Большак

Чудо природы

Дядькин "ГАЗон" громыхал деревянными бортами кузова по ухабистому просёлку деревенской улицы. Удушающе жаркий ветер залетал в кабину грузовика через открытые окна, донося терпкие ароматы сельского лета.

Уборочная в колхозе "Советская Россия" шла полным ходом, и дядя Лёша заехал домой буквально на пару минут. Вот Большак и напросился к нему в помощники. Понятно, что толку от него было мало, но и сидеть дома и наблюдать со двора, как по полям елозит колхозная техника было уже невмоготу. А поехать туда и посмотреть, было нельзя. Бабушка строго-настрого наказала, со двора ни на шаг. Мало ли задавят, потом отвечай перед родителями. Вот и мыкался Большак без дела по двору, с завистью глядя как соседские мальчишки гоняют по селу на своих мопедах.

"ГАЗон подпрыгнул на последней колдобине Буйного, и взвыв мотором, выкатился на асфальтовую трассу "Пенза-Горький". Дядька двойным выжимом воткнул третью, и пустой бортовой грузовик покатился уже по ровному асфальту под ровную песню мотора.

- Ну и жара. Поди градусов сорок будет, - подмигнув Большаку и притормаживая сказал дядя Лёша. - Сейчас в роднике холодненькой водички в термос наберём, и на загрузку поедем.

В этом месте недалеко от Маровки, на краю трассы, под насыпью, на кочковатом лужочке, под хлипким деревянным навесом был родник. Лавочка, жестяная банка привязанная к столбику верёвкой, а внутри дощатого помоста чёрная гладь воды. И было непонятно, стоит она там, внизу. Или течёт.

Дядя Лёша открутил крышку потёртого алюминиевого термоса и начал черпать ею черноту из под помоста. Черпал чёрное, выливал в термос прозрачное, искрящееся на солнце.

- Ну чего смотришь? Вона банкой зачерпни, да испей. Вкуснее вода только в Постовом роднике. Но туда никто не ходит, да и дорогу туда уже распахали.

- А, что за Постовой родник такой? - спросил большак аккуратно зачерпывая черноты и дивясь, как она тут же становится прозрачной и холодной водой.

- Да в километре отсюда по Постовой дороге, и налево, в Постовой враг. Там родник на краю поля. Водица в нём, говорят, чистый лёд. С испокон веку там этот родник.

- А как же она там такая холодная, и в такую жару-то? По трубе течёт, из холодильника? А откуда? - отхлебнув из кружки студёной воды, спросил Большак.

- Да из под земли выходит. Нет там никакой трубы и никакого холодильника. Чудо природы. Просто вытекает из земли, и течёт оврагом к нашей деревне. Только сейчас и не течёт вовсе. Как-то давно, по осени, запахали его невзначай, вот он и заглох. А раньше-то чуть не фонтаном бил из под земли.

- Ну что, поехали? И так времени потерял, Дергач, поди, уже меня матами кроет.

До тока, где грузили колхозное зерно от Маровки всего пара километров по трассе. Новенькой асфальтовой дороге, построенной всего пару лет назад. По ней большак уже не раз катался на дядькиной "Риге 11", которую немного допилили под Большака. Ростом он не вышел, хоть и пора бы уже вытянуться в рост, да всё никак. Сняли с неё штатное сиденье, с которого он не доставал не то, что до земли, а и до педалей. А вместо него, на раму намотали тряпья, дабы он не отбил себе причинные места, когда катается. Но даже так, ногами до земли он всё равно не доставал. Заводил и ехал он, разгоняя мопед по двору и запрыгивая на педаль. А там уж забирался на раму и рулил куда ему было надо.

А надо ему было везде. С таким-то простором вокруг деревни. Все эти поля с сочным горохом или вкусной кукурузой, все эти земляничные овраги, речки с плотинами, с которых можно было сигать в воду. Всё это манило день ото дня. И Большак гонял каждый день, если позволяла погода, открывая для себя что-то новое.

Но сегодня нельзя. Уборочная. Мало ли чего. Поэтому хоть так, с дядей Лёшей на его грузовике. Но и так интересно. Всё не дома от скуки помирать. Хотя, Большак, всегда себе дело найдёт. То крепость посреди двора из старых покрышек соорудит, то дядькины автомобильные журналы до дыр зачитает, то нарисует чего. Но это не так обидно если в дождик. А в хорошую погоду, так и тянет на простор. В степь, в овраги.

- Я пока на весовую, груз оформлять, а ты полезай в кузов и вынь из него вёдра. Закинь их в кабину. Ужо пригодятся.

Большак, почуяв свою востребованность, живо выскочил из жаркой кабины и полез в кузов.

Дело это не простое, с таким-то ростом. Подпрыгнул, и зацепился руками за брус, что шёл вдоль борта, закинул ногу на колесо, оттолкнулся от него и ухватившись за борт, перелез в кузов. Отвязал проволоку, которой были привязаны пара вёдер в углу, и уже собирался скинуть их вниз, как отвлёкся на открывшуюся картину.

Машина стояла с края тока в очереди на загрузку, и с высоты кузова было видно всё, что происходит на току и вокруг.

Непривычная для Большака суета накрыла всё это место. Водители машин сбились в кучку у навеса весовой, что то обсуждая и шелестя на жарком ветру накладными. Чуть поодаль, на самом току, колхозницы замотанные платками по самые глаза, сгребали деревянными лопатами зерно в кучи и накидывали их на лапы погрузчика, который гудя мотором и звеня цепями, будто злобное животное, отправлял золотую струйку зерна в кузов очередного грузовика. Ветер веял по току мякину, закручивая её весёлыми барашками, поднимал её вверх и уносил в поля.

Всё кружилось и вертелось. Гудело и звенело.

В ремонтном цеху, что чуть в стороне от тока, кипит работа. Из тёмных его глубин, сверкает искрами сварка, Рядом, красный, огромных размеров комбайн с надписью белыми буквами "Нева" на кабине, который притащили трактором с поля. Дергач, бригадир, тыкая пальцем в недра комбайна, что-то объясняет чумазым ремонтникам. Те, судя по всему в недоумении от того, что произошло. Растерянно смотрят в недра комбайна и чешут затылки грязными от мазута руками.

- Давай вёдра сюда, и слезай. Пока есть время, в столовку сходим. Пообедаем. - дядя Лёша подхватил вёдра и закинул их в кабину. А через пару секунд и Большак уже был на земле.

Столовая находилась там же, на току. Небольшой серый домик с террасой. На входе, как обычно в летнюю пору, на табурете стоял бак с водой, прикрытый крышкой с железной кружкой на верёвке.

В самом домике была и кухня и зал на пяток столов. На каждом столе блюдо с порезанным хлебом и железная миска с горкой ароматной гороховой каши.

- О, Лёшк, да ты никак сегодня со стажёром прибыл? Так это и есть тот самый Большак? Ух и кучерявый какой! Наслышены о его похождениях. Чай, поди, и в районе о его выступлениях слыхали, - сияющая белозубой улыбкой молодая повариха затараторила звонким голосом, и подмигнула Большаку. - Ну что, борща?

- Гущин, небось, в районе натрепал? Полтора борща, полтора жаркого с картошкой, два компота. И неча зубоскалить. - не по доброму ответил дядя Лёша поварихе, и с укоризной посмотрел на Большака.

Уж два года прошло, а всё никак не забудут то успешное выступление Большака пред работниками колхоза в поле у Степановки. То был его несомненный успех. Можно сказать, триумф, раз до сих пор помнят.

Тогда, он впервые попав в деревню к бабушке на каникулы, не знал, чем себя занять. Днями слонялся по двору, пока взрослые были на работе. Вроде, привычное дело. Но одно дело сидеть у себя дома, в городской квартире. И совсем другое, здесь, на просторе, среди полей. Смотрел телевизор, слушал радио.

И вот как-то раз, накручивая ручку настройки бабушкиной "Ригонды", услышал странную радиостанцию, транслирующую помимо забойных зарубежных хитов того времени, частушки, и прочее, что не услышишь не то, что по телевизору, но и на улице у самой захудалой пивной. И вот ведь незадача, а все эти частушки, моментально запоминались Большаком, стоило их хоть раз услышать. Как и импортные хиты. Всё это откладывалось в мозгу Большака, будто записывалось на магнитную ленту, и в любой момент, он мог выдать любое из услышанного. Вот только качество приёма "Ригонды", оставляло желать лучшего, и не все слова частушек удавалось разобрать через шипение и треск динамика.

Видя как тоскует Большак, однажды, дядьки вынули из сарая старый велосипед. Зелёный, огромный, взрослый аппарат под названием "Сура-2".

Но как на нём ездить, если он ростом с Большака?

Так же как и все на селе мелкие мальчишки и девчонки. Просунув в раму ногу. Да, не совсем удобно, но всё не пешком.

И тут началось. Уже с раннего утра Большака на дворе было не застать. За первые недели каникул, он искатал всю округу в радиусе километра. А то и того больше. Где его только не видели, и на Буйном, и на выселках, и в Луке. Только до пасеки он тогда не доехал, так как всё-таки побаивался пчёл.

И вот однажды, обычным сельским утром, прознав куда отправится на работу бабушкина бригада, он выкатился вслед за ними на "Суре".

Бригада в тот день работала в луке, что чуть в стороне от дороги на Степановку. Большак туда добрался лишь к обеду, потому как заскочил на табор, для того, чтобы открутить от списанных сеялок несколько резиновых гофр, которые отлично бы смотрелись на его велосипеде. Но промучившись с ними битый час, они так и не поддались. Пришлось отступить. Но ничего. Следующий раз он приедет сюда уже с инструментом, и вот тогда...

К моменту появления Большака, бригада отдыхала у стога сена в ожидании прибытия грузовика, который должен был отправить их по домам на обед.

- Верка! Гляди! Никак твой Большак к нам катит, - Бабушкина соседка работавшая с ней в бригаде заприметила велосипедиста на краю поля.

- Здравствуйте! - запыхавшись громко выдал Большак, как только вылез из рамы "Суры". - Сейчас я вам песню спою. Новую. Про речку и топор.

Бабушка не успела ничего сказать, как Большак громко и чётко, выводя мотив выдал: "Как по реке, по реченьке, плыли две дощеченьки. Эх, мать, твою мать. Плыли две дощеченьки".

Бригада тут же залилась весёлым смехом. Бабушка прикрыв лицо концами платка, что был у неё на голове, всхлипнула.

Видя, что первая часть выступления поразила публику в самое сердце, Большак продолжил выступление.

- По реке плывет топор

Из города Чугуева,

Да и пусть себе плывет

Железяка …

Только после этого куплета, большак приметил чёрную "Волгу", что стояла в поле, аккурат за стогом сена. Тудыт твою мать, никак председательская, подумал он, и что-то внутри у Вовки сжалось.

Кто-то положил руку на плечо Большака, и прослезившиеся было от смеха зрители, начали потихоньку успокаиваться, вытирая слёзы и поглядывая на Большака с ещё большим интересом чем прежде.

- Ну, что же. Хороший, наверное, из тебя вырастит артист. Как тебя зовут? - не снимая с плеча Большака руку спросил человек в чёрном костюме при галстуке.

- Вовка я. Нефёдов. - громко ответил Большак гадая, чем всё это обернётся для него и для бабушки.

- Так значит наш, Маровский. Хорошо. И поёшь ты громко и задорно. Вот только после твоих песен бригада работать же не сможет. Она вон от хохота животы понадрывала. Теперь до конца рабочего дня отходить будет. - важный человек в костюме потрепал кудрявую шевелюру Большака, вынул из кармана карамельку и протянул Вовке.

- А ты другие какие нибудь песни, знаешь, стихи, например? Хорошие? От которых живот не болит? - спросил важный человек.

- Конечно знаю. Про Деда мороза. Здравствуй, здравствуй дед мороз, с бородой из ваты, что в подарок нам принёс, старый .... - начал было снова радовать публику Большак, но увидев неодобрительный взгляд бабушки осёкся.

-Наш это, - сказала бабушка. - Нюрки, сестры моей внук. С Москвы, стало быть. На каникулах у нас.

- Вера Фёдоровна, вы уж проработайте репертуар Вашего артиста. Ну не гоже такое на людях петь. Частушки - это хорошо, конечно. Но всему своё место и время.

Тут Большак понял, что человек в костюме, скорее всего и есть тот самый председатель колхоза, в котором он гостил у бабушки. Легендарный Гущин, которого не то, чтобы все боялись, но уважая как руководителя, иной раз всё-таки иногда за глаза обзывали нехорошими словами. Видимо, было за что.

Вскоре прибыл и грузовик. Бригада залезла в кузов, закинула туда же Большака с его "Сурой", и под весёлый смех покатила в сторону деревни вслед за "Волгой" председателя.

И вот с момента того концерта прошло больше двух лет, а слава всё не отпускала Большака. Люди помнили, и всякий раз завидя его вихрастую голову, вспоминали былое. Не со зла, а по доброму. Но Большаку это всё равно не нравилось. То же было по малолетству. Теперь бы он такое на людях не исполнил. Да вообще бы ничего не исполнил. Артист он, что-ли? Если кем он и мечтал стать, так это трактористом, как сосед Василич, которым его пугали с малолетства, когда он проказничал. Чуть что, так сразу: "Ужо Василичу тебя отдадим, на воспитание".

Сам же Василич и не был в курсе, что ему собираются отдать соседского пацанёнка на воспитание. Трудился он себе на гусеничном тракторе в колхозе и воспитывал своих трёх сыновей. А Большак глядя в окно на всю его семью, прикидывал, какой авторитетный этот самый Василич, если у него такое хозяйство, да еще и соседских проказников на воспитание берёт. Потому и не сильно чудил у бабушки. Потому как, хоть Василич, и авторитетный колхозник, а с бабушкой лучше. Но вот в трактористы бы он пошёл, Чтобы стать таким же авторитетным как Василич.

Обед был бесподобен. Стоило всё это многообразие 15 копеек на человека.

Пока обедали, очередь на загрузку продвинулась.

- Как подъедем на загрузку, полезай в кузов и раскидывай зерно, которое с транспортёра пойдёт ближе к бортам, чтобы ровно лежало. Только в него не ныряй. - сказал дядя Лёша и подогнал машину на погрузку

С ленты грохочущего погрузчика в кузов полилась золотая струя зерна. С шумом рассыпалась по обитому жестью полу кузова и начала расти ароматной горкой. Уже через минуту зерна в кузове стало Большаку по колено и он принялся руками и ногами отгребать его к бортам. Оно было тёплым и таким ароматным.

- Хорош! - послышалось сбоку и транспортёр остановился. Зерно лежало ровно по борта. Не то оно само так ровно растеклось, словно вода, не то от того, что Большак усердно работал.

- Ну, теперь в район, на элеватор.- дядя Лёша завёл мотор, выжал педаль сцепления, поддал газку, и со скрежетом воткнул первую. Машина дёрнулась и завывая коробкой медленно поплыла в сторону трассы.

Жаркий ветер залетал в окна кабины грузовика, катящего по трассе из района. Солнечный зайчик скакал по железу торпеды ГАЗона, то и дело запрыгивая не переводилку с симпатичной улыбчивой девушкой, озорно глядящей на Большака.

Позади была уже не первая ходка в район с зерном. Где-то впереди, под капотом трудился работяга мотор. В кабине пахло бензином, автолом, потом и зерном в вёдрах в ногах у Вовки. Молодой ещё дядя Лёша в зелёной клетчатой рубашке, насвистывал какой-то неведомый мотив, а рядом сидел Большак и думал, как может быть такое, чтобы в такую жару, из под земли в поле текла ледяная вода. В свои десять с небольшим лет, он уже всякого повидал. Но вот, чтобы такое... Пока они с дядькой работали на уборочной, у него из головы никак не выходил этот вопрос.

Если с колодцем у дороги было более менее всё ясно, как никак, а на противоположной стороне дороги было небольшое болотце, и скорее всего вода из него как-то проникала через насыпь, и показывалась той самой чернотой из сруба неглубокого колодца. То как может вот просто так вытекать вода из земли на высоком краю оврага, было совсем непонятно. Откуда она там берётся? Ну не иначе как из трубы.

Солнце клонилось к закату. Жар степи начал угасать, и в открытые окошки кабины залетал уже ласковый прохладный ветерок. Последняя ходка в район утомила Большака. Да и дядя Лёша, уже не насвистывал весёлый мотив, а молча сидел за рулём и задумавшись о чём-то серьёзном, всматривался в серую ленту пустой дороги.

- Бабушка, а как такое возможно, что в Постовом враге из под земли бьёт родник. - спросил с порога Большак Веру Фёдоровну, вернувшись домой.

- Родник, чудо природы. Издревле он тут из под земли бьёт. Да и небось люди то из за него здесь и поселились. И живут тут благодаря ему, не иначе. Иначе бы и не текла бы тут река, по имени которой и названа наша деревня Маровкой.

- А почему Маровкой , а не Постовкой, ведь родник Постовой? - спросил Большак, отхлёбывая из железной кружки свежего молока, которое бабушка принесла после вечерней дойки, тёплого, и ароматного, пахнущего Зорькой, огромной, пятнистой коровой, что жила у бабушки на дворе.

- Та говорят, что в овраге том, аккурат напротив того самого родника, живёт Мара. Злой дух, который следит за этим оврагом и родником. Его никто не видит, но все знают, что ходить туда не надо. Скотину туда постись не гоняют, опасаются Мары, кабы порчу не навела. Сено там никто не косит. А оно там хорошее. Но верят, что от него скотине один вред. Да и родник тот никто не чистит, потому как опасаются туда ходить. Странное то место. Все его стороной обходят, от греха подальше.

- А чего, эта Мара такая злая на всех? - спросил Большак, закусывая молоко свежим хлебом, что привезли из района вместе с дядей Лёшей.

-Так этого уж не помнит никто. Небось осерчала она на людей, что пришли сюда, да поселились здесь. Видимо не нравится ей это. Потому и строит козни людям. - отвечала бабушка,

- А поговорить с ней никто не пробовал? Может стоит? Может она добрая? - спросил Большак проваливаясь в сон.

Но бабушка уже не слышала этого вопроса. Она высыпала из вёдер зерно в ларь на дворе.

Большак проспал чуть не до обеда. Проснувшись и поглядев на старые заводные часы, аж присвистнул с досады. Уж скоро обед, а он ещё дома. Вот ведь вчера укатался, что так сморило. Да и ночь пролетела в один миг. Кинулся было на двор, в надежде, что дядя Лёша ещё не уехал. Но двор оказался пуст. Только куры важно прохаживались по нему, выбирая из травы что-то вкусное.

Ещё вчера, пока они катались с зерном по району, у Большака родился дерзкий план, а вечерние вопросы, лишь укрепили его в решении обязательно съездить к тому роднику, и решить уже вопрос, почему он бьёт из под земли. Ну должна же там быть труба и холодильник. Ну не может быть такого, чтобы напором, и из под земли. Да и Мара эта, ну выдумки же. Понапридумывают всякого, чтобы детей пугать.

Осталось выбрать время вылазки, и проработать маршрут.

Со временем всё просто. После обеда, когда взрослые разъедутся по работе, рвануть в овраг на мопеде. В уборочную все в полях чуть не до ночи, и потому его выезда никто и не заметит.

Не впервой, чай. Эта Рига-11, с мотором Д-4, была в полном распоряжении Большака всё лето. Он уже наловчился её заводить с толкача, и уже мог ездить на ней без рук по ровным местам дороги. Одно время, он даже ездил пару недель каждый день в соседнее село, где старшему бабушкиному сыну выдали новый дом, как молодой семье. Год назад он как раз женился. Дом большой, построенный по какой-то финской технологии, с огромным земляным наделом, стоящим в ряду таких же свежеотстроенных красавцев на окраине деревни. Тогда, в доме пахло краской, и нужно было его постоянно проветривать, дабы можно было в него въехать новой семье. Вот Большак и проветривал. Утром приезжал открывать двери и окна, а вечером закрывал. Тогда и наловчился гонять на мопеде без рук по трассе.

А вот маршрут к роднику, был сложной задачей. Ведь как сказал дядя Лёша, дорогу перепахали, а следовательно на мопеде по пашне не проехать. Придётся идти по самому оврагу, и ориентироваться по пашне. Сам овраг не страшный, привычная Большаку дорога, по которой он часто ездил, пересекала его. Вот в этом месте и надо было в него свернуть и пройти вдоль по нему с километр, по траве вдоль возможного ручья, который предположительно должен был там быть от родника. Но если родник перепахан, то скорее всего ручья там и нет. Но может быть грязь. А так как здесь везде чернозём, то это может оказаться проблемой.

Однажды Большак, тогда ещё не опытный мопедист, решил после небольшого дождика прокатиться до Берёзковой посадки и посмотреть, созрели ли райки. Это такие маленькие дикие яблочки, растущие на деревьях посаженных вдоль поля. Из них получается отличное варенье, которое он не раз пробовал у бабушки. Густое как повидло, кислое, в котором эти самые райки плавают прямо с веточками, на которых растут. Дёргаешь из банки за веточку, прозрачную словно янтарь райку, и помещаешь её себе в рот. Надкусываешь её твёрдую кожицу, и она взрывается кисло-сладким яблочным вкусом во рту.

От деревни до той посадки с километр. Он тогда завёл мопед и лихо выкатился по траве из деревни. Но стоило ему пересечь асфальтовое шоссе и выкатиться на смоченный дождём просёлок, ведущий скошенными полями к посадке, как мопед проехав какую-то сотню метров, вдруг встал и заглох. В чём дело, большак понял тут же, стоило ему выставить ногу на дорогу. К подошве тут же прилип слой липкого как пластилин чернозёма. Он же, налип и на колёса. И мотора хватило провернуть их только на эту сотню метров.

Большаку пришлось тогда бросить мопед на дороге и возвращаться в деревню за инструментом, чтобы выковырять забившуюся грязь из тех мест, куда она набилась.

Кое как тогда растолкав, и сумев завести мотор, он вернулся домой, но уже не по дороге, а по траве.

Значит с собой надо прихватить палку, дабы было чем выковыривать грязь, если она там будет. Ну и конечно же прихватить кружку, дабы напиться той самой сказочной воды.

Осталось решить вопрос с бабушкиным запретом на выезд из дома. Ну не скажешь же прямо, что решил поехать к роднику. Ясное дело, что она всё равно не отпустит. Тем более одного в тот странный овраг. А может ничего не говорить? - подумал Большак.

-Чай не маленький уже, почти 12 лет как никак. Умею обращаться со скотиной, кнутом, косой и вилами. Могу же отъехать по своим, важным делам из дома. Да и не надолго же, так, на часок от силы. Ну а если, что не так, приму свою судьбу как есть. Не впервой, чай. В худшем случае, пойду к Василичу на перевоспитание, в помощники тракториста.

Стоит ли оно того? Однозначно, стоит.

Решено. Стартуем, как только взрослые разъедутся на работы. Главное, виду не подать. Ну с этим проблем не будет, ведь Большак, хоть и бывший, но артист, раз сам Гущин признал его таланты.

Грузовик дяди лёши скрылся в клубах пыли за клубом, а чуть погодя тронулся от магазина в центре села и "ГАЗон" с бабушкиной бригадой.

Чуть выждав, Большак привязал проволокой палку к мопеду, сунул за пазуху футболки железную кружку, и растолкав мопед, бросил рычаг сцепления. Мотор не сразу, но схватил, и чуть вильнув рулём, Большак вырулил на улицу в сторону Постового врага.

Когда дорога привела к пересечению с оврагом, Большак сбавил газ и выжал сцепление. Мопед остановился, и Вовка пристально вгляделся в залитые солнцем склоны оврага. Оттуда, из заросшего зеленью "врАга" тянуло тревогой.

По левую его сторону вдоль поля тянулась посадка из невысоких кустов. Правая же сторона была почти голая, до линии горизонта. Вроде ничего страшного, надо просто свернуть с дороги на правый склон, и аккуратно по нему добраться до родника. Судя по всему он на правом склоне и есть, ведь распахан он именно с этой стороны. Был бы он слева, то как могли его перепахать, если там посадка? Вроде всё логично.

Значит и Мара живёт на левом склоне, вдруг промелькнула откуда-то мысль в голове, и по спине Большака пробежали мурашки.

Одно дело сидеть на стуле дома, среди родных и строить грандиозные планы, и совсем другое, оказаться нос к носу с неведомым, и почитаемым веками людьми, живущими здесь, в километре от этого самого, таинственного и загадочного духа по имени Мара.

Но и развернуться было нельзя. Во-первых поджимает время. И по трассе в любой момент может поехать кто-то знакомый и спалить Большака. А во-вторых, стоит только отступить, как Большак перестанет им быть. И хорошо если он станет просто Вовкой с Москвы, а то и вовсе ...

Нет, раз уж решил, надо идти до конца. - подумал Большак.

- Большак я , или кто? - громко сказал Вовка, и оглядевшись по сторонам дал газу и плавно отпустил рычаг сцепления.

Трава оказалась не высокой. Правый склон , по какой-то причине зарос меньше чем левый. Может, потому, что его периодически перепахивали чуть не до самого низа.

А может это Мара постаралась, вновь в голове промелькнула нехорошая мысль, и у Вовки снова по спине пробежали нехорошие мурашки. Он медленно, на малом газу крался вдоль оврага, и боялся посмотреть на левый склон. Ему казалось, что кто-то невидимый, следит за ним и провожает его нехорошим взглядом, ожидая от него каких либо действий.

Солнце жарило что есть мочи, горячий ветер дул слева, раскаляя и без того горячий мотор мопеда, жар от которого жёг правую ногу. Родника всё не было. Да и собственно, непонятно, как он должен был выглядеть. Как фонтан? Нет, если его перепахали, какой к чёрту фонтан? Скорее грязное место, и всё. Но пока под колёса мопеда ничего сырого не попадалось. Мелкая трава, да колючий красноглазый татарник, который Большак умело объезжал.

Обернувшись через правое плечо, вовка приметил, как дорога, с которой он съехал, пропала из виду, а чуть погодя и край деревни, который было видно до сих пор, скрылся за зарослями оврага.

Всё, теперь один на один с неведомым. Но у Большака есть палка, не большая, но довольно увесистая, чтобы больно ударить. Но кого? Интересно, как с ней, супротив Мары? Сдюжит?

Стоило этой мысли проскочить в голове, как переднее колесо мопеда провалилось во что-то мягкое. Стоп машина. Ну точно, грязь.

Рёв мотора придавал Большаку уверенности. Совсем немного. Но как ни крути, а чтобы исследовать место, мопед придётся глушить. Большаку этого очень не хотелось. Как не хотелось смотреть на левый склон оврага. И пока он решал, что делать, стоя на месте, рука его не выдержала напряжения и предательски отпустила рычаг сцепления. Газа не хватило, и мотор заглох.

Тишина с силой ударила по ушам, и Большак машинально оглянулся на левый склон.

Напротив него, в нескольких десятках метров от того места на котором он стоял, в ряду невысоких кустов вдоль оврага, росли несколько берёз. Настолько кривых и страшных, что холодные мурашки снова пробежали по спине Вовки. Их редкая листва шумела на ветру, и будто, что-то шептала ему недоброе.

Вовке стало страшно так,как никогда не было раньше. Он бы бросил всё и побежал обратно, но не мог. Ноги перестали его слушаться. Они подкосились от страха и он аж присел, спрятавшись за худой красной рамой мопеда. Но в ту же секунду он его не удержал, и уронил, оставив себя без стальной защиты.

- Я тебя не боюсь! - вдруг крикнул сорвавшимся голосом Большак.

- Я пришёл сюда с миром! Я хочу найти родник и понять, почему, он бьёт из под земли! Я хочу выпить этой воды, и узнать почему ты вредишь людям! - Большак уже стоял на ногах и смотрел на страшные кривые берёзы сжав кулаки.

Ветер стих, листва на кривых ветвях берёз затихла. Стало так тихо, что Вовка услышал, как в груди, будто мотор мопеда на максимальных оборотах, бьётся его сердце. А через секунду, он услышал, как что-то журчит неподалёку от него. Он обернулся на звук, и увидел, как из чёрной земли, поросшей колючим татарником, выбивается едва приметная струйка воды.

Большак поднял мопед, поставил его на подставку, уверенно отвязал палку и оглянувшись на кривые берёзы, принялся расчищать отверстие в земле из которого сочилась вода. И пока он копал, спиной чувствовал на себе пристальный взгляд кого-то неизвестного, загадочного и таинственного, скрытого в зарослях на той стороне оврага.

Долго ковырять не пришлось. Не фонтан, конечно, но вполне уверенный поток, хлынул из под земли и наполнил прозрачной водой ложбинку под ним. А чуть погодя, побежал вниз, весело журча и искрясь на солнце.

Большак достал кружку, ополоснул её, зачерпнул немного, и поднёс к губам. Принюхался, но ничего необычного не почувствовал. Тогда он отхлебнул немного, и рот его онемел от холода. Вода и вправду была ледяная. Тогда он ухватил кружку обеими руками и попытался согреть её своим теплом, вглядываясь в то место, откуда выливалась вода, пытаясь разглядеть трубу и холодильник. Но ничего кроме жирного сырого чернозёма там не было. Вода действительно просто вытекала из под земли. Горячей, нагретой солнцем земли. Ледяная, прозрачная.

Ну разве это не чудо природы?

Снова отхлебнул, и почувствовал вкус родниковой воды. И она не была такой как из родника у дороги. У неё был свой, особый вкус. Такой воды он прежде не пробовал. Он попытался описать для себя этот вкус, однако не смог найти для этого слов. Вроде, просто вода. Но она не такая как другая. Есть в ней, что-то такое, чего нет в другой воде. Но вот чего?

Листва кривых берёз снова зашевелилась и что-то прошептала.

Большак сел на траву рядом с источником лицом к Маре, и улыбнулся. Он пил воду из кружки маленькими глотками, под шум листвы и весёлое журчание родника. Внимательно вслушиваясь в шепот деревьев. Боясь пропустить, что-то важное, из того, что шептала ему Мара.

Тревога рассеялась. Сомнение растворилось . Теперь всё стало ясно. Что и почему. Только мурашки всё бежали по спине, добегая до макушки. И со стороны могло показаться, что вихрастая шевелюра Большака шевелится от ветра, как и листва кривых и страшных берёз.

Взрослые, вернувшись вечером с работы, не заметили ничего необычного. Разве, что отметили про себя, что тему Мары, Вовка уже не поднимал. На том и успокоились.

Лето Большака подходило к концу, и от этого ему становилось грустно. Однако вспоминая то, что он пережил там, в Постовом враге, что услышал тогда от Мары, на его лице появлялась странная улыбка. Что-то он тогда узнал такое, о чём не напишут в книгах, и о чём не расскажут учителя в школе. Что знает только он. И Мара.

Дивноморское 14 сентября 2025г.

Большак

Большак сидел на скамейке у забора и вглядывался вдаль, пытаясь рассмотреть, есть ли объявление в окне клуба. До него было метров двести, но бежать по селу не хотелось. Это была не лень, а, скорее, не желание быть замеченным.

Это была единственная улица села, и любой передвигающийся по ней объект был событием. Большим или маленьким, но событием.

Даже когда бабушкин рыжий кобель Барсик на пару со своей мамкой Ладкой тащили с молочной фермы , что стоит за рекой, обглоданную голову дохлого быка, это было событие, на которое обратили внимание если не все жители, то, по крайней мере, многие. Тот страшный рогатый череп ещё долго валялся посреди двора, пугая Большака и вызывая бурную реакцию у всей семьи.

Любое передвижение по этой улице порождало слухи и догадки. А быть причиной слухов Большаку не хотелось.

После того как он последний раз выезжал в поля на дядькином велосипеде, его популярность возросла и приносила ему одни беспокойства. Только ленивый при встрече не спрашивал его, где же он так хорошо научился петь матерные частушки. Будто других талантов у него не было. Ну пусть и не было. Хотя.... Ведь даже председатель колхоза, перед которым, как оказалось, и устроил своё выступление Большак, высоко оценил мастерство исполнителя и выдал в знак признания его таланта несколько конфет, пока публика отходила от хохота.

Это ли не признание ? Это ли не успех ?

Правда, после вручения наград, вежливо посоветовал перенести свои выступления в собственный двор, и не отвлекать от работы коллектив колхоза.

Припекало. Летнее солнце вышло из-за соседского дома и начало яростно жарить лавку, на которой сидел Большак. Но менять позицию не хотелось.

Объявление было, но вот, что на нём было написано? Пройти краем улицы вдоль домов и посмотреть с близкого расстояния? Нет. Тогда придётся проходить мимо дома старух - сестёр. У них вредная собачонка, которой только дай повод, и она поднимет шум на всю деревню. Это в планы Большака не входило. Прищурившись, он попытался снова разглядеть белый квадрат бумаги, что висел в окне клуба, где, судя по всему, было написано довольно длинное предложение. Идти не хотелось, но любопытство разбирало всё больше и больше.

Он встал с лавки, и, почесав свою пышную шевелюру, медленно дошёл до края забора и посмотрел по сторонам. Улица была пуста. Совершенно. Если бы не крики домашней птицы во дворах, то можно было бы подумать, что деревня вымерла. Но нет. Все её жители примкнули к окнам, и ждут, когда же Большак решится.

- Эх, был бы у меня бинокль .. - с горестью подумал Большак.

Несколько лет назад на этой улице сделали насыпь и насыпали на неё щебень. Это было целое событие, которое немного расшевелило тихую деревеньку в сотню дворов. В течение всего лета по деревне сновали бульдозеры, ездили самосвалы. День ото дня село преображалось. Менялось.

Но дорогу построили, и снова стало тихо. Совсем тихо. Тише, чем прежде. Потому что дорожники пустили полем за деревней объездную с асфальтом и даже разметку нанесли. А деревня осталась сбоку от "цивилизации". И теперь вот сиди и жди, когда какой-нибудь залётный автомобиль заедет в село.

Когда-то улица на этом краю села именовалась "Буйный". Большаку казалось, что жить на "Буйном", намного престижней, чем на другом конце этой улицы. Тот кусок так и назывался -"Конец". Были ещё и "Выселки", но это уже совсем внизу, у моста через речку. Именно на "Буйном"и стоял сейчас Большак, и, шевеля рукой свои кудрявые волосы, смотрел на восток, в сторону"Конца", на белёное одноэтажное кирпичное здание клуба. Оно стояло в середине села, рядом с кирпичным же магазином, и являлось культурным центром деревни.

Чуть на отшибе, через дорогу, было здание начальной школы, окружённое кривым забором с поросшим бурьяном двором. Летом в ней было пусто, и там не было ничего интересного. Но вот в клубе ...

Там несколько раз в неделю вечерами крутили разные фильмы. Заведовал процессом суховатый дядька, которого все звали "Бурцев". То ли это была фамилия, то ли кличка, как у многих в этой деревне, Большак не знал. Да и самого его звали не Большак. Было у него вполне себе нормальное имя и фамилия, которая была у большей части жителей этой деревни. Просто как только он появился здесь, его дядька так стал называть. А за ним и все подряд. Так и пошло.

Яркой приметой того, что вечером будут крутить новое кино, был выезд Бурцева со двора своего дома на его чёрном "ИЖ-49" в сторону райцентра.

Если по утру тишину деревни разрывал мягкий рокот его "ИЖа", то, скорее всего, вечером у клуба снова всё зашумит. Под единственным фонарём в деревне, соберётся молодёжь. Съедутся на своих мотоциклах пацаны в клешастых штанах и модных батниках. В едком смраде двухтактного выхлопа и дыма сигарет, будут трепаться и хохотать, щипать девчонок и коситься по сторонам опасаясь милиции, которая иногда, но устраивала рейд по поимке бесправных мотоциклистов. А когда придёт время начала фильма, кинут в банку на входе десять копеек за проход и, скрипя половицами, пройдут в тёмный зал с кривыми стульями, где на штопанном белом экране снова начнётся волшебство.

До обеда ещё было время, и можно было пробраться задами к школе, но и оттуда рассмотреть объявление было бы трудновато. Оставалось одно. Ждать. Ждать обеда и прибытия грузовика с бабушкой на обед. И вот тогда, под шумок, можно было бы проскочить до магазина, у которого обычно останавливается "ГАЗон" и высаживает из кузова "баб", работающих по наряду.

Где сегодня наряд, Большак не знал. Он позорным образом проспал выезд бабушки на работу, и даже не знал на каком "ГАЗоне" они уехали, и куда. Если бы знал, можно было бы прокатиться до места работы и снова спеть чего-нибудь новенькое, услышанное на пиратском радио вещающем откуда то издалека, судя по помехам, доносившимся из дядькиного радио. И впитанное в вихрастую голову Большака уже после единственного прослушивания.

Дядька, когда не был занят делами, иногда включал его, и долго ловил правильную волну. По каким то едва уловимым шумам в эфире, он определял, что это именно то место, и мы ждали. Ждали когда что-то хрюкнув, из динамика начинала литься забойная музыка, от которой по телу пробегали мурашки, и в голове, в районе макушки начинало что то щекотать. Как будто я лечу с горы на санках. Музыка менялась как картинки в калейдоскопе. Иногда проскакивали слова. Они были незнакомые и непонятные. Но иногда через волны помех, мы слышали знакомые слова. Это и были частушки.

"По реке по реченьке плыли две дощеченьки, эх мать, твою мать, плыли две дощеченьки ", и снова ритмичная музыка от которой бежали мурашки.

Откуда-то из-за речки за выселками до Большака донесся гул мотора. И настроение у него резко улучшилось. Он перестал ерзать по горячей доске скамейки и прислушался. Ну точно. Рёв мотора "ГАЗХона" дяди Лёши, он мог узнать издалека. И уже через несколько минут ожидания, со стороны выселок на перекрёсток у клуба выехал бортовой грузовик с бежевой кабиной. Притормозил у клуба, и кашлянув выхлопом на пыльную дорогу, снова рванул с места к дому.

- Ну, что? Охраняешь владения, - поправив кепку спросил дядя Лёша, выпрыгивая из остановившейся посреди двора машины дядя Лёша. - В клубе сегодня вечером кино. "И на камнях растут деревья" называется. Пойдём?

Ну вот и узнал, что же там было написано, на той бумажке в окне клуба. Стоило ли так переживать - подумал Большак и согласно кивнул.

Ужо я вам

- "Ну вот я и дома". - подумал Большак, вылезая из кабины дядькиного "ГАЗона".

Так-то оно так, но сюда, в небольшую деревеньку в степях Пензенской области, он приезжал на каникулы. Всего-то на три месяца. И тем не менее, считал это место своим домом. Семья двоюродной бабушки, принимала как своего вот уже который год.

Вот и сегодня, младший Сашка встретил его на рассвете в Рузаевке, а средний, Лёшка подобрал их уже на разъезде, как и было уговорено в письме. Большака одного посадили в поезд на вокзале в Москве, и он сам, без посторонней помощи, смог добраться до нужной станции, следуя подробным инструкциям, полученным от родителей.

Каждый приезд сюда, для Большака, был событием. В первый раз, когда его сюда сослали на лето, подальше от Московской олимпиады, ему здесь не понравилось, и он даже как-то собирался сбежать домой, но не был точно уверен, в какую сторону. И хоть уже тогда, в свои девять лет, знал, что земля круглая, но всё равно побоялся. А уже через месяц его оттуда и за уши было не вытащить. Тогда он узнал, что такое свобода, учуял простор, завёл друзей, нажил врагов, но и испытал первую свою любовь.

А когда в следующем году, приволок с собой из дома новый двигатель для дядькиного мопеда, и начал гонять на нём по окрестностям, так и вовсе собирался уговорить родителей оставить его здесь и на зиму.

Сегодня же, Большак уже чувствовал себя настоящим селянином. Деловито вытащив свои вещи из машины, затащил их в дом, который за год почти не изменился. Разве, что одна кровать в передней избе освободилась, да обуви в сенях поубавилось.

Эх ... Жалко деда Фёдора. Ушёл молодым, и до пятидесяти не дожил. Язва его довела. Хоть и лечили, но, она оказалась сильнее его и районных докторов. Жаль. Хороший был мужик. Именно он и назвал его когда-то Большаком.

Так и прилепилась кличка. У них в деревне чуть не у всех жителей они были. У кого-то обидные, а у кого не очень. Но "Большак" ему нравился. Хоть и мелкий, хоть и худой, но "Большак". Приятно же.

- Ба! Да кто это у нас тут приехал?! - в отворённую дверь избы вошла бабушка Вера, хозяйка этого дома. Всё как и раньше, в чёрном рабочем халате, красном платке и калошах.

- Да вымахал-то как, ну чисто Большак. - произнесла она и на последнем слове осеклась.

Обнялись. Чай, с осени не видались. Не успел тогда вернуться домой из деревни, как пришла весть, что не стало деда Фёдора.

- Вечор на дело пойдём, - неожиданно сказала бабушка. - Постом баба Катя померла, а у ней на дворе мои вилы остались. Ладные. Боюсь пропадут. Забрать надо.

Баба Катя, ровесница бабушки, жила одна по соседству в небольшом домике. Вела хозяйство и работала в колхозе такой же разнорабочей, как и бабушка. Всё прошлое лето, дом её был закрыт, и её самой не было видно. Бабушка говорила, что она куда-то уезжала на лето, а скотинку раздавала по деревне на время. Видимо всё к тому и шло. Весной и представилась.

- Я бы сама сходила, да боязно. Сашку просила, так он ни в какую. Лёшка туда не пролезет. Юрке не до меня, у них свадьба скоро. Поэтому на тебя вся надёжа.

Баба Катя - добрая женщина. Плохого слова Большаку ни разу не сказала. Даже когда он втихаря лазил по её саду на задах, и набирал своим, вкусных её яблок. Только пальцем грозила, если замечала его там. А ещё иногда угощала нехитрым угощением. Отрезала кусок хлеба, мочила его водой, и посыпав сахарным песком с улыбкой протягивала Большаку. Оно, конечно, не кусок торта, но эта улыбка ... Так и запомнилась ему, сидящая на ступеньке своего серого крыльца и протягивающая ему сырой ароматный кусок белого хлеба.

Сейчас её серый дом стоял пустым, как и в прошлом году, только всё бурьяном заросло. И огород, и зады, и сад. Видно, не было у неё никого, потому и улыбка была такая. Задумчиво-мечтательная.

- Ну что, готов? Пока стадо не пригнали надо поспеть. С задов зайдём, тихо и шоб никто не приметил. - сказала бабушка ловко меняя платок на голове с красного на серый. - Маскировка не повредит.

- Готов. - Большак огляделся по сторонам. На улице было тихо. Солнышко висело ещё высоко, и лёгкий ветерок гнал с полей аромат свободы и простора.

Отставив заранее оторванный от столба кусок забора, бабушка нырнула в заросли бурьяна. Какое-то странное чувство тревоги накрыло Большака практически сразу, как только он шагнул следом. Будто кто-то неведомый шёл позади. До стены крытого двора всего-то несколько метров по заросшему огороду, но Большаку показалось что там почти километр. За ним будто гнался кто-то невидимый и грозный, и он старался не отставать.

- Пришли, - прошептала бабушка. - Теперь лезь вон в то окошко, а как залезешь, проберись к калитке и отвори мне. Понял? Там у неё задвижка. И не робей.

Собственно, ничего сложного, окошко в крытый двор, где баба Катя держала скотинку, было невысоко от земли, вот только его размер объяснял, почему бабушка ждала приезда Большака. Оно было маленькое. Никто из взрослых в него попросту бы не влез.

- А может, ну их, эти вилы? - опасаясь невидимого соглядатая, но в то же время чувствуя свою незаменимость, Большак посмотрел с надеждой на бабушку.

- Ты что, боишься? Кого? Тут нет никого с весны, - прошептала бабушка и как-то странно огляделась вокруг. - Лезь, не робей. Только тихо, чтобы соседи нас не услыхали.

Большак не то, чтобы сильно осмелел, но действительно, кого здесь бояться? Двор пустой, дом тоже. Да и свои, вот они, совсем рядом, всего ничего по бурьяну.

Одной ногой на завалинку сеней, другой на ручку запертой калитки, руками за край окна. Подтянулся и сунул голову внутрь. Огляделся. Внизу, под окном, будто специально для него стоял ящик. Упёрся в него руками и протиснул сквозь узкое окно своё тщедушное тельце. Получилось. Даже и не напылил сильно.

Да, судя по слою пыли, здесь давно никого не было. Тихо и страшно. Полосы яркого света проникали сюда сквозь щели тесовых стен, да окошко, через которое Большак проник сюда. Всё здесь замерло в ожидании чего-то страшного и неизвестного. Или вымерло всё в одночасье. Даже мух нет.

-Ну чего ты? Открывай. - послышался снаружи шёпот бабушки.

Глаза привыкли и уже кое-что можно было различить в этом пыльном полумраке. До дощатой калитки всего шаг, но под ногами, что-то лежит. Страшное, бесформенное нечто. У Большака перехватило от страха дыхание. Может рвануть с криком обратно? А это спасёт? Наверное нет. Да и всю операцию по вызволению из плена вил провалю. Не гОже. Тем более такому пацану, с такой кличкой и такой репутацией. Раз уж пошёл на дело, иди до конца.

Сжав кулаки, Большак осторожно, ногой, пошевелил нечто. Оно подалось и стало понятно, что это мешок с высохшей картошкой, прикрытый не то плащом, не то рогожей.

Полегчало. Но чувство того, что кто-то следит, не пропало. Будто, кто-то невидимый стоит рядом и грозит пальчиком приговаривая: "Ужо..., ужо я вам задам..."

Сдвинул щеколду задвижки и с силой надавил на калитку. Она отворилась и в ту же секунду бабушка заглянула внутрь.

- Ты как? - спросила она шёпотом испуганно, щурясь в попытке разглядеть что находится внутри двора.

- Тут, что-то не видно моих вил. А куда же она их подевала? Или опоздали мы? Никак Коська их с собой уволок, когда тело выносили? А ну-ка пойдём в сени, там посмотрим - прошептала с разочарованием бабушка, и переступив через пыльное нечто направилась к сеням.

Вдруг, что-то зашумело, загремело, зазвенело и тут же затихло. Большак, аж присел от испуга. А бабушка застыла и стала практически незаметной на фоне тёмной стены, у которой было набросано пыльное барахло.

- Тудыт, твою мать. Василич свой трактор заводит, а я с испугу чуть не обмочилась, - шёпотом прокричала бабушка и плюнула на пол.

- И я, - негромко отозвался от калитки Большак.

- А ты что не идёшь? Не бойся, нет тут никого, - прошептала бабушка и покосилась на тёмный угол, из которого, как казалось Большаку именно и грозило пальчиком нечто, приговаривая: "Ужо... Ужо я вам задам..."

- Да иду я, иду. Только вот штаны подтяну.

Дверь в сени отворилась и солнечный свет упал на тёмный угол двора. И действительно, никого в том углу не было. Только пара беззубых деревянных грабель покрытых толстым слоем серой пыли.

В сенях было чисто и опрятно. Солнечный свет проникал внутрь сквозь решётчатое окно с тюлевыми занавесками и рассыпался ажурным рисунком на стенах крашеных голубой краской. На деревянной лавке у двери ещё источали керосиновый перегар пара закопчённых керогазов. Вёдра в углу, у стенки колченогий шкафчик, покрытый вышитым платком. На стене зеркало, прикрытое простынёй.

- И тут нет. Ну где же они? - бабушка развела руками и огляделась по сторонам.

Дверь в избу была приоткрыта, и через неё Большаку был виден красный угол из которого на него из под серебряного оклада смотрело, что-то тёмное и грозя пальчиком приговаривало: Ужо...Ужо я вам задам...! По телу пробежали холодные мурашки. Захотелось вылететь из этого места и спрятаться где-нибудь в своём доме. За печкой, а ещё лучше в ней. Но бросить бабушку в беде, отдать её тому тёмному нечто, что грозит из угла пальчиком? Нет уж. Сжав кулаки, большак борол свой страх и смотрел ему прямо в глаза.

Пока не понял, что там никого нет, кроме старой закопчённой иконы с потухшей ещё постом лампадкой.

- "Ну не в избе же их держать?" - прошептала чуть заглянув в избу бабушка, не решаясь туда войти. - "Может у печки?"

Чуть поколебавшись, прошла в избу, мельком глянула в красный угол и снова развела руками. Большак шагнуть следом не рискнул. Он оставался в сенях, на солнечном пятачке у керогазов. Стоял и борол свой страх. Его всё не покидал нарастающий ужас, от непонимания того, что же на него смотрит из ниоткуда. Что его держит здесь и не даёт вылететь отсюда пулей.

Бабушка медленно приоткрыла дверь в переднюю избу, заглянула туда, и как-то странно посмотрев на Большака, тихо, будто не своим голосом сказала: "Тут их точно нет... Пошли" . Затем аккуратно прикрыла дверь и медленно, на цыпочках, пошла обратно.

Большак понял: время пришло, и уже через секунду он был в зарослях бурьяна. А ещё через секунду, там оказалась и бабушка. Она вылетела со двора следом.

Что там увидела тогда, она мне так и не рассказала. И про пропавшие вилы, больше никогда не вспоминала. Да и были ли они на самом деле, неизвестно.

За всё лето пока Большак был в деревне, он так ни разу и не зашёл в сад Бабы Кати, старательно обходил её серый дом и старался на него не смотреть.

А по осени и смотреть уже было не на что. Колхозная бригада его разобрала и вывезла. Оставив только поросший бурьяном пустырь.

18.10.2024

Пастух

Гляди! Нюрка домой пошла. Вот ведь зараза. - не унималась Вера Фёдоровна, поправляя платок на голове, - Лови её! Обходи стороной и кнутом её. Кнутом.

Нюрка - своенравная корова, жившая на дворе вместе с такой же овцой и парой огромных собак. Хозяйкой всего этого зоопарка, была вполне себе боевая дама преклонных лет. Первая трактористка в колхозе. Передовик труда, и наверное, даже герой. Хотя кто его знает. При параде её никто никогда не видел. Но не раз наблюдали всю её свиту.

Выйдет поутру корову в стадо провожать, а вместе с ней и вся её компания. Серая овца и пара собак позади. Куда ни пойдёт, все за ней. Хоть по деревне, до магазина. Хоть в степь за сеном. Всё одной компанией и ходили.

Вот только корову с собой не брали, а отправляли в деревенское стадо, которое Вовка со своей бабушкой сегодня и пасли.

- Шипче давай! Уйдёт зараза. Поди опять пряника захотела - не унималась бабушка, напутствуя Вовку.

Хозяйка коровы, завлекала её в стадо пряниками. Купит в сельмаге ящик мятных, и кормит поутру корову, лишь бы она в стадо ушла. А получив привычную порцию пряников, она покорно шла за всеми на луга и паслась там до поры.

Но иногда, видимо, заскучав по мятному аромату, она потихоньку, бочком, отрывалась от коллектива, и, если, пастух не успевал за ней, то уходила в деревню и подолгу мычала, стоя у своего двора, пока хозяйка не выносила ей с матюками новую порцию мятной радости. После чего, снова спокойно шла в стадо.

Вот и сейчас. Стоило Вовке сделать шаг на опережение, корова делала два. Бочком, как бы не замечая Вовку, который оказался не в самой выгодной позиции. Нюрка, видимо, всё просчитала. Она была как минимум на десяток метров ближе к деревне. И как Вовка не пытался её опередить, чтобы перерезать пути отхода, у него ничего не выходило. Всякий раз, Нюрка пятилась боком к селу, держа дистанцию, не давая себя опередить.

Деревенское стадо пасло всё население деревни по очереди. По одному человеку за каждую голову скота. Так вышло, что у Бабушки отелилась корова, прибавив ещё один день к очереди. И теперь пасти ей нужно было два дня подряд. За корову и за тёлку. Ну, Вовка и вызвался помочь.

Бабушка поначалу отказывалась. Но потом прикинула и согласилась. При условии, что всё, что Вовка узнает в процессе подготовки к "делу", останется в деревне и не утечёт в большой город.

На обучение двенадцатилетнего городского оболтуса, отправленного на лето в деревню, ушло два дня.

Первое, что объяснила Вовке бабушка, так - это принцип общения со скотиной. По её словам, она понимает исключительно матерные слова. И чем они забористее, тем быстрее они доходят до того, кому они предназначены. Если, к примеру, корове, сказать культурным языком, чтобы она шла прямо по селу и никуда не сворачивала, то она просто не поймёт, чего от неё хотят. Она будет смотреть на тебя своими добрыми глазами, и как ни в чём не бывало махать хвостом, отгоняя мух. Но при этом не сдвинется с места.

Поэтому, для того чтобы корова поняла, чего от неё хотят, ей нужно чётко и ярко сформулировать мысль. Коротко, ярко, громко. И только так.

Но тут, у Вовки возникла проблема. Родители, культурные люди, матом не ругались. Во всяком случае, дома, при Вовке. Вовку же, отправляя на лето в деревню, строго-настрого предупредили, чтобы он не брал пример с граждан матерящихся налево и направо.

Сей казус бабушка разрешила по своему. Сказала, что мат - это сакральный язык, на котором люди издревле общаются с животными. Она бы и рада разговаривать с ними культурно, но они же существа примитивные, и культурной речи не понимают. Поэтому, если Вовка хочет стать настоящим пастухом, он должен выучить как минимум пару матерных комбинаций. Одну для коров, другую для овец.

Для отработки навыка общения с животными, Вовка пошёл на двор к загону, где стоял баран Васька. И тут же громко и чётко выдал ему заученную только что "композицию".

Васька, стоявший в углу загона, услышав произнесённое, сорвался с места и приложил своим рогатым лбом запертую калитку своего загона так, что с неё чуть не слетел замок.

- Работает! - подумал Вовка. Прикидывая, как ему попадёт от родителей, если он ляпнет ненароком такое при них.

Следующим уроком от бабушки, было владение кнутом.

Со двора она вынесла смотанный кольцом кнут, собранный из тракторных приводных ремней различного сечения. На конце ремней была тоненькая кожаная косичка с небольшим узелком. Расправила его, и лихо взмахнув рукой, щёлкнула им так, что у Вовки зазвенело в ушах.

Глядя со стороны, ничего сложного. Оттягиваем руку с кнутом назад, поддергивая её так, чтобы вся его длина оказалась позади. А затем делаем резкий замах вперёд с резкой оттяжкой руки в конце движения. Пуская по всей длине направленную вперёд волну, которая уносит кнут вперёд, и при этом сама волна уменьшается настолько, что в конце сам конец с узелком распрямляется со скоростью чуть выше скорости звука. Оттого и получается такой резкий щелчок на финише. Это, тот самый узелок на самом конце кнута, переходит звуковой барьер скорости. Как сверхзвуковой самолёт. Как-то так, это объяснил потом Вовке его дядька.

Вроде всё просто. Вовка встаёт посреди двора. Замахивается назад. Кнут расправляется в линию за его спиной. А затем, замахивается вперёд, и волна кнута отправляется вперёд, закручиваясь на меньший радиус навстречу звуковому барьеру.

Доля секунды и вместо чёткого щелчка кнута, истошный крик Вовки, а следом свежезаученная "композиция" для овец. Вовка скачет на месте ухватившись рукой за ухо и истошно матерится на всю улицу.

- Тудыттвою мать, забыла сказать, надо голову влево отводить, а то кнут по уху прилетает - всплеснув руками выдаёт бабушка - Нук, покажи, чё там.

Нормально. Не отрезало. Так, слегка задело узелком. Но теперь, Вовка знает, что во время замаха, надо отвести голову в сторону.

Второй раз щелчка не вышло. Но и по уху не прилетело.

Весь вечер Вовка самоотверженно махал кнутом и проговаривал заученные "композиции". Постепенно доводя своё мастерство почти до идеала. А к концу второго дня, уже легко снимал кнутом одуванчики и направлял в нужном направлении не только коров и овец, но и кур с гусями.

Ближе к ночи, бабушка вынула из загашника несколько пар резиновых сапог, комплект портянок и огромных размеров плащ-палатку. Бабушка показала как намотать на ногу портянку.

- В носках не пойдёшь, все ноги скровишь. Поначалу благо будет. Ужо привыкнешь. Чай не к лесу пойдём. По началу в Луке встанем. Потом через дорогу к СтепАнскому врАгу. Там до вечера и постоим. Тут всего-то килОметров пять. Больше за скотиной набегаешься. Так мы и не вдвоём будем. Василич, сосед, с нами идёт. Помнишь, как тебя им в детстве пугали, когда ты тут озорничал?

Вовка не помнил, давно это было. Прикинул сапоги. Вроде нормально. В кроссовках веселее конечно, но по сырому чернозёму в них далеко не уйдёшь. А кто его знает, может, завтра ливанёт. Сегодня солнышко садилось в облака, так что вполне себе возможно, что с погодкой завтра и не заладится.

Встали до рассвета. Быстро оделись. Перехватили по стакану молока с картохой и яйцом. Прихватили с собой термос с чаем. Само собой картохи, яиц, хлеба, соли. Всё положили в вещмешок. Скатали плащ-палатки. Скрозь сени, вышли на двор и выгнали свою скотину на улицу.

А там ... С каждого двора, в предрассветный туман деревни выдвигается скотинка, которой Вовка сегодня будет руководить.

- Пошли скорей. Василич, вон, уже вперёд усвистал. - бабушка взвалила вещмешок на спину и засеменила в сторону центра села, куда сливался мычащий и блеющий поток рогатых подопечных. Вовка повесил на плечо кнут, прихватил термос, свою плащ-палатку и поспешил вдоль села за бабушкой спотыкаясь спросонья о придорожный бурьян.

Вся деревенская скотинка уже знала куда ей идти. Весь маршрут ей был известен с измальства. Ведь другой дороги она и не знала. Утром в Луку, вечор из Степанского врАга. И так, всю свою скотинскую жизнь, в перерывах между дойками и стрижкой до самого забоя на мясо.

Ну, а если, кто из стада решал идти своею дорогой, то на это был поставлен пастух, с громким на расстоянии, болезненным вблизи, кнутом и правильно поставленным голосом, который направлял "композициями" в нужном направлении любого.

Ну, почти любого. Вот Нюрку, он направить не мог. Оторвавшаяся от коллектива и преследуемая Вовкой, она уже почти дошла вместе с ним до деревни. Медленная погоня длилась более получаса. Вовка использовал все припасённые им "композиции" и "миксы". Ничего не помогало. Нюрка, опьянённая предчувствием мятной радости, ни в какую не желала сдаваться. И, судя по её довольной коровьей морде, даже издевалась над Вовкой, втаптывая его авторитет пастуха в липкий и жирный чернозём, по которому он её преследовал.

Редко, но случались случаи, когда скотинка отставала от стада и терялась в бескрайних степях. На воле, она становилась лёгкой жертвой волков, которые бродили вокруг деревни. Когда-то давно, в голодные годы, даже заходили в неё и резали скот на дворах. Но то было давно.

Как ни странно, но сапоги, надетые с портянками, оказались вполне удобной обувью. Особенно, если идти по сырой утренней траве. Вовке, с непривычки конечно было тяжеловато, но, как только стадо свернуло в Луку с дороги, и он пошёл по полю, сбивая сапогами колючий бурьян, в полной мере оценил бабушкину заботу. В кроссовочках бы он тут застрял враз. Влажный после ночи чернозём дороги, как замазка, прилипал к подошвам, делая сапоги с каждым шагом тяжелее и неподъёмнее. Вовка останавливался и с остервенением обтирал прилипший слой о колючий бурьян. Свернув в поле, стало полегче. Главное не сворачивать с травы.

Покрикивая "комбинации", пастухи направляли стадо в Луку. Просторный луг на изгибе речки отделённый от неё густой посадкой. По левую руку от Вовки шёл Василич, немногословный коренастый угрюмый сосед тракторист. В колхозе он заведовал синим гусеничным трактором "ДТ-75", который ночевал у его двора и по утрам будил Вовку своим громким пускачом.

По правую руку, широким шагом шла бабушка. Словно на лыжах, она скользила по полю волоча за собой длинный кнут и край плащ-палатки, который свисал у неё с плеча. Она, выкрикивая своим звонким голосом "выверенные композиции" и пощёлкивая кнутом, направляла правый фланг стада.

Вовка же, подгонял отстающих позадь. Но их было мало. Изголодавшиеся за ночь животные, торопилось в зелёную и ароматную луку.

Рассвело, туман постепенно рассеялся, но небо не торопилось освобождаться от серости. Мало того, сверху начал накрапывать дождик.

Пришли в луку, бабушка показала где стоять Вовке и следить, чтобы от стада, которое разбрелось по Луке, никто не отделялся.

- Как увидишь кто обратно пойдёт, так сразу догоняй и гони обратно. А то потом ищи свищи. - напутствовала Вовку бабушка.

Сама она пошла правее и стерегла, чтобы никто из стада не пошёл в сторону дороги.

Василич молча ушёл в самый перёд. Присел на кочку и принялся скручивать самокрутку.

Минуту спустя, Вовка различил в воздухе терпкий, щекочущий нос, аромат самосада Василича. Вот ведь, отрава, даже запах навоза перебивает. Не говоря об ароматах утреннего луга.

Вовка накинул плащ-палатку и встал на посту, контролируя вверенный ему участок. Для простоты, он прикинул линию от себя до сухого дерева на краю посадки у реки и решил, что если какая скотинка пересечёт эту воображаемую линию, он тут же подорвётся и пресечёт попытку побега.

Капли дождя стучали по прорезиненной ткани плащ-палатки, перебивая звуки стада. Сопение, чавканье, блеянье и мычание. Скотинка активно насыщалась свежей зеленью, обещая своим хозяевам рекордные надои и рост шерсти. Запах сырого чернозёма, смешанный с запахом навоза, свежего парного молока, овечей шерсти, измятого бурьяна и Василичевой махорки пьянил и бодрил одновременно.

- Ну что, упустил Нюрку? - хитро прищурившись, спросила бабушка поникшего и уставшего от погони Вовку.

- Да не робей. Эту заразу никто ещё не мог перехитрить и вернуть обратно. Не переживай, после обеда придёт. Она дорогу знает. Чай не впервой.

Дождь к обеду перестал, постепенно распогодилось, из-за туч выглянуло тёплое солнышко. Зажужжали слепни и мухи. Высоко в небо поднялись орлы.

Перегоняя стадо из Луки в Степанский враг, Вовка с высоты насыпи, приметил, как неспеша в сторону стада, от деревни, плетётся упущенная им Нюрка. Он специально выждал её на насыпи дороги, чтобы она смогла спокойно вернуться к коллективу. А когда она перешла насыпь, не удержался, и таки щёлкнул кнутом ей вслед. Но, она даже ухом не повела. Лишь только послышался вслед за ней, едва различимый мятный аромат.

Во враге стояли до вечера. Вовка бродил вокруг стада и практиковался во владении кнутом. Откидывал его назад и замахнувшись, в который раз пускал волну до щелчка. И не просто до щелчка, а уже прицельно сносил щелчком лиловые соцветья бурьяна.

Возвращались домой уже посуху. За день, тёплый степной ветер высушил землю, и теперь идти по ней было легко и весело.

Определённо, профессия пастуха, Вовке понравилась. Не так, конечно, как профессия, шофёра, но если с шофёртсвом у Вовки по жизни не сложится, так он точно пойдёт в пастухи. Тем более теперь, у него есть опыт.

В деревню, следом за стадом, Вовка входил с гордо поднятой головой. Рабочий день закончен, и теперь, он не просто городской оболтус, приехавший на каникулы к бабушке в деревню, а настоящий пастух.