Обложка Честь имею

Честь имею

Михаил Дорохов

0% прочитано
Стандартный
Михаил Дорохов

Честь имею

Глава 1

В каждом приморском городе есть набережная или улочка у моря, где продают ордена и медали…

Мой дед проходит мимо и никогда на них не смотрит. Фронтовик, он только молчит и хмурится, стараясь не глядеть на яркие, жёлтые и серебристые металлические кружочки, переливающиеся на солнце.

В десяти метрах от нас бирюзовое море разбивалось о каменные борта крымских пирсов, обдавая лицо солёным бризом. Я люблю эту набережную. И дед тоже любит. Кроме вот этого пятачка с наградами. Не смотря на преклонный возраст и костыль, мой фронтовик буквально пролетает эти ряды разложенных напоказ свидетельств чьей-то храбрости и отваги.

Но не сегодня.

Дед остановился около прилавка с фотографиями и задумчиво рассматривал одну из старых порыжевших фотокарточек, заключённую в прозрачный пластик под козырьком, спасающим её от солнца.

– Вас что-то интересует? Могу подсказать? – вкрадчиво спросил торговец.

Мой седой мореман проигнорировал его вопрос и лишь неотрывно смотрел на статную фигуру широкоплечего капитана, сурово взирающего с фотографии. Надвинутая на глаза фуражка. Идеальным образом подогнанная и вычищенная форма. Прямой взгляд, полное отсутствие намека на улыбку. А вот рядом улыбается девушка, миниатюрная и воздушная.

Глаза продавца забегали по сторонам. В них явно читалось неудовольствие странным покупателем. Несколько человек воззрились на деда. Похоже, тут принято приходить за конкретным товаром и уходить под довольный хруст купюр в бумажнике лавочника.

Рядом остановился пузатый субъект в огромных роговых очках и произнёс:

– Если не будете ничего брать – не мешайте… – затем подумал, посмотрел на меня, и процедил, – Пожалуйста.

Он с интересом стервятника нагнулся над фотографиями, демонстративно показывая, насколько мы мешаем ему рассмотреть какое-то заинтересовавшее его фото.

– Саша… – дед замялся.

– Да, дедушка.

– Саша, спроси у молодого человека – сколько стоит это фото?

Дед опёрся на костыль и снова пристально воззрился на карточку.

Я кивнул, и обратился к торговцу:

– Сколько?

– Эта? Полторы...

Делец явно понял, что перед ним полные нули в оценке подобного товара. На лице нарисовалась напряжённая мина.

Мой фронтовик запустил морщинистую руку за пазуху, вытащил тонкий старый бумажник и принялся аккуратно отсчитывать пятнадцать сторублёвок.

«Роговые очки» с продавцом застыли на месте. У второго вообще отвалилась челюсть. Видно, жалел, что не запросил больше.

Дед передал мне деньги, и я взял фотографию с прилавка самостоятельно, несмотря на попытку лавочника воспротестовать этому. Он вещал что-то про бережный уход, необходимость какой–то неведомой обработки, которую надо совершить прямо сейчас и естественно, не забесплатно. Деньги легли вместо фото на пустое место прилавка, и мы пошли дальше по набережной.

Море успокоилось.

Дед взял из моих рук старую фотокарточку и аккуратно завернул её в чистый выглаженный носовой платок. Затем отправил его в нагрудный карман. К сердцу.

В полном молчании мы дошли до нашей любимой лавочки, которая стояла в тени раскидистого дерева. Дул слабый ветерок. Чайки парили над бухтой, оглашая своими резкими криками всю округу. Через некоторое время я всё же осмелился спросить:

– Дедушка, что за фото? Кто на нём?

Он грустно улыбнулся. Морщинки в уголках глаз треснули и разбежались мелкой сеткой по лицу.

– Это тот человек, которому я обязан жизнью. Наш командир – капитан Собакин.

Дед замолчал и задумался, глядя на искрящуюся под солнечными лучами воду.

– Расскажи! – попросил я.

Дедушка помолчал, погрузившись в тяжёлые думы, а затем тихо начал рассказ.

– Дело было весной сорок-четвертого. Наш катер сменил командира. До этого был нормальный такой мужичок – Лексеичем между собой его звали. Но он ушёл по тяжёлому ранению в госпиталь и нам дали Собакина. Родом он был из-под Феодосии. Не понравился он нам с первого же дня. Пришёл на палубу, носом так, знаешь, потянул - потянул и выдаёт:

– Почему на юте рыбой пахнет?

А мы, значит, недавно её жарили. Наловили и думали уху сварить, но потом просто на раскалённом листе металла сготовили.

Ну, а он не приветствовал, значит, когда на катере запах, или хоть где-то сор. Мы с разведки возвращаемся – он нас сразу отправляет драить всё. Гонял как чертей. Наш катер соседи по причалу даже начали называть в шутку «Блестящим» – чистотой судно сияло, как не знаю что. Да и всем нам приходилось ходить как на парад. Он за внешний вид всё одно наказание давал – драить. Но и сам, кстати, соответствовал своим требованиям. Ходил всегда с иголочки, ремни начищены, фуражка как надо отбита. Стойка – как в военном хоре. И голос громкий, отрывистый – словно лай. Так вот мы его втихомолку промеж собой и звали – барбос, или капитан Собака.

Дед потупил глаза и задумчиво побарабанил пальцами по набалдашнику трости:

– Стыдно было за это потом. Очень стыдно… Не могу простить себе это до сих пор. Что так вот назвали, не подумав… Любимая фраза у него была – «честь имею». Мы постоянно слышали его голос издалека, когда он по доку шёл и кого-нибудь встречал из командного состава. Сразу так громко – «Честь имею!». Эдак под старину.

И мы понимали – идёт, надо подтягиваться, поправляться. А ещё он постоянно заставлял нас плавать. Плавали, плавали, пока не выдыхались. Капитан вечно твердил нам, что настоящий матрос должен быть в воде как рыба. Ещё журил нас за то, что половина команды из Крыма, а плаваем как брёвна. По его мнению, конечно. Нам–то казалось, как раз, что всё в порядке, плаваем – дай Бог каждому, но не в олимпийскую же сборную готовимся. Говорили, что перевели его к нам, понизив в звании – сцепился с кем–то повыше и его к нам на катер списали. А Собакин всё равно гнул везде свою линию. Ходили ещё слухи, что под артобстрелом ходил он не раз – контужен был. Сейчас я уверен, что это всё – правда. Просто сам капитан не любил рассказывать. Браваду и хвастовство осекал.

В общем, шли мы в боевой выход. Надо было высадить десант на берегу, неподалёку от места расположения немецкого дивизиона береговых орудий. Это, значит, наш флот и войска рвались к Керчи. Ну и идём вперёд на всех парах. Головным дозором перед десантом. Несколько катеров. Капитан наш стоит, вперёд смотрит, напрягся как ищейка и весь превратился в статую. Только команды отрывисто бросает. Нас заметили где-то с десяти кабельтовых. И пошли работать с суши. Немцам нужен был тот берег, и они ночью, хитрецы, развернули несколько батарей, а мы шли туда, где по разведданным ещё вчера не было никого. Сыпали нацисты знатно. А мы всё прём вперёд, закладываем виражи. То на один борт, то на второй. К нам начали пристреливаться. Чувствуется это, знаешь ли. Вот начинают кучнее снаряды падать, и понимаешь – особенно не понравился ты кому-то там на берегу. Очень хочет всадить немец пару болванок тебе по палубе, а ещё лучше – по рубке и двигателям. Вода вверх бьет от попаданий рядом. Пригибаешься к бортикам, а толку – все равно прошьёт. А капитан глазами из-под фуражки зыркает и рявкает:

– По местам стоять!

И мы стоим.

Два катера пошли на дно. Один развернулся - у него машины почти заглохли. А мы всё идём… Я даже за шумом машин и волн слышал, как зубы у моих товарищей в крошку стираются. Так закусились и хотели дойти до берега, да вжарить по этим батареям. Наши стрелки уже начали пристреливаться по огням орудий у немцев.

И вот нам совсем немного осталось, когда товарищ командир напрягся, прислушался, куда-то вверх посмотрел, весь поджался как ищейка, а затем закричал не своим голосом. Страшным таким…

– За борт!

И меня со Степаном одним толчком – в воду. А Саньку следом. Мощный мужик был – как медведь. Как пушинок нас выкинул. Я в воду ушёл, еле выплываю. Катер наш горит и быстро так уходит в воду левым бортом. Собакина нет нигде. И рулевого тоже. Их сразу убило. Взрывом. Вместе с судном. Услышал он что к нам смерть летит, почувствовал как то… Недаром же под обстрелами ходил. Мы втроём плыли до тех пор, пока нас не подобрал тот самый катер, у которого машины периодически отказывали – крутился неподалёку.

И выжили.

Меня лишь осколком ранило в ногу. А я даже не заметил когда плыл. Мы всё гребли и гребли. Прямо как на тренировках у товарища командира. И как-то после этого никто больше его не называл ни собакой, да… да вообще никак. Только «товарищ командир»! Такой вот замечательный был мужик. А берег наши потом взяли, правда, уже без нас – мы в госпитале были.

Дедушка вздохнул, и на лицо его легла тень, добавив ещё с десяток лет. Я и не заметил, как за рассказом море посерело и заволновалось. Мне с детства всегда казалось, что оно чувствует настроение деда. Будет он весел – задует лёгкий приятный бриз. Придёт на набережную не в духе – обязательно шторм начнётся.

Дед вытащил из-за пазухи платок, осторожно развернул его и протянул фото мне. Я бережно взял его в руки. Совсем другим взглядом посмотрел на статного капитана с косой саженью в плечах. На красивую улыбающуюся девушку в летнем платье, прижавшуюся к нему. Перевернул и прочитал:

«Валеньке от капитана Собакина А.В. в день помолвки. Жди меня. Честь имею. Феодосия. 1941».

P.S. После одного из конкурсов детских карандашных рисунков мне на почту пришел вот такой вот рисунок по этому рассказу))))

Спасибо за чтение

Вернуться к книге