не поступают по отношению к невесте человека, отцу которого ее брат обязан короной. Нет-нет, потом она что-то такое вспомнила, опять забыла, и окончательно в голове у нее прояснилось только тогда, когда сам Рауль назвал Луизу своей невестой в ходе аудиенции у принцессы. Это случилось перед его отплытием в Англию.

О том, что Лавальер невеста виконта де Бражелона не знала и ее подруга Атенаис де Тонне-Шарант. И узнала при интересных обстоятельствах — благодаря Раулю опять же. Помните? Лавальер, Монтале и Тонне-Шарант подслушали беседу Рауля и де Гиша. И Рауль назвал Луизу просто по имени!

И у Тонне-Шарант сразу возникли вопросы:

— Что это значит, Лавальер? — заговорила мадемуазель де Тонне-Шарант. — Виконт де Бражелон назвал вас в разговоре Луизой. Почему?

— Мы вместе воспитывались, — отвечала мадемуазель де Лавальер, — мы знали друг друга еще детьми.

— А кроме того, господин де Бражелон твой жених.

— А я и не знала! Это правда, мадемуазель?

— Как вам сказать, — отвечала Луиза, покраснев, — господин де Бражелон сделал мне честь, просил моей руки, но…

— Но что?

— По-видимому, король…

— Что король?

— Король не хочет дать согласия на этот брак.

— Почему? При чем тут король? — проворчала Ора. — Да разве король имеет право вмешиваться в подобные вещи?.. «Пулитика — пулитикой, — как говаривал Мазарини, — а любовь — любовью!». Раз ты любишь господина де Бражелона и он тебя любит, так венчайтесь. Я даю вам согласие на брак.

Атенаис расхохоталась.

Кстати, обратите внимание, как деликатно Луиза трактует ситуацию. Ее слова никак не бросают тень на Рауля, что бы там в дальнейшем не произошло. "Вместе воспитывались, знали друг друга детьми" — это ни к чему не обязывает. А когда Монтале называет Рауля ее женихом, а Атенаис требует уточнений, опять деликатно: "Как сказать, оказал честь — просил руки, но король не дал согласия на брак..." Вообще-то подтекст такой: просить — не значит, получить, а раз король отказал, то, наверное, господин де Бражелон не жених.

И опять же — честь Рауля в данном случае не задета, потому что причина отказа короля обидна для Луизы, но не для Рауля.

Почему же все изменилось?

А причина заключалась в трех людях — в Рауле, который написал письмо своему другу де Гишу, графе де Варде и де Гише.

Де Вард злословил о Луизе (ненавистники бывают очень проницательными людьми и знают то, о чем другие и не подозревают), Рауль написал об этом де Гишу, а тот решил изобразить из себя рыцаря без страха и упрека.

Вот только Гиш никогда не отличался особым умом. Сначала он начинает наводить справки о Лавальер у... Маликорна. Молодец, хорошо придумал! Интересно, сколько слуг и прочей придворной мелюзги узнали о его расспросах и какие выводы сделали? И кому рассказали о своих выводах?

Затем граф решил проучить де Варда. Но де Вард не новичок при дворе, он решил совместить два дела — уязвить и Гиша, и принцессу Генриетту. И в результате, пытаясь отвести подозрения от принцессы, Гиш фактически сделал ширмой — кого? — опять Лавальер!

Как там было сказано про ссору? "... де Вард хотел, чтобы поводом для нее была принцесса, а де Гиш затевал ее только ради Лавальер".

Оцените логику. То есть Гиш догадывается, что ссора с де Вардом из-за принцессы поставит под удар принцессу. А вот догадаться, что ссора с де Вардом из-за Лавальер и Рауля ставит под удар Луизу и Бражелона, де Гиш уже не смог. Но и этого мало, чтобы показать, какой де Вард злобный человек, Гиш догадался публично зачитать письмо Рауля.

Еще раз — публично зачитал письмо Рауля!

Что тут скажешь? Только то, что те наставники, что учили де Гиша логике, совершенно незаслуженно получали от его отца деньги. В глазах людей де Гиш крепко накрепко связал имена Лавальер и Бражелона.

И ладно бы, если в ходе дуэли де Гиш подстрелил де Варда — это частично обелило бы и Луизу, и Рауля. Но Гиш сам словил пулю, а для людей семнадцатого века это было существенным минусом против Луизы и Бражелона.

А дальше началась цепная реакция. Перечитайте беседы Маникана (друга де Гиша, кстати) с принцессой Генриеттой, и беседу Генриетты с королевой-матерью и королевой, и оцените, как "заступничество" де Гиша ударило и по Лавальер, и по Бражелону. Как там сказал Маникан:

Вот уж подлинно прекрасную услугу оказал он мадемуазель де Лавальер и господину де Бражелону! Дуэль наделала шуму, который порядком обесславит эту девицу и неминуемо поссорит ее с виконтом. Таким образом, пистолетный выстрел господина де Варда одновременно убил честь женщины, счастье мужчины и, может быть, смертельно ранил одного из лучших дворян Франции.И не надо думать, будто Маникан лжет, чтобы добиться от принцессы заступничества для Гиша. Он дает совершенно правильную оценку поступку графа, и об этом де Гишу стоило задуматься до того, как он влез в это предприятие.

И ведь что удивительно — у Гиша были самые лучшие намерения, и он даже не понял, что подставил под удар и Луизу, и собственного друга.

Хорошие намерения... Все помнят, какая дорога ими вымощена.

Луиза, Рауль и король...

"Луиза никогда не любила Рауля... — частенько говорят читатели. — Но если бы она ему призналась, что разлюбила, все было бы по другому..."

Неужели? По другому? А что бы изменилось от признания Луизы? Неужели характер Рауля?

"И уж во всяком случае, она не должна была признаваться в любви к королю под королевским дубом!"

А что бы изменилось, если бы она не призналась?

По тем временам любовь и брак были не одним и тем же. Чаще всего, они вообще не пересекались.

Брак — это деловое предприятие, это выгода, связи, объединение земель, титулы и т.д. А любовь — это утешение для сердца, когда больше ничего не остается. Временами, конечно, кое-что все же остается, но живут-то люди не ради любви.

Между прочим, в романе "Виконт де Бражелон" об этом периодически говорится прямо. Когда читателю кажется, будто герои долго и нудно копаются, кто кого и как любит, вопрос чаще всего в другом. В том, как выжить при дворе. В социальном неравенстве. В том, как в принципе мужчины и женщины смотрят друг на друга. И какая-то совсем невеселая картина вырисовывается.

Ну, призналась Луиза в любви к королю и что? Вон де Гиш все время признавался Раулю в любви к принцессе Генриетте. И что на это ответил Рауль?

"Ну, любуйся ей, обожай ее; ибо, увидя ее, никто не может не влюбиться, если только сердце его не занято другой. Но, любя ее, уважай в ней прежде всего сан ее мужа, потом его самого и, наконец, не забывай ее собственной безопасности".

И все! Ах да, он еще говорит, что надо уметь держать себя в руках и вообще — де Гиш сам во всем виноват. Прекрасные слова! Проблема была лишь в том, что почему-то, когда дело коснулось его, Рауль не смог следовать собственному совету.

Но, возвращаясь к Луизе... Любить короля — это все равно, что любить далекую звезду, простите — Солнце. Любите сколько хотите и живите обычной жизнью, потому что любовь и брак это принципиально разные вещи.

"Да, но если бы Луиза не болтала, то король не услышал бы ее признание!" — возразит читатель.

А вы не задумывались, почему так получилось, что король услышал то, что не предназначалось для его ушей?

Все очень просто. Дело в том, что судьба Луизы была решена не ею и до того, как она призналась в любви к королю. Если вы помните, король искал ее целенаправленно в компании с графом де Сент-Эньяном и в расчете, что Сент-Эньян разболтает об этом всему свету.

Почему?

А потому, что король был влюблен в жену брата — принцессу Генриетту Английскую. Естественно, это вызвало ревность жены Людовика и ревность мужа Генриетты. И вот чтобы избавиться от ревности король и принцесса решили, что им нужна ширма — какая-то придворная дама, точнее, фрейлина, в которую якобы будет влюблен король, чтобы за этой ширмой никто не видел настоящей любви Людовика. Выбор пал на Луизу.

Мило, правда?

Это случилось до признания Луизы под королевским дубом.

Вот тогда-то ее судьба и была решена — совершенно без ее участия. Короля и принцессу совершенно не волновали ее чувства, ее добродетели, ее репутация, ее будущее. Главное было — прикрытие для них. Поэтому действовать Людовик начал с максимальной оглаской. Он рассчитывал на то, что Сент-Эньян все разболтает. И тот действительно начал везде болтать.

Сообщение о том, что король ночью бегал за Лавальер, и что Лавальер призналась в любви к королю, в один миг облетело весь двор, достигло королевы-матери и принцев.

При такой огласке странным было лишь одно — что об этом сразу же не узнал Рауль. Другая странность заключалась в том, что король ответил на чувство Луизы. С гораздо большей вероятностью он мог не обратить на это внимания или вовсе высмеять Луизу — такое бывало. Разве что в данном случае смеяться Людовику было невыгодно — ему все же была нужна ширма.

При этом идея, что Луиза, скорее всего, лишь прикрытие для Людовика и Генриетты, тоже не была для многих чем-то невозможным. Об этом подумал Арамис и посоветовал Фуке приударить за Луизой, потому что если она достаточно ловка, то все секреты короля и Генриетты будут в ее руках. С такой особой надо быть в хороших отношениях.

О Рауле Арамис не вспомнил. И не потому, что будто бы нехороший человек. Просто живут люди не ради любви — любовь это приятный бонус, а женщины (даже самые прекрасные) — всего лишь почетный приз. А главное в жизни — высокие цели, карьера. А женщины? Не одна, так другая. Хорошо что Рауль не узнал еще и об этом обстоятельстве жизни Луизы, а то образ Луизы стал бы в его глазах совсем черным. Мало того, что король, так еще и денежный мешок! И при этом Луиза была в этом совершенно неповинна.

Или вон Маликорн хотел предупредить Рауля, что Людовик собирается использовать Луизу как ширму, мол, не надо волноваться, все в порядке, нет тут никакой любовной связи. Как истинный придворный, он был уверен, что это нормально. Можно ж выгоды получить — титулы, должности, ордена. И деньги, если уж на то пошло. Что такого-то? Главное — предупредить.

Вот только Рауль — результат воспитания Атоса — по своей сути не придворный. Если бы он узнал, что из Луизы сделали ширму, это был бы даже больший удар, что не любящая его Луиза. Потому что это ужасающе оскорбительно и унизительно.

И при этом не думайте, будто король и Генриетта злодеи — они всего лишь избалованные до невозможности юнцы с почти абсолютной властью.

И вот в результате Сент-Эньян своим красивым рассказом о признании под дубом — публичным рассказом о случившемся, перед всем двором! — фактически пускает на ветер репутацию трех девушек. Если вы помните, там еще и Тонне-Шарант делала признания и кое в чем наговорила гораздо больше Луизы, да и Монтале наболтала лишнего. А ответ Генриетты, который воспринимается читателями как ревность и как злая шутка над королем, вообще-то хоть как-то этих девушек спасает.

И в этих условиях — какие уже признания? От Луизы уже практически ничего не зависит. И не зависело бы даже в том случае, если бы она продолжала любить Рауля. Для всех этих блистательных придворных и короля — она не человек, а последовательно ширма, мостик к королю, прекрасная Луна — спутница Солнца, препятствие, утешительный приз...

Для Рауля, кстати, тоже не человек. Последовательно то идеал на пьедестале, то падшая. И падшей она была бы для него даже в том случае, если бы просто оставалась невинной ширмой.

А она оказалась живая. Вот ведь не повезло!

Дюма детективщик, д'Артаньян — детектив!

"Дюма детективщик? Где?! — может спросить любознательный читатель. — И при чем тут д'Артаньян? Гасконец солдат, дуэлянт, иногда авантюрист, но с какого бока он детектив?"

С какого, с какого... С того, что король Людовик XIV поручил ему провести расследование. И ведь хорошим оказался детективом.

Не знаю почему, но читатели и кинематографисты дружно забывают этот великолепный эпизод. Хотя... эпизод занимает 5 глав. Как хорошо бы эти главы смотрелись в сериале! Но чего нет, того нет. Так что напомнить об этой истории хочу я.

Если вы помните, во втором томе романа "Виконт де Бражелон, или Десять лет спустя" фигурирует де Вард-младший — сын де Варда из "Трех мушкетеров". И в отношении де Варда-младшего для нас важны два момента.

1. В романе де Вард-младший ненавидел д'Артаньяна, Рауля и вообще людей. Д'Артаньян его тоже не любил.

2. В романе де Вард-младший дрался на дуэли с де Гишем и тяжело его ранил.

Вокруг этой дуэли Дюма и устраивает детектив.

Еще в прошлом веке, когда я впервые прочла роман, я ужасно досадовала на де Гиша, который мало того, что очень по глупому все устроил, так еще и дал себя подстрелить вместо того, чтобы подстрелить де Варда.

Зато я оценила, как эта дуэль позволила Дюма показать д'Артаньяна с совершенно неожиданной стороны — в качестве детектива.

Конечно, это не совсем детектив. В детективе читатель не знает, что именно произошло и кто виноват. В романе "Виконт де Бражелон" мы уже обо всем знаем. Не знает король и очень хочет узнать. А читателям интересно, сможет д'Артаньян восстановить ход событий или нет.

Смог и как!

Приказ короля понятен — отправиться на поляну, где был тяжело ранен человек (король не говорит д'Артаньяну кто это), все осмотреть, результаты доложить. Да, еще король распоряжается, чтобы д'Артаньян ни с кем не разговаривал и никого не расспрашивал.

Д'Артаньян все исполнил и даже с конюхами не разговаривал — лошадь седлал сам. Доехал до поляны, тщательно все осмотрел, задумался и вернулся к королю.

И вот как он начинает рассказ:

— ...Погода благоприятствовала только что произведенному мною расследованию: сегодня вечером шел дождь, и дороги развезло…— К делу, господин д’Артаньян!— Государь, ваше величество сказали мне, что на поляне в роще Рошен лежит мертвая лошадь; поэтому я прежде всего стал изучать состояние дорог. Я говорю — дорог, потому что в центре поляны пересекаются четыре дороги. Свежие следы виднелись только на той, по которой я сам приехал. По ней шли две лошади бок о бок; восемь копыт явственно отпечатались на мягкой глине. Один из всадников торопился больше, чем другой. Следы одной лошади опережают следы другой на половину корпуса....А дальше д'Артаньян, читая следы, точно рассказывает, что же произошло на поляне. И хотя мы уже все знаем, рассказ не скучен, так как вызывает восхищение внимательностью гасконца. Король тоже восхищен. Еще бы, оцените:

— И человек с пробитой шляпой стрелял вторично?— Он сделал уже два выстрела, государь.— Как вы узнали это?— Я нашел пистолетные пыжи.И дальше:

— Государь, пока упавший поднимался, его противник успел зарядить пистолет. Но он очень волновался, и рука его дрожала.— Откуда вы это знаете?— Половина заряда просыпалась на землю, и он уронил шомпол, не успев засунуть его на место.— Вы сообщаете мне удивительные вещи, господин д’Артаньян.— Достаточно немного наблюдательности, государь, и любой разведчик был бы способен доставить вам эти сведения.Между прочим, роман писался в 1847-1850 годы. Совсем недавно в США Эдгар По написал один из первых детективов, и вот Дюма создает свой детектив — с д'Артаньяном в роли эксперта-следопыта!

И что интересно — в точности передав королю, что именно произошло на поляне, кое о чем гасконец умолчал. Судите сами.

— Бедный де Гиш! — воскликнул король.— Так это был господин де Гиш? — спокойно сказал мушкетер. — У меня самого возникло такое предположение, но я не решался высказать его вашему величеству.— Каким же образом оно возникло у вас?— Я узнал герб Граммонов на сбруе убитой лошади.Заметьте, первоначально об этом капитан мушкетеров умолчал. И можно быть уверенным, узнав, что речь идет о де Гише, он сразу понял, кто был его противником. Ссора-то была громкая, а д'Артаньян не раз проявлял очень хорошую осведомленность о том, что происходит при дворе.

Но... молчит. Не выдает, хотя речь и идет о враге. Де Вард бы на его месте выложил все, да еще и добавил бы.

Но у гасконца свои представления о чести. При этом он вновь демонстрирует прекрасную наблюдательность и аналитические способности:

— Как вы можете доказать, что эти люди пришли после поединка?— Совершенно неопровержимо: во время поединка дождь перестал, но земля не успела высохнуть, и следы ног ясно отпечатывались на влажной почве. Но после дуэли, когда господин де Гиш лежал без чувств, подсохло, и следы отпечатывались не так отчетливо.От восхищения Людовик всплеснул руками.Далее расследование ведет сам Людовик. А что — опросил одного эксперта, потом потенциального свидетеля, затем второго эксперта — врача! Затем попытался столкнуть экспертов и свидетеля лбами. Пригрозил свидетелю арестом — классика, правда? И все-таки узнал правду — сначала без имен.

И знаете, что интересно. Вот вроде в романе периодически персонажи твердят "Как люди мельчают...", но как раз в этой сцене д'Артаньян говорит иное: "... у меня было неважное мнение о новом поколении. Теперь же я вижу, что ошибался и наша молодежь не так уж плоха".

Вот только правда для короля оказалась не самой приятной и означала, что расследование надо спустить на тормозах. Наверное, это один из первых детективов, который так заканчивается. Не было никакой дуэли, не было нарушения закона, НЕ БЫ-ЛО! Неудачная засада на кабана, с кем не бывает.

И д'Артаньян не спорит. "Да, она очень, очень опасна — засада на кабана!" — говорил он в каждой комнате Лувра, по которой проходил.

А имя противника де Гиша королю назвал Сен-Эньян — королю же все равно придется простить. Но... как сказал король: "Простить — не значит забыть".

Он вообще мало что забывал.

Загадка Луизы де Лавальер

Когда я читала в юности роман "Виконт де Бражелон", никакой загадки характер Луизы для меня не представлял. Но последнее время я вижу все больше самых фантастических рассуждений об этом персонаже Дюма.

Кем видят Луизу читатели?

Одни хитрой изменщицей — вот именно такими словами.

Дурой и плаксой.

Лицемеркой...

Трусихой...

Бледной молью, которая совершенно не заслуживает внимания...

Продолжать можно долго.

Ну, а все-таки — что из себя представляет Луиза де Лавальер?

Первый раз мы видим ее в романе "Двадцать лет спустя". Ей 7 (да, всего семь!) лет. Раулю, между прочим, пятнадцать. Разница — восемь лет. Ребенок и подросток рассуждают о любви, строят планы, как будто они уже взрослые. Так и хочется сказать: "Детский сад, штаны на лямках..."

При этом поклоняться Луизе Рауль начал еще раньше, когда ей было 3-4 года! Как рассказывает Атос: "Родные маленькой Лавальер сначала все посмеивались, но и они, кажется, начинают хмурить брови".

Заметьте это "и они". То есть Атос тоже недоволен. В принципе всех можно понять: мальчик-подросток испытывает странные чувства к маленькой девочке — это неправильно.

И в связи с этим вопрос: "А как эти отношения могут налагать какие-либо обязательства на Луизу? С чего?! Вы будете считать себя связанной любовными обязательствами с детсадовским или школьным другом?"

Скажете: "Луиза была невестой Рауля" — и ошибетесь.

Чтобы кто-то считался чьей-либо невестой, необходимо соблюдать определенные формальности. И что видим мы? Да ничего!

В пятнадцать лет Рауль отправляется воевать, воюет десять лет и даже с отцом видится дай Бог раз в год. При его первом появлении в романе "Виконт де Бражелон" мы узнаем, что отца он не видел год. Полагаете, Луизу он видел чаще?

Ан нет, ему вообще запрещено с ней видеться! Ей, кстати, тоже. Никаких формальных шагов к заключению помолвки никто не предпринимает. Какие-либо обязательства между семьями отсутствуют.

Это формальная сторона дела.

Теперь смотрим фактическую. 17-летняя Луиза как минимум год не видела Рауля. Ее воспоминания о нем — это детские воспоминания. Думать об этом она может что угодно, но факт остается фактом. Конечно, она пишет красивые письма Раулю, но хотя там и есть строки "сердца бились рядом", на самом деле это детское письмо старательной школьницы и ключевое слово там "дружба", а не что-то иное:

Я была бы очень несчастлива, если бы вы не так горячо просили меня вспоминать о вас. Здесь все говорит мне о первых годах нашей дружбы, так быстро промелькнувших, так незаметно улетевших, и никогда ничто не истребит их очарования в моем сердце.Да-да, пролетевшие годы дружбы. Это воспоминания. "Пролетело..."

Теперь разберем образ жизни.

В Блуа Луиза с одной стороны живет практически в затворничестве, с другой — довольно легко и благополучно при герцогине Орлеанской (жены Гастона Орлеанского — дяди Людовика XIV). Луиза не занимает никакой формальной должности, к ней хорошо относятся просто как к падчерице господина де Сен-Реми. И хотя Блуасский замок огромен, образ жизни герцогов Орлеанский — это не жизнь двора, пусть даже игрушечного. Их образ жизни больше всего напоминает жизнь обычных сельских дворян, правда, богатых. Эдакая провинциальная Аркадия. И вот из этой провинциальной Аркадии Луиза попадает в серпентарий — то есть, ко двору.

Крайне опасное предприятие.

Почему опасное?

А вы вспомните, как встречают девушек-фрейлин господа придворные. К примеру, Великий Конде о мадмуазель де Тонне-Шарант: "Ба! Знаем мы этот вид, виконт! Через три месяца она будет ручная" (как, по-вашему, что он подразумевает под словом "ручная"?)

А другие? Очаровательная беседа:

— Кто возлюбленные этих девиц?

— Вы спрашиваете о Монтале?

— Да, сперва о ней.

— Вы, я, де Гиш, всякий, кто пожелает. [А ведь это, добавлю, неправда]

— А другой?

Уважение к девушкам?

Да, бросьте! Это охотники, обнаружившие новые объекты охоты.

И когда позднее в Фонтенбло под дубом три подруги — Луиза де Лавальер, Ора де Монтале и Атенаис де Тонне-Шарант — рассуждают о придворных, это вовсе не разговор о любви, как можно подумать и как говорит де Сент-Эньян. Это разговор о том, как жить в обстановке двора:

...хороша ваша земля. Земля, где мужчина курит фамиам перед женщиной, пока у нее не закружится голова и она не упадет; тогда он наносит ей оскорбление.В переводе на современный язык слова Атенаис звучат так:

Подруги, нас окружают сплошные козлы, у которых желание одно — поматросить и бросить. Как будем выживать?!И не удивительно, что наивный вопрос Луизы "А зачем же падать?" вызывает скепсис и взрыв смеха. Как и ее монолог о самопожертвовании и сохранении чистоты:

... я буду умолять своего возлюбленного не посягать на мою чистоту и свободу; я скажу ему — и он поймет это, — что душа моя разрывается, отказываясь от наслаждений; а он, обожая меня и тронутый моей скорбной жертвой, с своей стороны также пожертвует собою; он будет уважать меня, не будет добиваться моего падения, чтобы после нанести мне оскорбление, по вашей кощунственной теории. Так я понимаю любовь.Глупость?

Да нет, просто отсутствие жизненного опыта. Этой девочке 17 лет, она ровесница наших выпускниц провинциальных школ, угодивших в столичный вуз, но без нашей информационной среды и довольно активного общения с людьми. Что она знает о нравах? Только то, о чем рассказывала прежняя герцогиня Орлеанская, то есть — ничего.

В принципе она совершенно беззащитна — ни информации, ни опыта, ни покровителя. Не считать же покровителем Маликорна! Покровитель — это не тот, кто достал патент, а тот, кто в случае необходимости может защитить. А Маликорн никто и звать его никак. Долгое время у него не было никакой, даже самой скромной должности и он находился при дворе на птичьих правах.

Но при всем при том Луиза вовсе не дурочка, как многие считают. Вспомните, как точно и при этом осторожно она подбирает слова, когда говорит о Рауле де Бражелоне — ничего, что могло бы бросить на него тень (а вот он, говоря о Луизе, забывает и этикет, и то обстоятельство, что их могут подслушать).

А еще, она усиленно размышляет о том, что говорят подруги, и делает логичный вывод: если ее поведение не такое, как у всех в любви, что же это значит? Да то, что это — не любовь!

Мы можем сказать, что это все же любовь, но не та любовь, которую ждет мужчина.

Между прочим, из этого вывода следует и другой — дело в том, что Рауль тоже ведет себя не так, как другие. И что это значит?

Что это тоже не та любовь, которую мужчина испытывает к женщине!

В беседе под дубом Луиза это не говорит, но говорит об этом в финальном объяснении с Раулем: "О, вы любите меня, вы любите нежной братской любовью!"

"Лицемерка! — кричат читательницы (мужчины гораздо снисходительнее). — Вот как пытается выкрутиться!"

В том и дело, что не пытается. Об этом ей говорил сам Рауль — в тот день, когда попросил ее руки. Помните?

Луиза, вы знаете, что я с детства любил вас как сестру и поверял вам все свои огорчения, все мои надежды...

Прекрасно, правда? И потом он просит ее руки, чтобы защитить. Вот его слова:

...фрейлина при дворе молодой герцогини, при нынешних легкомысленных нравах и непостоянных увлечениях, подвергается унизительным ухаживаниям и ни у кого не находит защиты. Эта обстановка не для вас. Чтобы внушить к себе уважением, вам надо выйти замуж.И никакой любви. Ко всему прочему и король согласие на брак не дает.

И что остается?

Ничего. У Луизы нет никаких обязательств перед Раулем, разве что благодарность и теплые чувства за пролетевшую дружбу и добрые намерения ее защитить.

Так почему она испытывает чувство вины?

А как же — ведь Рауль предлагал ей защиту, Рауль сердится, его самолюбие задето. Они друзья детства. Она не отчиталась перед Раулем (хотя какой уж тут отчет, когда она сама не сразу разобралась со своими чувствами и с тем, что такое хорошо и что такое плохо, что есть добродетель, а что есть грех — ей было как-то не до того).

Тут не 17-летний девочке надо предъявлять претензии, а спрашивать Рауля, с чего он наворотил столько ошибок и в свои 25 лет не смог внушить юной девушке любовь?

Ах да, ему папа не разрешал. Но с другой стороны, если совершеннолетний мужчина (а в переводе на нынешний уровень это лет 30-35 — он 10 лет воевал) не способен решить проблемы отношений с девушкой без папиного одобрения, так, может, Луиза была права в своем выборе? Во всяком случае, в той его части, по которой отвергла Рауля?

Ну что ж, с чувствами более или менее разобрались, а как там с характером?

Луиза действительно бледная моль и трусиха? В обморок опять же падает (а вы поносите корсет той эпохи и поймете, почему при волнении женщины падали в обморок, а еще вспомните, что Луиза хромает — это не только проблемы при ходьбе, это еще и боли в позвоночнике).

Итак — о бледной моли. Большинство персонажей романа (кроме принцессы, но она просто ревнует) признают, что Луиза очаровательна. Очаровательной ее называет даже шевалье де Лоррен, не слишком часто говорящий хоть что-то доброе о женщинах. Точно так же еще в первом томе "Виконта де Бражелона" отмечается, что у Луизы прекрасный вкус — это заметил даже король, а он придирчив.

О смелости... А, как по вашему, прислать королю письмо и объясниться ему в любви — разве это не смелость? К примеру, Мэри Грефтон, влюбившись в Рауля, не решилась ему признаться.

А бросить вызов самому Кольберу в замке Фуке Во — разве это не смелость?

Даже уйти в монастырь — прочь от удобств и привычной жизни — не смелость?

Не случайно, о ее смелости говорил и д'Артаньян.

Так кто такая Луиза?

Наивная девочка, не знающая жизни, которую, как щеночка, швырнули в воду (ко двору) — выплывет, не выплывет...

Почти выплыла...

Граф де Ла Фер и Людовик XIV: последняя аудиенция

В романе "Виконт де Бражелон" Дюма трижды устраивает встречи Атоса с королем Людовиком XIV.

Первый раз граф де Ла Фер является к королю в качестве посла его кузена Карла II Английского. Граф окружен восторженным вниманием — еще бы, участник реставрации короля, человек, десять лет хранивший для Карла миллион, дворянин, имеющий ордена, которые есть не у всякого короля!

Второй раз он является в качестве просителя — просить у короля для сына Рауля руку м-ль де Лавальер. Просимого не получает, но исключительно потому, что король угадал его неудовольствие подобным браком. Все для графа — беспокоиться не о чем.

Третий раз Атос приходит, чтобы выразить королю неудовольствие его отношениями с Луизой де Лавальер и сломать шпагу.

Интересная история общения — не правда ли?

И надо сказать, что это третье явление Атоса вызывает много вопросов. Зачем граф вообще шел к королю?

Да-да, я помню — дворянская честь. Но в данном-то случае Атос вполне мог сказать, что хорошо, что такие вещи становятся известны сейчас, а не потом, когда Рауль — не дай то Бог! — успел бы жениться на Луизе. В принципе, у Атоса есть основания говорить, что Рауль хорошо отделался.

Но граф этого не говорит. Он начинает утешать Рауля, уверять, что не верит, что король мог так забыться...

К чему эта недостойная ложь? Он уже знает, что случилось. Рауль рассказал, что видел. Атос получил письмо от д'Артаньяна. Надо думать, были и другие свидетельства, уж если даже до Гримо дошли слухи о Луизе. Так к чему заниматься самообманом?

Ах, графу хотелось высказать все королю, чтобы тому стало стыдно?! Вам не кажется, что это звучит как-то по детски? К тому же — за что королю должно быть стыдно? За то, что в прошлую встречу он слишком хорошо понял Атоса и понял, что тот не желает этого брака? Или за то, что ему объяснились в любви — причем дважды?

Что интересно, Атос прибегает и к несправедливым обвинениям. Прежде Людовик не дал согласие на брак Луизы и Рауля вовсе не из-за того, что имел виды на Луизу, как говорит граф. Позиция короля была честна.

Но еще хлеще требование Атоса выдать Луизу замуж за Рауля даже после того, как король признался в своей любви.

— Я люблю мадемуазель де Лавальер.

— Но это могло бы не помешать вам, ваше величество, — перебил Атос, — отдать ее замуж за господина де Бражелона. Такая жертва была бы достойна монарха. И она была бы по заслугам господина де Бражелона, который уже служил королю и может считаться доблестным воином. Таким образом, король, принеся в жертву свою любовь, мог бы воочию доказать, что он исполнен великодушия, благодарности и к тому же отличный политик.

Как вы понимаете, мнение Луизы здесь в расчет не принимается. Нет, в подобном поведении нет ничего необычного, примерно так дворянство (и не только оно) тогда себя и вело, но как насчет Рауля? А если бы король и правда решил принести свою любовь в жертву? Один раз он уже это сделал — я имею в виду Марию Манчини. Что бы делал Атос, если бы король согласился отдать Луизу Раулю (прямо переходящий приз какой-то, а не живой человек)? И что бы сделала Луиза? Держу пари — она вторично убежала бы в монастырь и на этот раз ее бы не смогли оттуда вытащить. А репутация человека, от которого девушка сбежала в монастырь, гораздо хуже репутации человека, которому изменила невеста.

Ну а дальше пошла очень красивая сцена с ломанием шпаги.

— «Сын Людовика Тринадцатого, вы плохо начинаете свое царствование, потому что начинаете его, соблазнив чужую невесту, начинаете его вероломством. Мой род и я сам отныне свободны от всякой привязанности и всякого уважения к вам, в которых я заставил поклясться моего сына в склепе Сен-Дени перед гробницами ваших великих и благородных предков. Вы стали нашим врагом, ваше величество, и отныне над нами лишь один бог, наш единственный повелитель и господин. Берегитесь!»

— Вы угрожаете?

— О нет, — грустно сказал Атос, — в моем сердце так же мало заносчивости, как и страха. Бог, о котором я говорю, ваше величество, и который слышит меня, знает, что за неприкосновенность, за честь вашей короны я и теперь готов пролить кровь, какая только осталась во мне после двадцати лет внешних и внутренних войн. Поэтому примите мои заверения в том, что я не угрожаю ни человеку, ни королю. Но я говорю вам: вы теряете двух преданных слуг, потому что убили веру в сердце отца и любовь в сердце сына. Один не верит больше королевскому слову, другой не верит в честь мужчины и чистоту женщины. В одном умерло уважение к вам, в другом — повиновение вашей воле. Прощайте!

Красиво?

Очень!

Возвышенно?

Не то слово. И при этом неверно по сути, так как король никого не соблазнял. Но главное даже не в этом. Главное, а что дальше?

В романе "Виконт де Бражелон" Атос то и дело говорит "А", но забывает сказать "Б". Нет ни малейшего смысла во всех этих словах, если за ними не следуют действия.

Объявляешь себя врагом короля? — Так будь им на деле, а не на словах!

Считаешь, что власть короля священна? — Тогда не ломай шпагу.

Нельзя усидеть на двух стульях одновременно. К тому же, ломая шпагу и объявляя себя и Рауля врагами короля, Атос не заметил, как загнал сына в угол.

Ну в самом деле — какие виды деятельности приличны для дворянина?

Военная служба? Для Рауля она закрыта — его отец сломал шпагу, значит, они больше не служат королю.

Жизнь при дворе? — См. выше.

Пиратство? — Патент получают от короля, а выходить в море без патента — это обычный разбой, недостойный сына графа де Ла Фер.

Осваивать Новый Свет? Это тоже происходит под властью короны, а Атос сломал шпагу...

Отправиться в Англию, Испанию, Италию? — "Пусть лучше король будет виновен передо мной, чем я перед ним" — сказал Атос.

Заняться торговлей? — А вот это позор для дворянина и не достойно сына графа де Ла Фер...

Ну, вы поняли? У Рауля нет никаких возможностей куда-то направить свою энергию. Активная деятельность могла бы его спасти, но у него нет ни малейшей возможности для действий. Сломав шпагу, Атос перекрыл ему все пути.

Вот и представьте ощущения молодого человека, фактически запертого в небольшом имении. От пережевывания одних и тех же мыслей мозг кипит, чувства бурлят и ни малейшей возможности выплеснуть все это вовне.

Скажете, он все же нашел возможности, и в результате погиб?

А проблема заключалась в том, что выход был мнимый. Правильный вопрос задал Раулю герцог де Бофор:

— Кому же ты будешь служить, милый друг? Теперь уже не те времена, когда можно было сказать: "Я принадлежу господину Бофору". Нет, теперь уж мы все, малые и великие, принадлежим королю. Поэтому, если ты будешь служить на моих кораблях, — никаких уловок, мой милый виконт, — ты будешь тем самым служить королю.

Но Рауль все так же спокойно и твердо ответил:

— Герцог, вопрос, который вы мне задаете, я уже решил для себя. Я буду служить в вашей эскадре, раз вы оказали мне милость и согласились, чтобы я сопутствовал вам, но служить я буду владыке более могущественному, чем король Франции, — я буду служить господу богу.

Замечательно, не правда ли? Этого хотел добиться Атос? Видимо, все же нет — он просто не думал о последствиях.

А ведь в четырех стенах очень многие люди начинают мыслить неадекватно — не так давно это можно было наблюдать. И обеты Рауль так и не произнес, то есть стал еще и клятвопреступником. Тяжкая ноша, особенно для столь строго воспитанного человека. Не удивительно, что загнанный в узкие рамки запретов, Рауль сломался.

А вот стены вокруг него выросли после красивого жеста отца. Красивые жесты частенько бывают разрушительными.

Заговорщик Арамис: интриган или идеалист?

Казалось бы, ответ очевиден. Рене д'Эрбле, ваннский епископ, известный друзьям как Арамис, обманул не только короля, но и своего друга Портоса (д'Артаньяна, кстати, тоже), воспользовался законами гостеприимства, чтобы свергнуть короля, то есть совершил государственную измену, да еще и подставил человека, которого называл своим покровителем... Кто он после этого? Конечно, интриган...

И все же не торопитесь с выводами. А чем, собственно руководствовался Арамис (кроме выгоды для себя)?

Интерес представляют его рассуждения перед близнецом Людовика Филиппом. Помните, что говорит епископ?:

Король провел свое детство в таком же затворничестве, как то, в котором протекли ваши детские годы, в такой же скудости и такой же безвестности. Только вместо рабства тюрьмы, безвестности, одиночества и скудости, скрытых от людских взоров, ему пришлось терпеть все обиды, все несчастья и унижения на виду у всех <...> Ведь трон залит таким сиянием, что даже небольшое пятно на нем кажется несмываемой грязью, и всякий ореол славы на его фоне представляется только пятном. Король страдал, он злопамятен, и он будет мстить. Он будет плохим королем. Не стану утверждать, что он прольет столько же крови, сколько пролил Людовик Одиннадцатый или Карл Девятый, – он не испытал в прошлом таких оскорблений, какие испытали они, – но все же он будет лить кровь и поглотит и государственную казну, и состояние своих подданных, потому что в свое время ему были ведомы и унижения, и нужда в деньгах.Мысль Арамиса понятна и нельзя сказать, что он так уж и неправ. Но вот с чего он решил, что человек, который всю жизнь провел вдали от людей, а последние годы и вовсе в тюрьме, не опьянеет от власти, будучи вознесен к трону? На каком основании он считал, что Филипп выдержит все искушения?

При этом Арамис честен с Филиппом (по крайней мере до поры до времени). Он честно предлагает принцу выбор -- корону или тихую жизнь на свободе вдали от мира. И совершенно искренне волнуется, ожидая выбора Филиппа. Если бы тот выбрал тихую жизнь, Арамис не стал бы его принуждать и все его планы пошли бы прахом. Не случайно время ожидания кажется ему ужасным, он почти в отчаянии от того, что Филипп может выбрать тишину и безвестность.

И естественные опасения Филиппа он тоже честно развеивает:

– Вы говорите, – сказал он [Филипп], – о религиозном ордене, во главе которого вы стоите. Я заключаю из ваших слов, что в тот день, когда вы пожелаете низвергнуть того, кого сами же вознесли, дело будет сделано без труда и человек, созданный вами, окажется в ваших руках.

– Вы заблуждаетесь, монсеньор, – ответил епископ. – Никогда я не взял бы на себя такое тяжелое бремя, чтобы сыграть с вашим высочеством столь жестокую, столь непорядочную игру, если бы не имел в виду ваших интересов наравне со своими. Нет, в тот день, когда вы будете возвеличены, вы будете возвеличены навсегда; поднявшись, вы оттолкнете подножие на такое расстояние от себя, что не будете видеть его, и ничто не станет напоминать вам о его праве на вашу признательность.

Конечно, Арамис хочет стать папой, так что предлагает Филиппу поделить мир — Филиппу корону и Францию, Арамису души. И все же его намерения не похожи на цели обычного заговорщика, да и поведение благородно.

Но этого же недостаточно. Есть ли у Арамиса какая-то программа дальнейших действий?

И вот тут-то и начинается интересное. Филипп человек нравственный, и он отмечает одно серьезное препятствие на пути к короне:

— Но есть и другие препятствия. Мой брат женат: не могу же я жить с женой моего брата.— Я добьюсь, что Испания даст согласие на развод; этого требуют интересы вашей новой политики, а также человеческая мораль."А последствия?!" — можете спросить вы.

Да, это очень нравственно, вот только последствия — это война с Испанией. Что бы там не думал Арамис, но Испания вряд ли согласилась бы на такое оскорбление инфанты и католического короля. Конечно, дворянство было бы в восторге от войны, но отвечала бы очередная война интересам Франции? Людовик начал воевать все же позже, когда страна пришла в себя.

Нельзя сказать, что развод с Марией-Терезией это мудрое решение. Но перейдем к программе Арамиса. Пунктом первым в ней стоит изгнание Кольбера:

– О Кольбере можно не говорить [это говорит Арамис].

– Конечно, ведь вы попросите, надо полагать, отправить его в изгнание, разве не так?

Восхищенный Арамис удовольствовался тем, что воскликнул:

– Вы действительно будете великим монархом, мой принц.

И на этом основании хитроумный епископ считает Филиппа будущим великим королем? Немногое же надо, чтобы его удовлетворить. Правда, непонятно, кто, если не Кольбер, будет приводить в порядок финансы Франции, заботиться о промышленности, в том числе военной. Арамис ведь сам признавал, что финансы Франции в полном беспорядке. Но к чему думать о столь низменных делах! Кольбер же неприятный человек...

Под пунктом вторым идет судьба Рауля де Бражелона.

– Прежде чем перейти к господину Фуке, я должен напомнить вам еще обо одном моем друге.

– О господине дю Валлоне, Геркулесе Франции? Что до него, то его судьба обеспечена.

– Нет, я хотел говорить не о нем.

– Значит, о графе де Ла Фер?

– И о его сыне, который стал сыном всех четверых.

– А, об этом мальчике, который умирает от любви к Лавальер и у которого так подло отнял ее мой брат! Будьте покойны, я сделаю так, что она вернется к нему. Скажите, господин д'Эрбле: легко ли забывается оскорбление от того, кого любишь? Прощают ли женщине, которая изменила? Что это, свойство французской души или закон, заложенный в человеческом сердце?

– Человек, любящий так глубоко, как любит Рауль, кончает тем, что забывает проступок своей возлюбленной, но что до Рауля, то, право, не знаю, забудет ли он.

– Я позабочусь об этом. Вы только это и хотели сказать относительно вашего друга?

– Да.

Здесь даже не знаешь, кем больше удивляться. Филипп, понятно, жизни не знает, но Арамис? Они оба всерьез полагают, что могут заставить полюбить, разлюбить, свести? И не догадываются, что Рауль будет оскорблен попытками вернуть ему Луизу... да и Луиза при всей кротости вовсе не пожелает вернуться к Раулю — скорей уж она убежит в монастырь. И что-то мне подсказывает, что в этом случае д'Артаньян не стал бы способствовать извлечению ее из монастыря.

Третий пункт программы — судьба Фуке. Не быть ему министром, хотя о нем и позаботятся:

Господин Фуке не долго будет у дел, он скоро состарится. Он любит удовольствия, правда, совместимые с возложенной на него работой, поскольку кое-что от своей молодости он сохраняет в себе и поныне. Но эти остатки ее. При первом же горе или болезни, которые могут постигнуть господина Фуке, исчезнут бесследно. Мы избавим его, пожалуй, от горя, потому что он человек с благородным сердцем и достойный во всех отношениях, но спасти его от болезни – здесь мы бессильны. Итак, давайте решим. Когда вы уплатите долги господина Фуке и приведете в порядок государственные финансы, Фуке останется королем, властвующим над своими придворными – поэтами и художниками. Мы сделаем его достаточно богатым для этого.Как вы думаете, оскорбит Фуке такая забота? Мне представляется, что да. Как, строго говоря, он был оскорблен, когда узнал, что его освободили из-под ареста благодаря заступничеству Арамиса. А уж заплатить за него его долги... Иное благодеяние хуже оскорбления.

О Портосе заговорщики тоже помнили:

– Мы пожалуем ему герцогский титул, не так ли?

– Да, герцогский титул, – повторил со странной улыбкою Арамис.

– Но почему вы смеетесь, господин д'Эрбле?

– Меня рассмешила ваша предусмотрительность. Вы опасаетесь, без сомнения, как бы бедный Портос не стал неудобным свидетелем, и хотите отделаться от него.

– Жалуя его герцогом?

– Конечно. Ведь вы убьете его. Он умрет от радости, и тайна уйдет вместе с ним.

– Ах, боже мой!

– А я потеряю хорошего друга, – флегматично проговорил Арамис.

Шутили на радостях. И Арамису не приходило в голову, что шутка может обернуться правдой. И тогда "больше слез проливается о молитвах услышанных..."

Но, оказывается, Арамис вообще не очень разбирается в самых близких людях. Вот его рассуждения о д'Артаньяне:

Он верен, как пес, но иногда кусается. Если д'Артаньян не узнает вас, пока не исчезнет другой, можете рассчитывать на д'Артаньяна навеки; если он ничего не увидит собственными глазами, он останется верен; если же увидит чрезмерно поздно, то никогда не признается, что ошибся, ведь он истый гасконец.И ведь вновь ошибается. Да, д'Артаньян периодически кусается. Да, он может перечить королю, но это не значит, что он закрыл бы глаза на подмену. Ведь у него сохранилась память о том времени, когда он охранял мальчика-короля.

И чем бы тогда все закончилось?

В романе д'Артаньяну на коленях пришлось умолять Людовика о помиловании друзей. Добился своего, но было поздно. Не пришлось бы Арамису оказаться на месте д'Артаньяна — с тем же результатом?

В общем, если рассмотреть планы Арамиса, то приходится признать, что идеализма в них гораздо больше, чем реальной политики. Строго говоря, политики в программе и нет. Этот вопрос заговорщики отложили на потом, и признаться, мне даже слегка страшно представить, до чего же они додумались (одной войны с Испанией хватило).

Так что провал заговора (по вине Арамиса) еще не самое худшее, что могло случиться. Заговорщик Арамис оказался сущим идеалистом, надеясь на юного короля, который совсем не знает жизни. Впрочем, оказалось, что и Арамис со знаниями жизни не в ладах.

Не получилось из него интригана... Для этого он оказался слишком наивен и откровенен. А Портос его простил...

Заговор против Людовика XIV: где ошибся Арамис

Поменять короля Людовика XIV на его брата-близнеца задача нетривиальная. Совершить это последи всего королевского двора, среди мушкетеров и гвардии, охраняющей монарха, задача очень сложная. Но Арамису удалось — не случайно д'Артаньян размышлял о его гениальности. Как там было сказано у Дюма:?

Порой, когда дорога шла в гору и запыхавшаяся лошадь, раздувая ноздри и подбирая бока, переходила на шаг, д’Артаньян, располагая большей возможностью сосредоточиться, принимался думать о поразительном гении Арамиса, гении хитрости и интриги, воспитанном Фрондой и гражданской войной. Солдат, священник и дипломат, любезный, жадный и хитрый, Арамис никогда в своей жизни не творил ничего хорошего без того, чтобы не смотреть на это хорошее как на ступеньку, которая поможет ему подняться еще выше. Благородный ум, благородное, хотя, быть может, и не безупречное сердце, Арамис творил зло лишь затем, чтобы добавить себе еще чуточку блеска. В конце своего жизненного пути, в момент, когда он достиг, казалось, поставленной цели, он сделал так же, как знаменитый Фиеско, свой ложный шаг на палубе корабля и погиб в морской пучине.Так о каком ложном шаге друга думал д'Артаньян?

Видимо, о том, из-за которого Арамис оказался разоблачен. И мы знаем, как это случилось — Арамис признался во всем Фуке, проявил несвойственную ему откровенность.

Зачем он это сделал?

От распирающего его чувства победы, из гордыни и тщеславия, он забыл, что Фуке уже демонстрировал ему редкую щепетильность, забыл и его высказывание о короле перед праздником в Во:

Знаете, д’Эрбле, верьте или не верьте, – с жаром произнес суперинтендант, указывая пальцем на показавшийся вдали поезд Людовика, – он меня вовсе не любит, да и я не пылаю к нему горячей любовью, но сейчас, когда он приближается к моему дому, отчего – я и сам не скажу, но особа его для меня священна; он мой король, и он мне почти что дорог.Он не принял это заявление всерьез тогда — только уязвил Фуке иронией — и выкинул из головы позднее.

И вот результат — Фуке не принял его услугу, Фуке назвал ее преступлением, Фуке решил спасти короля.

Откровенность Арамиса оказалась роковой ошибкой, за которую заплатили все — Фуке, брат-близнец короля Филипп, Арамис, но больше всего Портос.

И все же даже разоблачение заговора не обязано было привести к столь печальным последствиям для Арамиса и Портоса. Почему же все закончилось так плохо?

Да потому что Арамис, обычно деятельный и изворотливый, был парализован поражением. По предложению Фуке он отправился на Бель-Иль, который стал для него с Портосом ловушкой. Встретившись с Атосом, он у него искал оправдания своему заговору и у него спрашивал, прав ли, скрывая от Портоса истину — решить этот вопрос сам он был не в состоянии. В беседе с Атосом его мысль скакала от одной идеи к другой — бежать в Англию, в Испанию, объявить Бель-Иль той землей, какой он пожелает. Он то искал оправдание себе, то объявлял себя правым и преувеличивал свой полководческий талант, и в результате принял худшее из возможных решений.

Почему? Неужели он до такой степени был уверен в успехе заговора, что поражение его сломало?!

Конечно, поражение его ошеломило, но не сломало. Страсти этого человека кипели вовсю. Оцените, как он попрощался с Фуке:

Потом, не коснувшись протянутой руки Фуке, он отвернулся и отошел на два шага. Его последним словом было проклятие, его последним жестом была анафема, которую он начертал окровавленной рукой, запятнав несколькими каплями своей крови лицо Фуке.Так все же, что случилось с Арамисом?

Проблема заключалась в Портосе. Чтобы бежать из Франции, надо было объяснить Портосу, что же произошло на самом деле. Чтобы как следует подготовить к осаде Бель-Иль — надо было поговорить с Портосом. Даже для того, чтобы сохранить суда Бель-Иля, надо было признаться Портосу в содеянном. Но Арамису было стыдно...

Да, этот интриган и заговорщик стыдился признаться другу, что воспользовался его доверием. Такое с ним уже было. Вспомните беседу с д'Артаньяном в замке Во. Д'Артаньян подозревает заговор, Арамис отрицает его, тогда д'Артаньян отбрасывает хитрости и начинает ломиться напролом. И что же? Арамис убедил его в своей верности королю. И вот тут-то Арамиса и сразил стыд:

Арамис вынес упреки, ни разу не побледнев, но теперь, когда мушкетер расточал ему похвалы, лицо его покраснело. Обмануть д’Артаньяна — это была честь для него, внушить д’Артаньяну доверие — неловко и стыдно.С Портосом же было еще хуже — ведь Портоса он втянул в заговор. Арамису было стыдно, он страдал совершенно искренне, он не мог действовать, даже бежать, потому что для этого надо было признаться другу в обмане.

А ведь время для бегства у них было. Вспомните, сколько дней ушло между провалом заговора и появлением королевского флота у Бель-Иля. Д'Артаньян успел разработать маршрут по конвоированию близнеца Людовика до острова Сен-Мергерит у берегов Прованса — это же надо проехать чуть ли не всю Францию! — отправиться туда (в карете, а не верхом, так что не так уж и быстро), провести неделю на острове, вернуться обратно ко двору (к моменту возвращения прошло уже две недели после провала заговора!), вместе с мушкетерами отправиться в Нант, арестовать Фуке и только потом получить приказ взять Бель-Иль. Заметьте, войска тоже надо собрать. На это ушло еще три дня.

Времени для бегства было достаточно. Но Арамис не сделал ничего.

Нет, потом, когда он увидел королевский флот, когда ему пришлось признаться Портосу в обмане, он вновь стал деятелен и изобретателен. Но было слишком поздно. Он упустил время.

Портос погиб из-за того, что Арамис был парализован стыдом. Он вовсе не был так черств и лжив, как частенько кажется читателям.

Д'Артаньян и Людовик XIV: зачем король послал д'Артаньяна захватывать Бель-Иль

Вы никогда не задумывались, зачем король отправил д'Артаньяна на Бель-Иль?

Нет, я не про разведку, которая была описана в первом томе романа "Виконт де Бражелон". Я про захват Бель-Иля после неудачного заговора Арамиса.

Конечно, можно сказать, что Бель-Иль необходимо было захватить, но все же — почему именно д'Артаньян? Что там — других военных не было? Ведь король уже знал, что значат для д'Артаньяна друзья. Он успел убедиться еще в деле Атоса, когда отдал д'Артаньяну приказ взять того под стражу, а д'Артаньян использовал приказ для спасения Атоса. И лишь упорство графа де Ла Фер не позволило ему бежать. В Бастилию он, понимаете ли, захотел! Пришлось д'Артаньяну отправляться к королю и добиваться приказа об освобождении друга.

Трудно далось. Очень трудно.

И раз так, то зачем было отправлять на Бель-Иль именно д'Артаньяна? Других не нашлось?

Нашлись. Людовик предпринял множество усилий, чтобы не дать д'Артаньяну ни малейшей возможности поступить по своему. Фактически приставил к нему надзирателя. Предусмотрел все варианты неповиновения и перекрыл их один за другим. Заранее назначил нового командующего, который должен был заменить д'Артаньяна при определенных условиях.

Казалось бы, к чему все эти сложности? Почему сразу нельзя было назначить другого командующего? Все получилось бы проще и быстрей.

А дело было в д'Артаньяне. С одной стороны, король полагал его очень полезным человеком. С другой, ему не нравилось, что у д'Артаньяна есть собственное мнение — и не только в отношении друзей.

То, что сделал король, в наше время называют ломкой. Он просто решил сломать д'Артаньяна, укротить его, а удобнее всего было сделать это, отправив того на Бель-Иль.

Король говорит это открыто:

Вы будете отличным слугою того, кто подчинит вас своей воле; лишь в этом случае вы перестанете находить основания к неповиновению своему господину. Ваши друзья побеждены или уничтожены мною. Точек опоры, поддерживавших вашу строптивость, больше не существует; я их выбил из-под нее...Желание сломать д'Артаньяна у него даже сильнее, чем желание разделаться с мятежниками. Но всегда что-то может пойти не так. И король получает донесение о событиях на Бель-Иле.

В принципе, у него больше нет рычагов для слома мушкетера. Но ведь можно дать тому не всю информацию, можно и дальше продолжать давление. И король продолжает. Смесь жестокой угрозы в адрес друзей, восхваления себя, чуточку ласки...

... у меня будут слуги, которые, не имея, быть может, присущих вам дарований, возвысят преданность и покорность воле своего господина до настоящего героизма. Разве важно, спрашиваю я вас, разве важно, что бог не дал дарований рукам и ногам? Он дал их голове, а голове — и вы это знаете — повинуется все остальное. Это голова — я!Кстати, оцените злопамятность короля. Даже предлагая д'Артаньяну новый договор, он таки напомнил ему беседу в Блуа в начале романа. Людовик предлагает оценить, что "никого не заставляю расплачиваться за те слезы стыда, которые я тогда проливал".

Конечно-конечно, он напоминает об этом уже второй раз, а в первый все же помотал д'Артаньяну нервы.

И д'Артаньян склоняется перед королем и молит за друзей на коленях. Чего король и добивался. И, конечно, он дает Арамису и Портосу помилование... в котором они уже не нуждаются.

Потом Людовик будет уверять д'Артаньяна, будто узнал о случившемся из письма Арамиса и не хотел торжествовать на глазах своего капитана. Вот только по всему получается, что из письма он узнал только новые детали, а само событие было ему известно еще во время бурного разговора с д'Артаньяном.

В романе "Три мушкетера" д'Артаньян уже становился на колени — перед Ришелье. Но Ришелье был с ним честней, хотя д'Артаньян тогда был всего лишь мальчишкой.

В финале трилогии молодой король ломает немолодого и заслуженного воина. Пришла новая эпоха.

И подумать только, все это проходит мимо многих читателей. И, конечно, об этих сценах никогда не вспоминают кинематографисты. Мол, зачем все это? Некуда вставить спецэффекты...

Но все же откроем роман. Накал страстей не зависит от спецэффектов.

Почтенный Базен, слуга Арамиса

Есть в мушкетерской трилогии персонаж, которого регулярно все забывают, а если и вспоминают, то как правило отмахиваются: "А, этот лицемер Базен... Да, ну его!"

А между тем, Дюма вовсе не изображал Базена лицемером. Мечта, чтобы его господин стал духовным лицом, не является признаком лицемерия.

Что там писал о Базене Дюма?:

Ввиду того что господин его надеялся принять когда-нибудь духовный сан, слуга, как и подобает слуге духовного лица, был неизменно одет в черное. Это был берриец лет тридцати пяти — сорока, кроткий, спокойный, толстенький. Свободное время, предоставляемое ему его господином, он посвящал чтению духовных книг и умел в случае необходимости приготовить превосходный обед, состоящий всего из нескольких блюд, но зато отличных. В остальном он был нем, слеп и глух, и верность его могла выдержать любое испытание.О лицемерии здесь не сказано ничего, да и дальше Дюма показывает человека простодушного и искреннего даже тогда, когда он лжет.

А почему читатели его частенько не любят?

Да потому, что у него не сложились отношения с д'Артаньяном, точнее, потому, что у д'Артаньна не сложились отношения с ним. Гасконец нашел общий язык и с Мушкетоном, и с Гримо, а вот с Базеном не удалось.

Почему?

Ну, а как еще Базен, мечтающий о духовной карьере господина (который все время уверял, что его цель — церковь), должен относиться к д'Артаньяну, который все время втягивает господина в авантюры, весьма далеко отстоящие от спасения души? В этом вопросе Базен всегда был последовательнее Арамиса. Тот вспоминал о своем призвании только в минуты невзгод. Базен помнил о нем всегда!

Как он радовался, что господин, наконец-то обратился к Богу (и на всякий случай спрятал от Арамиса шпагу, пистолеты, шляпу с плюмажем и кружева всех сортов — чтобы не утратил возвышенного настроения)! Как был счастлив, что тот начал писать диссертацию и вдруг.... является д'Артаньян.

Попытка Базена встать на пути д'Артаньяна, чтобы спасти душу Арамиса, была почти героической. И в чем-то трогательной в своей тщете. А уж как он горевал, когда Арамис отказался от церковной карьеры! И утешения д'Артаньяна, что кардиналы тоже участвуют в войне, не помогали. "Мир перевернулся вверх дном", — сказал бедняга.

Да и в романе "Двадцать лет спустя" он героически защищает Арамиса от вредного влияния д'Артаньяна. Ну кто бы еще осмелился встретить гасконца словами "Отыди, Сатана!"? И, между прочим, не поддался на подкуп, хотя д'Артаньян не поскупился: полпистоля, то есть 5 ливров — это большие деньги! Но нет, интересы Арамиса не продаются. "Неподкупный", — проворчал д'Артаньян.

При этом нельзя сказать, будто Базен был равнодушен к деньгам. В романе "Три мушкетера" единственный случай, когда он признал, что счастье возможно не только для человека церкви, был случай, когда ему сказали, что золотые Арамис получил от издателя его поэм. Впрочем, по мнению многих, поэты тоже по своему беседуют со Всевышним.

И вот при всем при том, деньги от д'Артаньяна Базен не взял. Это свидетельствует в его пользу.

Даже ложь Базена (непосредственно в церкви, о чем потом язвительно напомнил д'Артаньян) была призвана защитить Арамиса.

Не получилось. Базен был слишком наивен, решив, что д'Артаньян сдастся.

Вы скажете, что я что-то слишком расхваливаю Базена, будто у него нет недостатков.

Да нет, недостатки у Базена есть и многие он заполучил как раз в церкви. Среди них — несдержанность, самодовольство и хвастовство. С несдержанностью в романе "Двадцать лет спустя" познакомился Блезуа, слуга графа де Ла Фер (бедолагу Блезуа Базен отходил метлой, правда, выяснив, что тот от графа де Ла Фер долго и от души извинялся), с самодовольством и хвастовством в "Виконте де Бражелоне" — д'Артаньян.

И все же, когда читаешь, что этот человек "пытается внушить добрые нравы детям", впадаешь в состояние почти что умиления. Это ж мученичество, почти святость, особенно, когда является д'Артаньян и все старания летят в пропасть.

— Шш! Шш! — сказал Базен, вытаращив глаза. — Не портите мне детей, которым я стараюсь внушить добрые нравы.

Дети действительно оглядывали д'Артаньяна и любовались его лошадью, длинной шпагой, шпорами и воинственным видом. Они особенно удивлялись его громкому голосу, и когда он произнес свое любимое словцо, вся школа закричала: «Черт побери! — со страшным хохотом, визгом и топаньем. Мушкетер усмехнулся, а старый учитель совсем потерял голову.

— Да замолчите ли вы, шалуны! — закричал он. — Ах, господин Д'Артаньян, вот вы приехали, и прощай мои добрые нравы!.. Как всегда, вместе с вами приходит беспорядок!.. Просто столпотворение вавилонское!.. Ах, такие несносные мальчишки!

Вы скажете: "Но он же там еще и затрещины раздает!"

Все так, но не заметно, чтобы это особенно пугало учеников.

Кто-то может заявить, что Дюма так не любил школу, что сделал своего не самого любимого персонажа учителем.

Может, и так. Но все же, видя, как Базен пытается чему-то научить детей и действительно переживает за их добрые нравы, хочется немедленно отпустить ему все грехи. За смелость в этом безнадежном деле.

Планше: слуга д'Артаньяна, сержант, фрондер, купец

"Зачем в мушкетерской трилогии нужны слуги? — временами удивляются некоторые читатели. — "Принеси-подай" — к чему тратить на это время?"

А затем, что слуги у Дюма — личности, а не просто функции.

Одним из наиболее интересных слуг в мушкетерской трилогии является Планше — слуга д'Артаньяна. И интересен он во многом тем, что слуга он временный.

В слуги д'Артаньяну его рекомендовал Портос — по весьма забавному принципу:

...лакей рекомендован Портосом. То был пикардиец, которого славный мушкетер нанял в тот самый день по случаю этого самого обеда; он увидел его на мосту Ла-Турнель, где Планше — так звали слугу — плевал в воду, любуясь разбегавшимися кругами. Портос утверждал, что такое занятие свидетельствует о склонности к созерцанию и рассудительности, и, не наводя о нем дальнейших справок, увел его с собой.Надо сказать, что с этим наймом Планше дважды испытал разочарование. Сначала из-за того, что не попал служить к Портосу. Потом когда выяснил, что д'Артаньян беден. И вот тут-то появляется первое отличие Планше от других слуг.

Итак:

вечером, когда он постилал постель своему господину, блестящие мечты его рассеялись. Во всей квартире, состоявшей из спальни и передней, была единственная кровать. Планше улегся в передней на одеяле, взятом с кровати д'Артаньяна, которому с тех пор пришлось обходиться без него.Вы можете себе представить, чтобы Гримо или Базен вот таким образом — за счет господина — решили свои проблемы? У меня воображение отказывает. Вот Мушкетон — тот мог бы, хотя скорее всего решил бы проблему за счет кого-нибудь другого.

Но Планше человек достаточно самостоятельный. Да, он был прекрасным слугой (как написал Дюма "был ласков и внимателен к господину"), пока получал от д'Артаньяна большое жалованье (кстати, фантастически большое — тут либо Дюма что-то напутал, либо д'Артаньян по молодости лет не разобрался с парижскими ценами), но как только деньги закончились — начал проявлять неудовольствие и рассыпаться в жалобах.

Логично, между прочим — попробуйте жить без денег! Но характерно, что друзья д'Артаньяна в принципе не могли понять, как слуга может жаловаться. Их слуги себе такого не позволяли.

О да, д'Артаньян справился с ситуацией (недемократическими методами — иными словами, колотушками), но все же оказалось, что Планше не из тех, кто способен слепо идти за господином (хотя однажды даже Гримо попытался проявить неповиновение). У Планше на все есть собственное мнение и он его постоянно высказывает.

И по ходу дела выясняется, что он находчив, предприимчив, осторожен и очень наблюдателен — полезные качества. И он не стесняется говорить о своих нуждах.

Вот один из примеров:

Мушкетеры решают отправить кого-нибудь из слуг в Англию, чтобы предупредить лорда Винтера о коварных планах миледи. Решают, что в Англию отправится Планше — ведь он уже там был. Планше обещают деньги за выполнение поручения, но при этом отмечают, что он должен вернуться в определенное время и даже если опоздает на 5 минут, то денег не получит.

И что же говорит Планше?

"В таком случае, купите мне, сударь, часы".

Опять же — это логичное требование, но я не могу представить такое же в исполнении Гримо или Базена.

И не удивительно, что когда в Эпилоге "Трех мушкетеров" граф Рошфор делает Планше сержантом, тот единственный из слуг покидает своего господина. Причем на двадцать лет.

А в следующем романе мы вновь видим его уже купцом и фрондером, который попадает к д'Артаньяну совершенно случайно.

Замечательная ситуация — Планше способствует бегству Рошфора из-под ареста, д'Артаньян рад этому и прячет Планше от стражи. Не удивительно, что Портос потом удивляется произошедшему.

Ко всему прочему в романе "Двадцать лет спустя" Планше и д'Артаньян становятся почти друзьями. Что опять же невозможно в отношении других мушкетеров и их слуг.

Планше человек самостоятельный. Он покидает д'Артаньяна, он служит делу Фронды, но при этом оба пытаются не навредить друг другу. И д'Артаньян уверен, можно поручить Планше заботу о Рауле де Бражелоне — и все будет в порядке. И не ошибается.

В романе "Двадцать лет спустя" у Планше обнаруживаются немалые организаторские способности — надо ли поднять народ против Пале-Рояля или научить ополченцев ходить в ногу.

Арамис и Атос считают его ловким плутом, но объясняют это тем, что он "столько лет чистил шляпу своего господина", вот только они ошибаются. Поступив на службу к д'Артаньяну, он уже был себе на уме.

А уж в романе "Виконт де Бражелон" Планше и вовсе оказывается компаньоном д'Артаньяна. Они вместе ведут дела (хотя участие д'Артаньяна и не афишируется), а затем заключают соглашение о реставрации королевской власти в Англии.

И вот тут Дюма описывает по настоящему героический момент в действиях Планше. Да, Планше лавочник. Да, он любит деньги (а попробуйте прожить без них). Но для него есть нечто большее.

Когда д'Артаьян, желая испытать Планше, делает вид, будто их операция провалилась, вот как повел себя Планше:

— Послушайте, — заговорил Планше, бледнея и с нечеловеческим усилием превозмогая дрожь, — послушайте, я был солдатом, значит, я храбр. Не мучьте меня, любезный господин Д'Артаньян: наши деньги погибли, не так ли?

Д'Артаньян помолчал несколько секунд, которые показались бедному Планше целым веком, хотя за это время он успел только повернуться на стуле.

— А если б и так, — сказал Д'Артаньян, медленно кивая головою, — то что сказал бы ты мне, друг мой?

Планше из бледного стал желтым. Казалось, он проглотил язык; шея у него налилась кровью, глаза покраснели.

— Двадцать тысяч ливров! — прошептал он. — Все-таки двадцать тысяч!

Д'Артаньян уронил голову, вытянул ноги, опустил руки: он походил на статую безнадежности. Планше испустил вздох из самой глубины души.

— Хорошо, — сказал он, — я все понимаю. Будем мужественны. Все кончено, не так ли? Слава богу, что вы спасли свою жизнь.

— Разумеется, жизнь кое-что значит, но все-таки я совсем разорен.

— Черт возьми, — вскричал Планше. — Если даже и разорены, то не надо отчаиваться. Вы вступите в товарищество со мною, мы станем торговать вместе и делить барыши, а когда не станет барышей, разделим миндаль, изюм и чернослив и съедим вместе последний кусочек голландского сыру.

Д'Артаньян не мог дольше скрывать правду.

— Черт возьми! — воскликнул он почти со слезами. — Ты молодчина, Планше!

И да, я тоже согласна, он повел себя как молодчина этот Планше!

Ну вот, казалось бы, персонаж, которому все удается.

Как бы не так! Дюма не был бы собой, если бы не показал и другую сторону жизни. Он довольно насмешливо изобразил горожан, которыми в романе "Двадцать лет спустя" командовал Планше — за вином и болтовней они так и не сдвинулись с Королевской площади, чтобы принять участие в сражении против королевских войск. Правда, живы остались.

А еще Дюма не пощадил Планше в отношении с женщинами. В "Двадцати лет спустя" Планше предпочитает скрывать от жены свое местоположение, потому что она настолько не умеет держать язык за зубами, что он не уснет от беспокойства, как бы его не схватила стража. А в "Виконте де Бражелоне" разбогатевший Планше встретил очаровательную фламандку Трюшен (это прозвище означает "попрошайка"). Он-то полагает, что она принесла ему счастье, как Руфь Воозу, а она все время поглядывает на сторону.

Когда соперником Планше стал Портос — д'Артаньян пресек это безобразие. А вот когда им становится приказчик Планше, д'Артаньяна нет рядом, а Атос, который все понимает, вовсе не собирается открывать бывшему слуге глаза.

Да, можно из крестьянина стать слугой, из слуги солдатом, потом купцом, мятежником и очень богатым человеком — 300 тыс. ливров это немалое состояние — и в результате стать смешным, потому что тебе обманывает любимая женщина. И даже не видит в этом что-то дурное.

В этом весь Дюма. В характере персонажей и в их судьбе — у него всегда все перемешано. Почти как в жизни.

Гримо, слуга Атоса

Самая распространенная легенда о Гримо гласит, что Дюма придумал этого молчаливого персонажа потому, что издатель платил построчно, и короткие реплики позволяли Дюма без особого труда гнать объем и увеличивать заработок.

В самом деле?!

Тот, кто это повторяет, хоть представляет, как это работает на самом деле?

И, самое главное, а ничего, что большую часть времени Гримо вообще молчит?! Так где же здесь выигрыш?

Не удивлюсь, что эту сказку придумал сам Дюма, чтобы изобразить себя находчивым и предприимчивым человеком. А люди.... они вообще доверчивы и чему только не верят.

Поэтому оставим сказки и перейдем собственно к персонажу.

Да, Гримо молчалив. Будешь тут молчаливым, когда знатный господин разговаривать запрещает: "Вы, кажется, позволили себе заговорить?". И слова "Замолчите!" — это еще по доброму. Так-то недовольный Атос способен и избить слугу. А что — слуг бьют, и это никому не кажется странным. Все-таки семнадцатый век на дворе, а не двадцать первый. Можно бить слуг. Можно приказать съесть письмо. И играть в кости на слугу тоже можно.

При этом Гримо не только боится своего господина, он еще и привязан к нему и готов расшибиться, чтобы заслужить одобрение.

Скажите "Стокгольмский синдром"? Да в том-то и дело, что нет. Просто иное время, иные нравы. Да и Атос по своему заботится о Гримо. А вот Гримо далеко не всегда проявляет послушание.

Помните историю с бастионом Сен-Жерве? Это когда Атос заключил пари, что они пообедают в захваченном бастионе, как бы ларошельцы не пытались их оттуда выбить, и все ради того, чтобы можно было без проблем обсудить дела.

Д'Артаньян считал такое пари самоубийственным, а Гримо и вовсе взбунтовался. Он как раз нес корзинку с едой, а когда убедился, куда они идут, поставил корзину на землю, сел сам и отрицательно замотал головой. А перед этим осмелел до того, что задав своему господину вопрос, куда они идут (знаками, естественно).

Что интересно, Атос не оскорбился на вопрос слуги. Ответил. А в качестве аргумента "за" сначала прибег к ссылке на Господа (тоже знаками — возвел глаза и руки к небу), а потом взялся за пистолет.

Пистолет оказался убедительнее.

Между прочим, перед отступлением из бастиона Сен-Жерве Гримо выполнил очередное поручение Атоса — устроил инсталляцию из тел погибших, чтобы ввести осаждающих ларошельцев в заблуждение, и проявил при этом немалую изобретательность. И остается согласится с Атосом — воображение у Гримо было на высоте. Интересно, где он его тренировал? Впрочем, об этом позже.

А вот конвоируя миледи на казнь и выслушивая ее посулы и угрозы, Гримо заколебался. Дюма не дал ему сделать выбор — Атос велел заменить слуг, сочтя Гримо и Мушкетона ненадежными. Что ж, будем считать, что персонажу в этом повезло.

Зато в следующем романе мы видим Гримо вполне уверенным в своем положении при графе де Ла Фер и никакого страха перед ним не испытывающего. Возможно, вернув себе часть прежнего состояния, а, главное, став отцом — Атос помягчел. И в новой обстановке Гримо изменился. В "Трех мушкетерах" Планше, Мушкетон, Базен — каждый был себе на уме, и только Гримо из-за постоянной строгости Атоса казался простым как медная монета и до ужаса зашуганным. И теперь выясняется, что Гримо умен, предприимчив, расчетлив и совершенно незаконопослушен.

Ну да, можно сказать, что содействовать побегу герцога де Бофора из Венсеннской крепости ему приказал Атос, а господ надо слушаться. Но, временно закрывая тему незаконопослушности — все решения в крепости Гримо принимает самостоятельно и делает это быстро. Очень быстро.

Точно так же он очень быстро принимает решение, когда узнает об убийстве палача (того самого, что 20 лет назад отрубил голову миледи) и о фальшивом монахе, его убившем.

И что же?

Он принимает решение нарушить приказ графа, отдает распоряжение Раулю де Бражелону (и какое!) и отправляется к Атосу — предупредить об опасности.

— Если когда-нибудь вы встретите его где бы то ни было, по дороге, на улице, в церкви, все равно где, наступите на него ногой и раздавите без жалости, без сострадания, как раздавили бы змею, гадину, ехидну. Раздавите и не отходите, пока не убедитесь, что он мертв. Пока он жив, жизнь пяти людей будет в опасности.

И, воспользовавшись изумлением и ужасом, охватившими его собеседников, Гримо, не прибавив больше ни слова, поспешно вышел из комнаты.

— Ну, граф, — сказал Рауль, обращаясь к де Гишу, — не говорил ли я вам, что этот монах производит на меня впечатление гада?

Через две минуты, заслышав на дороге лошадиный топот, Рауль поспешил к окну. Это Гримо возвращался в Париж. Он приветствовал виконта, взмахнув шляпой, и вскоре исчез за поворотом дороги.

Дорогой Гримо думал о двух вещах: первое — что если ехать так быстро, его лошадь не выдержит и десяти миль; второе — что у него нет денег.

Но если Гримо говорил мало, то изобретательность его от того стала только сильнее. На первой же почтовой станции он продал свою лошадь и на вырученные деньги нанял почтовых лошадей.

А теперь вернемся к теме незаконопослушности. Вот этот самый Гримо, беззаветно верный господину, чью честность больше никто не подвергает сомнению (как это было в "Трех мушкетерах"), так что именно он отвечает за все деньги компании и ведет всю бухгалтерию, ко всему прочему отвечает за оружие и инструменты, — этот самый Гримо фактически предлагает украсть у владельцев фелуки, на которой все они возвращаются из Англии во Францию, вино.

Нет, я все понимаю — семнадцатый век, другая мораль, но все же, оцените ситуацию. Верность и честность по отношению к господину и его друзьям, а к остальным — как придется.

И оцените, как хорошо Гримо и Мушкетон понимают друг друга в этом деле. Мушкетон, ладно — мы еще с "Трех мушкетеров" знали, что он браконьер, временами вор, а его отец и вовсе был грабителем. Но откуда такие навыки у Гримо? Сам предложил отведать чужое вино. Сам напомнил об инструментах, чтобы отодрать доски, отделяющие страждущих от вина. Сам вызвался идти за вином. Напомнил о необходимости прикрыть дыру в переборке плащом. Остается признать, что было в его жизни что-то, о чем Дюма не рассказывал.

И вот ведь ирония судьбы — именно Мушкетон и Гримо (бывший браконьер и... кто ж знает, чем занимался до встречи с Атосом Гримо) навсегда остались слугами. Слугами и больше никем.

И это Гримо — человек, бесспорно, талантливый, умный, изобретательный, немного счетовод, немного хирург, мастер на все руки...

А вот в финале "Виконта де Бражелона" за Раулем он все же не досмотрел. Да, трудно досмотреть за человеком, который вбил себе в голову, что ему не для чего жить. О двух стариках — отце и Гримо — он не подумал. И это большой грех на его совести.

Что же стало с Гримо после смерти Атоса и Рауля?

Этого нам уже не узнать. Но что-то мне подсказывает, что вряд ли он прожил долго.

Доброта д'Артаньяна

На открытии памятника литературному д'Артаньяну в Оше Александр Куприн писал:

Какая прелестная фигура! Бедность и гордость, мотовство и бережливость. Отчаянная храбрость и стыдливое добродушие. И больше всего бряцание и блеск слов, упоение бесшабашным остроумием, невероятные гиперболы, отчаянно веселые шутки и проказы, которые так и называются гасконадами. А из глубины этакого фейерверка выглядывает нежный и добрый человеческий лик.

1931

И знаете, чем больше перечитываешь трилогию, тем больше убеждаешься, что д'Артаньян действительно добр, хотя частенько и пытается это скрыть.

И эта доброта проявляется чем дальше, тем больше и не только тогда, когда речь идет о друзьях.

Вот, к примеру, история из второго тома романа "Виконт де Бражелон". Д'Артаньян чувствует, что происходит что-то не то, нечто, что его тревожит, в чем замешены Арамис и комендант Бастилии Безмо, и это может привести к несчастью. Он не знает, какое — просто ощущает. Комендант отправляет Арамису (точнее, Портосу, потому что Арамис отсутствует) письмо, и д'Артаньяну надо это письмо раздобыть.

Но каким образом?

Он перебирает все возможности, в том числе — напасть на солдата и отнять письмо. И отвергает такую возможность.

"... Из-за жалких интриг господ Арамиса и Фуке против господина Кольбера погубить человеческую жизнь! Нет, это не стоит даже десяти экю!"

Между прочим, это расходится с представлениями не только многих персонажей, но и читателей. С какой легкостью они пишут, что мушкетеров надо было казнить (я даже не буду спрашивать — за что, только скажу, что хорошо, что бодливой корове бог рог не дает).

В результате д'Артаньян просто выкрал письмо, осторожно вытащив его из-за пояса солдата.

Вытащил, прочел, более-менее успокоился. Но... возникла проблема.

Капитан мушкетеров, человек, приближенный к королю, военный и придворный, с которым считаются, забеспокоился о солдате. Казалось бы, какое ему дело до этого человека? Таких людей используют и забывают. Что они значат по сравнению государственными делами?

Но нет, д'Артаньян о нем беспокоится.

"Черт возьми! — рассуждает он. — Бедному солдатику достанется от Безмо за мою проделку... Если он вернется без письма... Что ему будет?"

Хороший вопрос, который мало кому приходит в голову. Но д'Артаньяну этот вопрос в голову пришел. И он немедленно придумал выход — просто подбросил письмо обратно.

Солдат не пострадал.

Доброта? Конечно. Но, заметьте, ни в одной экранизации таких моментов нет. Кинематографисты предпочитают сплошные "пих-пах, вжик-вжик" и прочее шевеление, а не человеческие отношения.

Но Дюма — это о людях, в том числе о людях добрых.

По морям, по волнам...

О существовании мушкетерской трилогии Дюма знают все. Читали ее уже гораздо меньше людей, а вот помнят и вовсе немногие. В целом если попытаться выяснить, что люди помнят о персонажах, то они скажут, что мушкетеры привезли из Англии подвески, д'Артаньян обманул миледи, а Атос ее и вовсе вешал, что через двадцать лет мушкетеры были во враждебных лагерях, а еще через десять лет сын Атоса умер из-за любви, а д'Артаньян погиб, став маршалом.

И все...

Не густо для пяти толстых томов.

Если же вспоминать о кинематографистах, так там все еще хуже. Поскольку эти люди книг не читают, то экранизировать Дюма они не могут в принципе. Зато, ориентируясь на чужие фильмы, могут придумывать отсебятину и называть это "свежей струей в традиции".

Впрочем, я уже говорила, что свежей струей была бы не отсебятина, а экранизация именно того, что написал Дюма.

Вы можете вспомнить хотя бы один фильм, где д'Артаньян сидит с иголкой и обшивает свой наряд галунами? А в романе это было.

Или д'Артаньяна, изображающего из себя простолюдина?

А в трилогии тоже было...

Еще есть чудесная тема — д'Артаньян и море.

Ну, да-да, он ведь трижды (в каждом романе трилогии!) отправлялся в Англию, а она, как все помнят, находится на острове — без моря и кораблей тут никак.

И при этом в романе "Виконт де Бражелон" он сказал буквально следующее:

я не вникал в подробное рассмотрение вопроса о королевском флоте. Я неважный моряк. Как все нервные люди, я ненавижу мореВы верите?

Д'Артаньяну верить можно далеко не всегда. Во всех трех романах трилогии следов этой ненависти обнаружить не удалось. Судите сами.

В первом же романе, когда д'Артаньян отправляется в Англию за подвесками и раненным поднимается на палубу, что он делает?

Укладывается прямо на палубе (ни каюты, ничего, разве что ему постелили тюфяк) и спокойно засыпает!

В романе "Двадцать лет спустя" такая же безмятежность на палубе корабля. Это когда идут туда. А вот когда идут обратно, все еще хлеще. Судно заминировано и д'Артаньян предлагает путь отступления — на шлюпке! Зимой! Когда море волнуется! И совершенно замечательный ответ на слова Блезуа, что он умеет плавать только в реке. — Если умеешь плавать, то плавать можешь везде!

А уж в "Виконте де Бражелон" отношение д'Артаньяна с морем еще интереснее. Сначала в Англию он заявляется на собственном судне под видом рыбака. Да, в его отряде четыре моряка, один из которых бывший пират, но все равно...

Потом король отправляет д'Артаньяна в разведку на Бель-Иль. Гасконец добирается до места, наблюдает, как на остров доставляют камень и решает: «При первом же приливе я поплыву, хотя бы в ореховой скорлупе».

Что д'Артаньян выбирает для такого плаванья?

Рыбачий баркас.

И результат:

Мушкетер лег на сложенный вчетверо брезент, предоставив трудиться рыбакам, и баркас, распустив свой большой квадратный парус, через два часа уже был в открытом море.

Д’Артаньян принес рыбакам счастье: так они ему говорили. Ему до того понравилась ловля, что он сам взялся за дело, то есть за лесу, крича и чертыхаясь от радости (да так, что изумил бы самих своих мушкетеров), когда лесу дергала новая добыча, заставлявшая его напрягать мускулы и проявлять силу и ловкость.

Веселое занятие отвлекло мысли мушкетера от его дипломатического поручения. Он воевал с огромным морским угрем, держась одной рукой за борт, чтобы поймать раскрытую пасть своего противника, когда хозяин баркаса произнес...

Вот почему, почему, почему ни в одном фильме нет такой шикарной сцены, как д'Артаньян, сражающийся с морской рыбиной? Ведь красота же! И, заметьте, ни малейшей неприязни к морю, ни малейшего страха.

А потом ему и вовсе поручают командование королевским флотом — для захвата Бель-Иля.

Да, все закончилось плохо, но не потому, что д'Артаньян не знал, что делать, а потому что не желал выполнять поручение, которое сулило смерть его друзьям. После такого действительно только и остается говорить, что он "неважный моряк" — не напоминать же о своем непокорстве.

Граф Монте-Кристо: что он делал из благодарности и добрых чувств

Очень часто читатели уверяют, что граф Монте-Кристо просто идеал — врагов наказал, друзей вознаградил. Он спас от разорения своего бывшего хозяина Морреля и вернул ему корабль «Фараон», заново построив вместо утонувшего. А еще он спас Валентину де Вильфор, в которую был влюблен сын Морреля — Максимилиан. Идеал, разве нет?

Да-да, спас от разорения, фактически подарил корабль, а еще дал приданое дочери Морреля Жюли, спас Валентину... Но ведь значение имеет еще и то, как это было сделано.

Скажете, что все это неважно? Главное, результат?

О да, я как раз о результате. Позвольте прояснить свою мысль притчей. Однажды к одному человеку явился нищий — жалкий, голодный, несчастный. Он просил кусочек хлеба. Но добрый человек, решил, что хлеба недостаточно — он хотел все сделать, как можно лучше. Сначала он хотел дать ему пирог, потом решил, что есть еда и получше, и так получилось, что пока он раздумывал, нищий умер — от голода. Вот тогда тот добрый человек понял, что добро надо делать быстро. А то может оказаться, что некого будет облагодетельствовать.

Так что же мы видим в случае с Моррелем и Эдмоном Дантесом?

Под видом представителя банкирского дома Томсон и Френч он является к Моррелю (что интересно, перед этим он выкупил долговые обязательства Морреля у одного из вкладчиков). Он ведет традиционные переговоры и, конечно, Моррелю это крайне тяжело вынести. Тяжело признавать, что его положение почти безнадежно. Тяжело, только что сказав о своей единственной надежде — благополучном возвращении «Фараона» — узнать, что корабль с грузом пошел ко дну. Да и отсрочка платежа на 3 месяца слабое утешение в таком горе.

Мог Эдмон Дантес избавить своего бывшего работодателя от этих испытаний?

Мог, конечно, у него в руках уже была значительная часть обязательств Морреля — он мог погасить долг. Но не сделал этого!

Почему?

А не так эффектно! Эффектнее сказать Жюли, чтобы она слушалась Синдбада-Морехода, заново построить «Фараон»... А во время беседы арматора с моряками сказать им, что не все они сделали правильно. Ну да, самое время.

И в результате три месяца Моррель бьется как рыба об лед. Три месяца его семья живет в страхе. Чем ближе роковая дата, тем им страшнее. И есть от чего — Моррель вообще-то собирается покончить с собой!

Да, Дантес (в письме от имени Синдбада-Морехода) предупредил Жюли, что она должна выполнить его распоряжение до 11 часов дня, когда должник обязан оплатить долг. Но вообще-то Жюли успела вовремя исключительно чудом — ее отец взялся за пистолет до одиннадцати! А представьте, если бы она банально подвернула ногу, что тогда? Или у Морреля не выдержало бы сердце...

Лучшее враг хорошего, добро людям стоит делать быстро... Бог с ними — с «Фараоном», с алмазом для Жюли, просто верни человеку погашенный вексель. Но нет, Дантес предпочитает игры с людьми, маски, вместо того, чтобы быстро и бережно помочь человеку.

Но это далеко не все. Через несколько лет он будет равнодушно смотреть, как госпожа де Вильфор травит свою падчерицу Валентину — она, мол, дочь негодяя, они все прокляты. И вот ведь неожиданность — Максимилиан Моррель любит Валентину, приходится ее спасать. В ходе спасения надо устроить ее ложную смерть — для разоблачения преступницы.

И... Монте-Кристо не предупреждает Максимилиана, что Валентина жива!

Он молчит, хотя для Максимилиана смерть любимой — страшное горе, буквально убийственное. Максимилиан думает о смерти. Монте-Кристо может все изменить одним словом. Но он его не произносит.

Почему?

А проверить надо, достоин ли Максимилиан счастья.

Что?! А по какому праву он решил определять, кто достоин счастья, а кто нет? Он вообразил себя богом?! Так от таких маний надо лечиться!

Вот скажите, вам понравилось бы, если бы кто-то устроил такую проверку вам?

Полагаю, что нет. Но оцените отношение к людям. И это еще отношение к тем, к кому Монте-Кристо относится хорошо. Жаль людей, к которым он относится нейтрально (о врагах я уже не говорю).

Увы, но Монте-Кристо не столько помогает людям, сколько любуется собой — своей изобретательность, своими масками, своей игрой. А еще впитывает чужие чувства, потому что сам не отличается чувствительностью, о чем Дюма говорит прямо.

Так почему же Монте-Кристо так нравится многим читателям? Да потому, что в некотором роде он одушевленная мечта читателей.

Граф Монте-Кристо, а попросту Эдмон Дантес

Действие романа «Граф Монте-Кристо» ближе к нашему времени, чем большинство других романов писателя, и все же от времени его начала нас отделяет более 200 лет. Так что на вопрос «А что такое хорошо и что такое плохо в реальности романа» всегда можно сказать — такое было время.

И все же — а как там обстоят дела с превращением главного героя из счастливого человека во мстителя? Вы же помните, принято говорить, что несправедливое заключение превратило простодушного доброго и ни в чем не виновного человека в сурового мстителя.

Но вот интересно — а Эдмон Дантес действительно был добр, простодушен и невиновен?

Вопрос «добр ли он» не так прост как кажется. Но об этом чуть позже.

Невиновен?

Да с чего? Как и многие другие моряки Марселя он, кроме выполнения своих обязанностей помощника капитана «Фараона», занимается еще и контрабандой. А что — все так делают! И это настолько для него привычно, что он даже не принимает мер предосторожности.

Впрочем, беспечность его касается не только собственной безопасности. Такую же беспечность он проявил в отношении отца, которого очень любит. Отправился в плаванье, оставил отцу 200 франков, но забыл вернуть долг в 140 франков соседу Кадруссу. А Кадрусс пришел за деньгами, и робкий старик отдал ему долг сына, лишь бы только сосед не пошел жаловаться его работодателю Моррелю. После чего 3 месяца жил на оставшиеся 60 франков.

Как жил?

Голодно! Потому что любящий сын не подумал о долге — забыл о нем. А старик... голод, знаете ли, никого не красит. И здоровья не прибавляет.

Эдмон Дантес до ареста вел жизнь простую до примитива. Он жил среди людей, где мстить могли за то, что тебя не любит девушка. Правда, обычно мстили просто — хватались за нож. Дантеса это тоже не миновало. Представьте, что надо думать о человеке, который спокойно признается работодателю, что, повздорив с другим его работником (бухгалтером Дангларом), предложил ему остановиться ненадолго на острове Монте-Кристо и решить там все разногласия? Это уже та самая простота, которая хуже воровства. Конечно, Дантес признает, что такой вызов был глупостью, но с другой стороны — а что такого-то? Ну, было. С каждым может случиться. Живут они так!

А до этого он столь же непринужденно рассказывал Моррелю, как по приказу покойного капитана отвозил письмо на о. Эльбу и виделся с Наполеоном. Ну, понятно — Моррель бонапартист, его этим не смутишь, но когда тот говорит, что если факт доставки пакета станет известен, Дантесу это может повредить — удивляется, мол, с чего?

Действительно, с чего?! Наполеон в ссылке. Для Бурбонов он враг, тот, кто поддерживает с ним контакт (пусть и просто как несмышленый голубь), по определению заговорщик, а если человек не только отвез одно письмо, но и собирается передать кому-то ответное, то он кто?

И вот даже после предупреждения Морреля, Дантес продолжает говорить о поездке в Париж, в том числе и при человеке, который ему не нравится — при Дангларе. Том самом, кому предложил выяснить отношения на о. Монте-Кристо. А потом удивляется, с чего это его — человека, который балуется контрабандой и везет письмо с о. Эльбы — арестовывают. По недоразумению, не иначе!

При этом Дантес вовсе не глупец, он просто не дает себе труд задуматься. Зачем?

И его нежелание знать завистников (которых он, кстати, знает) не от доброты или доверия, а от гордыни. Потому что при всем при том, не каждый в 19 лет становится сначала помощником капитана, а потом и капитаном. Он вспыльчив — сам признает, так что ему приходится себя сдерживать с подчиненными. Но это с подчиненными, а вот с теми, кто стоит на его пути, он себя не сдерживал.

Не через 14 лет заключения, а сразу. Мгновенный переход от мольбы и клятв покориться к сопротивлению. То же и с тюремщиком. От просьб к угрозам проломить тому голову табуретом. Человеческая жизнь для Дантеса не является чем-то священным. О чужой жизни он вообще не задумывается. Как и о законе. В этом плане Дантес, став графом де Монте-Кристо, ничуть не изменился. Разве что с беспечностью расстался. И возможностей у него стало намного больше.

С убеждениями Дантеса дело обстояло примерно так же.

Вильфору на допросе он откровенно сказал, что убеждений у него нет. Друзьям Альбера де Морсера сообщил, что никому (и обществу в особенности) ничего не должен. Нельзя сказать, что между этими утверждениями такая уж большая разница.

Впрочем, одно существенное изменение в тюрьме с Дантесом произошло — он получил образование. До этого, как писал Дюма, он был человек простой, необразованный. Когда первоначально тюремщик упомянул при нем книги — Дантес сказал, что ему они не нужны. Потом-то ситуация изменилась, особенно, когда он познакомился с аббатом Фариа. Но... не во всем. Ему так и остались непонятны многие мотивы наставника. Он не понял, почему кто-то может рисковать жизнью из-за объединения Италии. Во имя чего?!

Риск из-за мести — это понятно. Он и раньше это считал обыденным делом — иначе не предложил бы Данглару прогуляться по о. Монте-Кристо. Но рисковать ради Италии?

В принципе, и после тюрьмы, после получения образования и огромного богатства он так и остался обывателем. А обыватель, достигший богатства и, следовательно, власти... Господи помилуй окружающих!

Данглара помиловал.

Еще несколько слов о графе Монте-Кристо

Очень часто при обсуждении персонажей читатели уверяют, что могут что-то не понять в персонажах, так как их отделяет от литературных героев время. И тогда на помощь приходят суждения о персонаже со стороны других героев. Графа Монте-Кристо это тоже касается. Так кто и что думает о нем?

Первый — это благородный (по рождению, а вы что подумали?) господин де Шато-Рено. Истинный аристократ, иными словами, внешность Гиша, ум Мортемара...

Познакомившись в графом Монте-Кристо и выслушав его монолог об обществе, отпрыск древнего рода радостно воскликнул:

Слава Богу! Наконец-то я слышу храброго человека, который честно и неприкрыто проповедует эгоизм. Прекрасно, браво, граф!Но, между нами, если бы эгоизму следовали с такой охотой, сам Шато-Рено не смог бы познакомиться с Монте-Кристо, поскольку погиб бы в Африке. Ему повезло, что Моррель не эгоист.

А еще очень интересно мнение о Монте-Кристо Валентины де Вильфор. Когда Максимилиан Моррель рассказывает ей о замечательном друге графе Монте-Кристо, что она говорит?

Что Монте-Кристо стал хозяином в их доме. Им все восхищаются. Он устанавливает правила. Он царит в доме. Вот только он вовсе не такой великодушный и проницательный человек, как уверяет Максимилиан.

Нет, он совсем не великодушен или не обладает проницательностью, которую вы ему приписываете, и не умеет читать в сердцах людей. Если бы он был великодушным человеком, то, увидав, как я печальна и одинока в этом доме, он защитил бы меня своим влиянием, и если он действительно, как вы говорите, играет роль солнца, то он согрел бы мое сердце своими лучами. Вы говорите, что он вас любит, Максимилиан; а откуда вы это знаете? Люди приветливо улыбаются сильному офицеру пяти футов и шести дюймов ростом, с длинными усами и большой саблей, но они, не задумываясь, раздавят несчастную плачущую девушку.<...>Подумайте, Максимилиан, если бы это было иначе, если бы он обращался со мной дипломатически, как человек, который стремится так или иначе утвердиться в доме, он хоть раз подарил бы меня той улыбкой, которую вы так восхваляете. Но нет, он видит, что я несчастна, он понимает, что не может иметь от меня никакой пользы, и даже не обращает на меня внимания. Кто знает, может быть, желая угодить моему отцу, госпоже де Вильфор или моему брату, он тоже станет преследовать меня, если это будет в его власти? Давайте будем откровенны: я ведь не такая женщина, которую можно вот так, без причины, презирать; вы сами это говорили. Простите меня, — продолжала она, заметив, какое впечатление ее слова производят на Максимилиана, — я дурная и высказываю вам сейчас мысли, которых сама в себе не подозревала. Да, я не отрицаю, что в этом человеке есть сила, о которой вы говорите, и она действует даже на меня, но, как видите, действует вредно и губит добрые чувства.Скажете, Валентина неправа?

В том-то и дело, что права. Влияние Монте-Кристо в доме Вильфоров так велико, что ему достаточно ткнуть пальцем и сказать: «Это неправильно» и его послушают. Но ему это не нужно — ведь он пришел для другого. И потому, прекрасно видя несчастье Валентины, он остается равнодушен. И это еще больше подчеркивается отзывом о нем Максимилиана, особенно, если вспомнить, что стоит за действиями графа.

Он встречает в Италии Альбера де Морсера — и выручает его из рук разбойниковТак полагает Моррель. Но мы-то помним, что спасением Альбер был обязан своему другу Францу д'Эпине, который добился помощи графа своей настойчивостью. И да, граф понял, что так, пожалуй, будет выгодней...

он знакомится с госпожой Данглар — и делает ей царский подарок;Естественно, ведь он хочет быть своим в доме Дангларов.

ваша мачеха и брат проносятся мимо его дома — и его нубиец спасает им жизнь.Цель все та же — стать своим. Не говоря уж о том, что граф подстроил ситуацию, т.е. подверг опасности две жизни.

Этот человек явно обладает даром влиять на окружающее. Я ни в ком не встречал соединения более простых вкусов с большим великолепием. Когда он мне улыбается, в его улыбке столько нежности, что я не могу понять, как другие находят ее горькой. Скажите, Валентина, улыбнулся ли он вам так? Если да, вы будете счастливы.Вот тут вы можете сказать, что Валентина же стала счастлива, ведь Монте-Кристо ее спас!

Вот только заслуга в этом принадлежала Максимилиану Моррелю. Это его настойчивость заставила графа покориться. Его отчаяние показало Монте-Кристо, что он заигрался (о да, остановился он лишь на время, чтобы потом вновь получить тяжкий урок).

Так каким человеком является главный герой романа?

Уж во всяком случае, не солнцем, каким представил его Моррель. Это человек достаточно эгоистичный и черствый, которому великолепнейшим образом удается найти для себя оправдания: «Я страдал — мне все можно».

Вот только автор потом показал, что он ошибался...

Яблоко от яблони, или Дети негодяев романа «Граф Монте-Кристо»

«Это семья Атридов, — вещал один очень популярный персонаж, — бог осудил их, и они несут кару; они сгинут все, как бумажные человечки, которых вырезают дети и которые валятся один за другим, хотя бы их было двести, от дуновения их создателя. Три месяца назад умер маркиз Сен-Меран; спустя несколько дней — маркиза; на днях Барруа; сегодня — старик Нуартье или юная Валентина».

Между прочим, единственный негодяй в этой семье, из-за которого граф Монте-Кристо решил мстить, в речи не упоминается. Его жизни ничего не угрожает. Ну, да, страх, горе, позор его ждут, а жизни не угрожает ничего. Умирают невинные.

Впрочем, не будем обсуждать нравственные качества графа Монте-Кристо, а посмотрим на детей его врагов. Сначала уже упомянутая юная Валентина. Похожа ли она на своего негодяя-отца?

Нет. Ничего общего.

Она добра. Ее не сжигает честолюбие. У нее нет сословной спеси — она любит Максимилиана Морреля, выходца из купеческой среды. Не смотря на все злые выходки брата, она его любит и жалеет. Вспомните, что она говорит, когда узнает, что преступления госпожа де Вильфор совершает ради сына: «Бедный мальчик! Только бы все это не пало на него!»

Это за ее смертью собирался хладнокровно наблюдать Монте-Кристо. Слава Богу, в романе был Максимилиан Моррель. Если бы не он, бедняжка бы умерла.

А похож ли на отца Альбер де Морсер?

Тоже нет.

Возможно, он несколько легкомыслен, но он храбр и честен. Какое горе для него узнать, что отец действительно предатель — это все не клевета!

И его слова:

«Знаете, Бошан, не так легко сразу расстаться с тем уважением, с тем доверием, с той гордостью, которую внушает сыну незапятнанное имя отца. Как я встречусь теперь с отцом? Отклоню лоб, когда он приблизит к нему губы, отдерну руку, когда он протянет мне свою?»

Он честный человек и при этом он должен был платить за подлость отца. Разве не прав был Бошан, говоря, что проступки отцов не должны бросать тень на детей?

Или Эжени Данглар... Кто-нибудь может найти в ней сходство с отцом?

У нее начисто отсутствует отцовская алчность. Она честна. Даже собираясь сбежать после свадьбы с мнимым Кавальканти, она заботится о том, чтобы отец не наложил руку на чужое имущество.

И еще она отважна...

Но она тоже должна расплачиваться за чужой грех.

Но вы в ответ можете упомянуть двух сыновей Вильфора — разве они на него не похожи? Один преступник, другой — злой мальчишка.

И тоже нет. Оба сына Вильфора просто до безобразия избалованы. Помните, как было сказано в одной пьесе: «Балуйте детей, тогда из них вырастут настоящие разбойники!». К тому же у Бенедетто перед глазами был постоянный дурной пример — его приемный отец Бертуччо. Конечно, контрабандиста и мстителя читатели воспринимают очень романтично, но суть в том, что он преступник, как бы красиво не выглядел.

Скажете, но Буртуччо не был злым, а Бенедетто зол.

А что вы хотите при постоянных качелях в воспитании — слабая добрая Ассунта, которая все позволяет, и суровый контрабандист Бертуччо, который чем промышляет? — Систематическим нарушением закона. Да и человеческая жизнь значит для него не так уж и много. Удивительно ли, что при таком воспитании Бенедетто стал преступником?

А Эдуард... Какие только злые дети не вырастают в нормальных людей. Но ему вырасти не пришлось... Почему? Да потому что кто-то подобно сатане возомнил себя равным богу... Нет-нет, это не мои слова — так написано в романе. Так сам граф Монте-Кристо на предпоследней странице оценивает все, что сделал. И раскаивается...

Из ложных представлений о мире он совершал много ужасного. А яблочко от яблони часто откатывается очень и очень далеко.

«Граф Монте-Кристо» и «Корсиканские братья» — что у них общего?

«Что за вопрос?! — скажете вы. — Общее у этих произведений автор — Александр Дюма».

И вы будете правы. Вот только это далеко не все.

Начнем с более простого. И большой роман «Граф Монте-Кристо», и небольшая повесть «Корсиканские братья» рассказывают историю современного писателю общества. Их принято называть авантюрно-приключенческими произведениями — еще бы, и там и тут есть загадки, дуэли, экзотика, любовь — но в гораздо большей степени оба произведения это история нравов. И надо сказать, временами Дюма в своем повествовании становится совершенно безжалостным. У него начисто отсутствуют иллюзии в отношении современного ему светского общества и описывает он его в цветах и красках.

Но самое главное заключается в том, что в романе и повести действует один и тот же персонаж — благородный господин де Шато-Рено, считающийся потомком знаменитого эпического героя Рено де Монтобана.

Вы помните этого персонажа в «Графе Монте-Кристо»?

Молодой, красивый, богатый, образованный, храбрый, с прекрасными манерами... Казалось бы — безупречный человек... или, хотя бы, безупречный дворянин. Вот только все эти характеристики ничего не говорят о самой личности, это лишь внешность. Но кто-то может сказать, что поскольку Шато-Рено никому (почти) не причинял вреда, то он достойный человек и положительный персонаж.

В повести «Корсиканские братья» Шато-Рено тоже молод, богат, красив, храбр, образован, имеет прекрасные манеры. Вот только мы узнаем, что он негодяй. И Дюма показывает нам, как заканчивается жизнь этого человека.

«Как же так?! — воскликните вы. — В продолжении Дюма зачем-то ухудшил персонажа? Может, это какая-то ошибка? Может, он высосал продолжение из пальца?!»

Да нет, самое интересное заключается в том, что повесть «Корсиканские братья» была написана до романа «Граф Монте-Кристо», непосредственно перед ним. И читатели, которые готовы были буквально рвать друг у друга из рук каждое новое творение Дюма, прекрасно помнили, кто такой этот «идеальный» Шато-Рено, как закончилась его жизнь и почему.

В этом у читателей XIX века было перед нами преимущество. Современный читатель редко интересуется, когда вышла в свет та или иная книга, раньше или позже того или иного произведения, и в силу этого частенько не улавливает многих нюансов и особенностей характера персонажей.

Да, в романе «Граф Монте-Кристо» Шато-Рено можно поначалу принять за безупречного человека, вот только объяснятся это тем, что в романе он вращается среди тех, кого по тем или иным причинам считает равными. На тех, кого он считает ниже по положению, его благородство не распространяется.

И даже в романе видно, что он не так уж и честен, как пытается показать, не так правдив, не так благороден. И не так щепетилен касательно дворянской чести, как кажется.

К примеру, он сразу объявляет, что никаких графов Монте-Кристо не существует.

Да, это правда. Отпрыск древнего рода, который прекрасно знает родословные европейского дворянства, не ошибается. Но тогда неужели он не понимает, что и графы де Морсер — выскочки и самозванцы?

Должен понимать, но... делает вид, будто они принадлежат к старому дворянскому семейству. Почему? Да потому что граф де Морсер занимает видный пост. Дружбы с его сыном — это связи и возможности. Так что дворянская честь подождет!

Или он уверяет, будто не любит дуэли, так как из-за них вынужден был раздробить руку своему другу Францу д'Эпине. Но когда Альбер де Морсер извиняется перед Монте-Кристо и отказывается от дуэли, «миролюбивый» Шато-Рено его презирает.

А в повести «Корсиканские братья» этот герой идет еще дальше. Альбер де Морсер все же некоторое время был равным среди равных. Адвокат Луи де Франчи с Корсики стоит на общественной лестнице много ниже Шато-Рено, с ним можно не церемониться. Человека, который никогда не держал в руках оружие, можно вызвать на дуэль и убить. За что? За то, что он заступился за женщину, которую Шато-Рено обманул, ведь она тоже не была аристократкой — на нее можно заключать пари.

Очень часто читатели жалуются, что не знают, как относится к ситуации в художественном произведении автор. Так вот, в повести «Корсиканские братья» мнение автора совершенно ясно, так как он сам является героем этого повествования. Это с ним разговаривает брат убитого и все называет своими именами:

Поднявшись, он с горящими глазами пересек дно оврага и направился туда, откуда стрелял де Шато-Рено:— Он стоял здесь, — сказал он, топнув ногой, — и здесь вы его увидите лежащим завтра.— Как это завтра? — спросил я.— Да. Он негодяй, и завтра я посчитаюсь с ним.— Но, дорогой мой Люсьен, — сказал я, — вы же знаете, что во Франции обычно дуэль не влечет за собой каких-либо других последствий, кроме естественных для поединка. Господин Шато-Рено дрался с вашим братом, которого он вызвал. Но вы-то здесь непричастны.— По-вашему, выходит, что у господина де Шато-Рено было право потребовать сатисфакции у моего брата только потому, что он предложил свою помощь женщине, которую Шато-Рено трусливо обманул? И вы считаете, что он мог вызвать на дуэль моего брата? Господин де Шато-Рено убил моего брата, который никогда не держал в руках пистолет. Он убил его с таким спокойствием, словно стрелял вон в ту косулю, которая смотрит на нас, а я, значит, не имею права вызвать де Шато-Рено? С этим я не согласен!И читая роман «Граф Монте-Кристо», читатели прекрасно помнили этот страстный монолог из «Корсиканских братьев» и ничего уже объяснять об «идеальном» Шато-Рено им было не надо.

Сафари господина де Шато-Рено

Одна из особенностей Дюма как писателя заключается в том, что он так ярко описывает своих персонажей, даже второстепенных, что недостаточно одной заметки, чтобы рассказать о герое. С Шато-Рено происходит то же самое.

Вспомним, при каких обстоятельствах он впервые появляется в романе — на дружеском завтраке у Альбера де Морсера, куда приходит в сопровождении Максимилиана Морреля, которого представляет своим спасителем.

Дюма очень красочно описывает обоих. Вот что он пишет о Шато-Рено:

... красивый молодой человек лет тридцати, аристократ с головы до ног, то есть с наружностью Гиша и умом Мортемара...В переводе на нормальный человеческий язык, это означает, что Шато-Рено не просто красив, у него прекрасные манеры, он изыскан, как в поведении, так и в одежде, обаятелен и остроумен.

То есть все прекрасно, правда?

С точки зрения аристократии XIX века — казалось бы, да. А вот во всем остальном...

Итак, он представляет Альберу и его гостям своего спасителя Морреля. Благодарность — хорошее качество.

А еще его просто распирает от желания поделиться обстоятельствами спасения. Его можно понять. Давайте тоже вспомним, при каких обстоятельствах Максимилиан спас барона.

Это случилось в Африке...

Стоп! А что занесло Шато-Рено в Африку?!

Слово барону:

... я просто хотел по-любительски пострелять из пистолета. Как вам известно, я не выношу дуэли с тех пор, как два моих секунданта, выбранные мною для того, чтобы удалить дело, заставили меня раздробить руку одному из моих лучших друзей.... <...>...желая как-нибудь проявить свои таланты в этой области, я решил испытать на арабах новые пистолеты, которые мне только что подарили. Поэтому я отправился в Оран, из Орана доехал до Константины и прибыл как раз в то время, когда снимали осаду.То есть вы поняли? Идеальный Шато-Рено решил устроить себе сафари на... людей. Арабы не французы — на них можно. И нет, он не пошел на военную службу — просто решил развлечься, как очень богатое частное лицо.

Что интересно, никто из собравшихся — ни Альбер, ни французский чиновник Дебре, ни журналист Бошан не видят в этом ничего особенного. Ну, сафари у человека — бывает...

Разве что Бошан, узнав, что Шато-Рено решил больше никогда не ездить в Африку, слегка уколол: "Вы так струхнули?".

Да, он струхнул, о чем и признался.

Представляете, что в этой ситуации с Африкой мог наворотить Понсон дю Террайль или какой-нибудь современный автор?

Сногсшибательные приключения. Десятки арабов, которых наследник древнего рода Шато-Рено повергал бы наземь одной левой. Боевое братство с Максимилианом Моррелем, когда они спасали бы друг другу жизни. Очень красиво.

Вот только Дюма сделал другое: Шато-Рено пошел за шерстью, да вернулся стриженым, чуть было не лишившись головы.

лошадь моя околела; я шел пешком; на меня во весь опор налетели шесть арабов, чтобы отрубить мне голову; двоих я застрелил из ружья, двоих — в упор из пистолетов, но оставалось еще двое, а я был безоружен. Один схватил меня за волосы, — вот почему я теперь стригу их так коротко: как знать, что может случиться, — а другой приставил мне к шее свой ятаган...Конечно, Дюма все же спас персонажа, иначе кто бы представил Максимилиана Морреля обществу, но победу барону Шато-Рено не дал. И поделом!

Его пример другим наука, потому что нечего устраивать сафари на людей!

Альбер де Морсер. Почему он пошел в спаги?

Вот действительно, почему?

Герой романа Дюма "Граф Монте-Кристо" Альбер де Морсер (даже если реально никакой он не Морсер и не представитель знатного рода), привыкший к роскоши и слугам, отправляется в Африку, завербовавшись в спаги. Ну не из-за щегольства же в самом деле!

Если кто не знает, спаги — это созданная Францией в 1831 году легкая туземная кавалерия Алжира, а затем Туниса и Марокко. Служили там в подавляющем большинстве представители местного населения, было малое количество добровольцев французов, офицеры были только французы. А само слово "спаги" было французским произношением турецкого термина "сипахи".

В общем, для французов долгое время спаги — это было не особенно почтенно. Что там делать среди туземцев, разве что командовать! Не случайно, признаваясь матери, что завербовался, Альбер чувствовал себя пристыженным. Дюма даже добавляет, что Альбер даже не догадывался, сколько доблести в его унижении.

Вот так — унижение это!

"Да, — можете возразить вы, — но ведь Максимилиан Моррель был в спаги!"

Был, но, во-первых, он был капитаном, а не рядовым кавалеристом. А, во-вторых, по происхождению Моррель плебей, да еще и сын бонапартиста. У него было не так уж и много возможностей сделать военную карьеру.

И, между прочим, в общество он вошел не благодаря подвигам, а благодаря спасению Шато-Рено, который в результате и ввел его в общество. А без этого долго ему пришлось бы ждать своего часа.

Так неужели Альбер не мог найти более подходящую службу?

"Ему надо было уехать, — можете добавить вы, — из-за позора отца... куда после такого деваться? Не случайно его отец застрелился"

Вот только граф де Морсер застрелился вовсе не из-за позора, а потому что от него ушли любимая жена и сын. Да и его позор... Общие скрытые чувства выразила добрейшая и благородная Мерседес, когда пришла к Монте-Кристо просить пощадить сына: "Какое дело вам, Эдмон, до Янины и ее визиря? Что сделал вам Фернан Мондего, предав Али Тебелина?" Она еще добавила, зачем помнить то, о чем забыло провидение...

Ну, действительно, какая разница, что там давным-давно случилось с каким-то дикарем! Предали его или нет, откуда состояние Морсеров... Фраза "Проблемы индейцев шерифа не волнуют", — была придумана в ХХ веке, но вот сам принцип существовал задолго до этого.

Да нехорошо, конечно, что все это выплыло, но, по большому счету с точки зрения общества Альбер де Морсер мог все это уладить и жить по прежнему — с помощью дуэли.

Вот только, узнав от матери правду о низости отца в отношении Эдмона Дантеса, Альбер отказался от дуэли, более того — публично извинился перед Монте-Кристо!

Вот где кроется причина того, что у Альбера не было выбора куда завербоваться. Его поступок не понял почти никто. Разве что Монте-Кристо, но вот как раз его понимание не имело значения.

Его не понял Моррель. Он очень выразительно сказал: "Счастье для Альбера, что он не военный! Принести извинение у барьера! Я скажу как говорят испанцы: сегодня он был менее храбр, чем вчера".

Его поведение не приняли Дебре и Шато-Рено. Очень разные люди, но реакция одна. Конечно, Шато-Рено вначале сказал, что поведение Альбера либо очень благородно, либо очень низко, но по тому, как он с ним разговаривал, приходится признать, что он рассматривал именно второй вариант.

Только Бошан немного приблизился к пониманию случившегося, да и то не до конца. А затем мы узнаем и о реакции других людей, которые не присутствовали при извинении. Эжени Данглар, которая обычно презирает светские условности, искренне негодуют, рассуждая о том, что Альбер де Морсер извинился у барьера!

Вот в несостоявшейся дуэли и кроется причина, почему Альбер мог выбрать для службы только спаги. Ему больше некуда было податься. Его благородство закрыло ему все пути.

"Счастье для Альбера, что он не военный!" — сказал Моррель.

Это когда-то дуэль была под запретом, но в XIX веке она была полностью адаптирована французским обществом. Военный, отказавшийся драться, не смог бы продолжать службу. И, конечно, никто бы не принял в ряды военных человека, который извинился перед противником.

Ему оставались только спаги, где французов почти не было, да и то, под другим именем.

Альбер сказал матери, что расскажет алжирскому губернатору свою печальную повесть, но хочется надеяться, что, служа в полку, он поймет, что "настоящий солдат" вряд ли поймет человека, отказавшегося от дуэли, и потому лучше молчать.

История Альбера де Морсер закончилась, а вот какой была история Альбера Эрреры Дюма нам не рассказал.