Брюссельская охота

Глава 1. Беглый герцог

Матео наблюдал за своим герцогом, как и положено хорошему секретарю, опершись на конторку. Филипп после трудов над основной частью соглашения посчитал свою миссию исполненной, а вот главе испанской делегации пришлось еще потрудиться. Они только что закончили «Дополнения и Примечания» к договору и теперь можно было, наконец, передохнуть.

Лео Кюнеберг, уже почти год именуемый «его светлостью доном Луисом, герцогом Сересо-и-Ларой» нетерпеливо выглянул в окно. Брюссель расстарался для встречи посольств. Кажется, этим бездельникам было безразлично, что они принимают у себя непримиримых врагов. Переговоры продолжались, несмотря на безобразное поведение делегации Низинных земель, а нынче у них все-таки была передышка, чтобы не видеть эту фламандскую мразь.

— «Ты совсем одичал, Кюнеберг»… Вообрази, мне так мой принц сказал, — с усмешкой произнес герцог, обратившись к секретарю. — Одичал…

Матео почувствовал смутную тревогу. Кажется, его герцог что-то задумал, уж больно мечтательный вид принял обычно надменный дон Луис. Ой, а ведь, кажется, он сбежать хочет. Точно, сбежать. Слова его светлости Сересо-и-Лары даже капли сомнений не оставляли.

— Скажи, Матео, а тебе не хочется просто пройтись по городским улицам, погулять среди обычных людей, плюнуть на этикет и все остальное?

Матео воззрился на герцога в полном изумлении.

Разве не был тот любимым сыном Испании? Разве Вальдолид обманул его ожидания и не погрузил в мир роскоши и увеселений, подобающий его положению? Понятно… Лео не мог оставаться неузнанным на улицах испанской столицы — уже не мог, и такая известность при всем его тщеславии и лаврах победителя Юстина Нассау начала несколько раздражать.

Хотя… ну, в чем тут проблема? Надел маску, как у нас принято, и пошел развлекаться! Мы всегда с Федерико так делаем…

А Лео продолжал вдохновенно вещать о том, как хорошо было быть простым студентом, известным товарищам под именем «Лис Виссен» и больше никто. Эх, жаль нельзя ненадолго вернуться в прошлое, выпить пива, поорать с дружками песни, пошутить с хорошенькими горожанками… Впрочем, хм… Фламандские собаки назначили встречу назавтра и у него есть целый день, чтобы посвятить его Людвигу Виссену.

А что для этого нужно? А нужно только предупредить вот этого самого Матео, а то «выговора не избежать»! А еще можно сбежать по ступенькам и не изображать из себя мраморную статую…

Лео Кюнеберг поправил берет, чтобы перья свисали на лицо, проверил шпагу и кинжал — пистолет он решил не брать — и решительно направился к главной площади.

Матео вздохнул, также потребовал свое оружие и последовал за своим беспутным подопечным.

Господи, неужели совсем недавно он тоже был таким неугомонным?

Точно! Был. В Турне. И все же шарахаться по улицам Брюсселя ему совершенно не хотелось, но однажды он уже отпустил своего герцога «на прогулку». Хватит, наотпускался!

Воинственный вид переодетого герцога отпугивал уличных воришек и попрошаек, а вот внимание торговцев, наоборот привлек — испанские клинки и бархатный берет яснее слов говорили, что молодой офицер, возможно, и не так богат, как, к примеру, испанский гранд, но на милые сердцу безделушки пару монет отыщет.

И что только он выслушивает! Ну, конечно, все что угодно за ваши флорины. Разве мейнхеер не хочет поменять свою простую перевязь вот на эту, расшитую серебром — его клинок достоин самого лучшего! Или перчатки — выделка не хуже чем в Кордове. А разве господин не желает купить своей милашке этот чудесный кружевной воротник? Ни одна красотка не устоит перед брюссельским кружевом.

Матео надеялся, что прогулявшись по площади, его сеньор все же проявит благоразумие и вернется. Вздохнул… Опыт собственных приключений не давал оснований для оптимизма. «Никогда больше не буду сбегать и переодеваться, — мысленно клялся дон Матео. — Никогда и ни от кого!»

А Лео чувствовал, что голова у него слегка кружится от восторга… Конечно, роскошью его было уже не удивить, но вот так увидеть разом все, чем богаты Низинные земли, увидеть все это небрежно раскиданным по прилавкам — и это после марша по болотам и буеракам — было восхитительно. А еще восхитительнее было чувство, что еще несколько лет и этот прекрасный, богатый город будет принадлежать его Филиппу. И, да, от Лиса эти вещички точно убирали бы подальше, а ему показывают самое лучшее. На перевязь его все-таки уболтали, и он в очередной раз подивился искусству фламандских ремесленников. Старую перевязь он решил забрать потом, а пока… тьфу, опять я выгляжу не как простой капитан!

Впрочем, жителей столицы это, кажется, не смутило, а напротив обрадовало — кажется, молодой офицер все-таки собрался оставить у них большую часть содержимого своего кошелька. Преображение молодого человека возымело еще один необычный эффект, потому что к нему тотчас подскочил уличный мальчишка и предложил купить «свежий листок от Бретея с разоблачение ужасающих преступлений испанцев».

Угрозы мальчишка не представлял, да и очередное измышление Бретея, хоть и было абсолютно неуместным на переговорах, но ничего нового принести не могло.

Матео снял руку с рукояти шпаги.

А его сеньор пробежал взглядом по листку — видимо, уже по привычке к печатному слову — и как будто налетел на неведомую стену и гневно смял листок.

— Мерзавцы, правда, — средних лет фламандец с таким же листком в руках, как своему, кивнул «капитану».

— Мерзавцы, — мрачно отозвался испанский полководец. — Редкие мерзавцы!

Горожанин учтиво поклонился «капитану» и отправился восвояси. Лео развернулся в противоположную сторону и, как был, со смятым листком в руке отправился, куда ноги несут.

Матео кинул мальчишке монетку, тоже, как и его герцог, прочел нечетко пропечатанные строки и понял, что, во-первых, в чем-то Лео прав и вот сейчас принц Фризии перешел грань, а во-вторых, день испортился окончательно…

Со вновь вспыхнувшим разочарованием Матео вспоминал тот вечер…

Он помнил лицо прекрасной фламандки, на коленях молившей о милости для своего свекра и мужа, ее белокурые локоны, синие глаза и проникновенный голос. Он запомнил ее имя и берег его в памяти, пока не появился тот листок, и герцог Сересо-и-Лара не поклялся, что никто из этой семейки больше не получат от него снисхождения! И в тот раз он был вполне согласен со своим герцогом.

«Лживый ангел» — так как-то Федерико назвал несчастную Лауру. Лаура не была «лживым ангелом», она была просто несчастной, запуганной девчонкой. А вот фламандская девка оказалась именно лживым ангелом, назвавшим его герцога убийцей! И это после того, как Матео просил у сеньора пощадить ее близких и не отправил их в Аррас в цепях, чтобы возвести на эшафот!

Когда-то Матео изо всех сил старался, но так и не смог понять своего брата — как можно настолько возненавидеть, чтобы отправить того, кого любил, на костер. И вот сейчас он впервые в жизни понял. И эту мразь, если она попадет к его герцогу, они не станут отправлять на эшафот. Надо будет переправить их в Испанию и спросить у Федерико, что, по его мнению, заслуживают изменники и клятвопреступники.…

В размышлениях Матео старался не потерять герцога из виду и подумал было, что пришла пора догнать сеньора и предложить отправиться домой, пусть и с риском получить несколько резких слов в свой адрес. Но Лео Кюнеберг, наконец, остановился. Глубоко вдохнул, видимо, чтобы вернуть себе ясность мысли, аккуратно расправил смятый листок и сложил его в кошелек. Огляделся по сторонам, по всей видимости, размышляя, куда это его занесло, с силой провел рукой по лицу. Матео предусмотрительно шагнул за угол.

Они уже довольно далеко отошел от центра, но в бедные кварталы зайти не успели. Дома в узком переулке были добротными, а прямо против заплутавшего герцога располагался трактир с ярко намалеванной вывеской «Жаба и жук».

Матео подумал, что не будь он занят опекой над своим сеньором, стоило бы заглянуть внутрь. Стаканчик вина и ломоть ветчины были бы сейчас как раз к месту. Впрочем, какое вино в этой Фландрии!

И Лео Кюнеберг, кажется, тоже вспомнил, что с самого утра ничего не ел.

Матео помянул царя Давида и всю кротость его, потому что его герцог, кажется, решил, что и принц Фризии, и правосудие, и даже переговоры вполне могут подождать. Ой! А ведь он что-то про пиво говорил! Ужас!.. Но выбора у Матео не было. «Людвиг Виссен» решительно толкнул дверь.

Матео решил подождать немного на улице — стоило зайти в трактир тихо, не отвлекая герцога от его прогулки. В конце концов, если эта фламандская пьянка развеет его печаль и гнев… Да и что может произойти с человеком, говорящим по-фламандски без акцента, но при этом с доброй шпагой на поясе за какие-то пару мгновений? Да ничего!

В этом Матео слегка ошибся.

Глава 2. «Жаба и жук»

Войдя внутрь, Лео остановился, как завороженный. Фламандцы гуляли от души. Пиво лилось рекой, шутки сыпались одна за другой, на вертеле готовился барашек, а на крепких дубовых столах красовались миски, полные бобов с мясной подливой, блюда с разделанной соленой сельдью с луком, в окружении кругов колбас, ломтей окорока, кусков сыра и пирогов с соблазнительно румяной корочкой и ломтей хлеба.

Три десятка гуляк дружно возглашали здравицы своим командирам, не забывая отдать должное веселым девицам, изображавшим скромниц. Все это так напоминало старые добрые времена в славном городе Кёльне, что Лео захотелось протереть глаза и прочистить уши. Правда они в своей студенческой компании пили не за командиров, а за друзей и профессоров, но в остальном все было как тогда. И никакой боязливой почтительности, угодливых поклонов, нарочито вежливой внимательности. Хорошо-то как…

Хозяин смахнул полотенцем надоедливую муху и жестом указал новому гостю на один из дубовых табуретов, одновременно вручая тому деревянную ложку и кружку пива. Лео усмехнулся. Кажется, сомнений в его платежеспособности у хозяина не возникло.

Ветчина или бобы, пирог или колбаса? Выбор был сложен, но судьба решила за него — пирог оказался ближе. Лео уже собрался было отдать должное выпечке, как кто-то внезапно рванул его за воротник с твердым намерением затеять драку.

— Вот ты где, негодяй? — возвопил молодой офицер. Размышлять, узнали ли в нем испанского гранда или он стал жертвой ошибки, было некогда, так что тяжелая кружка решительно впечаталась в голову противника. Против молодого герцога фламандскому офицеру было не совладать, а еще Лео подумал, что нападение сзади заслуживает, конечно, небольшого урока, но настроение себе портить не хотелось, а вернуться к пирогу было весьма желательным. Поэтому незадачливый агрессор должен был отделаться всего-то полетом за дверь. Оглушенный противник почти не сопротивлялся, трактирщик демонстративно отвернулся, а веселые гуляки, не услышавшие речей своего приятеля, довольно спокойно отнеслись к неожиданному желанию собутыльника проветрить голову.

— Жердь! — вдруг почти выдохнул Людвиг Виссен, осознав вдруг, кого собирается выкинуть за дверь.

Молодой человек решительно развернулся и ткнул оглушенного приятеля на табурет, вспомнил, что для приведения человека в чувство стоит похлопать того по щекам… Еще, вроде бы, жженые перья помогают. Решительно оторвав перо от своего берета, переодетый гранд сунул украшение в угли, а потом и под нос университетского друга. Вероятно, какие-то из действий молодого «капитана» оказались верными, потому что Жердь начал приходит в себя под одобрительные возгласы собутыльников. Пришедший на огонек военный определенно был своим, а чего почудилось их командиру в бравом собрате, он и сам скажет, когда полностью очухается.

И, конечно, Лис Виссен сумел развеять сомнения приятеля, отговорившись тем, что перед памятным сражением сам капитан отослал его в ближайшую деревню договариваться насчет того, чтобы после боя собрать раненых и похоронить убитых.

Даже в полумраке было заметно, с каким обалдением Жердь уставился на совершенно невозмутимое лицо Лиса, сообщившего, что после победы испанцев глупо было как-то возвращаться, чтобы тотчас попасть на виселицу. Потом Лис предложил выпить и на этот раз сам не отказался от выпивки. Тяжелый переход, напряженные переговоры, омерзительные листки — будто лед весной на Шельде треснул и смел все барьеры и преграды, тщательно обустраиваемые молодым герцогом последние несколько лет. Он снова был беззаботным студентом и даже не думал, что гуляет и пьет с «фламандскими собаками». Они орали песни — студенческие на латыни и простонародные на родном немецком и родном фламандском, вспоминали старых приятелей и университетские проказы.

За этим весельем ни Лео, ни его приятель не заметили, как в трактире появился еще один посетитель, тенью скользнувший в дверь и занявший место в самом темном углу. Поданную хозяином кружку пива он брезгливо поставил на стол, а на возмущенный было возглас трактирщика молча показал кинжал. Золотая монета почти примирила почтенного горожанина со странным гостем, и он дал себе слово не думать, по чью душу явился молчаливый сбир. Впрочем, из-за переговоров смертоубийства в самом трактире ждать не приходилось, а в дела Инквизиции, а это определенно была она, лезть было себе дороже. Поэтому на приказ послать мальчишку с письмом в резиденцию Релингена хозяин не удивился и лишних вопросов задавать не стал.

Сигнал к тушению огней застал веселье в самом разгаре, и трактирщик попытался было остановить разошедшихся гостей, тем более один из них громогласно вещал о том, что непременно убьет этого «испанца Сересо-и-Лару», будь он даже десять раз посланцем короля — рука у него твердая и по такой мишени он точно не промахнется. Конечно, приятели на него зашикали, а друг, внезапно протрезвев, прошипел что-то вроде «заткнись», но сообразив, что это почти невозможно, предложил грянуть «Черный отряд»…

Веселье приняло совсем уже опасный оборот, потому что речь Жерди против герцога слышно было только в трактире, а нестройный хор пьяных голосов мог перебудить полквартала — и точно, довеселились!..

Дверь распахнулась, будто от крепкого пинка, и перед гуляками предстал сам рувард Низинных земель, и выражение его лица ничего хорошего ни хозяину, ни нарушителям спокойствия не сулило. Трактирщик как-то некстати вспомнил, что и десяти лет не прошло, как тогда еще полковник Бретей заставил почтенных магистратов Брюсселя из-за какой-то безделицы битый час стоять перед ним на коленях с веревками на шее, вымаливая прощенье, а тут еще этот испанец в углу. Не отягощенные знаниями почтенного хозяина гуляки категорически не хотели трезветь, хотя от одного взгляда Александра де Бретея пивные пары должны были полностью покинуть пустые головы.

— Так студенты гуляют, — только и смог пролепетать трактирщик, размышляя, как бы сделать так, чтобы и его трактир не закрыли, и, если получится, никого не повесили.

— Студенты, значит, — нехорошо усмехнулся глава делегации Генеральных Штатов, а трактирщик сделал вид, будто не заметил руку сбира на рукояти кинжала. — А ну — спать всем! — неожиданно рявкнул Бретей, легко перекрикнув пьяные голоса, и во внезапно повисшей тишине так же громогласно распорядился оружие у гуляк собрать, огни потушить, а «студентов» уложить и до утра не выпускать. Хозяин благоразумно не стал спорить и доказывать, что у него не постоялый двор.

— Утром пусть катятся восвояси — как проспятся, — с явным отвращением в голосе закончил свою речь рувард. — Еще не хватало дебошей на улице!

С этими словами глава нидерландской делегации кинул трактирщику кошелек и с такой силой рванул за собой дверь, что труха с потолка посыпалась.

Гуляки, как и хозяин категоричному приказу сопротивляться не стали, сообразив, кто их только что отчитал, и что вот этого самого гостя злить не стоит — с него станется и десяток провинившихся за пьянство вздернуть. Говорят, было как-то такое…

А еще хозяин с облегчением выдохнул, когда увидел, что его мрачный гость подхватил под руку того самого офицера, который пришел последним, и усадил его в тот же темный угол на свой табурет. И еще раз выдохнул, когда на этот раз через тихо отворившуюся дверь почти неслышно зашло двое — по виду испанские солдаты и, повинуясь жесту человека в темном, подхватили и увели того, кто громогласно вещал о своей неприязни к главе испанской делегации.

А еще трактирщик вдруг подумал, что выдыхал он рано, и если по мирному договору Брюссель отойдет под руку Испании, этот разговор с Бретеем и кошелек ему точно припомнят, и торопливо опустился на колени перед молчаливым испанцем.

Матео, а это он и был тем человеком в углу, только усмехнулся презрительно. Фламандец знал свое место, как и Брюссель, жители которого старательно вспоминали испанский. Отрицательно махнул головой на протянутый кошелек принца Фризии. Отстегнул от пояса свой и, не глядя, кинул на пол. Взмахом руки пресек попытку оправдаться за разговор с Бретеем и следование его приказам.

— Молчать, выполнять, — испанец, наконец, удостоил фламандского горожанина парой слов, и уже уходя вместе с «капитаном» с перевязью, обронил напоследок, кивком разрешая подняться. — Прощаю.

— Вот заставь дурака Богу молиться, — вслух добавил Матео уже на улице, не опасаясь, что хозяин трактира его услышит. Лео, кажется, весело провел время, и это заслуживало снисходительности для трактирщика. Правда, университетский приятель Лео его же и хотел пристрелить, но для безбашенного герцога это было вполне обыкновенным делом. Интересно, они вспомнят о своем разговоре, когда проспятся?

Впрочем, даже если и не вспомнят… Что у трезвого на уме, то у пьяного на языке. И с этим… как его там — Жердью?.. надо было что-то делать. Впрочем, это дело Лео, и когда молодой герцог вернет себе ясность ума и способность размышлять здраво, он рассудит все по справедливости.

Справедливее всего, по мнению Матео, было объяснить проспавшемуся придурку, за что он свернет себе шею на какой-нибудь лестнице и поручить остальное Диего — срыв переговоров сейчас был абсолютно ни к чему, но решать должен был герцог. Все же это именно его приятель собирался его пристрелить!

И, конечно, нужно было позаботиться о том, чтобы фламандцы назавтра на переговоры не явились. Матео уже успел оценить состояние едва передвигающего ноги герцога — к переговорам назавтра тот явно будет не готов. Ничего, листовка в рукаве секретаря должна была подарить принцу Фризии полный хлопот и извинений день, а, возможно, еще и бессонную ночь. А за это время Лео придет в себя.

Глава 3. Похмелье

В отношении герцога Сересо-и-Лара Матео не ошибся. Первое, на что наткнулся взор то ли проснувшегося, то ли очнувшегося герцога, был взгляд его секретаря. Во взгляде юноши не было ни укора, ни печали, а лишь бесконечная усталость человека, только что воочию наблюдавшего крах своих двухлетних трудов. Впрочем, его светлость так не думал. Большая часть событий вечера как-то стерлась из его памяти, и он помнил только, что чудесно провел время в компании университетского приятеля. Правда, то, что старый товарищ хотел его убить, а напился он после мерзкого листка Бретея, герцог тоже помнил. И сразу пришел в себя

Матео здесь? Отлично!

— Одеваться, — как всегда резко бросил Леопольд Кюнеберг, абсолютно не сомневаясь, что через какие-нибудь четверть часа будет вполне готов вернуться к переговорам с делегацией Низинных земель. Резко вскочил и… схватился за голову.

Матео удовлетворенной кивнул. Ожидаемо — точь-в-точь дорогой братец. Ничего. Что хорошо для принца, вполне сгодится для герцога. Мята с лимоном, отвар бобов из Нового Света с пряностями и мокрое полотенце должны были вернуть Лео человеческий облик.

В течение всего утра Матео не произнес ни слова. Да и о чем было говорить и, главное, с кем?

Филипп, пожелавший пригласить названного брата разделить с ним завтрак, только рукой махнул на встрепанный вид своей Тени и отправился восвояси. Лео было не до завтрака…

Матео не собирался упрекать герцога за разгульную ночь. В конце концов, его светлость был в своем праве, да и он с ролью секретаря справился неплохо.

И, когда Лео Кюнеберг вновь стал похож сам на себя, то есть на главу делегации Испании и личного представителя его католического величества, Матео, наконец, позволил себе напомнить герцогу, во-первых о заседании, во-вторых, о дерзости Бретея, забросавшего Брюссель клеветническими листовками, а, в третьих, о незадачливом убийце, судьбу которого следовало решить его светлости.

Коротко сообщив о том, как он решил проблему нынешнего заседания, выкатив Бретею ноту за неуместные для главы делегации оскорбительные выпады, Матео тут же перешел к делу. Резиденция испанцев мало подходила для содержания узника. Оставлять в живых человека, который не просто языком мелет, но и имеет четкий план, что и каким образом он будет делать, было недальновидно. Его светлости оставалось только приказать.

— А ты уверен, что это он? — с надеждой вопросил Лео, догадавшись, что секретарь незримо сопровождал его во время давешней прогулки.

— Если вашей светлости будет угодно, вы можете взглянуть на узника сами, — по своему обыкновению безукоризненно вежливо и выучено почтительно отозвался Матео, лишь чуть досадуя при этом, что лично ему такой толковый секретарь на жизненному пути вряд ли попадется, а жаль.

Лео было угодно. В конце концов, он был справедлив, и лишать жизни случайно подвернувшегося под руку человека считал недостойным своего имени. А еще в глубине души он надеялся, что они с Матео ошибаются и убить его, то есть герцога Сересо-и-Лару, хотел кто-то другой — не Жердь.

Матео не ошибся. Матео вообще никогда не ошибался.

Ни Лео, ни Жердь не вымолвили ни слова при встрече. Ненависть во взгляде фламандского капитана лучше слов сказала, что кёльнский друг, наконец, понял, кем нынче стал «Лис Виссен», а снисходить герцогу и гранду Испании до разговора с простым наемником, да еще и своим убийцей было не с руки.

Матео уже было подозвал Диего, чтобы избавить, наконец, герцога от неуместной дружбы и тягостных раздумий, но Кюнеберг только головой мотнул — «нет». «Нет» у Лео всегда означало только одно, так что Матео только плечами досадливо пожал на такое упрямство и глупость.

Они вернулись в кабинет в полном молчании, а Лео вновь помрачнел, заговорив с секретарем,

— Вот, скажи мне, Матео, как он до такого додумался?!

«Он что, расследования хочет? — с тоской подумалось Матео. — Нелепая же история — пьет за здравие друга и тут же хочет его убить… Ну, ладно, не друга, а испанского герцога. И ясно же, как Божий день, что придурок был один и никаких сообщников у него нет. Лео вообще что ли их разговор не помнит?!»

Дон Матео де Бисагра, что означает слово «следствие», знал великолепно и сейчас всеми силами души хотел, чтобы вот этого конкретного следствия в его жизни не случилось.

Но герцог думал о другом. Вопрос про «додумался» был риторическим.

— И вот что с ним делать? — если бы кто-либо мог в тот момент видеть всегда надменного испанского гранда, этот человек очень бы удивился. Всегда решительный и с друзьями, и с врагами, Лео Кюнеберг в редкий для себя раз совершенно растерялся. На разумные доводы Матео махнул рукой — и снова в жесте отрицания.

Секретарь тоже мысленно махнул рукой на мерзавца, справедливо полагая, что пленный фламандец или немец не волк и бежать ему некуда, а несколько часов и даже пара дней все-таки ничего не решают.

Лео Кюнеберг взял на себя труд подумать — что ж так тому и быть. Думать и размышлять — это вообще полезно, а что Лео, что Матео имели уйму сведений для размышлений. И всеми этими сведениями стоило распорядиться с пользой, тем более Филипп Релинген в третий раз уже посылал узнать «не освободился ли его светлость», да и о таинственном узнике молодой принц хотел узнать, изнывая от любопытства.

А Матео, глядя на беспечность и самонадеянность молодых испанских переговорщиков, уже всерьез стал задумываться над тем, стоит ли и дальше продолжать спектакль с «секретарем его светлости герцога» или предъявить, наконец, свои полномочия и просто велеть строптивым гордецам «молчать и подчиняться», как давешнему трактирщику. Диего он, конечно, дону Луису подарил и подарки, вроде как, забирать не принято. А, с другой стороны, его величество сколько раз так делал, и разве здесь, на этой земле не будет он почти равен по власти королю?

Что — забыл уже про свою клятву? Не сбегать, не переодеваться, не раскрываться… Это только в романах принц может безнаказанно в нищего переодеваться, чтобы потом к всеобщей радости и довольству правосудие вершить, а в жизни… Эх… вон Анхель, адъютант полковника де Солы, от него до сих пор шарахается, так что иной раз просто врезать ему хочется. И опять нельзя… Вот с какой радости секретарь командующего адъютанту его полковника оплеухи раздает? К тому же малой нынче успел шпагой подпоясаться и стать любимцем командира — вот ведь бестолочь безбашенная!

Да-а-а… урок Альмансы дон Матео на всю жизнь запомнил, а Брюссель все же не мелкий кастильской городишко. В Брюсселе народ ушлый, злопамятный и дерзкий. Потом полжизни от летучих листков отмахиваться будешь или городскому мастеру работу задавать чаще, чем Альба когда-то. Только вот от Брюсселя Матео хотел не страха, а любви и восхищения — ведь любят же дона Фадриго и дона Матео в Вальядодиде!

Нет, вот никак ему нынче нельзя было свое инкогнито раскрывать, тем более перед надутым Филиппом Релингеном. Да и Лео это бы обидело…

А раз так… В конце концов, это была затея Федерико, пусть-ка братец перед своим другом и объясняется, а он пока будет смотреть, слушать и наслаждаться каникулами!

Глава 4. Война или мир?

Его высочество Филипп Релинген ожидаемо вспылил на гуляющие по Брюсселю листовки Бретея, решительно заявив, что ни о каких переговорах при таком оскорблении и речи быть не может! Он ведь предупреждал, что Бретею верить нельзя. Ну, как — все теперь убедились?

Лео согласно кивнул. Черт с ним, с миром! Жили без перемирий два десятка лет и еще проживем, хотят сами себя пугать и жить с этим страхом — быть по сему. Покладистей будут и ворота станут охотней открывать…

А вот Матео, выйдя от принца и герцога, вновь задумался. Все-таки что его католическое величество хочет больше — мира или войны? По всему выходило, что мира, хотя бы и на пергаменте. Ввиду готовящегося вторжения в Англию, спокойствие в землях Аррасской унии и возможность перераспределения войск значили больше, чем мимолетное торжество над гёзами.

Кажется, для Лео опять устроили испытание, вроде того — с Юстином Нассау. А если молодой принц не справится, через пару месяцев с принцем Фризии встретится Арсхот и уже не так торжественно, но гораздо эффективнее подпишет с мятежниками нужный договор. Зато после срыва переговоров пять провинций убедятся, что с Кюнебергом невозможно договориться. Для полководца это была бы не такая уж и неплохая репутация, а вот для будущего наместника — кошмарная.

Отчего вдруг появились эти листки? Почему принц Фризии решил сорвать переговоры? Ведь все, что говорил Лео, было правдой. Партии в Генеральных штатах перегрызлись друг с другом. Болезненный король, скинувший дела правления на руварда и не оставивший наследника, разочаровал. Дон Родриго ведь не зря пичкал Лео всей известной по Нидерландам информацией. По меньшей мере треть провинций полагала, будто Бретей нарочно подсунул умирающего французского принца Низинным землям, чтобы править самому, как королю, пусть формально и без короны. Среди остальных колеблющиеся тоже были, а нелепые промахи — как давешние у Юстина, смятения только добавляли. При таком раскладе немного любезности и ласки — и часть провинций вновь с радостью и виляя хвостиком полезут под руку его католического величества. Аррасская уния себя еще проявит! Нуаркарм тоже так говорил. Может быть, принц Фризии именно такого раскола и хочет — как потомок фризских королей забрать земли своих предков, а на остальное плевать? Или он просто не желает вести переговоры с Кюнебергом и Эгмонтом, которые и правда вели себя не самым лучшим образом? Может, ради появления Арсхота и появились эти безобразные листки?

Лео и Филипп в своей ненависти к Бретею даже слышать не хотят о том, чтобы постараться понять мотивы главы Низинных земель. Бретей — абсолютное зло, поэтому творит только зло! Все его действия исключительно от его злокозненной натуры и искать в них рацио бесполезно! Dixi! Хорошо хоть в колдовстве не обвиняют, олухи…

В кабинете, выделенном для Кюнеберга, а, значит, и для его секретаря, Матео первым дело присел за стол, подготовил все, что нужно для работы. Он еще раз внимательно посмотрел на карту, перешвырял листки на столе, тщательно изучил возмутительные листовки — фламандский след был очевиден. При этом ни раньше, ни сейчас принц Фризии вовсе не выглядел абсолютным злом. Да он вообще не выглядел злом — никаким! Возможно, когда-то где-то у него и были какие-то нелады с Релингеном, но сейчас его честолюбие были куда больше и, потакая этому честолюбию и заключив мир, можно было добиться для Испании довольно много выгод.

Будь Матео первым министром, он передал бы принцу Фризии в качестве испанского дара и в знак доброй вели империи десяток провинций, постаравшись конечно, оставить самое лучшее за короной, а потом, лет через десять, когда страсти утихнуть, закрепить раздел Низинных земель новым надежным договором и признать статус Бретея. Это было разумно, это было выгодно, это было осуществимо. Да и разве не благородно завершить одно из серьезнейших для империи потрясений, поспособствовав возвышению наследника древнего рода?

Матео не пугался своих мыслей. Он знал, что когда-нибудь займет место среди тех, кто решает судьбы Империи, пусть для этого и придется какое-то время заниматься разными неприятными вещами. А раз так, что толку запрещать себе думать? Если бы не некстати вспыхнувшая ненависть короля Филиппа, вообразившего принца Фризии своим личным врагом и возжелавшим заполучить его голову… Все могло пойти по другому.

Кажется, с принцем Фризии и его католическое величество никак не может решит, чего хочет больше — мира или войны. А если войны, в чем тогда смысл переговоров? Если только… Показать Фландрии молодых принцев, чтобы было из кого выбирать?

Точно! Матео даже по лбу себя хлопнул — совсем как Лео. Вот ведь привязалась глупая привычка. И как потом Лео наставлять, если сам от него дурного нахватался?

Вспыльчивый Эгмонт, непримиримый Кюнеберг и рассудительный не по годам Релинген…

Выбор напрашивался очевидным, и все же Матео не хотелось так просто отдавать своего подопечного на смотрины, оставляя за ним с его армией исключительно роль охотничьего пса. Первый министр не станет обделять своего сына в ущерб чужаку, а значит, Лео должен будет получить Низинные земли. Его Лео, а не юный Релинген должен стать правителем.

Кюнеберг может сколько угодно считать Филиппа свои названным братом, но должность правителя Нидерландов не делится поровну. Должность правителя Низинных Земель для Лео — гарантия того, что Матео не придется возвращаться на старую службу... А, значит, плевать на то, что хочет король, его герцог, принцы и даже принц Фризии. Ему, «сеньору Матео», нужен этот мир, а, значит, Испания и Низинные земли этот мир получат, вне зависимости от их желаний. Ну и что при наместнике Фландрии непременно понадобится глава Инквизиции — что он акта милосердия что ли не подпишет?

Топот копыт за окном заставил молодого секретаря подняться с места. Человек в цветах Бретея и с шарфом переговорщика через плечо. Они так опасливы? Напрасно. Пока идут переговоры — никаких стычек и захватов пленных — это же очевидно. И все-таки, что принц Фризии ответит на его ноту?

Матео улыбнулся. Он написал достаточно резко, но последней фразой оставил обеим сторонам место для маневра.

Что ж, сейчас у них будет возможность узнать, хочет принц Фризии мира или нет.

Принц и герцог что-то горячо обсуждали, когда секретарь почтительно доложил о посланце Бретея.

Реакция главы испанской делегации была очевидной — герцог едва сдерживался.

Лео, меряя шагами комнату, высказал все, что думает о прокламациях руварда Нидердандов и главы делегации от Генеральных Штатов:

— Бесстыдная ложь Бретея! Очередная ложь. Наглая, нестерпимая ложь!

Стакан с водой из рук Матео он принял с благодарностью и махнул рукой, позволяя секретарю вести разговор с посланцем врага. Филипп демонстративно вышел из кабинета. Лео плюхнулся на табурет и уставился в окно — только бы не видеть эти цвета.

Филиппа он теперь понимал куда лучше. Раньше он просто поддерживал своего принца в его борьбе с врагом, но теперь после успеха во Фландрии наглый мятежник, наконец, обратил свой взор и на него. Сперва эта лживая байка о «несломленных героях» — как будто лазутчики заслуживают восхвалений, а не крепкой веревки. Он солгал своему покровителю, что им удалось вырвать признание вместе с истиной и таким образом одержать победу, а листовка просто нагло лжет.

Впервые Бретей заставил его лгать тому, кто был дорог! Разве не мерзавец?!

Но неприкрытая гордость министра за своего воспитанника того стоила. А потом эта нелепая выдумка о том, что он убийца женщин. Все поверили Бретею, но — хвала Небесам! — ни у кого не повернулся язык его упрекнуть. А Федерико и вовсе лишь презрительно скривился: «Чем меньше будет этих шлюх, тем меньше придется твоему сыну и другим нашим будущим сыновьям воевать с их щенками!»

Даже его друг поверил в измышления Бретея! Вот почему все верят Бретею?! Как же Филипп был прав…

А еще он едва сдержался, когда сын Молчаливого — смерть Христова, какой-то узник короля! — надменно бросил ему в лицо, что Бретей поставит его на колени. И вот опять эти листки, из-за которых он уже едва не утратил контроль над собой.

В размышлениях он пропустил момент, когда Матео обратился к своему сеньору. Секретарь ждал, не выказывая ни нетерпения, ни гнева.

— Нам предлагают обсудить вопросы безопасности делегаций, ваша светлость. Я бы почтительно рекомендовал направить кого-нибудь для обсуждения.

Лео потер лоб, соображая, что хочет сказать Матео. Голова еще побаливала.

— Не думаю, что стоит утруждать кого-либо из офицеров, ваша светлость. Если вы позволите, ваш секретарь выяснит, что эти мятежники понимают под «безопасностью» и сообщит вам.

Готье де Шатнуа, а именно он был посланником Бретея, слушал мальчишку с самым мрачным видом.

Лео усмехнулся про себя. Матео был большим, чем просто секретарь, но фламандским собакам знать это было не обязательно, зато какой щелчок по лбу — от Бретея приезжает настоящий Лоррен, а беседы он удостаивается только с секретарем герцога. Матео, как всегда, был безупречен. И, конечно, он обещал записать все до последнего слова, чтобы ничего не пропустить, не забыть и донести до офицеров его светлости всю информацию делегации Низинных земель.

Кажется, ему удалось вызвать у Шатнуа раздражение. Матео с удовлетворением заметил, что полковник обратил внимание на его прекрасного андалузца, достойного нести на себе самого принца. Впрочем, учитывая, что это был подарок его величества, так и было. Но Шатнуа об этом было знать не обязательно, также как и об остальных его способностях.

«Секретаря, как и девицу, украшает скромность», — напутствовал его старший брат, явно копируя отцовские интонации и едва сдерживая смех при виде чернильницы у пояса Матео. — Видел бы ты себя», — наконец, не выдержал племянник короля. Тогда они прыснули оба — в конце концов, оба уже опоясались шпагами и им более не грозила порка за «несдержанность».

Матео даже слегка улыбнулся своим мыслям. После его приключений, после его свободы возвращаться в Толедо ужасно не хотелось. Какие свобода и приключения в Испании? И для того, чтобы все шло, как идет, а его приключения продолжались, он постарается, чтобы Лео Кюнеберг получил все!

Глава 5. Принц Фризии

В резиденцию руварда Низинных земель Готье де Шатнуа доставил Матео с выражением человека, откусившего кислое яблоко и не знающего как выплюнуть кусок. Нет, ну вот как можно быть такой бестолочью? А еще Лоррен…

К удивлению Матео, принц Фризии, кажется, воспринял визит секретаря Кюнеберга вместо какого-нибудь высокородного кабальеро как должное. А еще он назвал его «доном Матео» — догадался-таки! — и при этом не узнал его, как сеньора Родриго из Турне. С одной стороны, это вызвало у Матео вздох облегчение, с другой — непонятное разочарование.

А чего расстраиваться? Это ж просто невероятная удача. Трудно было бы диктовать свою волю человеку, который стаскивал тебя с крыши и собирался высечь. Да и тогда в Турне принц Фризии считал его ребенком, но теперь-то он на ребенка совсем не похож…

«Слава Богу, теперь его высочество понял, что это я решаю за него, что делать, а что нет», — удовлетворенно подумал Матео. Вот только его слова о сохранении инкогнито принца Фризии совершенно не удивили. Его объяснения он выслушал с интересом, но не более того, а потом, к очередному удивлению Матео, враг Испании только усмехнулся:

— Хорошо, дон Матео. Не стоит разводить лишние церемонии. Я вызвал вас, чтобы обсудить историю с листовками.

Тон руварда Низинных Земель был спокойным, голос ровным, сомнений в праве распоряжаться временем испанского посланника в речи главы делегации Низинных земель тоже не было. Кажется, как и в Турне, принц Фризии считает себя правым во всем и абсолютно. Вот только они теперь не в Турне, так что пришла пора показать ему, кто на самом деле имеет власть в Низинных землях.

— Bene, — интонация Матео полностью скопировала тон протектора. — Раз вы признаете свою вину, мы закроем глаза на недоразумение, если вы уничтожите тираж, — Матео указал на стопки листков, небрежно сваленные в углу, — и передадите нам тех, кто это распространял, — поднял руку, показывая, что не закончил. — Я умею проводить расследования и способен определить, чья это работа. Я не требую передачи тех, это печатал. Мы сами решим вопрос с Седелерами и их типографиями. Как видите, требования разумны.

Александр де Бретей внимательно посмотрел на молодого человека, спокойный тон которого так не соответствовал его резким словам.

Матео подумал, что другой на его месте смутился бы от этого взгляда правителя, но его-то даже выходки Федерико не смущали, а крестный мог временами и не так взглянуть. И все же неловкость он почему-то ощутил и добавил поспешно:

— Со всем почтением, ваше высочество.

Рувард Низинных Земель кивнул, принимая формальные извинения, еще раз оглядел внимательно посланника испанских принцев, будто размышляя, каким образом говорить с молодым человеком и каковые его реальные полномочия.

Мгновенье оба молчали.

— Вы сейчас говорите от имени Кюнеберга, дон Матео, я правильно понял?

Матео подумал, что не все, что он сказал и еще собирается говорить, стоит приписывать герцогу, ответил уклончиво:

— Я секретарь его светлости и секретарь посольства, — помедлил еще мгновенье. Принц Фризии с ним говорит, надо же, действительно без церемоний, но понимает ли он что значит «секретарь посольства»? Понимает ли, что это означает не чернильницу на поясе носить?

— У меня есть полномочия по расследованию этого дела, ваше высочество.

Легкий наклон головы — как знак понимания.

— Что ж, господин секретарь, по вашим пунктам.

Опять рувард Нидерландов казался невозмутимым. Интересно, а его можно чем-то вывести из равновесия? Занятно-то как…

Тем временем принц Фризии заговорил:

— Извиняться за свое произведение я не собираюсь. То, что вы называете «недоразумением», ничем иным, как провокацией, я назвать не могу, и это я требую от вас объяснений по этому поводу. Тираж, хоть это и не моя работа, я уничтожать не собираюсь, те, кто это распространял, не в вашей юрисдикции, и с точки зрения местного закона вообще ничего не нарушали. И это вы на мой взгляд хотите сорвать переговоры, ваш герцог с первого дня этим занимается. Вот мой ответ вам, дон Матео. И, кстати, Седелеров вы тоже не получите.

Матео на жесткий ответ вскинул голову совсем не по-секретарски, но вновь поймав изучающий взгляд руварда, опустил взгляд, как и положено перед принцем.

— Я передам ваш ответ его светлости. А по поводу Саделеров — полагаю, вы ошибаетесь насчет юрисдикции.

— Ошибаюсь? Да нет, и это можно легко доказать, — Бретей все-таки позволил себе резкий тон, и Матео удивился, с чего вдруг принц Фризии вступается за каких-то горожан.

А насчет юрисдикции — это как повернуть, особенно с издателями. И Бретею это точно известно, иначе бы он… Впрочем, миссия Матео в резиденции главы Низинной делегации закончена. Конечно, речь принца Фризии он смягчит, договор они подпишут вне всякого сомнения, и нечего больше тратить время на всякую чепуху. Ему еще думать надо, подо что лучше дело Седелеров подвести — ересь или мятеж? Испания покажет, что никакой Бретей тех, кто хочет навредить короне, не спасет.

И, кажется, принц Фризии правильно понял его молчание и прощальный поклон.

— Повремените, дон Матео. Вы всерьез собираетесь лишить всю Европу лучших картографов? Даже у Плантена не смогут печатать такие карты.

Матео понял, что протектор Низинных Земль отчего-то действительно всерьез озадачился судьбой Седелеров. Но вот зачем они ему?!

— Не стоит переживать об этом, ваше высочество, есть способы наказать мятежников, не прибегая к крайним мерам.

Бретей нахмурился, а Матео вдруг подумал, что его стремительно несет куда-то и явно не туда.

Тьфу, пропасть! Он ведь всего лишь хотел дать возможность Лео протрезветь, а не возвращаться в прошлое… Дались ему эти Седелеры, далось ему это дурацкое расследование… Но вот, теперь, когда он сказал о своих планах руварду Низинных земель, отступить уже совершенно невозможно! И что теперь делать?! Теперь что бы ни говорил Бретей, для него делом чести будет показать зарвавшимся издателям, что значит оскорблять Испанию!

Он уже почти дошел до двери, когда его догнал негромкий голос руварда Низинных Земель:

— Это не Седелеры, хотя шрифты их.

Матео на месте развернулся, во все глаза уставившись на генерала и руварда, разбирающегося в шрифтах! А Александр де Бретей будто школяру скомандовал «сядьте», указав на место у стола.

Матео плюхнулся на табурет, даже не сообразив, что стоило бы дождаться руварда, а Бретей только хмыкнул на такую наглость… Странно, даже возмущаться не стал. Принц Фризии в своем кабинете никак не походил на человека, который когда-то собирался его выпороть, а больше всего напоминал заботливого наставника…

Стоп! А ложь и клевета, которую этот человек распространяет вокруг себя, и имеет при этом почему-то считает это чем-то само собой разумеющимся? Нет, он не позволит вторично очаровать себя обходительностью и мнимым пониманием и отвлечь от главного. И все же, почему не Седелеры?!

Тем временем Бретей, абсолютно не догадываясь, о чем размышляет его гость, несколько подзабывший уже, что решил просто занять принца Фризии на денек, достал увеличительное стекло и подвинул к молодому человеку листок.

— Смотрите — края литер будто слегка размыты.

Матео кивнул:

— Ага, точно… Может, это краска?

Бретей насмешливо взглянул на собеседника:

— У Седелеров?

Матео опустил голову. Его высочество был прав. Дурная краска у Саделеров — это нечто невообразимое.

Он еще раз оглядел листок:

— Бумага хорошая, не чета вашей…

— Да, это не из-за бумаги, — Бретей пропустил колкость мимо ушей. — Ну, и отчего тогда такой нечеткий шрифт по-вашему, дон Матео?

Как профессор со студентами при подготовке к диспуту. Но все же действительно — отчего?! Ответа у секретаря посольства не было.

— Об этом знают только те, кто занимается издательством. Дело в самих шрифтах. Они старые и изношенные. От этого печать слегка расплывается.

Матео слушал принца Фризии и чувствовал себя охотником, обнаружившим добычу после долгих поисков. Странно. Он думал, что больше никогда не захочет испытать это чувство, уж очень тягостным было воспоминание. Но слушать его высочество было безумно интересно. Что принц Фризии хочет сказать, указывая на изношенность шрифтов?

— Но это же очевидно, дон Матео. Седелеры слишком дорожат своей репутацией, чтобы позволить себе такое качество. И еще — посмотрите, как размещен сам текст.

Матео с готовностью отложил лупу.

— Вот смотрите — это моя листовка, а вот это… — Бретей поднялся и достал с полки книгу: — А это работа Седелеров. Сравните с подделкой.

Матео внимательно оглядел три образца. Нынешняя листовка была набрана небрежно, как будто тот, кто ее печатал, старался поскорее набрать текст, не вдумываясь, удобно ли будет это читать.

— Работа разная, — согласно кивнул молодой человек.

— Издатели продают старые шрифты и пластины для гравировки мелким издателям. Вот только одна загвоздка, дон Матео, — уточнил глава делегации Генеральных Штатов. — Не всякому человеку такое продадут. Лично мне ни Плантен, ни Седелеры ничего не продали, хотя я и рувард….Как вы там выразились? «Наказать мятежников»? Видимо, эти господа не решились довериться мне против испанской ярости, — последние слова Александр де Бретей произнес то ли с жалостью, то ли с легкой иронией.

Матео вновь удивленно вскинул взгляд на грозного Бретея. Да почему тот просто не конфисковал необходимое?! Всего-то!... Ничего не понимаю…

Впрочем, чего копаться в прошлом… Он вновь усилием воли заставил себя вспомнить, для чего явился в резиденцию принца Фризии.

— Я хочу допросить Саделера, — кажется, его голос прозвучал слишком резко.

— Опросить, — невозмутимо поправил Бретей. — Юрисдикция, дон Матео, помните о юрисдикции. Седелеры под моей защитой. Extra territorium jus dicenti impune non paretur*. Впрочем, я предвидел ваше возможное пожелание и попросил господина Седелера оказать мне честь посетить мой дом.

Матео захотел уже ответить по обыкновению жестко, но тут вошел Седелер. Негоже горожанину слушать резкие слова в адрес принца.

Издатель был почтителен, деловит и спокоен. Он подтвердил слова принца Фризии о шрифтах и верстке и присовокупил, что здесь, в Низинных землях, они не занимаются сбытом старья — слишком это рискованно и листовки тому подтверждение. Вот Италия — другое дело. Его брат Марк в Венеции старые шрифты продает.

Матео слушал издателя молча. Седелер не походил на простого горожанина. Скорее, он имел вид почтенного университетского профессора, разъясняющего нерадивому студенту очевидное.

Матео никогда не был нерадивым студентом, так что ощущение было новым и не слишком приятным. Впрочем, к чести молодого человека, хотя тон Седелера и показался ему не слишком дружелюбным, выяснив для себя истину, он тотчас отбросил свою идею обвинить фламандского ремесленника в ереси или мятеже. Но, кажется, Бретей его мысли читать не мог, поскольку, сделав знак Седелеру, обратился к секретарю испанского посольства:

— У вас нет претензий к издательскому дому Седелера, сеньор Матео? Вы снимаете свои претензии и обвинения?

Вопрос протектора хоть и сбил слегка Матео с мыслей, но врасплох не застал. Он вновь вскинул голову. Внимательно оглядел издателя с ног до головы. Кажется, принцу Фризии это не очень понравилось. Ну и ладно...

— Ян Седелер! Я не буду предъявлять тебе обвинение и отказываюсь от своих претензий ex aequo et bono**. Ты свободен. Можешь идти.

Матео и сам не понял, как знакомые слова сорвались с его губ, но на этот раз Бретей кивнул уже одобрительно. Кажется... вроде бы...

— Спасибо, Ян, вы нам очень помогли, простите, что отвлек от дел.

Издатель поклонился со словами, что рад был оказаться полезным его высочеству, и все-таки добавил, что благодарен также «его милости» за скорое и справедливое разбирательство.

«Еще бы он не был благодарен!» — подумал про себя Матео. Что бы и кто ни говорил о юрисдикции, доставить неприятности неблагодарному или строптивому издателю было в его силах. А так, Седелеры и дальше будут получать заказы от испанской короны, зря что ли они открыли свои издательские дома по всей Европе?

— Итак, вы поняли, дон Матео? — Александр де Бретей остановился напротив испанца, скрестив на груди руки. — Это сделано против вас и вашего герцога. Кто-то очень хотел спровоцировать срыв переговоров. Бумаги появились после того, как мы договорились подписать перемирие. У вашего сеньора в вашей Испании есть враг…

— Почему же в Испании? — наполовину протестующе, наполовину непонимающе вопросил Матео. — Седелер ведь сказал, что в Венеции его брат шрифты продает. Bene. С Венецией я разберусь. И кто-то очень пожалеет о своем поступке.

Принц Фризии посмотрел на него как на человека, который поспешил с ответом на университетском диспуте, но при этом пропустил множество важнейших комментариев.

— Шрифты — это еще не все, вы забыли про бумагу, дон Матео, — заметил он. — В Венеции используют свою, а вот здесь Валенсия — знаменитая касатива. Итак, смотрите, что у нас есть — шрифты из Венеции, бумага из Испании, гравировщики… откуда-то из других мест, но могу точно сказать, что это не Низинные земли и не Венеция — их руку я изучил. Ну и кто имеет столь обширные связи и возможности?

Матео молчал, пытаясь осознать сказанное его высочеством.

— И, главное, чтобы все это напечатать, требуется время, а мы не знали, кто явится на переговоры. Сначала мы ждали Мондрагона, потом Арсхота. А вот в Испании всё знали заранее. Впрочем, возможно, враг есть у покровителя вашего герцога. Кому-то очень не нравится его скорый взлет. Мне плевать было бы на Сересо-и-Лару, на его жизнь и благополучие, да вот Седелеров жалко… и остальных тоже. Впрочем, сорвать переговоры мог приказать и король Филипп, а если так, дон Матео, не слишком у вас завидное положение.

Матео покрутил листки в руках. Вскинул голову:

— Это не его величество. Я готовил для него документы. И даже представлял пару раз. Если бы его величество увидал этот листок, — Матео кивнул на кривую подделку, — тот, кто это изготовил, немедленно отправился бы в королевскую резиденцию, где этого косорукого, скорее всего бы забыли. Ну, а если бы его величество был не в настроении, возможно, даже бы и повесили. Со всем почтением, ваше высочество…

Бретей не переменил позу, как стоял небрежно, так и остался стоять, не обратив, казалось, внимания на разъяснение секретаря посольства и только внимательный взгляд мог заметить появившуюся во взоре протектора Низинных земель задумчивость.

Матео все же заметил. Принц Фризии, конечно, оказал им всем услугу, но он был и оставался врагом. Дело следовало довести до конца и предъявить новые доказательства нечистоплотности делегации Генеральных Штатов, когда подсл… Тьфу, пропасть! Короче, неожиданно для врага.

— А что вы скажете по поводу вашего убийцы? Этот человек довольно громко заявил о своем желании застрелить моего герцога.

Бретей, наконец, соизволил расцепить руки и бросил совершенно небрежно:

— Для таких заявлений нужны доказательства.

И ведь даже глазом не повел!

— Доказательство сидит в нашей резиденции под надежной охраной, ваше высочество.

Матео не стал вставать с табурета, а напротив непринужденно оперся на стол. И что Бретей ответит на это?

— О, дон Матео, если вы говорите о том, что этот якобы убийца попал в ваши руки, странно, что он до сих пор в убийстве собственной матери не признался…

Нет, ну вот это как?! Принц Фризии что — считает, что ему нужна не истина, а оговор?! Спокойствие, Матео, спокойствие, вежливость и скромность. А потом удар! Точно, так будет правильно.

— Боюсь, расстрою вас, но этого человека никто пальцем не тронул. Он говорил при свидетелях.

У Бретея и на это нашлись доводы:

— А кто докажет, что это не испанский наймит-провокатор?

— Это капитан Юстина Нассау, — почти торжественно закончил свою обвинительную речь Матео.

Бретей, наконец, проявил какие-то чувства:

— Офицер Юстина Нассау, говорите вы? — видимо, поражение бастарда Молчаливого все-таки оказался довольно болезненным. — Хорошо, дон Матео, тогда я вам верю. У офицеров Юстина есть, за кого мстить вашему герцогу. Как и у тысяч людей в Низинных землях. Именно поэтому мы и организовали охрану делегаций.

Добавил тоном, не терпящим возражений:

— И вы передадите этого человека мне. Он не причинит вреда вашей делегации и будет наказан за свои слова. Даю слово. Или вы хотите сорвать переговоры, предав дело огласке? Но в таком случае вы должен передать его магистратам Брюсселя для вынесения решения.

Матео решил не вставать. Этот тон… кажется, ему удалось задеть Бретея. И почему рувард так хочет вытащить этого придурка? Непонятно… То горожане Седелеры, то этот немецкий идальго… Да какое ему до них дело?! Впрочем, если мерзавец, желавший застрелить его герцога, чем-то дорог для принца Фризии — тем хуже для них обоих!

— Суда не будет, но следствие я считаю нужным провести, вдруг у этого офицера есть сообщники?

И тут же испугался собственных мыслей: «Боже, что я несу? Зачем мне это?! Тьфу, пропасть, да принц Фризии своей уверенностью и непрошибаемостью даже святого выведет из себя!»

К удивлению Матео, Бретей протестовать не стал, добавил непреклонно и твердо:

— Тогда, дон Матео, у вас тем более есть резон передать его нам. Вам он все равно ничего не расскажет, а мне будет вынужден сказать все — я его командующий.

Поднял руку, призывая к молчанию.

— Его товарищи вам ведь не признались. Они ничего не сказали под пыткой, не так ли?

И тут Матео внезапно растерялся. Он ведь не собирался причинять вред непутевому приятелю своего безбашенного герцога… Да и та история… Откуда его высочество узнал?! Отчего-то захотелось оправдаться, что он остановил все, когда понял, что нет смысла ему упорствовать и… внезапно ему захотелось закрыть глаза от пронизывающего взгляда руварда Низинных земель.

— Так это были вы!

«А ведь я попался… так глупо. Бретей ведь говорил в общем, а я принял на свой счет. И проболтался… Убили бы меня мои наставники, точно бы убили… Нет, скорее забыть ту историю и, ладно, пусть забирает этого… Жердь что ли... Все равно Лео ничего не хочет решать».

— Вы не станете возражать, дон Матео, если полковник де Шатнуа сопроводит вас и заберет задержанного?

Матео кивнул:

— Нет, не возражаю, пусть забирает.

Поднялся, в который раз шагнул к двери.

— Вопрос, дон Матео.

Что еще понадобилось Бретею?

Бретей прошел по кабинету, и тут молодой секретарь понял, что рувард Низинных земель смертельно устал, но ему отчего-то нужен его ответ.

— Вы ведь всегда со своим герцогом и выполняете его волю. И это вы распорядились выдать тела тех троих и записали их имена… Юстин не догадался…

— Доблесть и мужество заслуживают уважения, ваше высочество.

Обычная рассудительность вернулась к молодому человеку:

— Они смогли выбрать, как умереть. Их смерть была благородной.

— Да, пуля или кинжал, я знаю, что они выбрали, — перебил Матео протектор. — Один из них на ногах стоять не мог, — снова укор… или нет?

— Так вот, — продолжил Бретей, — я еще знаю и то, что тот офицер — вы, то есть, не позволил отправить несчастных на костер, так ведь?

Матео кивнул:

— Этот невежда не имел прав и полномочий на такое, ваше высочество… И туда же… полез…

— А-а-а, так дело было только в этом, — принц Фризии отвернулся и махнул рукой, и Матео вдруг захотелось сказать, что вовсе не в этом, а в том, что он пожалел — сперва Лео, а затем и несломленных болью фламандцев. Но как признаться врагу в том, что даже от себя стараешься скрыть?!

— Ладно, хоть так, — проговорил рувард. — Но скажите мне, дон Матео, что такого вы сказали этому доброму пастырю, что он позволил разобрать костер и помчался прочь как заяц, подобрав сутану?

Матео задумался. Вопрос только с виду казался простым. Кажется, принц Фризии хочет выяснить, каково влияние «секретаря» в испанской Фландрии.

— Если вы уничтожите эти мерзкие листки, я отвечу, — рано или поздно Бретей все равно узнает, а так он хотя бы Лео пользу принесет.

Бретей кивнул утвердительно и в доказательство швырнул в камин целую пачку листовок.

— Да ничего такого я этому преподобному отцу не сказал, — признался Матео. — Просто написал письмо его преосвященству епископу Толедо с просьбой прислать в армию его светлости нового капеллана, потому что этот вместо того, чтобы помогать страждущим, включая его светлость, утешать раненых, соборовать умирающих и отпевать погибших, с какой-то дури собрался спасать души фламандских еретиков, гореть которым в геенне огненной! И это безо всякого образования! Прочитал ему это все, запечатал и передал гонцу… Разозлил он меня! Ну… и теперь у моего герцога новый капеллан, который знает свое место.

Рувард Низинных земель задумчиво кидал в огонь пачки листовок, казалось, более не замечая присутствия испанского посланца. Обернулся, будто удивился, что тот все еще здесь.

— Благодарю вас, дон Матео… Или стоит уже говорить «преосвященный Матео»?

— Лучше все же «сеньор Матео», ваше высочество, — безупречно вежливо поклонился молодой человек, вспомнив вдруг, что инкогнито ему еще пригодится, и неловко выйдет, если принц Фризии и при чужих назовет его «доном».

Что ж, оба получили ответы на свои вопросы, и пришла пора расставаться. Они подпишут этот договор и принесут мир исстрадавшимся людям. И ни честолюбие Бретея, ни ярость Кюнеберга этому не помешают. Его герцог должен был получить свою дипломатическую победу! Dixi!

И все же… еще одно. Матео взял в руку пачку листовок «для расследования», так выразился принц Фризии, и задал последний вопрос:

— Зачем?

Принц Фризии отвернулся от жадно поглощающих бумагу языков пламени.

Тон молодого человека был странно усталым.

— Зачем вот эта ложь? — уже настойчиво повторил секретарь герцога.

— Ложь? — у Бретея тоже не осталось более сил ни на резкий тон, ни на возмущение, ни на надменность, ни на невозмутимость. — Что вы называет ложью, сеньор Матео?

Матео положил пачку бумаги на стол, обвиняющим жестом указал на текст.

— Вы назвали моего герцога убийцей невинных, хотя он проявил милосердие. Вместо того чтобы отправить изменников и мятежников на эшафот, он всего лишь избрал для них изгнание.

— Изгнание? Всего лишь? — Бретей не выразил возмущение, только, кажется удивление.

Матео подтвердил поспешно:

— Exilium est patriae privatio, natalis solo mutatio, legum nativarum amissio***. Конечно, это может выглядеть весьма сурово. Но это никак не может считаться смертным приговором, ваше высочество, а, значит, мой герцог невиновен. Впрочем, возможно, вам солгали. Конечно, вам солгали! Все было совсем не так!

Матео не хотелось верить, что тот самый принц Фризии, который только что столь трепетно искал истину, что готов был даже врагу помочь, может так беззастенчиво лгать, и он продолжил, против обыкновения смягчая резкие слова:

— Вас обманули, ввели в заблуждение, ваше высочество! Меленам было позволено взять с собой и деньги, и ценности. Это изгнание было скорее символическим жестом — ведь до ближайшей деревни там всего четверть лье.

Александр де Бретей вновь обернулся к огню. Бросил еще пачку бумаги.

— Надо же… Никогда не жег касативу, а горит, как любая другая бумага… Что? Слишком жарко, да, сеньор Матео? Впрочем, такая жара не холод — не убьет. Присядьте еще ненадолго. То, что я вам сейчас расскажу, не стоит выслушивать стоя. И, кажется, стоит приказать подать вино… Не беспокойтесь — это вино с моих бывших виноградников во Франции, оно хорошее.

Помолчал, задумчиво глядя на Матео. Тоже сел.

— «Exilium», говорите... Нет, сеньор Матео, то, что сделал ваш герцог, называется «ignis et aquae interdictio****».

Рувард Низинных земель непривычно для себя тяжело поднялся, подошел к окну, распахнул створку.

— Вы ведь кастилец, сеньор Матео, не так ли? Как давно вы во Фландрии?

Бретей задавал вопросы, как будто имел на это право, и Матео отвечал, как будто обязан был это делать.

— Два года…

— Значит, то лето было для вас и герцога первым в здешних краях… понятно… — словно для себя проговорил рувард.

Еще немного помолчал.

— Сеньор Матео, лето в наших краях не такое, как в Италии или Испании, а конец августа и вовсе почти осень. Не смотрите по нынешним дням — это лето вообще ни на что не похоже. Обычно-то не так. Днем, конечно, терпимо, а вот ночью, особенно если дождь, и замерзнуть можно. Вы ведь должны помнить ту ночь… тогда дождь пошел…

Матео повертел в руках бокал с вином.

— Но они не должны были попасть под дождь, ваше высочество, — горячо заговорил он. — Дождь должен был застать их уже в деревне.

Бретей вздохнул. Подошел вновь к окну. Прикрыл.

— Ignis et aquae interdictio, сеньор Матео. Вы ведь проехали со своим герцогом через ту деревушку… и со своими двумя полками. А ваш герцог тогда служил Рубе. И что должны были подумать крестьяне, когда узнали, что даже крестника маркиза вышвырнули из дома с семьей на ночь глядя будто бы за измену? Что тогда ждать им? Веревка и огонь — Рубе ведь не сдерживал себя. Никогда не сдерживал...

Матео молчал, осмысляя услышанное, и слов у него не было.

— Крестьяне рыдали, стоя на коленях, но просили их не губить. А когда пошел дождь, и луна скрылась за облаками, Мелены сбились с пути. Ночь они провели под дождем под открытым небом. В церкви через три деревни им дали убежище. Ненадолго — только окрестить ребенка. А еще обувь, сеньор Матео. Вы ведь наверняка знаете, как обуваются знатные дамы? Обувь у женщин развалилась в первую же ночь. Конечно, женщины простыли. Пожилая графиня умерла на третий день — прямо у городских стен — они чуть не успели до закрытия ворот. Жену и мать им похоронить позволили. Да, им по-прежнему отказали во всем, только украдкой сунули пару лепешек. Лишь один угольщик сказал, что вот уже второй месяц не может отправить осла своему брату обратно, и он готов будет заплатить пару флоринов тому, кто отведет животное домой. Барон взял два флорина и усадил невестку на осла…

Матео сидел на табурете, потом внезапно почти вскочил, наполнил кубок до краев и выпил залпом. Вино не действовало, а в комнате продолжал звучать размеренный голос Бретея:

— Их встретил Эпинуа. Женщина умерла у него на руках… И он тоже не простит вашего герцога за это. Что касается Меленов, они продали все, что у них было, и отдали эти деньги на пушки. Оставили себе только те два флорина. Ну и жалованье, конечно, получают, как и любые другие офицеры. Вот так, сеньор Матео, вместо союзников и сочувствующих вам вы приобрели себе новых врагов, а когда молодой барон женится, таких врагов станет еще больше...

Сказанное было ужасно и не укладывалось в голове, но Матео с внезапно накатившей тоской вдруг понял, что все, что сказал принц Фризии, было правдой от первого до последнего слова….

Совсем недавно Лео обещал превратить Низинные земли в безжизненное болото в случае неповиновения — и это было правильным и справедливым. Он говорил о голоде и лишениях — и это было обыкновенным законом войны. Кюнеберг требовал склониться перед величием Испании — а как могло быть иначе? Величие Испании было превыше всего — вот только цена этому величию горькая правда Бретея.

— А ребенок? — растеряно спросил он.

Принц Фризии помедлил.

— Младенцам нужно молоко... — осторожно заговорил он. — У них его не было... И...

— Я понял... — уже совсем убитом тоном прошептал Матео. Рувард Низинных земель вскинул голову, словно хотел сказать что-то еще, может, даже возразить, но промолчал.

— И что теперь делать? — вопрос Матео прозвучал тихо и безнадежно.

Два человека сидели друг против друга и тяжело молчали. Первым очнулся Бретей. Посмотрел на молодого человека, утратившего свою невозмутимость и не имеющего более охоты к словесным поединкам.

— Ведь это вы подняли ту несчастную с колен, сеньор Матео и отвели в дом?

Секретарь кивнул.

— И это вы передали нам тела наших людей?

Матео кивнул снова.

— И это вы сейчас передадите мне моего капитана?

Вновь утвердительный кивок.

Бретей поднялся, прошел по кабинету, остановился напротив, посмотрел сверху вниз.

— Кинжал или пуля, дон Матео?

Матео встрепенулся, стряхнул наваждение, вскинул голову. Поднялся.

— Думаю, лучше пуля, ваше высочество. Со всем почтением.

Их взгляды на миг пересеклись. Они понимали друг друга.

— Хорошо, вы выбрали, я запомнил. — Голос Бретея вновь окреп. — Впрочем, дону Матео де Бисарге не может угрожать ни то, ни другое. Разве что скука, потому что в Генте для вас ни спинетов, ни гитары не держат.

— У меня есть гитара… — сам не зная зачем, проговорил Матео. Принц Фризии только головой качнул.

— Если вы верите в Бога — молитесь. А лучше постарайтесь соблюдать соглашение, ведь мы его подпишем завтра, не так ли?

— Нет, ваше высочество, завтра мы договор не подпишем.

Голос Матео вновь прозвучал спокойно, и снова жестко.

Принц Фризии удивлен? Враг — это враг. А война — это война. Даже если ты начинаешь понимать своего врага, что это меняет? Их договор должен быть прописан до каждого пункта, до каждого абзаца, чтобы не дать врагу преимуществ и лишних привилегий — Граве же все равно придется отдавать.

— Я перешлю наши предложения с вашим офицером, ваше высочество. Мой герцог подготовил для вас еще бумаги.

Разговор был закончен. Делегаты стояли друг против друга, как два фехтовальщика, сражавшихся до тех пор, пока ни одного не достало сил нанести последний удар.

— Через три дня, сеньор Матео, ваш герцог подпишет договор. Через три дня.

— Это разумно, ваше высочество, — «сеньор Матео» снова принял облик почтительного секретаря.

Великолепное оружие из Толедо. Золотой андалузец под седлом. «Я готовил документы для короля… я написал епископу Толедо…». Принять молодого человека за того, кто просто носит чернильницу за своим господином, мог только человек недалекий или слепец. Принц Фризии не был ни тем, ни другим.

— Мне хватит одного дня, дон Матео, чтобы оценить ваши правки. Потом я внесу свои. Еще один день — на окончательный вариант.

Кажется, принц Фризии, наконец, понял, что по какому-то капризу судьбы, по ее прихоти, но именно в руках секретаря посольства судьба их договора, а, значит, и судьбы тысяч людей. Он считает его достойным врагом, он пообещал Матео достойную смерть, и это было справедливым. Мера за меру. Он убедит герцога не срывать переговоры — срыв переговоров на руку врагам. Они подпишут договор, и Матео будет молиться о мире… но не из-за обещания Бретея.

____________________

* Тот, кто осуществляет юрисдикцию вне своей территории, не может рассчитывать на безнаказанность (лат).

** По справедливости и доброй совести (лат.).

*** Изгнание или высылка означает лишение родины, изменение места жительства и утрату покровительства законов места рождения (лат.).

**** Лишение огня и воды (лат.).

Глава 6. Сила ненависти

Только взлетая в седло Матео вдруг подумал, что он легкой смерти руварду Низинных Земель не обещал, и от этого на душе стало горько и стыдно. Впрочем, как бы он это сделал? Враги короля принадлежат королю, и это принц Фризии тоже понимал.

А вот один безбашенный герцог, обрадованный тем, что может избавиться от своего университетского друга без хлопот, кажется, не понял.

Матео вздохнул. Смертный приговор для принца Фризии отправился в камин под разъяснения, на каких условиях принцы из Релингена получили покровительство Испании и армию против Бретея.

Лео Кюнеберг герцог Сересо-и-Лара и принц Филипп Релинген почти спокойно приняли слова Матео, что с первого их дня в Вальядолиде и навсегда — они верные слуги его католического величества и его почтительные подданные.

Они поняли, наконец, что это значит. Им было все равно, что это значит для Релингена — их вела ненависть.