Боевые дороги Григория Ильина, или 300 дней на запад

Глава 1. Вгрызались намертво

Григорий Ильин взглянул на календарь. 23 сентября 1943 года. Шёл 824-й день войны. Чернее ночи от пыли, дыма и гари было это утро четверга. Накануне лейтенант вместе с солдатами вязал плоты для переправы, а сейчас отдыхал, разглядывая карикатуры в газете «Раздавім фашысцкую гадзіну». По его губам то и дело пробегала усмешка, которая лишала лицо сурового выражения. Когда же лейтенант отрывал взгляд от газеты и вглядывался в мглистую даль за рекой, его глаза превращались в тёмные щели, в которых, казалось, злобно пылал огонь. Тяжёлая мысль комкала переносицу в две морщины, а брови ещё больше приподнимались у висков. С правой стороны лба под русыми волосами проступал шрам-зарубка – память о боях в Сталинграде. Григорий смотрел на родную землю, которую предстояло освобождать.

Внезапно Ильину на ум пришла солдатская каша, которую недавно довелось испробовать. Бойцы его взвода, изголодавшиеся на передовой, с радостью встретили старшину, который ползком доставил армейский термос в окоп. Но когда красноармейцы стали пробовать гречку, она оказалась пересоленной. Взрывная волна от немецкой авиабомбы перевернула пачку соли прямо в чан с кашей. Все, кто был возле полевой кухни, не заметили этого, так как прятались от бомбёжки. Бойцы через силу глотали кашу, чувствовали удовольствие от насыщения, но в то же время и нестерпимо солёный привкус. Так и сейчас, как в этой самой каше, в сердце Григория слились радость от встречи с родной землёй и горечь от того, что уже никогда не вернётся его довоенное прошлое. «Но ничего, сегодня мы покажем фашистам, как бойцы Красной армии сражаются за родную землю», – подумал лейтенант.

Через солдат до Григория дошли слухи, что подполковник Николай Сташек оставил батальон для ложной демонстрации форсирования Днепра севернее Комарина. А главные силы полка скрытно перебросил на 3-4 километра южнее. «Но удастся ли нам обхитрить противника?» – вопрос, который волновал каждого красноармейца в этот решающий час.

И вот началось. Солдаты на лодках и плотах, на подручных средствах и вплавь стали переправляться через Днепр. Плот Ильина коснулся вражеского берега. «План сработал!» – мелькнуло в голове у офицера, и тут же в унисон с мыслью в воздухе засвистели снаряды, и на солдат увесистыми гроздьями посыпались авиабомбы. В сторону наступавших полетел рой пуль. Григорий Ильин едва успел броситься на землю. А над ним в течение нескольких минут всё вокруг покрывалось дымом, кружилось пламенем и смерчами осколков. Ярко полыхало всё, что ещё сохранилось: дома, сады и одинокие деревья. Всё горело. И лейтенанту казалось, что земля содрогается от боли, что наступил конец света, а самолёты врага продолжали бомбить цепи атакующих, делая один за другим развороты со стороны солнца.

И хотя два пехотных батальона гитлеровцев, оборонявших Комарин и железнодорожный мост, были отброшены, на этом бой за населённый пункт Беларуси не прекратился.

В минуты затишья Григорий Ильин вместе с другими бойцами расположился в полуразрушенном доме. Едва опустившись на пол, он провалился в сон, из которого офицера вырвал крик: «Танки!» Схватив гранату, вместе с остальными Ильин выбежал на улицу. «Не дадим опрокинуть себя обратно в Днепр!» – пронёсся над солдатами крик. А дальше был страшный бой, о котором и спустя десятилетия вспоминали местные старожилы. Рассказывали они о том, как бойцы бросались под гусеницы с гранатами, ценой жизни подрывая «железо». А одна местная бабушка о тех, кто тогда пожертвовал собой, так и сказала: «Офицер – граната». Наши буквально намертво вгрызались в родную землю, чтобы только удержать. Бились за каждую пядь.

Глава 2. С десятью патронами в кармане

Бойцов, заночевавших на берегу Днепра, утром 24 сентября разбудил зычный голос сержанта Кости Петрова:

– Всё дрыхните! А вот в оперативной сводке Совинформбюро мне уже доложили, что пока вы спали, наши солдаты на всех фронтах уничтожили 49 немецких танков. А лётчики и зенитчики сбили 38 немецких самолётов.

– А может тебе доложили, и чем нас сегодня кормить будут? – отозвался кто-то из солдат.

– Слишком секретные сведения, чтобы их на всю страну разглашать, – ответил сержант под дружный смех бойцов. – Это знает только командующий армией. А у него сегодня не приёмный день.

Вскоре солдат построили по команде. Приехали командующий 61–й армией генерал–лейтенант Павел Белов и командующий Белорусским фронтом маршал Константин Рокоссовский с приказом от Сталина – любой ценой форсировать Днепр. Нужны были отчаянные люди, и Белов предложил роту старшего лейтенанта Мелика Магерамова, которая была лучшей при взятии Чернигова. Рокоссовский, пристально посмотрев на Магерамова, спросил: «Кто по национальности?» «Азербайджанец», – ответил тот. Этот странный вопрос редко задавался на фронте. Позднее солдаты узнали – маршал спрашивал о национальности, когда знал, что люди идут на верную смерть.

Перед решающим боем Магерамов зашёл в землянку к Ильину. По тому, как был напряжён взгляд Мелика, Григорий почувствовал, что товарищ что-то серьёзно обдумывал: – По приказу мы должны форсировать Днепр и закрепиться на плацдарме в 10 вечера. А у нас, Гриша, очень тяжёлое положение, – не скрывал свои опасения Мелик. – Танки и артиллерия остались в тылу, а у солдат всего по 10-15 патронов, и на каждого по одной ручной гранате. Думаю, нужно пойти на хитрость, перенеся время операции на 12 часов ночи. В это время немцы обычно отдыхают, и наблюдение ослабевает. Можно попробовать ударить.

– Разреши и мне пойти с тобой, – попросился Григорий. Магерамов на какое-то время задумался, а потом кивнул головой: «Дело серьёзное. Решительные люди нам пригодятся».

Глядя в бинокль, Ильин отметил для себя, что передний край вражеской обороны пролегал по гребню крутого обрыва. Внизу, вдоль отмели, – отдельные окопы боевого охранения. По данным разведки, на этом участке противник сосредоточил около батальона пехоты при поддержке семи-восьми артиллерийских батарей. На построении перед началом форсирования Ильин обратил внимание на красноармейцев. Перед ним стояли совсем молодые ребята. Были среди них и 17-летние бойцы... Разбив роту из 120 солдат на три части, Магерамов приказал потихоньку на рыбацких лодках переправляться на вражеский берег.

– Во время переправы курить, даже кашлять запрещено! – приказал лейтенант своим бойцам. – Река как на ладони. Освещается ракетами, и любой шум может привести к гибели всего состава.

Глава 3. Шестнадцать Героев Магерамова

Перед глазами Ильина расстилалась кромешная мгла. В своём календаре офицер перечеркнул дату 27 сентября. Вместе со стрелковой ротой лейтенанта Магерамова он стал переправляться через Днепр у деревень Галки и Вялье. Вместе с бойцами Григорий затаился под самым носом у гитлеровцев. Через 20 минут началась переправа второй части роты. И тут фашисты, заметив бесшумно скользившие по водной глади лодки, открыли ураганный огонь. Сотни осветительных ракет взлетели в ночное небо. Мгновения решали судьбу пятидесяти бесстрашных бойцов, переправлявшихся через Днепр. Этих секунд хватило лейтенанту Магерамову, чтобы принять решение. «Ура!!!» – взметнулся мощный возглас в нескольких метрах от траншей гитлеровцев, и десятки гранат посыпались на вражеские головы. От неожиданности немцы бросили позиции.

Когда Ильин заскочил во вражескую траншею, то обрадовался неожиданным находкам. Там лежало столько боевых трофеев – пулемётов, автоматов, гранат и патронов, – что ими можно было вести долгий бой. Но вот беда – солдаты не были знакомы с немецким оружием.

– Не волнуйтесь, ребята, – успокоил Магерамов. – Оружие фрицев я хорошо изучил, когда преподавал в Рязанском пулемётном училище. Подходите ближе, сейчас растолкую, как им пользоваться. С 10-ю патронами мы захватили плацдарм, а с этим богатством, если захотим, то и до Берлина дойдём.

И когда фашисты предприняли первую контратаку, их встретил огонь пулемётов, изготовленных на заводах Германии. Не одну атаку отразили бойцы лейтенанта Магерамова, отстаивая почти двое суток рубеж родной земли. Когда фашисты ввели в бой танки, удалось, наконец, установить связь, и защитников плацдарма поддержал мощный залп гвардейских реактивных миномётов. Оставив два горящих танка, немцы отступили. А вскоре через Днепр начали переправляться основные силы наших войск.

За этот подвиг лейтенант Мелик Магерамов и 16 воинов его 5–й роты 77–й стрелковой дивизии были удостоены высшей награды Родины – звания Героя Советского Союза. После вручения медали «Золотая Звезда» в беседе с храбрым офицером командующий фронтом генерал армии Рокоссовский сказал: «Родина многим обязана вам, лейтенант Магерамов. Мало того, что вы являетесь примером личной доблести, вы сумели ещё и воспитать замечательных людей. Признаюсь, я ещё не видел роты, в которой было бы шестнадцать Героев Советского Союза. Фронт гордится такими офицерами, как вы...»

Глава 4. У речки Проня

В начале октября 1943 года войска 10-й и 49-й армий Западного фронта, прошедшие к этому времени с боями более 200 километров, вышли на восточный берег Прони в Могилёвской области. Стояла на редкость дождливая осень. Грунтовые дороги превратились в сплошное месиво. Тылы отстали, поэтому не хватало боеприпасов, горючего, а порой даже продовольствия. По непролазной грязи вконец измотанный Григорий Ильин вместе с солдатами тащил на руках и пушки, и снаряды. – Ну-ка, подсоби, браток, – обратился офицер к бойцу, который шёл рядом. Вместе они стали толкать застрявшую пушку. – Как звать?

– Тихон Скачков.

– Давно на фронте?

– 30 сентября мою деревню Голочёвка, что в Чаусском районе, освободили, а меня призвали в армию и на следующий день бросили в атаку. Показали только, как затвор в винтовке разобрать и собрать. В военную форму не переодели – и в бой мы пошли в своей одежде. Перед атакой дали по пять патронов к винтовке, сказали: «Четыре раза можешь выстрелить, а пятую пулю оставляй себе, чтобы не попасть в плен». Затвор разбирать и собирать я уже умел, поэтому учил других. Вообще у нас была такая уверенность: как это немцы нас будут бить? Мы их будем бить! Вот такое чувство патриотизма испытывал, истинное чувство патриотизма.

– И как первый бой прошёл?

– Перед атакой выстрелил несколько раз наш миномёт. Вот и весь артобстрел. Переправились через реку Проня, захватили первую и вторую немецкие траншеи. Мы парни молодые, в окоп вскочили, немцев перебили, где были блиндажи – взорвали. Я ещё захватил в одном блиндаже карту немецкую. Ой, как командир роты потом был доволен. Такая карта! Несравнима с нашей. Нанесены все населённые пункты, хутора, мелкие и большие дороги, просеки, поля, лес и болото – всё есть. Потом нам дали команду: «Отход!» И это вместо того, чтобы закрепиться или расширить плацдарм. Немцам этого только и надо было. Мы вылезли из траншей и побежали к своим позициям, а они – нам в спины: у них пулемёты, танки подошли. Как начали бить! А там, внизу к реке, – склон. Кто из наших до Прони добежал и спрятался под берег, тот остался жить. Очень много погибло в тот день.

– А что, и гранат совсем не было? – удивился Ильин. – Когда ходили в атаку, нам гранат не давали. А ночи через две после атаки пошли на станцию Веремейки. Миномёты стоят, а стрелять нечем. Как стемнеет, мы идём в Веремейки. Там дадут по миномётному снаряду, а он весит килограммов 20. Кажется, лёгенький, но это нужно пройти километров 15 с ним. Кто в вещмешок, кто под мышку – так и несли. А сил нет. Хлеба дают по 500 граммов. Кормят плохо. – Да уж, несладко вам пришлось. На, держи, – Ильин вытащил из вещмешка банку тушёнки и протянул солдату. – Спасибо, что подсобил.

Глава 5. Под ураганным огнём

У реки Ильин подошёл к группе бойцов, собравшихся у костра. – Как обстановка? – поинтересовался лейтенант у одного из красноармейцев. – Обстановка? – прищурился солдат, затянувшись папиросой. – От Калинина и до выхода к границам Беларуси я находился всё время на переднем крае фронта, в пехоте. Мы не отпускали немцев более чем на 400-500 метров, преследовали по пятам гада. Но сейчас могу сказать, что не припомню таких тяжких боёв, как этой осенью. Если выживу, 43-й мне запомнится надолго.

– Я тебе больше скажу, – вмешался в разговор другой солдат. – Пошли мы в атаку. А нас было около 1600 человек. Вернулись из боя 45 активных штыков. Поле сражения было покрыто телами наших ребят, полито их кровью и засыпано горячим металлом. Вот и весь бой. Да что говорить…

В таких непростых условиях предстояло сражаться Григорию Ильину у реки Проня. Вскоре лейтенант получил приказ штурмом овладеть первой линией траншей противника на участке у деревень Скварск и Прилеповка. Со своими бойцами перебежками он оказался у проволочных заграждений.

– Товарищ лейтенант, перерезать колючку не получится. Нужно время, а немцы головы не дают поднять, – лицо солдата было тёмным от пыли. – Бойцы, слушай мою команду! – Ильин приподнялся на локте. – Снимайте шинели, бушлаты и бросайте на проволоку. Авось проскочим!

Всё это было проделано под ураганным огнём противника, взбешённого дерзостью наших воинов. Но внезапная быстрая атака удалась, и траншея была занята. Свист пуль, разрывы снарядов – всё это не пугало Григория. Хотелось только одного – удержать часть отвоёванной родной земли, пока не придёт подкрепление. Перед одной из атак он сидел в окопе, ожидая, когда отзвучит артиллерийская канонада.

– Комбата ранило! – вскочил в траншею боец из соседней роты. – Братцы, сил нет, помогите донести до санчасти! Григорий Ильин и ещё несколько солдат поспешили на помощь. – Куда вас? – спросил лейтенант, укладывая обросшего щетиной офицера в плащ-палатку. – В живот. Что за бои? В нашем артполку из девяти командиров батарей осталось в строю три, шесть убиты, а в пехоте что творилось – это ужас! – лицо комбата исказилось болью.

Лейтенант ухватился за края ткани и вместе с рядовыми потащил раненого по окопу, который до половины был заполнен погибшими красноармейцами. Идти было невозможно. Павшие в боях в тех местах так и остались неизвестными солдатами, а в архивах, вероятно, долгие годы считались пропавшими без вести.

И тут в нескольких метрах от Григория громыхнуло. В воздух взвились комья земли. Почувствовав страшный удар по голове, лейтенант упал. В глазах всё поплыло, лицо и грудь стала заливать кровь…

– В медсанбат его! – последнее, что услышал Ильин перед тем, как потерял сознание.

Глава 6. А по лицам раненых скользили тени

Придя в себя, Григорий Ильин услышал лязг скальпеля, запах медикаментов, стоны и проклятья раненых. Многие в бреду шли в атаку... – Сестра, сестра, – очнувшись после ранения, Ильин почувствовал нарастающую боль в груди. Опустив голову, он увидел окровавленную повязку, которой была закрыта его рана. Медсестра достала чистый бинт. Обнимая лейтенанта, она наматывала белую полоску ткани от груди через спину. Готовясь завязать узел, девушка положила голову около раны. И замерла, как будто бы успокоенная собственным дыханием.

– Сестра! – позвал кто-то из бойцов. – Ребята, нас много, а она одна, ну что вы кричите? – Григорий приподнялся, придержав светловолосую голову девушки рукой. – Пусть немного поспит.

Огонёк света трепыхался на фитиле, вставленном в сплющенную гильзу снаряда – подобие лампы. Бойцы лежали в три ряда на устланном соломой полу. На многих сверху были наброшены шинели и ветхие одеяла. Рана болела, и Григорию не спалось. Он рассматривал лица раненых, по которым скользили тени. «Некоторые ведь совсем мальчишки, – промелькнуло в голове у Ильина. – Наверное, ни разу ещё и не брились».

Григорий заметил, как около белокурого бойца устроилась на корточки совсем маленькая девочка. Лет пяти-шести. По её щёчкам катились слёзы. Плакала молча. И тут в груди у лейтенанта как крутанулось что-то. Жалко себя, что ли, стало? Лёгкие сковало – дышать трудно. Вроде бы заплакал, а слёз нет. В это время девочка поднесла кружку к губам солдата, шмыгнув носом, оглянулась по сторонам, вроде хотела к кому-то за помощью обратиться. Тогда Григорий ругнул себя мысленно: малое дитя так старается, может, у неё отца убили на войне, а я всё же живой! – Не плачь, дочка, – прохрипел белокурый солдат девочке, – скоро войне конец, и ты пойдёшь учиться.

Глядя на всё это, Григорий подумал: «Сколько же силы и доброты в наших людях! Вот здесь прошёл враг, сжёг всё дотла, заставлял женщин многотонные рельсы на себе таскать, траншеи рыть. Но не сломил волю к жизни, не уничтожил стремление к свободе. И стар и млад стараются ради победы над врагом. Те, кто может работать, наверняка сейчас на полях и за станками на заводах, а эти вот пришли к беспомощным солдатам». Подумал Григорий так, и вроде полегчало на душе. А в хату, приспособленную под госпиталь, зашёл врач: – Этого выносим, – указал он на белокурого солдата. Два бойца стали перекладывать его на носилки.

Парень, будто бы опомнившись, закричал: – Не поеду я в медсанбат, я ещё с фашистами не рассчитался, не поеду никуда! – Тише, тише, поправишься – и повоюешь. На твой век фашистов хватит, – попытался успокоить доктор. Внезапно он взглянул на Ильина – А вы тут что устроили?! Краснова, марш за бинтами! После войны обниматься будешь. Девушка спохватилась, порывисто взглянула на Григория синими глазами и выбежала из хаты.

Глава 7. «Будем держать плацдарм!»

Ильин быстро шёл на поправку. Контузия почти прошла, рана на груди затягивалась, и он готовился отбыть на фронт. А ту светловолосую медсестру, сколько ни высматривал, так и не нашёл. Говорили, что её направили с передовыми частями в наступление куда-то в район Лоева. Григорий решил добираться туда на попутных полуторках. Он прибыл на место накануне форсирования Днепра.

Первая группа, которой было поручено водрузить красный флаг на освобождённой земле, должна была переправляться на самодельных плотах и рыбацких лодках. В её составе были бойцы стрелкового взвода старшины Георгия Сурнина. К ним присоединился и Григорий Ильин. Шесть солдат и их командир смотрели с лодки на пустынный речной плёс, на темневший вдали берег, на хмурое низкое небо и думали о предстоящем бое.

Форсирование Днепра началось 15 октября 1943 года в 6.30. Войска атаковали на протяжении 18 километров. Впереди – штурмовые отряды добровольцев. За ними – регулярные войска. События развивались по принципу бикфордова шнура. Тут вспышка – зацепились. А вот здесь – нет, завязли. Ширина реки до 700 метров, глубина – 6-8. На плотах и лодках, вплавь по леденящей октябрьской воде, под обстрелом, на заминированное побережье... Заведомо на смерть. Живыми или мёртвыми, но обязательно быть на правом берегу Днепра – такова была единственная цель.

Берег перед глазами Ильина был совсем близко, когда немцы заметили переправу и обрушили шквальный миномётный огонь. Мины разбивали в щепки плоты. Лодке лейтенанта удалось вырваться из-под огня. В живых осталось только трое: Сурнин, сибиряк Александр Исаев и Григорий Ильин. Старшина Сурнин яростно грёб к берегу. Рядом упал снаряд. Огромный ледяной вал накренил лодку, обрушившись на неё сверху. Мгновенно люди очутились в воде, но они успели схватить красный стяг. С трудом добрались до берега. Пока Исаев привязывал лодку, старшина взял флаг, сделал несколько шагов вперёд и огляделся. Оказалось, что они выплыли к вражеской батарее. Вблизи виднелось дуло пушки, метрах в пятидесяти – второе. Восемь немецких солдат расположились кучкой недалеко от орудий.

У храброй тройки была всего одна противотанковая граната. Остальное оружие утонуло. Смельчаки низко пригнулись, перебежали в щель вражеского расчёта. Набрали немецких гранат, связали их вместе. Короткая и неравная схватка против восьми гитлеровцев закончилась победой советских воинов. Заметив красное полотнище, фашисты, не понимая ещё, в чём дело, направили к месту взрыва взвод солдат. – Георгий, немцы! – крикнул Ильин. – За мною, к орудию! – отозвался Сурнин. – Будем держать плацдарм!

Советские воины развернули пушку. Рядом стояли ящики со снарядами. Дали выстрел, другой. Перепуганные немцы открыли беспорядочную стрельбу. Трое мокрых, грязных, утомлённых переправой бойцов отбивали атаки врага. Против них уже двигались танки. Фашисты были совсем рядом, когда на противоположном берегу заговорили «катюши». Сокрушающий огненный удар обрушился на неприятеля. Так смелая тройка отстояли клочок родной земли.

А когда 17 октября, в день освобождения Лоева, Григорий Ильин открыл газету «Правда», в передовой статье ему бросились в глаза такие слова: «Сражение за Днепр приобрело поистине эпические размеры. Никогда ещё из множества храбрых советских воинов не выделялось столько сверххрабрых. Красная армия, давшая миру столько примеров воинской отваги, превзошла саму себя».

Глава 8. Бои местного значения

Низко плыли серые, угрюмые тучи над Сожем. Дул холодный северо-западный ветер. Над рекой то и дело раздавались глухие взрывы, и тёмная вода фонтаном поднималась к небу. Бойцы отдыхали, сидя на плотах. – Костинбой, ты же снайпером вроде был, как в пулемётчики попал? – необычная фамилия, которая прозвучала в вопросе, привлекла интерес Григория Ильина, прибывшего в расположение новой части накануне. – Это долгая история. Вообще, из «станкача» я никогда не стрелял, пулемёт максим только в кино о Чапаеве видел, но быстро этому делу обучился. Вторым номером у меня был опытный «старик», которому только минуло 22 года, по имени Валерий. Он погиб через несколько недель. Почти все пулемётчики были совсем молоденькие ребята. Из нашего пополнения только двое брились, остальные были безусыми мальчишками. То, что происходило в Беларуси зимой 1943 года, в сводках Информбюро называли «бои местного значения». В этих боях той зимой столько народу погибло, что во многих грандиозных сражениях таких потерь не видывали! Я за месяц поменял три расчёта, всех моих напарников убили... Там вообще выжить было немыслимо... – Как же ты выжил, Давид? – И сам не знаю. Помню, ночью сапёры сделали проходы в колючей проволоке. А у нас патронов с гулькин нос на брата. Всем всё стало ясно... На рассвете пулемётчикам приказали оставить орудия на исходных позициях и идти вместе со стрелками вперёд. Разведка боем, будь она проклята! Пожертвовали нашим батальоном. Я не успел пробежать вперёд и двухсот метров, как упал от удара пули в правое плечо. Потом выползал с поля боя, истекая кровью. Из моего батальона почти никто не уцелел в этой атаке... Хотя были ребята, которым везло. – Это ты про Толю? – уточнил один из солдат. – Да, который из-под Ржева. Он в роте рекордсмен по ранениям - у него их шесть! Помню ещё пулемётный расчёт, которым командовал русский парень Сашка, а вторым номером был еврей по имени Айзик. Они оба были ранены по четыре раза. Да и я сам трижды оказывался на госпитальной койке. Шансы выжить в пехоте – фактически нулевые. Каждые два месяца личный состав роты обновлялся полностью. Без оговорок. Нас никогда не жалели. – Давид, а помнишь старшего лейтенанта, которого мы звали Старик? – вмешался в разговор усатый боец. – Ему было двадцать пять лет, родом с Северного Урала. Он требовал, чтобы мы сапёрную лопатку не выпускали из рук и окапывались в любых условиях. Старик часто говорил нам: «Сапёрную лопатку прижимай к себе нежно, как невесту». Он так хотел, чтобы мы выжили... Помню, стояли в окопе почти по пояс в воде. Нам не привыкать, а немцам не понравилось во второй траншее лежать перед нашими окопами в талой жиже, они то и дело выскакивали наверх. Старик увидел это в бинокль и поднял крик: «Давид, почему у тебя враги по полю гуляют, как по Невскому проспекту?! Немцы должны лежать в земле!» – Я прильнул к пулемёту, нажал на гашетку, и после короткой очереди немец упал, – вспоминал Костинбой. –

Через некоторое время вновь раздалось: «Фрицы должны лежать в земле!» Жалко, что такой офицер погиб. Притом в день своего 25-летия. Прямое попадание снаряда. Разорвало на части. Мы собирали его по кусочкам и похоронили на каком-то лесном хуторе. Но не будем о грустном. Давайте я вам, ребята, расскажу, как лучше управляться с максимом. Для противника ваш пулемёт – это всегда цель № 1. Подавить такую огневую точку для фрица буквально дело чести. Это только в кино пулемётный расчёт может часами стрелять из окопа длинными очередями и косить немецкие цепи. На практике в наступлении в чистом поле, если хочешь выжить, после двух-трёх выпущенных очередей надо немедленно менять позицию. Не думайте, щиток пулемёта не служит надёжной защитой. Его может разрубить простой осколок мины. А попробуй под немецким огнём быстро переместиться с пулемётом, который весит больше 60 килограммов! А на тебе ещё коробки с лентами, личное оружие, иногда ещё и вещмешок на горбу... – Всё верно говорит Костинбой, – поддержал усатый солдат. – Это по штату полагалось на расчёт пять человек, включая двух подносчиков, только я ни разу не видел, чтобы в расчёте было больше трёх. И даже три человека на максим – роскошь. Вот так, брат, и воюем.

Глава 9. Красное знамя над Гомелем

Командование Красной армии, чтобы избежать больших потерь, решило не брать Гомель в лоб, а обойти город с нескольких сторон. Ильин, отправляясь в район боёв, ехал ночью мимо деревень, недавно оставленных немцами. На месте домов дымились головешки. Белорусские сёла Васильевка, Горностаевка, Тереховка умирали среди дыма и плача...

И вот наступил решающий момент. Бойцы отделения, в котором находился Григорий, молча подошли к Сожу в районе Ветки. В тот день температура воздуха опустилась до отметки 4-5 градусов ниже нуля. Вода в мелких лужицах замёрзла, по реке шла ледяная шуга. Висел плотный туман – он скрывал противоположный берег, и это не позволяло противнику своевременно обнаружить красноармейцев. Опустили плот на воду, попробовали взобраться на него и… разочаровались: плот выдерживал только одного человека. Тогда было решено расположить на плоту пулемётчика Давида Костинбоя, а всем остальным рассредоточиться: три человека встали по левую сторону плота, три – по правую. Одной рукой уцепились за брёвна, а другой, как веслом, стали грести воду перед собой. Плот медленно начал отчаливать от левого берега. Вода была холодной, потом «колючей»: у Григория сводило судорогами ноги, нарушалось дыхание, страшно стучали зубы, от переохлаждения начала болеть голова. Вдруг немцы с противоположного берега открыли стрельбу, но она не принесла смелым бойцам никакого урона, поскольку была не прицельной, а так… в туман. Вскоре стрельба прекратилась, и солдаты благополучно, без потерь добрались до правого берега. Усталые, мокрые, дрожащие от холода, красноармейцы попросили Ильина об отдыхе хотя бы на 10 минут. В первую очередь нужно было вылить воду из сапог, выжать одежду, привести в норму дыхание. После короткой передышки, рассредоточившись в атакующую цепь, бойцы двинулись в деревню: на смертный бой с фашистами.

Позднее в дневнике Григорий Ильин написал: «...Пули барабанили по щитам наших пушек, как горох, кругом рвались снаряды. Грянули наши орудия, ещё, ещё – фашистов словно ветром сдуло... Осока усеяна синими фрицами. Но нас это не радует: мы долбим мёртвую землю, хороним своего любимого комбата, и горячие слёзы всё время застилают глаза. Молодой красавец, на груди три ордена... Я сейчас на самом дне человеческих страданий...»

Наши войска заняли Гомель 26 ноября. Рано утром ефрейтор Михаил Васильев установил красный флаг на здании городской электростанции, а литсотрудник армейской газеты «Знамя Советов» 11-й армии лейтенант Григорий Кирилюк – на пожарной каланче. Вся центральная часть города над Сожем представляла собой сплошные руины. От 100-тысячного населения осталось 15 тысяч. Женщины, дети и старики со слезами на глазах встречали освободителей. А потом на площади в центре города начался митинг по случаю освобождения, на который пришли бойцы Красной армии и чудом уцелевшие после оккупации мирные жители. И в этой разнородной людской массе Григорий Ильин увидел те самые синие глаза. – Девушка! – позвал он. – Помните меня? В хате у реки Проня вы мне перевязку делали. Извините, я так и не спросил ваше имя…

Девушка улыбнулась, протянула руку и сказала: – Надя. А это мой родной город…

Глава 10. Под звуки вальса

На митинге по случаю освобождения Гомеля Григорий Ильин встретил медсестру Надежду Краснову. Вместе они радовались тому, что наши войска прогнали немцев. Вдалеке зазвучала гармошка, и молодые люди направились на звуки музыки. «Все мы любим душечку "катюшу", Любо слушать, как она поёт, Из врага вытряхивает душу, А друзьям отвагу придаёт!» – переиначив слова, пел один из солдат. А потом его пальцы стали выводить мелодию вальса. – Ох, как я люблю танцевать! – Надя не выдержала и потянула Гришу за руку. – А я так и не научился, – засмущался лейтенант. Тут к девушке подошёл боец в сдвинутой набок пилотке: – Сестрёнка, пойдём крутанём? – Извини, я уже пообещала, – Надя взяла под руку Григория. – Знакомый? – спросил Ильин, стараясь подавить тревожное чувство, всколыхнувшее его сердце. – Да это Пашка Рыжов. Земляк, – улыбнулась в ответ Надя и чуть сильнее сжала его ладонь. – Сержантом при штабе служит, помкомвзводом охраны. Когда недавно узнал, что я из Гомеля, стал называть меня сестрёнкой. Григорий решил проводить Надю до госпиталя, где она работала. Шли вдоль разрушенной улицы. – Там у нас стояла школа, а это парк, который до войны был ну просто прекрасен! Мы здесь встречали рассвет после выпускного вечера, – рассказывала девушка. – Надя, – прервал её воспоминания лейтенант, – завтра нас перебрасывают на новое направление. Давай обменяемся адресами. Может, кончится война, живы останемся, встретимся? – Ильин достал из полевой сумки блокнот. Надя вывела красивым почерком цифры и название улицы. – Это номер нашего госпиталя, а это улица Некрасова в Брянске. Там бабушка живёт, – пояснила она. – Наш дом в Гомеле разрушен. Мама в эвакуации, отец на фронте. Так что это пока единственное место, куда я, может быть, вернусь.

Парень написал свой адрес на другом листке, вырвал его и протянул Наде. – Так ты минчанин? – Стану им снова, когда выбьем оттуда врага, – вырвалось у Григория. Он взглянул в голубые глаза девушки, которая стояла совсем близко. – Дальше не провожай. Хирург увидит, будет ругать. А он у нас знаешь какой строгий? Не любит, когда военные пристают к медсёстрам. – А я и не пристаю, – и тут Гриша неожиданно для самого себя подался вперёд, привлёк к себе девушку и поцеловал.

Какое-то время они стояли молча. – Я обязательно тебе напишу, – произнёс он и, расставаясь, спохватился, потянулся рукой в полевую сумку. – Чуть не забыл. Возьми! Трофейный шоколад. Ребята поделились.

Глава 11. Дорога смерти

Стояла продолжительная оттепель. Высокая облачность затрудняла активные действия нашей авиации. Мокрый снег, падая на землю, тут же таял. Дороги развезло.

До начала Городокской наступательной операции недалеко от Витебска оставалось четыре часа. Чтобы навести переправу через реку Дубровка, лейтенант Ильин тёмной ночью в густом тумане под носом у противника, проваливаясь в топкую жижу, бродил по болоту и прощупывал грунт ногами и жердью. Удалось отыскать места для трёх подходящих проходов и показать их командирам взводов прибывшей стрелковой роты. В девять часов 13 декабря началась артподготовка. Это был сигнал для наведения переправы. Оба берега реки были заминированы, да ещё и заболочены метров на сто, предстояло строить гати. Но как только сапёры подошли к реке, со скрытых огневых позиций в сосновом лесу немцы открыли прицельный огонь из пушек и пулемётов.

Построившие настил солдаты, а их было около 400 человек, словно муравьи, цепочкой проворно носили брёвна, исправляя повреждения. Те из них, кто попадал под разрывы снарядов и мин, падали на бревенчатую дорогу. На обратном пути уцелевшие солдаты спешно убирали погибших, а раненых несли на сборный пункт, передавая санитарам. Потом молча снова подходили к штабелю, брали бревно и быстро несли его по дороге смерти. Мост под танки усилиями двух батальонов удалось навести только к концу дня. В этой тяжелейшей обстановке сапёры потеряли 120 человек убитыми и ранеными.

Григорию Ильину предстояло брать Городок вместе с ротой автоматчиков, которую возглавил командир Пётр Чиков. Прорываясь вперёд, Ильин вместе с ещё одним солдатом залетел на ходу в маленькую, на двоих человек, ячейку. Бойцы стреляли, пока не опустели диски автоматов. Они присели и начали менять диски на снаряженные, которые висели на ремне: в подсумке у каждого было по два магазина. И в это время над ними разорвался снаряд, который задел верхушку толстой сосны. И будто неведомая сила взяла и вдавила в землю Григория, сидевшего на корточках на дне ячейки. От сильной взрывной волны лейтенант потерял сознание.

А бойцу, который был рядом с Ильиным, осколок размером с кулак вошёл в голову, прошёл через всё его тело и снизу вышел в землю. Кровь залила ячейку почти на четверть. Вокруг лежало ещё с десяток раненых.

Очнулся Григорий уже на поляне у медсанбата.

– Ну наконец-то пришёл в себя, – обрадовался командир автоматчиков Пётр Чиков. – Мы, когда тебя из кровавой ячейки вытаскивали, подумали, что ты тоже убит. А у тебя ни одной царапины! Только контузия. Повезло.

– Повезло, только вот на уши оглох немного, – криво улыбнулся Григорий и осмотрелся. На поляне было разбито несколько палаток, а вокруг них лежало больше двухсот раненых. Одних санитары укладывали на носилки и несли в палатки, других выносили наружу. Одна из палаток была оборудована под операционную. Вдоль её стен стояло по пять операционных столов – всего десять. Работал настоящий конвейер. Два санитара приносили раненых и, сняв с носилок, укладывали на столы. Девушки-медсёстры раздевали. Не полностью, а только чтобы открыть место ранения. Третья бригада снимала повязки. Четвёртая делала обезболивающие уколы. В пятой работала хирург – девушка лет двадцати. Шестая бригада накладывала повязки и шины. Седьмая укладывала на носилки и выносила из палаты. Конвейер работал чётко.

Внимание Григория привлёк лейтенант, раненый в грудь. Когда к нему подошли девушки со шприцами, чтобы сделать анестезию, офицер сказал, что не даст себя колоть: пусть режут без уколов. Медсестра постояла, подождала некоторое время, но настаивать не стала и подозвала девушку-хирурга.

– Зажмите зубами полотенце, – сказала хирург раненому. – Это нужно для того, чтобы вы не сломали зубы при болевом шоке.

Девушка взяла скальпель и двумя быстрыми движениями сделала крестообразный разрез. И тем же скальпелем с усилием выковыряла из ребра осколок. Затем поднесла его к лицу лейтенанта и сказала: «Вот что вы получили…»

Глава 12. Через Полесские болота

Григорию Ильину предстояло участвовать в Калинковичско-Мозырской наступательной операции. Но прежде нужно было преодолеть большой путь по болотам.

К концу декабря 1943 года наступила оттепель. Под ногами уже не снег, а лужи ледяной воды перемешались с болотной грязью. Валенки Григория напитывались водой, и ему приходилось с большим усилием передвигать отяжелевшие ноги. Физическое изнурение бойцов достигло предела. Понурые, сгорбившиеся солдаты тянулись друг за другом, с трудом таща свою походную амуницию. Лошади, запряжённые в тачанки, обессилевшие от непомерной нагрузки и бескормицы, падали в лужи, их с трудом поднимали и, подпирая плечами повозки, двигались дальше. На кратковременных привалах у наспех разожжённых костров не удавалось просушить валенки.

В 50 километрах от Мозыря у деревни Буйновичи полк развернулся в боевой порядок, занял позиции, окружив стрелковые ячейки снежными холмиками (рыть окопы было невозможно: под слоем мокрого снега – топкое болото). Начали готовиться к атаке. Немцы молчали: либо тоже готовились к отпору, либо не догадывались о подходе наших войск.

Солдаты, подгоняемые офицерами и сержантами, стали перебежками продвигаться вперёд. Так был убит один из командиров взвода, его место занял младший лейтенант. Вскоре и его зацепила пуля, попавшая в щёку и вышедшая с другой стороны лица, вырвав клок кожи. Ильин достал пакет и перевязал голову боевому товарищу, который уже не мог говорить, а только жестикулировал. И тут взревели моторами танки. Немцы ударили в оставшийся без прикрытия штаб полка. Разогнав наши полковые обозы, принудив штабные службы спешно отступить в непроходимые для танков болота, фашисты легко выбрались из кольца и отступили южнее, где в нескольких десятках километров была железнодорожная станция, ещё не занятая нашими войсками.

После контратаки немцев в живых осталось лишь 50-70 человек, остальные, включая всех офицеров, были ранены или убиты. Следующую ночь Ильину пришлось провести лёжа на голой земле, расчищенной от снега и прикрытой еловым лапником. С трудом стащив промокшие валенки, он засунул ноги в шапку, завернулся с головой в шинель, продрожал всю ночь, изредка впадая в дрёму.

Изнурительный рейд по безлюдным полесским болотам, часто прерываемый стычками с немецкими засадами, продолжался до 12 января 1944 года, когда красноармейцы вышли к берегу реки Припять у остатков сожжённой карателями деревни. В нечеловеческом напряжении и беспрерывном ощущении близости смерти, замерзая холодными ночами в постоянно мокрой одежде, когда нельзя зажечь костёр, чтобы согреться, голодая (связи с тыловыми службами были разорваны), Григорий Ильин пережил декабрь и половину января, в котором остался незамеченным Новый год.

Лёжа под шквалом миномётного огня и светящихся трасс крупнокалиберных пулемётов, солдаты, продвигаясь вперёд, вяло отстреливались из карабинов и автоматов. Единственный пулемёт «Максим» замолчал (что-то заело в приёмнике ленты). Запасы патронов были на исходе (у Ильина в двух подсумках на ремне было всего восемь обойм патронов, ещё десять лежали в вещмешке, но снять его со спины, лёжа в мелкой ячейке, никак не удавалось). Отстреливаясь из карабина, Ильин не заметил, как исчез последний командир взвода.

Но тут внезапно потеплело, и утром над позициями красноармейцев на подступах к Мозырю поднялся туман. Взвод Ильина незамеченным подошёл к траншее врага. Страшный бой начался. Была и рукопашная, и стрельба, немцы отступали и контратаковали снова. Позднее Григорий Ильин записал в своём дневнике: «Калинковичи и Мозырь позади. Кончается и морозная зима, на смену которой пришла слякотная погода. Ночью подмерзает, а днём чаще всего идёт дождь со снегом. После короткого отдыха после взятия Калинковичей вступили с ходу, без подготовки, в новый бой. Места отвратительные. Заболоченные лиственные леса. Окопаться нельзя. Вода хлюпает под ногами. Обсушиться нельзя. Всё время мокрые. Ужасно холодно».

Глава 13. Освобождённые из ада

Утром 19 марта солдаты 65-й армии генерала-лейтенанта Павла Батова вошли в концлагерь «Озаричи». Здесь Григорий Ильин впервые увидел измождённых людей, попавших в настоящий ад. Лагерь был обнесён колючей проволокой, вокруг мины, вышки, на которых ещё вчера стояли конвоиры, – деваться узникам было некуда. Голодные люди лежали посреди болота, на ледяной земле, и медленно умирали.

А фашисты действовали продуманно. Уже не надеясь на силу своего оружия, они решили сорвать наступление Красной армии с помощью эпидемии сыпного тифа. Часть согнанных в «Озаричи» людей была больна, от них заражались остальные. Гитлеровцы рассчитывали, что когда советские войска придут освобождать узников, солдаты бросятся помогать женщинам, обнимать замёрзших детишек и сами станут жертвами сыпного тифа. – Мы не понесём её в кузов грузовика. Мест мало, в первую очередь спасаем живых, а она мертва, – услышал Ильин голос одного из солдат. Разговор шёл о женщине, лежавшей на земле.

Но пожилой человек, с которым говорил красноармеец, не отступал, он нашёл где-то стёклышко и поднёс его к носу женщины. – Видишь, стёклышко запотело, значит, дышит, жива, – сказал дедушка. – Быстро заносим! – скомандовал Ильин, и женщину потащили в машину. – А где Вера? Только что рядом была, – растерялся старик. – Внучка моя пропала! Ходосья, нужно её разыскать. А то ведь пропадёт.

Женщина в панике бросилась на поиски. И нашла маленькую девочку со спутанными волосами и ясными глазками, победившую голод, холод, смерть «Озаричей». Она стояла и смотрела в объектив фронтового фотокорреспондента.

Журналист рассказал Ильину о том, как семья Веры Курьян промучилась около двух недель в лагере смерти. Умерла её младшая сестра Оля. Мать, больная тифом, с обмороженными ногами и руками, была на грани жизни и смерти. «Дед укладывал нас, детей, на мать, и накрывал какими-то ветками – всем, что только мог найти. Спали, прижавшись друг к другу, чтобы было теплее», – делилась девочка. Ей навсегда врезался в память и такой случай. В один из дней тётя заметила, что нет на месте старшего брата Веры, Жени. Бросилась искать, опасаясь худшего. И увидела: стоит немецкий конвоир, с аппетитом ест что-то из консервной банки, а Женя обнимает его за колени, чтобы тот хоть что-нибудь оставил. «Конвоир слопал всё и бросил на землю пустую банку. Женя схватил её и пустился наутек. Тётя Ходосья – за ним. Брат прибежал к лежащей на земле больной матери, пальцем вымазал все те крохи, что ещё оставались в банке, и начал намазывать ей на губы…» – рассказывала Вера.

Освобождённых из концлагеря узников привезли в Хойники и первым делом повели в баню. Увидев, что люди из очереди вошли в полное пара помещение и долго не выходят, тётя Ходосья решила, что это газовая камера. Настрадавшиеся, одичавшие люди уже никому не верили. Открылась дверь, и тётка сказала: «Вдыхайте сильнее, детки, не так больно будет умирать!» Вера вошла, вдохнула что есть мочи и стала ждать, что будет дальше. А тётка огляделась да как закричит: «Да это же баня, баня!..»

А в армейской газете 65-й армии «Сталинский удар» об этом дне Григорий Ильин прочитал: «Тот не человек, кто это забудет! Это нельзя, невозможно забыть, как облик своей матери и нежное личико своей дочурки. Вы помните, товарищи солдаты и офицеры, наши рассказы о лагере смерти, из которого одна наша часть освободила 34 110 стариков, женщин и детей? История этого лагеря – одно из самых гнусных злодеяний фашистских захватчиков, совершённых в годы войны на белорусской земле».

Глава 14. В штрафбат

После боёв под Лельчицами судьба круто изменила жизнь Григория Ильина. Он был направлен в село Майское Буда-Кошелёвского района для пополнения 8-го отдельного штрафного батальона. – Заходи, – пригласил Ильина в землянку высокий, седой, со спокойным лицом и мудрым взглядом подполковник Аркадий Осипов, казавшийся пожилым, хотя было ему меньше сорока лет. – Вас направили к нам в штрафбат с формулировкой «За трусость», но поверить в это я не могу. Вы награждены орденом Красной Звезды. Трусам его не дают. Поскольку вы, Ильин, были направлены приказом командира дивизии, могу предположить, что между вами было какое-то личное столкновение. Признайтесь… – Мне не в чем признаваться. За трусость – так за трусость, – сухо ответил Григорий. – Да что вы его слушаете, товарищ подполковник, – отозвался из-за стола худощавый майор Александр Пальцын. – Ильин отказался выполнять бессмысленное задание начальства: сказал, что не поведёт людей на смерть. – Ясно. Ладно, Григорий, – хлопнул Ильина по плечу подполковник. – Располагайся пока, отдыхай. Авось всё ещё образуется.

В ночь на 18 февраля 1944 года солдат подняли по тревоге. Бойцы построились. Оказалось, что кроме штрафников рядом была ещё одна большая группа лыжников, правда, раза в четыре меньше штрафбата, но тоже в маскхалатах. Вскоре к строю подъехала на «виллисах» группа офицеров. Среди них был командующий 3-й армией генерал-лейтенант Александр Горбатов. Рослый, статный, он довольно чётко, но как-то не по-генеральски мягко, почти по-отечески стал говорить о боевой задаче. Ильин обратил внимание на то, что командующий опирался на большую суковатую палку. Лейтенант решил, что Горбатов, наверное, ещё не оправился от ранения. Это уже потом Григорий услышал не то легенду, не то быль о том, как «учил дураков» этой палкой прославленный полководец. – Вам предстоит выполнить необычайную по сложности и ответственности боевую задачу! Проникнуть в тыл противника и активными действиями дезориентировать врага, – сказал Александр Горбатов. – Если поставленная цель будет достигнута, то проявивших себя стойкими бойцами, независимо от того, будут ли они ранены, освободят от дальнейшего пребывания в штрафном батальоне, восстановят в прежних званиях, а особо отличившихся представят к правительственным наградам.

Детали задачи объяснил комбат Осипов. Бойцам нужно было в ночь на 19 февраля незаметно для противника перейти линию фронта и, избегая боевых столкновений, зайти в тыл врага, а затем добраться до западной окраины Рогачёва. И вместе с лыжным батальоном захватить город, удерживая его до подхода основных сил Красной армии. На всё это отводилось трое суток, из расчёта чего и были выданы боеприпасы и сухой, далеко не богатый паёк (консервы, сухари и сахар).

Глава 15. «Рус партизан!»

Безлунная ночь хорошо прикрывала бойцов. Иногда немцы простреливали некоторые особо опасные места пулемётами. При проходе в проволочном заграждении Ильин почувствовал удар по спине. Позднее днём он обнаружил, что пуля пробила солдатский котелок, притороченный к вещмешку («сидору», как их ещё называли).

Рассвело. Заметив немецкую автоколонну, батальон замер, и, как только первые машины поравнялись с нашими подразделениями, по фашистам был открыт шквальный огонь. В хвосте колонны штрафников находился взвод противотанковых ружей под командованием 19-летнего, но уже имевшего солидный боевой опыт и ранения старшего лейтенанта Петра Загуменникова. Его бойцы сумели подбить два автомобиля, возглавлявших автоколонну. И вся эта немалая кавалькада машин оказалась запертой с обеих сторон на узкой дороге, ограниченной с обочин глубоким рыхлым снегом, потому что замыкающие автоколонну машины тоже были подбиты бронебойщиками. Успевшие выпрыгнуть из кузовов фрицы в панике бросились врассыпную. Кто-то из них, обезумев, кинулся в нашу сторону, навстречу свинцовому вихрю пулемётчиков и автоматчиков. Большая же часть немцев с криками «Рус партизан!» бросилась в противоположную сторону от дороги и была добита догонявшими их штрафниками.

Вместо запланированных трёх суток рейд продолжался целых пять. За это время были разбиты ещё несколько вражеских пеших и гужевых колонн, двигавшихся к линии фронта, а в одну из ночей штрафники разгромили штаб немецкой дивизии, подорвали несколько мостов на дороге, подходящей к Рогачёву с запада. Батальон действовал настолько активно, что уже к началу четвёртого дня были израсходованы почти все боеприпасы. Поступил приказ: на каждый автомат оставить НЗ (неприкосновенный запас) – по 10-20 патронов, но у многих солдат этого количества уже не было!

За все эти дни и ночи штрафники не могли нигде обогреться, разве только кое-кому удавалось накоротке переждать у горящих штабов и складов – подорванных или подожжённых. Но какой это был «обогрев», если нужно было немедленно уходить, чтобы не навлечь на себя опасность. Спать приходилось тоже урывками, когда ночью на какое-то время батальон приостанавливал движение. Многие умудрялись спать на ходу. О горячей пище даже и не мечталось. Наконец войска нашей 3-й армии перешли в наступление и стали продвигаться вперёд. В этих условиях штрафникам приходилось маскироваться, чтобы отступающие в массовом порядке немецкие части не обнаружили почти безоружных бойцов. И всё же благодаря действиям штрафников бойцам Красной армии удалось захватить большой плацдарм на Днепре, с которого впоследствии и была начата операция «Багратион».

Уже потом, когда поход в тыл противника под Рогачёвом был завершён, в армейской газете сообщили, что «беспримерный рейд дерзко и смело осуществили отряд Осипова и лыжный батальон Камирного». Это была первая и последняя публикация о штрафбате, хотя и замаскированная: «отряд» – может, какой-то партизанский? До самого конца войны 8-й штрафбат никогда и нигде не упоминался. Его ни разу не посетили ни кинооператоры, ни фотокорреспонденты, ни представители журналистской братии, даже из дивизионных газет. Видимо, сверху было наложено табу на освещение действий штрафников.

А командующий 3-й армией генерал-лейтенант Александр Горбатов выполнил обещание. За рогачёвский рейд 600 из 800 бойцов были освобождены от наказания штрафбатом, многие получили ордена и медали. Когда же Григорий Ильин вместе с бойцами вошёл в Рогачёв, город лежал в руинах. Лейтенант заметил бегущую по улице женщину. Почти без сил, плачущую, грязную, страшную... Тут Ильин увидел погреба, двери которых вместо замков были закреплены проволокой. Он открыл два погреба, а там – люди. Голодные, измученные. Много было детей, которых заперли немцы. Некоторые не могли идти – выползали... Одна женщина вдруг стала целовать грязные кирзовые сапоги лейтенанта. Он отскочил: «Зачем?» А она: «Ты не знаешь, какое это счастье снова увидеть божий свет». Так и стояла ещё долго эта картина перед глазами Григория.

Но и после 24 февраля Рогачёв был надвое разделён линией фронта. Полностью райцентр освободили только через полгода. Немцы заранее укрепили оборону на Днепре. По правому берегу протянулись линии траншей, артиллерийских позиций, проволочных и минных препятствий, деревни превратились в мощные узлы сопротивления, а лесные массивы – в непроходимый заминированный бурелом. Трудным для форсирования оставался и глубокий Днепр, ширина которого местами достигала 300 метров.

Глава 16. Под обстрелом по льду

На второй день после частичного освобождения Рогачёва штрафбату было приказано преодолеть речку-невеличку и захватить плацдарм на её западном берегу, что оказалось не такой уж лёгкой задачей. На реке Друть особенно сильной была первая полоса обороны немцев – глубиной шесть-семь километров, с тремя позициями. Ширина водной преграды доходила до 60 метров, глубина – 3,5 метра. Это была заболоченная, слабозамерзающая долина до полутора километров.

Ночь стояла безлунная и пасмурная. Лёд был изрядно продырявлен, и потому приходилось в темноте прощупывать его ногами, чтобы не угодить в полыньи, пробитые снарядами и минами. Может, это состояние льда так успокоило немцев, что они не освещали ближайшие подступы к своим траншеям, хотя миномётный огонь по льду изредка вели. Ильин ухнул в воду сразу. Наверное, потому, что, вглядываясь под ноги, всё-таки старался в темноте рассмотреть и то, как движется его взвод. Лёд, за который он стал хвататься в кромешной тьме, состоял из мелких, едва схваченных ночным морозом осколков и легко крошился в руках. Тело уже чувствовало холод Друти. Набухли ватные брюки, телогрейка промокла почти до ворота, да ещё ППШ весом более пяти кило тянул вниз. Спас Ильина штрафник-ординарец, который вытащил его из воды. А в это время без специальной обуви, штурмовых лестниц, «кошек» и канатов бойцы преодолевали обрывистый и обледенелый вражеский склон. Его покров разрушали с помощью штыков, финских ножей да сапёрных лопаток, проделывая в замёрзшей корке углубления.

Стремительной атакой штрафники выбили немцев из передней траншеи. Бойцы стали преследовать убегающих немецких солдат и в результате захватили плацдарм на участке Маньки-Коноплицы. К этому времени пропитавшаяся водой одежда Ильина постепенно превращалась в ледяной панцирь. Увидев это, командир роты Михаил Сыроватский приказал двоим легко раненым штрафникам доставить Григория в медпункт батальона. А там уже собралась группа солдат, которые беседовали возле костра.

– А я вам так, ребята, доложу, – рассуждал приземистый сержант. – Насмотрелся я на штрафников на передовой и могу сказать, что в большинстве это бойцы порядочные. Скажу даже – высокого долга и высокой воинской морали! Конечно, изначально все они были разные, и прежняя вина у каждого своя. Рядом могли воевать растратившийся где-то в тылу пожилой техник-интендант и юный балбес-лейтенант, который опоздал из отпуска или по пьянке подрался из-за смазливой медички. Но в бою наступал у них момент внутреннего, как бы так сказать, преображения, даже готовности к самопожертвованию. И эти люди становились едины в том, что в бой шли, как на молитву. Вот ещё такая деталь: между собой они общаются на «вы». Матерную брань считают дурным тоном. Ну а если отринуть высокопарность, то, верно, допустим среди штафников и такой мотив: «Пусть меня ранят, пусть погибну – так ведь реабилитируют! И семья в тылу получит деньги по восстановленному офицерскому аттестату...» Разве не так? – обратился сержант к Ильину, заметив отсутствующие на его форме погоны.

– Всё правда. Вот вам расскажу случай. Возле Озерищ мы прицельным залпом перебили немецкую охрану, которая гнала куда-то толпу местных женщин и подростков. Потом был встречный бой – столкнулись с фашистской колонной из 16 крытых большегрузных машин на гусеничном ходу. Всю технику сожгли, в живых не оставили ни одного из солдат врага.

– Даже тех, которые подняли руки? – не поверил сержант.

– Даже тех... Пленных немцев числом 80 человек поставили в две шеренги на колени в снег и скосили из автоматов. Это я не к тому, что вот, мол, мы штрафники какие-то жестокие преступники. Наш батальон действовал в тылу противника, фактически находился на положении партизанско-диверсионного отряда. А диверсанты, как известно, пленных не берут... А знаете, офицеры-штрафники не только пленных не брали. Мы и трофеи из-под немца не трогали. Брезговали. В той операции наш батальон захватил грузовик, кузов которого был полон ящиками со шнапсом и питьевым спиртом. И вот представьте картину: бойцы расстреливают кузов, в направлении реки текут огненные ручейки и на февральском ветру мечется синее спиртовое пламя...

Глава 17. Через «рощу смерти»

Наступление наших войск продолжалось. Дорога, по которой Григорий Ильин двигался, вместе с солдатами, вернувшийся из штрафбата, представляла собой сплошное месиво грязи, воды и снега. Погода стояла мерзкая: пронизывающий холод, туман. Высушиться негде, места были безлесные, бедные. Окрестные деревни сожжены и разрушены, в немногих уцелевших домах находилась тьма голодных и оборванных гражданских: старики, женщины, дети. Здесь же, в одном доме с людьми, были чудом уцелевшие телята, поросята, овцы.

«Вонь, смрад, вши, случаи заболевания тифом. Самые мои мрачные воспоминания о войне связаны с боями под Витебском, – писал в своём дневнике Ильин. – Нигде и никогда я не видел столько вшей, сколько их там было, не только в обмундировании и нательном белье, но и на шинелях и полушубках. Муки были страшные, и пришлось срочно принимать меры. Спасала трофейная вошебойка (специальная камера), в которой «прожаривали» одежду и бельё. Организовали мы и помывку в бане, но это помогло только на время».

В районе Витебска, у деревни Сиротино, взвод Ильина направили сменить сражавшихся красноармейцев. И чем ближе солдаты подходили к переднему краю, тем больше были видны следы кровопролитных боёв. При подходе к «роще смерти» на заснеженном поле Ильин увидел лежащего солдата. «Братцы, помогите!» – кричал тот, но колонна проходила мимо под окрики офицеров: «Вперёд! Быстрее! Место просматривается и простреливается!» У первой траншеи Григорий увидел следы сильнейших боёв – разрушенный и разбитый прямым попаданием крупного снаряда дом, в котором было много людей. Все они, искромсанные и разорванные осколками, лежали тут же – вперемешку ноги, руки, обнажённые куски человеческих тел среди земли, снега и обломков брёвен, кое-где сохранившиеся лица со следами предсмертной муки, оскаленными зубами, прикушенными языками.

Когда же Ильин зашёл в окоп, он увидел, что наружные части брустверов укреплены застывшими человеческими трупами.

– Привыкай, лейтенант, – сказал красноармеец с перебинтованной кистью из взвода, который отходил после боя в тыл. – Попробовали бы вы их похоронить в мёрзлом грунте, который так трудно долбать, а так они от пули могут ещё живых уберечь. Только пристроить тела нужно так, чтобы труп был повёрнут лицом к фашистам, а то уж очень жутко, особенно по ночам, при свете немецких осветительных ракет. – Да ты нас не пугай, – отозвался рябой солдат из взвода Ильина. – Мы в Городке под Витебском тоже на многое насмотрелись. Ворвались на окраину, а в одиночном окопе сидел заросший рыжей щетиной пожилой солдат, а на бруствере окопчика лежала его трёхлинейка. Подошёл я ближе, окликнул: «Эй, славянин, какого полка?» Никакой реакции. Вижу у него пулевое отверстие во лбу и тоненькая струйка крови... Так и сидел бедолага, уже закоченелый. Вот какими должны быть памятники солдатам войны...

А в это время, спрятавшись за трофейный тягач, командир батальона Комаров беседовал с захваченным в плен немцем в окровавленном маскхалате и повязкой с красным крестом на рукаве. У бронетранспортёра, опёршись на колесо, сидел второй фашист, раненый, с перекошенным от страха и боли лицом, он кричал санитару: «Ганс, не оставляй меня, не бросай! Иван меня убьёт!» Из расположенной поблизости землянки послышались автоматные очереди – это добивали тяжелораненых гитлеровцев. На лице сидящего у тягача немца появились слёзы, он всхлипывал и тянул руки к санитару. Тот подошёл к нему, начал успокаивать, потом взял на плечи и, сгибаясь под тяжестью, понёс в тыл. Санитар хорошо говорит по-русски. В ходе общения выяснилось, что он жил в России до 1934 года с родителями, которые работали на советском заводе как иностранные специалисты. Санитар горестно сморщился, услышав автоматные выстрелы в землянке-госпитале. А разведчик, вылезший на поверхность, перезаряжая диск в автомате, злобно крикнул немцу-санитару: «А ваши как поступали с нашими ранеными?! Получайте, что заслужили!»

– И всё же они пленные, а не солдаты, – вступился было Ильин. – Для меня, товарищ лейтенант, они фашисты! Я сам из этих краёв, и знаешь, что мне местные рассказали? В 1941 году в двух километрах на запад от Сиротино, у песчаного карьера у Гнилого моста эти нелюди мирных жителей расстреливали. Когда колонна женщин, стариков и детей подошла к карьеру, одна бабушка увидела свежевырытые ямы и закричала: «Убегайте, кто может! Вас ведут убивать!» Фашисты тут же застрелили её. И всех, кто шёл в той колонне, уничтожили, а начальник полиции Боровиков лично зарубил лопатой выползшую из-под мёртвых тел восьмилетнюю девочку Бэлу. Дочь моих соседей. Так что не будет им пощады, пока с нашей земли не уйдут.

Какое-то время бойцы стояли молча, а их лица, казалось, потемнели от набежавших тяжёлых мыслей.

Глава 18. В полный рост по минному полю

Ночью под Витебском началась канонада: наши орудия били по немцам два часа без передышки. Григорий Ильин не понимал, в чём дело, ведь никто приказ о наступлении не зачитывал. Потом внезапно гул прекратился, стало тихо.

– По-пластунски! Вперёд! – пролетел над окопами приказ комбата. Два пулемётных расчёта из взводов Ильина и Лёши «Курского» двигались в одном направлении, прикрывая по очереди друг друга огнём во время перебежек. В первой траншее изредка попадались немецкие трупы, так как всё было перепахано взрывами. А немцы не дураки, свою первую линию заранее пристреляли и, как только бойцы заняли окопы, накрыли красноармейцев артиллерией. Пришлось отойти. В сумерках взвод Ильина развернули на юг, в обход Витебска. Шли две ночи.

На третьи сутки, пройдя примерно около 150 километров, солдаты вышли к какой-то деревушке, в которой уже разместился штаб дивизии. Заняли передовую. Впереди было заминированное поле. Как только наши сапёры туда сунулись, немцы открыли шквальный огонь. Назад никто не вернулся. Тогда привели штрафбат, выстроили в цепь и погнали во весь рост в атаку через заминированное поле. По нашей траншее сразу пронеслось: мол, разведка боем. И тут на глазах Ильина произошла трагедия. Штрафники один за другим рвались на минах, да ещё немцы всё поле накрыли шквальным артиллерийским и минометным огнём. Григорий с комом в горле, не в силах вымолвить и слова, смотрел, как погибает штрафбат. В этот тяжёлый момент комбат прокричал: «Это враги народа! Они искупают свою вину кровью!» Но Ильин, сам недавно вырвавшийся из штрафбата, знал, что на поле гибли настоящие герои.

Сапёры поползли вперёд. Пулемётчики Ильина и «Курского», меняя друг друга, продолжили вести непрерывный огонь. В ответ гитлеровцы ударили из миномётов. Третья мина попала прямо по позиции Григория. Его засыпало землёй... Когда же лейтенант очнулся и выкарабкался, то на месте пулемёта увидел только воронку. Первого номера нет, а там, где был второй номер, – только рука из земли торчала. Послышались стоны. Ильин стал копать. В слое песка показалась голова его бойца, у которого изо рта и ушей шла кровь. Затем Ильин вытащил из-под обвалившейся стенки окопа второго красноармейца. Вместе с ним Григорий поволок контуженного пулемётчика к лесу. Здесь их и увидел капитан Медведев: «Где части пулемёта!? Как мы докажем, что пулемёт разбит, а не брошен?! Как составим документ?!»

Ночью Ильину пришлось ползти обратно на разбитую минами огневую, где он еле нашёл в земле «замок» от пулемёта, вернулся, и офицер составил акт на списание максима.

Глава 19. Огонь! И ещё раз: огонь!

Под Витебском местность поросла лебедой и пыреем, была изрезана серыми гривами окопов и ходов сообщений. Перед траншеей Ильина стоял с открытым люком ржавый, закопчённый танк Т-34. Дальше горбатились холмы, в которых окопались фашисты. Бойцы Григория сидели в окопчике довольные тем, что только что выполнили задание командира батальона Чудинова – уничтожили крупнокалиберный пулемёт противника. – Товарищ лейтенант, чуть не забыл, – спохватился молодой солдат Ваня Трубицин и, улыбнувшись, добавил: – Вам же конверт пришёл. Когда я был в тылу на излечении, то майор попросил вам передать. Держите, – протянул он.

Пытаясь сдержать неожиданную для себя лёгкую дрожь в руке, Григорий взял конверт. Лейтенанту показалось, что его учащённо забившееся сердце могли услышать даже ребята в траншее. Да что ребята, немцы, которые залегли в нескольких сотнях метров! Услышать и открыть огонь. Стесняясь нахлынувшего волнения, он отошёл в дальний угол окопа и сел, заслонив коленями ладони. Аккуратно разорвав бумагу, вытащил фотокарточку и письмо. Он не сразу узнал девушку и сначала испугался, что ему по ошибке пришло чьё-то другое, не его письмо. Письмо, которое он так долго, с потаённой надеждой ждал. Он просто не мог поверить, что в этом мрачном мире в его душу может проникнуть что-то светлое. «Тебя я привык видеть во всём цвете, а тут чёрно-белое фото. Вот поэтому не сразу и узнал», – радостно догадался Гриша. И глаза девушки не обманули его. «Хотя я далеко от тебя, но сердцем и душой всегда с тобой. Взгляни, когда будет грустно. Надя Краснова. Июнь 1944 г.» – было написано на обратной стороне фотографии.

В этот момент на вражеской стороне что-то утробно и страшно взвизгнуло. Ильин только и успел сунуть письмо в нагрудный карман. Словно из поднебесья на бойцов обрушился пронзительный визг мин. Стало темно, как будто на землю опять вернулась ночь. Тело болезненно заныло от неослабного напряжения и каждого близкого взрыва. «Вот этот, нет – вот этот убьёт меня! И прощай, Надя!» – дурные мысли сами собой лезли в голову Ильину. А вверху всё выло, скулило, рыдало. Земля перемешалась с небом, и, казалось, мир вокруг попал во власть безвольного оцепенения.

Но вот немцы перенесли огонь дальше. «Выжили! Уцелели!» – вспыхнула у Гриши слабенькая, готовая вот-вот погаснуть радость. Отплёвываясь и моргая, он выгребся из-под земли – потный, страшный, серый от пыли. Вдруг с диким испугом Ванька Трубицин закричал: «Командир! Танки! Танки! Гляди!» Смысл этой тревожной вести будто кинжалом пронзил сознание. По склону холма на окоп Ильина с грохотом быстро катился косяк рыжевато-серых немецких машин. Пригнувшись, через взрытую минами площадку бойцы бросились к пушке, которая стояла в укрытии.

– А ну поворачивай! Станину поворачивай, Ваня! Такую твою… – закричал Ильин. На помощь подоспел сержант Фомин. Его молодое, ещё ни разу не бритое лицо было в поту и грязи. – Огонь! Огонь! Не медли! Огонь! – закричал Ильин, и его голос растворился в звуке выстрела. – Не берёт! Бей по гусеницам! – Не берёт, товарищ лейтенант! – вытирая пот пилоткой, выпалил Фомин. – Видимо фашисты пустили тяжёлые танки. Может, это «тигры»?

Вслед за танками пошли немцы. Наши пехотинцы начали отходить. Недалеко от огневой Ильина, низко пригибаясь к земле, обессиленно брёл сержант с потным, красным лицом. Одной рукой он тащил пулемёт, другая, будто палка, свисала до самой земли. «Стой! Стой! – закричал Ильин – Куда удираешь, сволочь! Расстреляю! Стой!» Сержант крикнул что-то в ответ и показал в сторону дороги. Ильин присел от неожиданности и ругнулся в пустоту. «Станины влево!» – скомандовал он. Немецкие танки прорвались и неслись в наш тыл. Ребята притихли, прижались к земле. Это плохо! «Держись, как-нибудь держись, – приказал себе Ильин, – У тебя нет права бояться». Из их пушки громыхнуло.

– Ага! Наконец! – злорадно крикнул Григорий. – Один есть! Рядом с подбитым остановился ещё один танк. Чуть помедлив, машина повернула в сторону позиции Ильина. «Теперь достанется», – мелькнуло в сознании лейтенанта. И тут же прогремел выстрел из дула вражеской машины. Лёгкие Ильина наполнились пороховой горечью и пыльным удушьем. Но чувство реальности обострилось, мысль работала быстро и чётко.

– Огонь! – басовито заревел Ильин. В окопе застрочил пулемёт – это сержант с перебитой рукой открыл стрельбу по немецкой пехоте. Но почему смолк Коля Фомин? Привалился спиной к станине и молчит. На коленях Ильин бросился к нему и схватил сержанта за плечо. Струя тёплой крови откуда-то из горла брызнула лейтенанту прямо в лицо. Григорий нащупал и зажал под расстёгнутым воротником Фомина небольшую ранку. – Сержант! – услышал Ильин истошный крик Вани Трубицина. – Хлопцы! Сержанта убило.

Этот крик потряс бойцов, которые за месяцы боёв сдружились с Фоминым. Несколько секунд солдаты лежали на земле, всем телом ощущая её непрерывную дрожь. Ильин в оцепенении ждал: сейчас всё будет кончено. И тогда, отвернувшись от прицела, к Трубицину обернулся наводчик Кадыров: «Заряжай, собака! Заряжай!» Ильин, оторвавшись от сержанта, сам схватил снаряд и окровавленными руками загнал его в ствол. Танк был в пятидесяти метрах, не более. Грохнул выстрел. Сквозь пыль Ильин успел заметить, как машина однобоко дёрнулась вперёд. Будто споткнувшись, с разгона клюнула стволом в землю и замерла. Подбили! Но орудие танка вдруг ожило. Скрипнула, описывая полукруг, башня, и огромный ствол направился в сторону красноармейцев. Кадыров, не целясь, крутил маховик наводки, и коротенький, накалённый стволик с самоотверженной готовностью спешил навстречу.

«Быстрей! Быстрей!» – бился в груди Ильина отчаянный крик. Он схватил дрожащими руками снаряд. Сразу же лязгнул клин затвора.

Наш выстрел и взрыв вражеского снаряда прогремели одновременно. Огромная глыба со стены окопа обрушилась на плечи Ильина. Что-то колючее градом обдало затылок. На несколько секунд лейтенант оглох и, полузакопанный, будто омертвел. Вдруг всё умолкло. На мгновение стало неестественно тихо. Куда-то пропали звуки от взрывов мин, и, будто во сне, издалека доносился гул танков. По-прежнему мелко дрожала земля. «Пропало всё! Навсегда! Безвозвратно!» – только и успел подумать Григорий.

Глава 20. Всё! Ушли, не прорвались!

Очнувшись, Ильин услышал чей-то стон. Кадыров! Жив! Боец прижимал к груди свою руку. На ней вместо пальцев висело месиво кровавой грязи. Замотав ладонь подолом гимнастёрки, солдат раздражённо крикнул Григорию: «Товарищ лейтенант! Огонь! Огонь! Танки прорываются!» Ильин вогнал в ствол бронебойный снаряд и схватился за механизм наводки. Тугой резиновый наглазник ударил Ильину в бровь. Григорий бросился за следующим снарядом. Мельком кинув взгляд на подбитый танк, он увидел, как открылся его люк на башне. Из него высунулась рука в чёрной перчатке. Она слепо пошарила по броне, стараясь уцепиться за крышку люка. И тут из окопа раздалась короткая очередь – это сержант открыл огонь из пулемёта. Больше из танка никто не появлялся. Кадыров же сидел обессиленный, крепко сжав руку. Лицо его было чёрным, глаза запали.

Ильин с трудом успевал хватать снаряды. Пот ядовитой солью слепил глаза, капал с кончика носа на руки – утереться было некогда. Трудно сказать, сколько это длилось. Но вот дослав очередной снаряд и схватив механизм наводки, Ильин лихорадочно оглядел поле. Танков нет! Они скрылись в высоких зарослях ивняка за развалинами подворий неизвестной белорусской деревушки.

– Всё! – выдохнул Ильин и опустил руки. – Всё! Ушли, не прорвались!

Он сел меж станин, привалившись к казённику. От пушки пахнуло жаром, но у лейтенанта не было сил отстраниться от раскалённого металла. Он сидел оглохший, в ушах гудело. Перед глазами расплывались жёлтые, оранжевые, чёрные круги. Солнце безжалостно палило с пропыленного, затянутого дымом неба. Поле опустело, и только кое-где в траве виднелись бугорки трупов. И тут мощный внезапный взрыв сотряс землю. Над стоящим рядом танком, выбросив в стороны клочья дымного пламени, подскочила башня. Огонь с остервенением начал пожирать резину катков, краску и залитую топливом землю. А в воздухе закружились и стали оседать тлеющие хлопья ветоши. Ильин, будто опомнившись, прикоснулся к карману на груди. «Здесь… Со мной… Не пропало письмо», – проговорил про себя лейтенант и вытащил фотокарточку, чтобы ещё раз прочитать те самые, запавшие в душу слова: «…сердцем и душой всегда с тобой… Взгляни, когда будет грустно».

Дивизия, в которой находился Ильин, 26 июня с ходу взяла Витебск. А недалеко от города была окружена значительная группировка немецких войск.

Глава 21. Горький хлеб передовой

Летом 1944 года было немного солнечных дней. Постоянно моросил дождь. Под ногами чавкала грязь. Одежда всё время намокала. Но бойцы упорно шли вперёд, подчас не зная, где враг. Отступая, фашисты старались не оставлять целыми дома. Крыши хат в деревнях были сплошь соломенными. Гитлеровцы жгли их факелами и зажигательными пулями, стреляя из пулемётов. Жутко было смотреть, как горит эта прекрасная земля, оставляя смрад и пепелища.

К концу июня взвод Ильина дошёл с боями до Могилёва. Бойцы укрылись в небольшой траншее. И вдруг к ним в окоп запрыгнула светловолосая девушка. Это было что-то невообразимое. Вокруг продолжалась война, и увидеть на передовой женщину было большой редкостью. Она же не побоялась и принесла с собой четыре буханки хлеба, которые предложила солдатам. «Ну как же, давай!» – заулыбались бойцы, отламывая куски и благодаря девушку, которая, не побоявшись пуль, решила таким образом поблагодарить освободителей.

Начало светать, комбат вышел из землянки и крикнул: «Что, бойцы, так и будем сидеть по окопам?! Ну-ка встали и пошли вперёд!» Ильин попытался его отговорить: мол, у нас в оружии недостача, патронов нет, да и мало бойцов, что мы можем сделать? Но командир не стал слушать, а только повторил приказ: «Пошли вперёд!» С криком «Ура!» красноармейцы бросились в атаку на вражеские траншеи. Пробежав метров сто, бойцы залегли у развалин домов. Здесь Ильин заметил раненого:

– Рука у тебя? – Нет, брат, ещё и живот, – и солдат расстегнул телогрейку. Ильин стал перевязывать, но из-под бинтов продолжали выпадать внутренности. Нужно было быстро соображать, что делать. И тогда лейтенант спросил: «А полотенце у тебя имеется?»

Ильин вынул из вещмешка солдата полотенце, посмотрел – грязноватое. А где возьмешь чистое в траншеях? Положил его на живот и перехватил концы ткани сверху и снизу. – Ну, спасибо, браток, а до медсанбата я и сам дойду, – сказал раненый, и Григорий только подивился тому, насколько терпеливы наши солдаты.

Взяв очередную высотку, взвод Ильина расположился на временном привале. Рядом метрах в 50, отдыхали штрафники. – Ребята, белорусский хлеб ещё остался? – поинтересовался Ильин. – Две буханки, товарищ лейтенант, – услышал он в ответ. – Как на счёт поделиться им со штрафниками? – вспомнив о своём нелёгком прошлом в штрафбате, предложил Ильин. Солдаты согласились. И Ильин, завернув в портянку хлеб, побежал к соседним траншеям. – Здорово, бойцы! Вот, хлеб вам принёс, угощайтесь, – протянул две буханки Григорий. – Не хотим мы кушать, потом от ранений в живот поумираем все! – недоверчиво отозвался смуглолицый, с выгоревшими на солнце волосами парень. – Ребята! Подкрепитесь, пока есть возможность. Авось пронесёт, – и штрафники пустили по окопам буханки, отламывая от них куски.

Но начался бой, и случилось страшное. Напротив стояла немецкая штрафная часть. И фашисты двинулись в атаку на наших штрафников. Это было жутко! Солдаты зубами рвали друг друга, били лопатами. Ильину особенно врезался в память эпизод, когда санитарочка, совсем ещё девочка, подбежала к сцепившимся солдатам, вся забрызганная кровью, схватила нашего штрафника с перебитой рукой и постаралась оттащить от немца. Тот пытался ударить нашего парня, а девушка в ответ что есть силы саданула фашиста попавшимся под руку камнем. А потом вытащила с поля боя раненого...

Могилёв был освобождён 28 июня 1944 года ценой тысяч жизней советских солдат. Точная цифра погибших до сих пор неизвестна. И лишь 1345 памятников, обелисков, монументов на территории Могилёвской области свидетельствуют об огромном количестве воинов, павших в боях за эту землю.

Глава 22. Придёт час расплаты

Взвод лейтенанта Григория Ильина двигался в колонне по направлению к Бобруйску. У сосны при дороге лейтенант заметил красноармейцев с лопатами, копавших могилы. А рядом лежали двенадцать мёртвых девушек. Такие все красивые на лицо. А на руках мышцы перерезаны. Солдаты замедлили шаг.

– Что же эти звери-фашисты здесь наделали? – с горечью произнёс Ильин, обращаясь к одному из бойцов с лопатой.

– Немцы гнали колонну мирных жителей и решили поглумиться напоследок над девушками. Те стали сопротивляться, и эти нелюди перерезали им мышцы и сухожилия в локтях, чтобы руки повисли… Ну ничего, придёт час расплаты. За всё ответят! – вытирая со лба пот, сказал с ненавистью немолодой, с проседью в усах солдат.

– Ребята, смотрите! – вскинул ладонь в сторону один из бойцов.

По пыльной дороге шёл танкист – весь обожжённый, со сгоревшими волосами, растопырив, как крылья, руки.

– Что стоите, простыню сюда! – приказал лейтенант. – Старшина, спирт!

Григорий быстро вылил содержимое бутылки на ткань и стал обворачивать ею тело танкиста:

– Потерпи, потерпи немного, браток. Сейчас отправим тебя в медсанбат, – Ильин уложил танкиста на повозку, накрыл его одеялом, и телега тронулась.

И тут из-за бугра появились немцы. Контратака. Шли весело, цепями, человектриста, впереди офицеры. Видно, что пьяные. Ильину сразу вспомнился кинофильм «Чапаев», как там белогвардейцы шли в атаку.

С десяток новобранцев не выдержали и побежали в лес. Григорий достал пистолет и выстрелил вверх:

– Стоять! Назад! – крикнул он ошеломлённым таким зрелищем солдатам, и те поспешили опять в строй. – Приготовиться к рукопашной!

До немцев оставалось примерно сто метров. И вдруг за спинами пехотинцев, со стороны леса, на прямую наводку расчёт орудия выкатил единственную батальонную «сорокапятку». Первым снарядом артиллеристы тормознули немцев, а второй попал в самую гущу атакующих. Гитлеровцы развернулись и побежали назад. А бойцы, что уж говорить, стали крыть фашистов матом и свистеть вслед.

Глава 23. Ста смертям не бывать

Красноармейцы расположились в траншеях неподалёку от деревеньки, занятой немцами. Ильин с трепетом в душе развернул письмо-треугольник от Нади Красновой. Она писала, что их часть направляется с боями в Минск: «Если буду жива-здорова, я оставлю тебе записочку между красными кирпичами киностудии в центре Минска. Это здание бывшего когда-то костёла…» Чтение прервало появление двух незнакомых офицеров. Они встали в полный рост над окопами, и один из них с пистолетом в руках обратился к красноармейцам:

– Солдаты! Слушай мою команду! Нам дали приказ выбить немцев с их позиций. Ребятки, если приказ не будет выполнен, то меня и старшего лейтенанта просто расстреляют. Не погубите, братцы! Вставайте, пойдём в атаку. Прошу вас.

Солдаты посмотрели на своего командира Ильина, который, нахмурив брови, выпалил:

– Ты, лейтенант, не обалдел часом?! Не погубите, говоришь? Хочешь, чтобы тебя пожалели? А ты о нас подумал? Ребят пожалел? Да ты сам нас погубить хочешь! Это же предательство! Где артиллерия? Где поддержка? Кровь нашу зазря пролить хочешь? А отдохнуть и пожрать нам кто-то дал? Ты зенки свои раскрой. Мы же до немцев не дойдём, нас же всех перебьют, это же открытое поле! Всех нас положат на первой сотне метров. За свой орден стараешься, гад. Мои ребята никуда не пойдут.

– Мы их не знаем, это не наши офицеры, и нам наш комбат никаких приказов не давал, – зашумели наперебой бойцы.

Офицеры ушли, но вскоре вернулись с двумя майорами из штаба полка. Один из них решил сразу «взять быка за рога». Ругаясь последними словами, он спрыгнул в окоп и начал тыкать пистолетом солдатам в лицо: «Я приказываю встать! Такую мать! Встать!»

Он наставил пистолет на Ильина. Григорий медленно поднял винтовку и приставил штык к животу майора. И тут одновременно человек двадцать подняли свои автоматы и карабины и направили стволы на незнакомых командиров. «Так, коллективное неповиновение, значит, – просипел майор. – Все под расстрел пойдёте!» Офицеры ушли, и воцарилась тягостная тишина, прерываемая разрывами немецких снарядов.

– Не вешай голову, ребята. Ста смертям не бывать, а одной не миновать! Ничего нам не сделают! Не робей! – подбодрил бойцов Григорий.

Немецкий огонь не прекращался, а солдаты поглядывали на поле, на котором утром их хотели в сырую землю навеки уложить. Темнело, стрельба с немецкой стороны затихла, и вдруг Ильин произнёс: «Ну что братцы, пойдём что ли? А может фашисты уже ушли?» Солдаты поднялись и цепью двинулись вперёд. Дошли до немецких позиций без единого выстрела, а в траншеях никого нет: гитлеровцы сами отошли, без боя.

Глава 24. Драгоценная горбушка

В конце июня часть немцев вырвалась из бобруйского «котла» и двинулась вдоль западного берега Березины в сторону деревни Сычково, рассчитывая уйти на север. В сумерках бойцы Ильина выбрались на шоссе Бобруйск–Минск и остановились в зарослях у дороги. Вдруг по кустам стали чиркать пули. Григорий выскочил на шоссе и увидел человека, скакавшего во весь галоп на лошади.

– Немцы прорвались! Движутся по дороге, – прокричал кавалерист и скрылся в темноте.

Оценив ситуацию, Григорий решил быстро добраться до первой развилки, развернуть там пушки и принять бой. Так и сделал. Но тут кто-то из его бойцов завопил, что не может найти прицел.

– Наводить по стволу! – скомандовал Ильин. И пошло-поехало. Снаряды подавали на руках с машин к орудиям, как по конвейеру.

– Товарищ лейтенант, снаряды кончились! – неожиданно прокричал один из бойцов.

– Отходить! – скомандовал Ильин.

Немцы наступали, но солдат Григория спасли подразделения соседней 65-й армии, которые сумели организовать оборону на противоположной окраине деревни, где и уничтожили прорвавшихся немцев.

Перед уходом из Сычково красноармейцев окружили местные жители. Они обнимали воинов, желали добить врага. Вдруг к Григорию подошла девочка лет двенадцати: «Дяденька офицер, я так хочу вам подарить что-нибудь на память, но у меня, кроме этого кусочка хлеба, ничего нет. Возьмите, пожалуйста». Лейтенант опешил – как брать хлеб у голодного ребёнка? Но его выручила женщина: «Возьми и сохрани, девочка этого очень хочет. Это же её радость, может быть, первая в жизни». И Ильин дал слово, что сбережёт драгоценную горбушку.

Глава 25. Эх, путь-дорожки фронтовые

Ночь застала бойцов Ильина на шоссе недалеко от Бобруйска. Дорога была забита брошенной немецкой техникой. Солдаты залегли в лесу за деревьями, каждый лицом к дороге, и после дневного тяжёлого марша все моментально заснули. И тут среди ночи поднялась стрельба. В полной темноте никто не мог понять, откуда стреляют. Каждый боец стал палить, как лежал, думая, что расположился лицом к дороге, а ведь во сне некоторые перевернулись. После команды прекратить стрельбу наступила тишина, которую изредка нарушали стоны раненых. В напряжении пролежали до рассвета... Только с первыми лучами солнца красноармейцы заметили немцев, которые залегли всего в десяти шагах. И только один из наших бойцов захотел приподняться, как тут же упал тяжело раненый в плечо. «Отползём и забросаем их!» – скомандовал Ильин. Вскоре в немцев полетели гранаты, и выстрелы с их стороны смолкли навсегда.

К столице БССР взводу Ильина предстояло двигаться по шоссе Бобруйск–Минск.

На одном из участков трассы справа и слева пролегали болота, и когда начался налёт нашей авиации, немцам просто некуда было бежать. Видно, вначале по колонне хорошо отработали наши штурмовики, а уже следом прошли танки... Там было всё перемешано: останки людей, обмундирование фашистов, снаряжение, оружие... Привыкшим ко всему на фронте бойцам стало не по себе от увиденного, но с другой стороны все понимали, что враг безжалостен и нужно любым способом выгнать его с родной земли. «Придёт час расплаты» – вот тогда-то и вспомнились Ильину жестокие, но справедливые слова немолодого солдата, которого он встретил под Бобруйском.

Глава 26. Картошка вместо хлеба-соли

3 июля 1944 года стоял палящий зной. А в нём плавали руины, остовы домов – скелет когда-то прекрасного Минска, который запомнился Ильину с детства. Разве что осталось несколько зданий, чернеющих, словно родимые пятна. Они чудом пережили 1100 дней и ночей немецкой оккупации. Население горячо приветствовало бойцов и партизан: обнимали, целовали, дарили им цветы. Только не преподносили хлеба-соли, потому что ни того, ни другого у минчан давно не было и в помине. Питались они в основном картошкой на воде. Бульбу и предлагали вместо каравая.

Ильин ещё издалека увидел красную башню бывшего костёла. Помня о письме, он поспешил к зданию. Лейтенант и сам не заметил, как перешёл на бег. Запыхавшийся, стал ощупывать швы между кирпичами. «Спрячу записку у входа», – вспомнил Григорий Надины слова из письма. Но у дверей ничего не нашёл. Тогда он стал ощупывать каждый кирпич, до которого мог дотянуться. Прошёлся по периметру. «Может, ветром унесло», – подумал лейтенант и осмотрелся, а потом ещё раз ощупал все швы и трещины. «Неужели погибла!» – ворвались в его сознание слова. Словно обессиленный от внезапно нахлынувшего отчаяния, он сел на ступеньки. Ильин не знал, сколько так просидел. Может, час, а может, и два. Осознание утраты приходило постепенно… Кругом шло веселье: люди братались, пели, танцевали.

– Чего сидишь, лейтенант, давай к нам! – услышал он чей-то звонкий голос, который растворился в звуках гармошки.

Сглотнув накативший к горлу ком, Ильин встал и побрёл к своим боевым товарищам, которые только и могли его утешить.

Глава 27. У Красного костёла

– Гриша! – услышал лейтенант пронзительный крик за спиной.

Он повернулся, и их глаза встретились. Ильин рванул к девушке, и они обнялись.

– Ждал? Ну извини меня, пожалуйста. Нашу часть задержали, я записочку не успела положить. А потом сама-то всё время пешком шла. Не подъехать. Бывало рядом девчонки зенитчицы едут на повозке: «Эй! Привет, пехота! 100 километров пройдёшь и ещё охота!?» Но это не обидно. Им тоже трудно приходилось. Мы хоть где-то могли спрятаться, а этим девчатам – негде. Ведь они стреляли по самолётам.

– Сильно тебе было страшно на передовой? – Ильин не переставая гладил девушку по голове, щупал ей светлые волосы, словно не веря в происходящее.

– Сначала. А потом привыкла. Мне наш замполит сказал: «Ты что здесь, на передовой, ползаешь? Иди в санроту!» «Не пойду!» – говорю. Я боялась туда идти. Там офицеры, а они наглые бывали…

– Приставали? – произнёс Ильин, и его рука бессознательно потянулась к кобуре.

– Да нет, что ты. А в окопе в отличие от санроты с каждым солдатом наравне. Ты не обижайся только. А было и не раз вот так: бой – я к пехотинцу прижмусь, а он окопчик выкопает, если идёт сильный обстрел, и меня собой прикроет. Как сестру. Понимаешь, как было? Они не раз спасали меня.

Ильин молча кивнул, стараясь побороть в себе неприятный приступ ревности, отвёл прядь волос с голубых глаз девушки и сильнее прижал её к себе.

– А ты даже как-то повзрослел за эти полгода, – сказала она и погладила Гришу по волосам.

– Или, может, постарел? Это всё война…

– Да и я, наверное, тоже…

– Надя, человек стареет, а небо вечно молодое, как и твои глаза, в которые только смотреть да любоваться. Они никогда не постареют, не поблекнут. И я буду всегда… всегда тебя любить. Выйдешь за меня!?

– Поверь, и я тоже тебя люблю, – прошептала, потупив глаза, девушка. – Но ты ведь знаешь: война… смерть… Я поклялась выполнить долг перед Родиной. А иначе нельзя. Я люблю и её. Понимаешь? Распишемся сначала на Рейхстаге, а потом в ЗАГСе. Хорошо? Ты только не обижайся… А потом знаешь как заживём? Так, чтобы не зря, чтобы тем, кто погиб, за нас было нестыдно.

И она поцеловала Григория.

Глава 28. Партизанский парад

С 6 июля в Минск со всей освобождённой к тому времени республики стали прибывать партизанские бригады и отряды. Город не мог вместить такого количества людей. Ведь в Беларуси действовало 213 бригад и 1255 отрядов. Поэтому в окрестностях Минска раскинулись партизанские лагеря. Жизнь в них шла новая, мирная. Хотя до конца войны оставалось ещё десять месяцев, белорусский народ уже праздновал первую победу – избавление от гитлеровской оккупации.

Площади и улицы столицы были с утра до вечера запружены местными жителями и партизанами. Происходили радостные встречи товарищей по оружию, родных и близких. Песни лились во всех концах города. В ознаменование большой победы над ненавистным врагом правительство БССР решило провести 16 июля 1944 года в Минске парад партизан.

С утра отовсюду – из Сторожевки, Комаровки, от Червенского тракта, из окрестных деревень – потянулись к ипподрому колонны лесных воинов и населения. Огромный зелёный луг на берегу Свислочи заполнила необъятная людская масса. Ильину вспомнились минские праздничные довоенные демонстрации. Десятки тысяч собирались тогда на площади Ленина, но такого количества народа он ни разу не видел…

Первой перед трибуной прошла бригада имени Воронянского, затем – имени Щорса, Чапаева. На украшенных цветами лошадях ехали партизаны-конники. Среди участников парада гордо шествовал козёл по кличке Малыш, партизаны в шутку украсили его лентой с немецкими орденами. За ними катились трофейные пушки. «Разная одежда, разные возрасты, разнообразное оружие, но общее дело, одна Родина, одна правда!» – с восторгом подумал Ильин.

А впереди были трудные недели на пути к полному освобождению страны.

Глава 29. Подвиг 22-х гвардейцев

Первая попытка наших солдат доплыть на лодках до правого берега и взять Полоцк была предпринята 2 июля. Но под пулемётным огнём врага сделать этого не смогли. Тогда советское командование приняло решение: 3 июля начать атаку и захватить единственную переправу. Штурмовой группой 8-й роты командовал гвардии лейтенант Александр Григорьев, ему в подчинение дали 22 гвардейца. Под ураганным огнём противника на мосту закипел рукопашный бой. Гвардейцы дрались отчаянно. Раненный в руку старшина Михаил Кожевников, заметив ящик с толом, успел перерезать провод, тянувшийся к взрывчатке, и столкнуть смертоносный груз в воду. Бойцы взяли плацдарм и закрепились на правом берегу. Немцы предприняли четырнадцать попыток расправиться с храбрецами, однако, встретив отчаянное сопротивление, подтянули к месту боя огнемёты и только с их помощью смогли сломить сопротивление смельчаков. Долгое время считалось, что все гвардейцы погибли в огне. Однако старшина Михаил Кожевников остался в живых. Струя пламени из огнемёта накрыла его, и в то же время рядом разорвался снаряд. Вверх поднялся фонтан земли. Боец упал, и его присыпало землёй, которая сбила пламя. Воина откопали и переправили в медсанбат, а оттуда – в один из госпиталей. Героизм 22 бойцов позволил захватить мост и переправить на вражеский берег две штурмовые стрелковые роты, батальонную артиллерию и часть полковой, а также, по некоторым данным, два танка. Они и продолжили бой с врагом. Немцы предприняли ещё три крупные контратаки с применением танков, самоходной артиллерии и огнемётов с целью отбить переправу. Причём наиболее яростно и напористо атаковали власовцы. Но сломить натиск советских солдат им не удалось.

Под Полоцком красноармейцы лейтенанта Григория Ильина должны были сменить обескровленную боями часть на передовой. Рано утром командир полка решил провести разведку вместе с офицерами. Они скрытно пробрались на высотку, рассматривали местность сквозь дымку рассеивающегося тумана и слушали указания комполка. «Первый батальон, – ставил он задачу, – наступает в полосе – слева – край лощины, справа – одиноко стоящее здание. Второй батальон…» В этот момент вражеская мина, со свистом пролетев над головами, разорвалась в тридцати метрах позади группы. Не успел комполка обозначить полосу наступления для второго батальона, как другая мина вздыбила землю, не долетев до офицеров метров сорок. И тут всем стало понятно, что вражеский корректировщик засёк группу и сейчас всех накроет третьим выстрелом. Комполка Мараховский дал команду: «Рассредоточиться!» Ильин со своим боевым товарищем, молодым капитаном Акимовым, прибывшим на пополнение, отбежал метров двадцать вправо и залёг на той же высотке. Свиста летевшей мины Ильин не слышал, зато услышал рядом с собой оглушительный взрыв, и тут же его осыпало комьями земли. Чад и гарь от разрыва рассеялись, лейтенант посмотрел на то место, где только что лежал товарищ, но его не увидел. И когда огляделся вокруг, то сзади на сучьях деревьев заметил часть ноги с сапогом и внутренности, раскачиваемые ветром. Капитан был разорван на куски прямым попаданием мины. Так для Ильина начались бои под Полоцком…

Глава 30. В Полоцк на танке

Атаковали город без минных тралов. После того как наши тридцатьчетвёрки дошли до второй траншеи, пехотинцы Ильина поднялись и пошли за ними. Местность не позволяла развернуться для атаки, поэтому, пока танкисты выстраивались в боевой порядок на нейтральной полосе, немцы успели отсечь пехоту Ильина, которая залегла у первой линии вражеских траншей и дальше не пошла. Сам же командир успел с несколькими бойцами запрыгнуть на одну из машин и направился в город.

На окраину Полоцка наши танки вышли без прикрытия. Противник только этого и ждал – он сильно укрепился в городе, в некоторые дома на окраине даже зенитки и противотанковые пушки затащили на вторые этажи. Орудия начали бить по советской технике. Танк, на котором сидел Ильин, наступал крайним левым в роте. Первый вражеский снаряд попал в гусеницу и разбил её. От удара Григорий с бойцами слетел на землю. Машина завертелась и повернулась бортом к артогню. Второй снаряд, болванка, попал в заднюю часть танка. Разворотило весь двигатель. По броне градом застучали пули. С нескольких подбитых рядом танков выскочили экипажи, которые немцы расстреляли в упор. Ильина вместе с экипажем подбитого танка спасло то, что неподалёку проходило железнодорожное полотно, под которым была труба метра полтора в диаметре – в ней протекал ручей. Бойцы заползли в трубу, откуда увидели, как немцы подошли к их танку и забросили через люк гранату. «Если бы не успели, то не миновать нам гибели», – мелькнула мысль у Ильина, и он вместе с остальными, согнувшись, пошёл по трубе на другой край полотна. К тому времени уже стемнело, так как атака проходила во второй половине дня.

Нужно было пробираться к своим. Посмотрели, куда повёрнут подбитый Т-34, и поняли, что в противоположном направлении наш тыл. Стали короткими перебежками отступать. Благо, когда выскочили из танка, с собой взяли лобовой пулемёт, который отдали радисту, автомат вручили башнеру (наводчику орудия). Ещё один висел на ремне у Ильина.

Солдаты добрались до немецкого боевого охранения. В окопе сидели два гитлеровца, которых танкисты сняли несколькими очередями. Когда подползли к нейтралке, то увидели, что и немцы, и наши периодически простреливали небо осветительными ракетами. В промежуток между вспышками стали пробираться к своим. Видимо, бойцы из наших окопов сумели что-то разглядеть, потому что вдруг открыли сильнейший огонь – решили, что это враги приближаются. Только переставали стрелять, как танкисты начинали ползти к своим, и красноармейцы снова открывали пальбу. «Ёлки зелёные, – с досадой подумал Ильин, – уже половину нейтралки преодолели, почти у наших окопов лежим, а стрельба такая, что нельзя голову поднять». Спасало одно – местность была неровная. Танкисты начали кричать, мол, свои, но ничего не помогало. Вот когда стали браниться, что есть сил, из окопов кто-то удивлённо закричал: «Ребята, отставить стрельбу! Это ж вроде наши!»

Глава 31. Будто в Сталинграде

Выбив фашистов из Полоцка после упорных боёв, Ильин со своим взводом остановился в разрушенной деревушке. Рядом с разбитым домом ранним утром развели костёр, возле которого собралась группа солдат и офицеров. Один из красноармейцев, у которого на затылке лихо сидела пилотка, рассказывал разные прибаутки. После очередной истории он обратился к Ильину: «Товарищ лейтенант, может, у вас найдётся кусочек газеты табачок скрутить?» Григорий дал ему листок «Известий». «А какая разница между “Правдой” и “Известиями”?» – поинтересовался, хитро прищурившись солдат. По содержанию в то время эти газеты мало чем отличались. Намёк был именно на это, но рассказчик обратил всё в шутку: «Самая главная разница для курильщиков в том, что “Правда” рвётся вдоль строчек, а “Известия” – поперёк». Бойцы посмеялись, дымя цигарками.

– Ты вот всё шутишь, Петро, а между прочим в «Известиях» фронтовой корреспондент о наших подвигах в статье «Не гнись пулям там, где не надо!» красиво рассказал, – вступил в разговор Ильин.

– Красиво, да не всё. Ну вот написал он о том, как нам выдавали только двести граммов хлеба, а еду привозили в 11 или 12 ночи, причём и обед, и завтрак, и ужин одновременно? Не написал. А как давали ложку сахара, кусок свинины, который нельзя было прожевать – она как резина тянулась, – и только 200 граммов хлеба? Вот когда наступали – тогда питание хорошее было, а в обороне – как придётся. Ну а как бы я ему рассказал, как после рукопашной чуть с ума не сошёл? – от былой весёлости Петра не осталось и следа. – Убил троих немцев. После рукопашной мы чуть остыли, смотрю и вижу только двоих фашистов из тех, кого уничтожил. Начал метаться по траншее… Где третий немец? Где?! Переворачивал немецкие трупы и искал «своего» рыжего. Когда убивал, заметил, что он рыжий… Переживал, что, может, он жив остался и отполз куда-то, а эту сволочь обязательно надо добить! Понимаете, до какой стадии озверения я дошёл…

– Все мы это испытали, – взгляд Ильина застыл на костре. – За последних двадцать восемь дней, что сражаемся, через мой взвод прошло больше ста человек. Потери свыше 300 процентов… Трижды менялся весь личный состав. Наверное, лет через 70 сложно будет представить ожесточённость этих боёв. Недавно сравнил убыль бойцов с потерями под Сталинградом. И как-то задумался. Начиная с июля 1943 года, наш полк всё время вёл тяжелейшие наступательные бои, прогрызая немецкую оборону в направлении на Невель и Полоцк. В сводках Информбюро эти сражения называют «бои местного значения». И я вдруг посчитал, что каждый день батальон терял по пятьдесят человек убитыми и ранеными. И мне стало горько на душе… Получился в процентном соотношении почти тот же Сталинград.

– А то как же, – присоединился к разговору чернявый солдат, на лице которого играли тени от костра. – Да вот хоть мой пулемётный расчёт взять. Понимаете, был со мной товарищ один. Я воюю пулемётчиком – первым номером. А он был второй номер. И вот он лёг, положил около себя диски. А пулемёт этот, значит, у него ручной, круглый такой. А меня как-то что-то отталкивало от него. Как будто какая-то сила неведомая и непонятная толкала от него. Я отошёл, может, метров на десять. И вдруг – мина. Тихо так падает. И разрывается прямо около него на моих глазах. Ему весь череп, ну, голову, раскололо. Он моложе меня был маленько. Вот погиб он. А потом было такое. Мы на Полоцк наступали. Я забыл, какая деревня там была. Так там тоже мина разорвалась. Второй номер был пулемётчик. Украинец, высокий парень. Тому все ноги поразрезало, ну, мякоть, в общем. Ну, я ему тогда и говорю: «Сильный? Уползай отседова, с передовой. Я тебе чем могу помочь?» И он уполз. Потом я был при 120-миномётной батарее. Мина весила 16 килограммов. Пускались они в ствол. И тоже там счастье как подвалило. Посылали меня с бумажкой – офицеру снести одному. А тут товарищи мои у миномёта остались. У одного фамилия была Курбанов, он был сержант. Как фамилия второго, я забыл. Они из-под Москвы шли. Так вот, пока я там с бумажкой к офицеру ходил, они вот что сделали. Опустили мину в ствол. А мина со ствола не вылетела. Они взяли вторую и опустили туда. Вторая мина полетела со ствола, а та, которая там раньше была, взорвалась и убила наводчика и заряжающего. Я когда пришёл, – всё, они погибли все. Вот видишь, счастье бывает какое на фронте? Вот так. Да я и сам недавно чуть не погиб.

– Что произошло? – Ильин внимательно посмотрел на бойца и подбросил веток в костёр.

– Дак вот я покажу рану, которую получил, – солдат задрал гимнастёрку, под которой грудь была перемотана бинтами. – А как остался после этого в живых? Шинель-скатка была. И разрывная пуля, когда мы наступали под Полоцком, ударила в неё. Скатку разорвала, потом – гимнастёрку нательную, и вот рану небольшую сделала. До сердца маленько не дошло. Врач сказал: родился в рубашке, что счастливый, что, мол, до сердца маленько не дошло. И вот такое ранение. А так я два раза был ранен.

Глава 32. Дочь полка

Полк, в котором сражался Григорий Ильин, должен был зайти во фланг опорного пункта противника, расположенного в деревне Черёмушки Минской области. При поддержке дивизиона артиллерии и сапёров советские бойцы двинулись на прорыв. И тут два наших передовых танка застряли в непроходимой местности. На карте обозначена какая-то деревня, а на местности одни трубы стоят – деревянные дома все спалены, остались одни «дымари», как их называли солдаты. На карте была чётко обозначена дорога, которая на самом деле не просматривалась. И вдруг возле одного из застрявших танков появились старик и старуха. Оказалось, они были из деревни, которую спалили немцы, и теперь ютились в землянке. Потом подошли ещё три старухи. Ильин стал расспрашивать, как пройти к немецкому опорному пункту в Черёмушках, местные жители стали объяснять, что здесь болота. Трудно. И вдруг одна бабушка сказала старику: «А помнишь Николая-тракториста, он как-то к своей Маньке на тракторе по болоту приехал, за что его председатель сельсовета наказал. А Манька как раз жила в деревне Черёмушки». «Ага, раз он на гусеничном тракторе прошёл, то и танк сможет», – смекнул Ильин. Тут к нему подошла женщина и рассказала, что в Черёмушках жила её крестная: «Девчонка Наташа из соседней хаты, лет десяти-одиннадцати, туда ходила и носила ей подарки». Вскоре пришла и сама девочка.

– Ну что, Наташа, покажешь дорогу? – улыбнулся Ильин и потянул руку. Бойцы усадили девочку на танк командира полка, и она повела машину по гати, указывая все повороты. Прямо к назначенному времени танкисты выехали к деревне и по радио передали командованию, что уже на месте. После артиллерийской подготовки наши бойцы пошли в лобовую атаку, но под ураганным огнём фашистов наступление захлебнулось.

Тогда было решено обойти немцев на танках и ударить с тыла. И вот тут-то фашисты не выдержали и запаниковали: стали сдаваться в плен и бросать оружие. Так что, несмотря на потери в начале наступления, девчонка помогла спасти сотни жизней. Бойцы написали Наташе адрес полевой почты, после войны она писала им письма и офицеры собирали ей деньги на учёбу, потому что у неё не было родителей: отец воевал в партизанах, его отряд разгромили и расстреляли вместе с матерью.

Глава 33. Танк танкету полюбил…

На железнодорожной станции под Минском, где расположился взвод лейтенанта Григория Ильина, остановился воинский эшелон. Двери вагонов были закрыты. Потом резко распахнулись – и на досках, положенных на нары, в два этажа сидело и стояло много молодых ребят. Все были острижены наголо, в солдатских ботинках и брюках, но без рубашек (было тепло). И вдруг в сорок молодых глоток, под аккомпанемент гармониста гаркнули песню на популярный в то время мотив «Гоп со смыком»:

«Прибыл из Италии посол

Глупый и упрямый, как осёл.

Говорил, что Муссолини вместе с Гитлером в Берлине

Разговор о наших землях вёл...

Узловую станцию мы взяли – ага!

Прикурить и выпить немцам дали – ага!

Слабо гадам не спустили,

Триста тысяч уложили –

Хватит им теперь на целый год!»

Тут сержант Вася Хромушин из взвода Ильина и медсестра Люба Павлова решили поддержать импровизированный концерт и устроили лироэпическое состязание:

«Позови врача, сестрица,

Сделай одолжение,

Без рецепта санитарке

Сделал предложение!» – начал выводить частушки Хромушин.

«Где ты, русая коса,

Лента на два банта?

Я без боя в плен взяла

Старшего сержанта!» – подхватила Люба.

«Танк танкетку полюбил,

В рощу с ней гулять ходил.

От такого романа

Вся роща переломана, – под общий смех пропел Вася.

«По ваго-о-о-нам!» – раздалась протяжная команда. Лязгнули тормоза и буфера, поплыли, закачались мимо бойцов Ильина красные товарные вагоны. Солдатам только и оставалось, что с завистью смотреть отъезжающим вслед. Ведь бойцам Григория предстоял очередной марш-бросок. Во время операции «Багратион» красноармейцам, бывало, приходилось преодолевать по 70 километров в день. Шли, пока с ног не начинали валиться от усталости. Ильин тогда уговаривал своих солдат: «Ну ребята, ещё километров пять – и всё…» Уже прошли 5, 10, 15, 20!.. И снова уговоры: «Ну ещё немного, чуть-чуть осталось!» После таких марш-бросков бойцы лежали, ноги вверх – к дереву, сапоги снимали, а портянки были в пятнах от кровавых мозолей.

Глава 34. С фотокарточкой у сердца

Днём во время боёв под Молодечно бойцы спрятались от бомбёжки в одном из немецких блиндажей. По краям в сооружении были устроены неширокие двухъярусные нары. Собралось человек семь-восемь.

– Товарищ лейтенант, а что вы там так рассматриваете? – обратился к Ильину один из офицеров по фамилии Крамаренко.

– Не мешай ты ему. Он из-за боёв, может, впервые за неделю свою подругу увидел, – вмешался старшина Попов. – И то на фотокарточке.

– А знаешь ли ты, Григорий, такую вещь? – начал Крамаренко. – Чтобы не убили на фронте, нужно письмо или фотографию любимой носить у сердца. Тогда она отведёт пулю. О, какая примета! А я вот стихотворение «Жди меня» Симонова с собой ношу. Но его нужно обязательно переписать от руки и спрятать у сердца.

– Нет, чтобы не убило, лучше всего поступить так, – вмешался лейтенант Остапчук. – Вот я получил пистолет в октябре 41-го года и одну из обойм к нему в пять патронов тщательнейшим образом вытер, завернул в носовой платок и спрятал в карман.

– Зачем это? – удивился Крамаренко.

– Мне отец, когда я уходил на фронт, сказал – а он воевал в Первую мировую войну, – что первую пулю надо хранить обязательно, тогда тебя не тронет пуля врага. А ту, которую припрятал, нужно использовать, только когда война кончится.

– Знал я такого бойца, который верил в эту примету. Он в Гражданскую со мной три с половиной года сражался, – вспоминал старшина Попов. – И когда в 22-м кончилась война, он мне сказал: «Пойдём, я расстреляю свою обойму». Но произошёл казус. За четыре года винтовочный патрон, который с пулей вместе, вытерся в кармане, стал по объёму меньше нормального. И когда мой товарищ выстрелил, то заело винтовку, и солдат не смог всю обойму расстрелять. Пришлось ему идти в оружейную мастерскую вытаскивать этот самый первый патрон, который истончился до того, что весь распался в затворе. Вот, понимаешь, как...

– Так может, мой не успеет поистереться, – сказал Остапчук. – Вон как немца гоним. Может, уже в этом году война и закончится.

– Э-э, нет, брат. Фриц ещё силён, – произнёс Попов. – А так как нам воевать ещё долго, то вот вам старая примета, идущая, видимо, от ранних эпох: чистое бельё надевать перед боем. Это имеет и гигиеническое значение. Да вот ещё одна примета, тоже очень правильная: не есть перед тем, как идти в бой. И тоже понятно, почему: потому что могут ранить в желудок.

– А я вот всегда прощаюсь со своими товарищами перед атакой, – добавил Крамаренко. – Потому что неизвестно, что случится с нами. Правда же ведь... Перед боем мои красноармейца в окопе раздают друг другу свои адреса, чтоб потом сообщить родным о случившемся.

Тут открылась дверь в землянку, вошёл пожилой солдат из хозвзвода батареи и принёс в термосе обед. Только разлили суп по котелкам, как в блиндаж прямым попаданием угодила бомба из спикировавшего немецкого самолёта. Взрыв! Несколько секунд стояла звенящая тишина с запахом гари. Затем кто-то застонал. Ильин пошевелил руками, ногами. Цел, но очень болел затылок. Григорий сильно ударился головой о стойку нар, всё его лицо было в супе. Подумал в эту минуту, что родился в рубашке, а может, примета помогла.

– Жди меня, и я вернусь… – услышал Ильин и увидел Крамаренко, лицо которого было серым от пыли. – Гриша, а сработала ведь примета, – откашлявшись, произнёс тот.

– Сработала, да не у всех, – произнёс Ильин, протирая от пыли глаза.

На воздух из разрушенной землянки один за другим стали выползать оставшиеся в живых, затем бойцы начали помогать выбраться раненым. Осмотревшись, поняли, что погибли старшина Попов, лейтенант Остапчук и рядовой Заболотный – солдат, принёсший обед: ему оторвало обе ноги, и он скончался от потери крови.

Глава 35. Мины – шипящие, а снаряды – воющие

Ильина вызвал к себе начальник штаба дивизии, чтобы тот сопровождал его группу при осмотре позиции под Ошмянами на переднем крае противника. На всех были плащ-палатки, пилотки, чтобы враг не понял, если засечёт группу, что перед ним офицеры. Ильин шёл сзади с автоматом, и вдруг ни с того ни с сего послышался звук летящей мины, затем взрыв, все легли, а Григорий остался стоять. Майор из сопровождения поднялся и сказал: «Это что, фарс такой?» Ильин спокойно ответил: «Нет, это ведь мина». «Я и сам понимаю, что не пулемёт бьёт, почему ты не лёг как все?» – удивился офицер. Ильин стал объяснять: «Тут надо так думать: раз звук есть, значит, в стороне упадёт. Если ляжешь, то площадь поражения увеличивается, стоя только ноги поранит, а если ляжешь, в голову осколок попадёт и может убить». Помолчав, майор уточнил: «А как вы узнали, что это именно мина?» – «По звуку». Тут другой офицер из группы подключился к разговору: «Как определил-то по звуку?» «У мины – шипящий, а у снаряда – воющий. Можно по звуку определить даже недолёт и перелёт, вот только нельзя узнать, когда прямое попадание будет», – пояснил Григорий.

Офицеры стали разбирать, прав Ильин или нет. «Что тут разбирать? – думал лейтенант. – Ведь если свалишься на землю, площадь поражения увеличивается, а осколки у мины стелющиеся, они прям траву снимают, до неё только дотронься неправильно – она взрывается, а снаряд ямы роет, до метра, а осколки разлетаются как фонтан, тут нужно обязательно лечь, иначе стоящего человека наверняка зацепит».

Глава 36. Не «работа», а бойня

Началась атака. Но тут на «нейтралке», когда до первой немецкой траншеи оставалось метров двести, бойцов Ильина прижал к земле оживший вражеский пулемёт. Лейтенанту надо было поднимать людей. Григорий вынул из кобуры свой двадцатизарядный трофейный пистолет и, как на известном фото, подняв его, начал стрелять вверх, подавая команды, чтобы перебежками преодолеть эти «две стометровки». Нужно сказать правду, Ильину встать и сделать первый шаг под убийственным огнём было очень трудно. Земля притягивала к себе как магнит, и чем больше к ней прижимался Григорий, тем больше было надежды на жизнь. Первыми поднялись с земли смелые солдаты Скорик и Спирин, бывшие пограничники, а за ними потянулись остальные. Началась трудная... нет, не «работа», как говорят на фронте, а бойня.

«Ура!!!» – взметнулся мощный возглас рядом с траншеями гитлеровцев, и десятки гранат посыпались на вражеские головы. Лицо Ильина окатило песком от разорвавшегося рядом снаряда. Лейтенант вскочил в траншею и сходу вонзил штык винтовки в немца. В долю секунды сообразив, что застрявшее в теле остриё штыка не вытащить, Ильин выхватил из-за пояса сапёрную лопатку. Увернувшись от удара приклада, лейтенант рубанул лопаткой и рассёк нападавшему челюсть снизу вверх. Фашист упал, заорав от боли. За время боёв Ильин потерял всякую жалость к врагу и машинально воткнул лопатку в шею гитлеровца. Послушался хруст, как если бы перерубили корень дерева. На всё это ушли секунды.

– Ребята! – радостно закричал Скорик. – Вот это трофеи нам достались!

– Немцы так драпали, что забыли своих фрау-мадам? – отозвался усатый солдат в выгоревшей на солнце пилотке.

– Лучше! Вот сколько у тебя, Степаныч, осталось патронов? – поинтересовался Скорик.

– Один для Гитлера!

– Так вот, я тебе скажу, что в траншее столько боеприпасов осталось, что ещё на Геббельса, Геринга и даже на Муссолини хватит.

Когда стрельба поутихла, появился старшина, принёс 100 граммов «наркомовских» и суп с кусками американской консервированной колбасы. Но у солдат после атаки напряжение было столь сильным, что водка, говоря простым языком, не пошла, есть не хотелось. А тут ещё с фланга по пехоте стал бить пулемёт. Несколько пехотинцев из взвода Ильина убило на месте, двоих ранило. У артиллеристов же, которые поддерживали атаку, кончились осколочные снаряды, чтобы подавить огневую точку врага. Пехотинцы рвали и метали, командир батальона кричал и умолял идти вперёд. И тогда артиллеристы решили использовать последние несколько осколочных снарядов. Дали пару залпов – и пулемёт захлебнулся.

Глава 37. «Рус, выходи, сдавайс!»

Когда пехотинцы дошли до позиции вражеского пулемёта, то увидели, что к оружию цепью прикован пожилой немец, который был легко ранен. В порыве ярости не остывшие ещё после боя солдаты застрелили фашиста. Недалеко в окопчике они заметили ещё одного гитлеровца, но Ильин успел остановить неминуемую расправу и взял в плен немца-капитана, прибывшего, как потом выяснилось, на Восточный фронт из Италии. Пока ждали отправки фрица в штаб, лейтенант, взяв переводчика, решил сам поговорить с пленным:

– Скажи-ка, фриц, с кем легче воевать: с нами или американцами?

– Американцы воюют совсем иначе, чем вы, и «нейтралка» у них как минимум один километр, – перевели Ильину слова немца. – И в наступление они идут только после того, как армада самолётов пробомбит передний край противника, а вот вы, русские, воюете не по правилам. Никогда не знаешь, что и когда от вас ожидать...

– Что, фриц, хана тебе? Гитлер капут? – вмешался в разговор Скорик.

– Нет, Гитлер у нас бог, вы нас пока не победили, мы ещё повоюем, – с надменностью в голосе произнёс пленный.

Едва фашиста увели в тыл, как немцы перешли в контратаку и отбили свои позиции. Ильин со Скориком оказались заблокированным в немецкой землянке, и фашисты стали кричали: «Рус, выходи, сдавайс!» Ясно было, что сейчас бойцов забросают гранатами, что это конец, но Ильин со Скориком решили не сдаваться, а помереть в бою, и, открыв огонь из автоматов, кинулись из землянки наружу. Прямо у входа стоял немец-офицер. Он успел выстрелить в Ильина из пистолета за мгновение до того, как Скорик убил его автоматной очередью. Пуля пробила каску Григория и пилотку под ней, но прошла, к великому счастью, по касательной, только сорвала кусок кожи с черепа.

Чудом спасшиеся бойцы побежали по направлению к своим. И попали под обстрел немецкой артиллерии. «Ад на земле. Вот он! – стучало в голове у Ильина. – И этот пострашнее, чем на том свете». Они бежали, обдаваемые брызгами земли. А потом резко наступила тишина. Такая, как если бы во время игры небесного органа неожиданно лопнули все трубы. Казалось, что солдаты были покрыты не землёй, а серой мукой, которую они стряхивали, поднимаясь после бомбёжки. Ильин вместе с другими бойцами зашёл в полуразрушенный дом. Он присел на пол и, согнув ноги в коленях, упёрся спиной в стену.

– Вот это в шторм мы попали, товарищ лейтенант. Десять баллов, не меньше, – просипел, откашливаясь, Скорик. – Земля так колыхалась, я уж подумал, что захлебнёмся в этом песке.

– А я, кажись, чесаться перестал, – сказал удивлённо веснушчатый рядовой Ефимов из соседнего взвода.

– А что так? – спросил Ильин.

– Товарищ лейтенант, разрешите доложить. Вшей взрывной волной начисто смыло, – проговорил Ефимов под хохот бойцов.

– Мыться, значит, в бане не будешь?

– Товарищ лейтенант, не было ещё той бомбёжки, которая закорелость с солдата смыла. Так что грязь я бы смыл, да и кости погрел. И если на то пошло, так вши сержанта Петрова скоро ко мне дезертируют. Он курит много, а вошь этого не любит. Она за здоровый образ жизни.

– Ну загибает! – засмеялся Ильин.

Вскоре солдаты все разом как-то притихли, и их тела стал вязать, будто паутиной, подстерегавший в любом окопчике, на любом привале сон. Впереди предстояли тяжкие дни сражений до полного освобождения БССР.

Глава 38. «Помнишь, что там было?»

В боях под Гродно наши артиллеристы несли потери. В некоторых расчётах оставалось по три человека. Дошло до того, что батарейцы стали привлекать на окапывание орудий, подноску снарядов пленных немцев, благо при наступлении в них недостатка не было. Брали по одному-два на расчёт. Конечно, без разрешения командования. Увидев, как вместе с артиллеристами на лафете едут немцы, майор Субботин пришёл в ярость и ударом руки сбросил одного из гитлеровцев на землю.

– Ты что!? – спохватился Ильин. – Они же пленные.

– Это враги! А враг должен быть уничтожен!

– Оставь!

– Оставить?! Ты, наверное, не был в оккупации, не видел того, чего я насмотрелся в партизанах. Знаешь, что было зимой 42-го? Было очень холодно. Немцы объявили сбор тёплых вещей. Хочешь, не хочешь, а сдать обязан. Найдут, что не сдал, не пожалеют… Собранные вещи сносили на вагонный завод, а сортировать и грузить их набрали подростков 14-16 лет. И один из этих мальчиков взял и переобулся. Свои рваные ботинки там оставил, а хорошие надел. Но на выходе его засекли и забрали в гестапо. Потом вывели в парк, где уже стояла виселица. Поставили на эшафот, надели ему эти ботинки на шею, и табличку с надписью: «Я украл немецкую вещь». Накинули петлю на тонкую детскую шею, а он, казалось, и не понимал, что происходит. У меня это всё до сих пор перед глазами… Мальчик окинул взглядом толпу людей и неожиданно громко, жалобно позвал: «Мама…» Полицай ударом ноги выбил табурет, тело парнишки судорожно рванулось и…верёвка оборвалась! Все на мгновение оцепенели, из толпы вырвался вздох облегчения. Люди обрадовались: «Бог защитил дитя, не допустил греха!» Парёнек с минуту, наверное, полежал, пришёл в себя, вскочил и побежал. Но фашисты бросились за ним, догнали и привели обратно. Я помню, что из толпы раздались голоса: «Два раза не вешают!» А какая-то пожилая женщина молила: «Родимые, накажите его как-нибудь по-другому, он же дитя неразумное!» Люди надеялись на чудо, но оно не случилось… И дня три, наверное, этот паренёк провисел в назидание другим… А когда мы 14 июля выбили немцев из Пинска? Напомнить, что там было? Там недалеко от берега был немецкий военный склад. Вечером подошли мы к этому складу, а там около него изгородь, колючей проволокой обтянутая, за проволокой наши солдаты пленные стоят. Ободранные все, измученные, худые как смерть! Плачут, тянут руки к нам – руки в крови, разодраны о колючку... Я смотрел на них и сам плакал... Пусть эти гады не надеются, что я всё это забуду.

Майор достал пистолет и трижды нажал на курок.

– Чего смотрите? – майор Субботин бросил в сторону артиллеристов резкий взгляд. – Без их помощи справимся.

И колонна двинулась по дороге, где несколькими часами ранее прошли советские танкисты, растерзавшие гусеницами немецкий обоз. Ненависть к врагу у многих была очень сильна.

Глава 39. Против «Мёртвой головы»

Немецкое командование организовало серьёзную защиту линии Немана. Для поддержки своей пехоты гитлеровцы в район левобережной части Гродно бросили элитную танковую дивизию СС «Мёртвая голова». Фашистам удалось окружить форт № 1 Гродненской крепости, где закрепились два советских батальона 42-й стрелковой дивизии. Им предстояло повторить подвиг защитников Брестской крепости. Среди окруженцев оказался и взвод лейтенанта Ильина. Он заметил, как в нашу сторону двинулись танки, и приказал направить дула двух пушек в сторону врага. А потом красноармейцы открыли из винтовок и автоматов заградительный огонь, который был так силён, что пехота вынуждена была отойти назад. Однако танки продолжали двигаться.

Вражеская машина была уже в 150 метрах от укрепления, где оборонялись бойцы Ильина. Приплюснутая цилиндрическая башня с длинным стволом развернулась в сторону крепости. Что мог сделать Ильин? Он увидел наполовину засыпанного землёй бронебойщика. Разжал его пальцы, освободил из них противотанковое ружьё и прицелился в гиганта с широкими гусеницами. ПТР ухнул в руках Григория, поднимая облако пыли. Танк медленно повернул орудие в сторону лейтенанта. Из набалдашника на конце ствола вырвалась струя пламени – звук выстрела и разрыва слились в один нескончаемый звон. Ильина подбросило на дне укрепления… «Где я? Что со мной? По-прежнему безжалостно светит солнце, – путались мысли офицера. – Да, вспомнил – танк! Где он?» Танк стоял на том же месте и с равными промежутками бил в сторону наших укреплений…

Ильин увидел немецкие каски и то, как в сторону крепости полетели гранаты. Успел подобрать с земли чей-то ППШ, и тут в его укрепление влетела, упала на дно и закрутилась немецкая «граната-колотушка». В голове вспыхнула мысль: «Выскочить не успею!» Граната разорвалась возле сидящего радиста. Его лицо залило кровью, глаза выбило осколком… Ильин, подхватив бойца, решил оттащить его вглубь укрепления, к другим раненым.

– Товарищ лейтенант! Оставьте его здесь. Он мёртв, – сказал Ильину измученный санитар с засученными рукавами.

Глава 40. «Держаться, держаться!»

Во время следующего штурма немцам всё-таки удалось забраться на укрепления. Положение становилось критическим. Нужно было срочно что-то делать. Ильин схватил трубку радио, решив вызвать артиллерийское подкрепление. Послышался хруст.

– Клумба, Клумба! Я – Лютик! Приём! – прокричал Григорий.

– Родной ты мой! Лютик, я – Клумба! Слышу тебя отлично! Держаться, держаться!

– Без артиллерии не продержимся… Почти все погибли.

– Гриша, Гришенька! Приём, родной! Держитесь! Держитесь! Где комбат? Держись, милый! Приём! – стал кричать в трубку начальник штаба полка, называя Ильина по имени, тем самым нарушая правила радиообмена.

– Где комбат – не знаю. Я тут один. Держусь. Что мне делать? Приём.

– Сейчас мы тебе поможем. Корректируй огонь. Дай ориентир! Приём.

– Видите выступающую башенку? Приём.

– Вижу, Гриша, вижу. Приём.

– Дайте огня за башенку 500 метров, правее 100, левее 50. Там автоматчики и танки. Приём.

– Гриша, сейчас! Сейчас дадим огонька. Дивизион…

Рация захрипела. Ильин увидел, как поднялись клубы пыли, из которых потянулись дымные, с огненными концами щупальца. Перед его взором всё исчезло в огненном смерче, и на какое-то время атака немцев захлебнулась… А потом снова, будто восставшие из ада, пошли, перемалывая гусеницами землю, машины. Один из танков подошёл настолько близко, что Ильину показалось, что он почувствовал тепло от работающего двигателя. «Господи, как хочется пить!» – вырвалось у Ильина, и он снова поднёс к уху трубку.

– Можете ещё дать огня? Приём!

– Говори, Гриша, говори! Приём.

– Дайте огня по башенке. Огня по башенке! Как поняли?! Как поняли?

Ильин, сам того не понимая, в горячке боя вызвал огонь на себя. Непростое решение об открытии огня по своим же солдатам, оборонявшимся на форте №1, отдал сам командующий 50-й армией генерал-лейтенант Иван Болдин, державший ситуацию с 42-й дивизией на личном контроле. Снова последовал залп Катюш. Казалось, мир раскололся на части и обрушился в бездну. Трудно стало дышать. В десяти шагах от Ильина из башни танка взметнулся факел. В небо полетели снопы огня, искр и чёрного дыма.

Глава 41. Застрелили «Ивана»

Огонь советской артиллерии дал результат – немцы были вынуждены отойти с позиций форта. Он остался в руках советской армии. В ночь на 19 июля большинство обороняющихся прорвалось к Неману. В форте осталась только рота лейтенанта Николая Подгурского. Но теперь оборона была уже малоэффективной. Радиостанция была выведена из строя, закончился неприкосновенный запас, подходили к концу боеприпасы. Малое количество солдат не позволяло занять весь периметр обороны форта. Бои происходили непосредственно на развалинах бетонного бруствера. Бойцы сражались до последнего.

Сапёры из танковой дивизии СС подкатили бочки с бензином к фортификационным укреплениям и начали лить содержимое в трёхэтажное устройство каземата. А затем подожгли его, надеясь с помощью огня принудить красноармейцев сдаться в плен. Однако этого оказалось недостаточно! Только несколько бойцов вышли из каземата с поднятыми руками, большинство ещё держалось… Едва гитлеровцы оказались внутри укреплений, как снова загремели выстрелы. Тогда фашисты стали бросать в проходы гранаты. После взрывов до немцев донеслись хрипы и стоны. Немцы захватили верхний этаж. Но дальше продвинуться не смогли. И тогда начали запасаться толовыми шашками, чтобы выкурить красноармейцев из казематов. Между тем бойцы Ильина опомнились от первого шока и заняли оборону. Однако враги продолжали продвигаться вперёд, бросая дымовые шашки. Но советский гарнизон не сдавался. «Это были упрямые и жёсткие парни», – так позже напишет в воспоминаниях один из эсесовцев. Немцам удалось взять в плен красноармейца. С помощью «Ивана» – так называли фашисты любого нашего бойца – гитлеровцы попытались убедить оборонявшихся сдаться. В ответ наши пехотинцы застрелили своего товарища. Бой вокруг укреплений разгорелся вновь...

Глава 42. «Отомстите за нас»

В каземат к Ильину вбежал лейтенант медицинской службы и, переведя дыхание, произнёс: «Ты один? Нужно уходить к соседям». Спустившись к реке, они встретили трёх

совершенно ошалевших миномётчиков и горстку пехотинцев. Вместе бойцы двинулись вдоль реки. И тут по берегу открыла огонь вражеская артиллерия. Ильин упал лицом вниз, в бок больно ударил автомат. Ломая ногти, лейтенант стал закапывать голову в песок. Два миномётчика погибли на месте, а третьего засыпало землёй. Ильин, приподнявшись, решил запрыгнуть в воронку. Рядом с ним, туго рассекая воздух, пролетел 150-миллиметровый немецкий снаряд, разорвавшийся сотней осколков, один из которых вонзился между рёбер Ильина. Он упал на землю…

А в это время немцы продолжали бой за Гродненскую крепость, в которой ещё оставалась горстка защитников. Лейтенант Николай Подгурский приказал им уходить, а сам вместе с лейтенантом Андреем Шипеевым остался прикрывать отход. До советских офицеров стала доноситься немецкая речь. Фашисты приближались.

– Кажись всё, Андрей. Отвоевался, – произнёс Подгурский. Он достал пистолет, приставил его к виску и выстрелил. Через секунду прозвучал ещё один выстрел, и тело Шипеева осело на камни каземата. А позже в кармане Подгурского бойцы обнаружили записку: «Товарищи, кто найдёт нас мёртвыми, так знайте, что мы погибли честно, как подобает воинам Красной армии. Защищая честь и независимость нашей Родины. СМЕРТЬ немецким оккупантам! Отомстите за нас. Тов. л-т Подгурский». На обложке «Боевого устава пехоты РККА», который зажал в руке сибиряк Андрей Шипеев, карандашом было выведено: «Шорцы врагу живыми не сдаются. Пусть в Шории узнают, как умеют сражаться и умирать офицеры-шорцы!»

Штурм форта закончился 20 июля 1944 года. Согласно немецким документам, было захвачено 15 миномётов и несколько противотанковых пушек. Потери красноармейцев составили 40 человек убитыми и 30 ранеными. Только восемь наших бойцов смогли вырваться из руин 1-го форта. До подхода советских частей их укрывал житель деревни Соловьи.

Глава 43. Спасённый любовью

Ильин в поисках своих набрёл на оставленный немцами окоп, который настолько был забит трупами, оружием и какими-то обломками, что по нему трудно было передвигаться. Здесь он нашёл санитарную сумку, вытащил бинт и перевязал рану. «Плевать, пусть лучше убьют, чем так мучиться, смотреть на все эти ужасы, – решил Григорий. – По окопу по трупам я буду до утра идти». Он вылез на бруствер и побрёл по открытой местности. У реки в Ильина ударили комья земли – заработала вражеская артиллерия. «Хочешь жить – давай сюда!» – услышал лейтенант голос из-под плиты взорванного моста. Григорий с трудом пролез через узкий проход. В темноте он рассмотрел закопченные лица радиста и командира взвода автоматчиков. Через минуту над головами бойцов застрочил пулемёт, послышалась немецкая речь. «Слушай, а ты случаем не из Гродненской крепости?» – поинтересовался у Ильина комвзвода. «Да, а что?» «Да по ней наши такой ураганный огонь дали, я уж думал, никто оттуда живым не вернётся. Только вот кто координировал удар артиллеристов? Вот вопрос». «Да это ж я был, – признался Ильин – Передал бить по башенке». «Что ж ты, милый, заветные слова-то не сказал? Сказал бы, что вызываешь огонь на себя, и Героя точно получил бы». «Да бог с ним, с Героем. Главное, что жив остался». «Слушай, а ты мне идею подал, – улыбнулся автоматчик. – Ну-ка, радист, вызывай огонь на себя. Эх, только бы плита, под которой сидим, выдержала». После нескольких пушечных залпов стрельба немецкого пулемёта прекратилась. Бойцы выскочили из укрытия и побрели к своим. Поддерживаемый под плечи красноармейцами Ильин оказался среди палаток медсанбата соседней дивизии.

– Сделаем тебе перевязку, но лечить не будем, – сказал молодой хирург, осмотрев рану. – Ищи родную часть, у нас своих раненых хватает.

Ильин с трудом стал приподниматься.

– Гриша! – услышал лейтенант знакомый женский голос за спиной. Обернувшись, он увидел Надю Краснову, и его сердце наполнилось теплом. Девушка рванула к Григорию, обхватила его плечи, поцеловала, а потом, обернувшись к хирургу и глядя ему прямо в глаза, произнесла: «Прооперируйте. Я прошу вас!» Помолчав несколько секунд, которые показались Наде вечностью, врач сказал: «Ладно, если он тебе так дорог». Переведя взгляд на Ильина, приказал тому ложиться на стол: «Только учти: наркоз делать нечем».

Надя взяла Григория за руку и почувствовала, как его пальцы сжали её ладонь, когда хирург сделал скальпелем надрез. «Как хорошо, что я тебя встретил», – прошептал Ильин, стараясь улыбнуться. «Такие страшные бои идут. Я думала, что не увижу тебя живым, – Надя вытерла бинтом вспотевший лоб лейтенанта, лицо которого выражало муку, – Больно?» В это время врач вставил в рану хирургический инструмент: «Чувствуешь? Сейчас и мой палец этот осколок достанет». Тело Григория пронзила острая боль. «Смотри, лейтенант», – доктор достал кусочек металла. Ильин взглянул на осколок, который был не больше ногтя: «Маленький же». «Э, нет. По нашей классификации – большой. Скажи спасибо Красновой, а то, может, и не дожил бы до утра».

Глава 44. «Я вернусь, я напишу…»

На третий день лечения Ильин решил сбежать из госпиталя. «Как я буду отсиживаться, когда мои бойцы воюют?» – думал он. Мучило его и то, что придётся расстаться с дорогой сердцу Надей Красновой.

– Послушай, – обратился он к Наде, когда она вошла в палатку. Девушка, будто почувствовав, что последует за этим словом, стала серьёзной. – Надя, там… Там, под Брестом, идут бои, мне нужно вернуться к своим товарищам. Понимаешь, не могу я здесь отлёживаться…

– А как же рана?

– Заживёт. Ты поможешь мне уговорить врача, чтобы он выдал справку, что я находился на излечении и выписываюсь в свою часть?

Надя молча кивнула, и по её лицу скатилась слеза. «Ну не переживай, что ты? – он провёл рукой по волосам девушки. – Ты, главное, себя береги, а со мной ничего не случится», – Григорий попытался улыбнуться.

На дежурство заступил тот самый молодой врач, который извлёк осколок у лейтенанта. Уговорить доктора было сложно, и тогда Григорий сказал:

– Послушайте, я не буду нигде регистрировать справку. Если что, меня посчитают самовольно покинувшим госпиталь. Ответственности на вас никакой нет.

– Ладно, – врач протянул лейтенанту справку. – Следующий раз постарайтесь быть аккуратнее на передовой.

– Есть быть аккуратнее! – молодцевато произнёс Ильин и вышел из палатки.

И вот подошли минуты прощания. Какое-то время Гриша и Надя стояли молча, обнявшись, слушали дыхание друг друга. Такая тишина после грохота бесконечных боёв казалась им странной, непривычной, удивительной, как и те чувства, которые зародились между ними в эти тревожные дни.

– Пиши мне, – произнесла шёпотом Надя, будто боясь спугнуть тишину.

– Хорошо, – Ильин погладил её плечи. – Ничего не бойся, слышишь. Я вернусь, я напишу… – Григорий поцеловал Надю, резко повернулся, желая скрыть нахлынувшие чувства, и вскоре влился в колонну солдат, которые шли в направлении Бреста.

Глава 45. Милые мои солдатики

Пройдя километров десять, Ильин заметил, как навстречу бойцам по обочине дороги семенит босыми, натруженными ногами старушка. Она опиралась на суковатую палку. На её плечах, покрытых старенькой шалью, висела небольшая сумка. Старушка ласково посмотрела на красноармейцев и сказала хрипловатым голосом:

– Солдатики, милые мои солдатики. Осторожненько идите, глядите себе под ноги, герман тут много мин понатыкал.

– Ну и бабка! Молодец! Какая заботливая, а сама, небось, не смотришь себе под ноги, торопишься в свою деревню, — произнёс один из бойцов, продолжая зорко следить за дорогой

Не прошло и пяти минут, как почти одновременно раздались два взрыва: один – впереди колонны, другой – позади. Оказалось, на мине подорвался командир комендантского взвода, догонявший свой штаб. Около него хлопотали врач и санитарки. Немного поодаль лежали убитая лошадь и разбитая повозка. Жертвой второго взрыва стала та самая старушка. Её с раздробленными ногами, наскоро перевязав, увезли в медсанбат.

Вечером, когда Ильин искал место, где переночевать, его задержал патруль. Проверили документы, справку из госпиталя и забрали их, а лейтенанта заперли в подвале. Утром Григория привели к коменданту. Рослый, стройный капитан с полевыми погонами, в новом обмундировании и начищенных до зеркального блеска сапогах обрушился на Ильина руганью, обвиняя его в дезертирстве. Попытки Григория показать ещё не зажившую рану вызвали как будто ещё большую агрессию. Дело дошло до того, что комендант заявил, что расстреляет Ильина. Вызвал двух солдат и приказал: «Расстрелять дезертира!» Григория вывели во двор. Капитан скомандовал солдатам идти в огород, за сараи, и сам пошёл вслед за конвоирами. Страха Ильин не испытывал, только внутри под сердцем кипела страшная злоба. «Где будут стрелять? – думал он. – В огороде или поведут в кустарник к речке? Жалко, что погибну так глупо, не в бою. Даже письма не успею написать Наде…» Мысли прервал скрип тормозов. У комендатуры остановился «Виллис». Из него ступил на землю офицер с погонами полковника. Капитан бросился к нему. Солдаты как-то заметались, как будто собирались бежать. Ильин, видя, что он больше не интересует коменданта, быстро рванул на улицу и растворился в колонне солдат.

Только к вечеру Ильин, прибыл в родную часть, где его с радостью встретили однополчане. Вместе им предстояло окончательно выбить врага с родной земли.

Глава 46. Разведчик и… скрипач

Гитлеровцы создали в районе Бреста мощный укреплённый район, насыщенный дотами и дзотами, связанными между собой ходами сообщения. Это была хорошо организованная оборона, прикрытая минными полями и проволочными заграждениями. В систему обороны были включены и форты Брестской крепости.

Стоял на редкость жаркий летний день. Неподвижный раскалённый воздух затруднял дыхание. Перед Ильиным была ровная, как стол, местность. Впереди – прямой, как стрела, участок асфальтированного шоссе, редко обсаженный деревьями. Справа и слева от дороги качалась под ветерком неубранная рожь. Хлебные поля под палящим солнцем побелели, словно выгоревшая солдатская гимнастёрка. Из сухих и жёстких колосьев сыпалось зерно. Рожь мешала наблюдению за гитлеровцами, в то же время скрывала красноармейцев от немцев. Из ровика, где засел Ильин с солдатами, просматривались только крыши домов города, располагавшегося на возвышенности. Кругом рвались бризантные снаряды, которые рассыпались на множество смертельных осколков. В Бресте у немцев стояли батареи советских пушек, которые вели огонь снарядами, оставленными красноармейцами на складах ещё в 1941 году.

Советские пехотинцы пошли в атаку, но, не выдержав огня из крепостных фортов, стали отступать. Спасаясь от обстрела, солдаты прятались под пушки своих батарей, в то время как орудия вели огонь. У спрятавшихся лопались барабанные перепонки. Обезумевшие, с льющейся из ушей кровью, пехотинцы выскакивали из-под пушек и бросались в рожь.

Прошло двое суток безуспешных боёв. Наступление остановилось, и командование решило ночью отправить в город разведчиков, чтобы установить места расположения вражеских батарей. Решено было их уничтожить огнём гаубиц. Ильину поручили разыскать в соседней части старшину Виктора Мишенина, который должен был возглавить операцию.

В тени под кронами деревьев сидели солдаты, вслушиваясь в звуки скрипки. Ильин тихо спросил у одного из них:

– Который здесь Мишенин?

– Мишенина он не знает!.. Да его за версту отличить можно – «языков» берёт, считай, голыми руками и на скрипке со всей душой играть умеет один только Мишенин.

И в самом деле, когда закончился импровизированный концерт, выяснилось, что музыкант, которого слушали бойцы, и есть тот самый командир подразделения разведчиков, о котором в дивизии ходили легенды. Он с радостью согласился поучаствовать в операции.

Наступила ночь. Группа советских бойцов по-пластунски приближалась к крепостным стенам. Ползли по науке: трое впереди, четыре – группа прикрытия – позади. Ильин почувствовал: кто-то за ними наблюдает. Солдаты остановились, стали вслушиваться – всё тихо, и окопов впереди не видно. Внезапно ударила длинная автоматная очередь. Обнаружили! Надо было уносить ноги. В это время совсем близко одна за другой стали рваться гранаты. Наше прикрытие тоже открыло огонь. Григорий почувствовал, что из носа что-то полилось, но боли нет, и разбираться некогда. До своих окопов все добрались целыми, только у Ильина осколком ручной гранаты была рассечена переносица. Вылазка не удалась.

Глава 47. «Знамя вперёд!»

Наступил третий день безуспешных попыток штурмом взять крепость и ворваться в Брест. Люди устали и физически – от бессонницы, и морально – постоянно, уже третьи сутки, находиться под непрерывным огнём. Во взводах у некоторых бойцов наступила полная апатия к тому, что происходит вокруг.

– Поскорее бы получить свой осколок и не мучиться, – признался Ильину после очередной неудачной атаки старшина Мишенин. – Красноармейцы видят бесполезность наступления на неприступную стену. Некоторые бойцы уже не выдерживают. Утром видел двух арестованных, с самострелами. Самострелы случались и раньше: и через хлеб, и через дерево, чтобы не было порохового ожога. В этот раз до чего дошло – солдаты стреляли друг другу в руки на расстоянии, из ровиков.

– Ничего, Мишенин, стерпим и погоним дальше фрица, – подбодрил Ильин, который осматривал передний край обороны врага через бинокль. – Ещё чуть-чуть осталось. На-ка, взгляни, что там у фрицев происходит, – лейтенант передал бинокль.

Из фортов в город потянулись цепи немецких солдат. Отход гитлеровцев подтвердила и пехота. Вскоре Ильин с Мишениным получили задачу: с пятью разведчиками, стараясь не обнаружить себя, двигаться впереди колонны пехотинцев на случай, если фашисты организуют в крепости засаду.

Григорий с бойцами через приоткрытую металлическую дверь вошёл на территорию крепости. Стал проверять помещения. Два первых оказались пустыми, заброшенными сараями. В третьем, как только Мишенин включил фонарик, поднялось страшное кудахтанье кур, особенно громко кричал петух. Это не входило в планы разведчиков, так как они не знали обстановку в крепости. Поэтому, чтобы быстро прекратить шум, Ильин, нервы которого были на пределе, ударил петуха попавшей под руку палкой, да так, что отрубил ему голову. Фонарик выключили, и куры утихли.

Видя, что на крик кур никто не появился, бойцы двинулись вглубь крепости. Нашли встроенную в стену лестницу и, спустившись на один этаж, оказались на бетонной площадке с приоткрытой металлической дверью в стене. Через дверь в помещение тянулся пучок проводов разных цветов. Перерезав по одному все провода, Мишенин обезвредил взрывное устройство. Солдаты зашли в помещение. Это оказался тоннель шириной около двух метров. По правой его стороне на всю высоту стояли стеллажи со снарядами, а через каждый метр были разложены толовые шашки с детонаторами, к каждой из них был подведён провод. Метров через десять тоннель под прямым углом поворачивал влево. Он тоже был загружен снарядами разных калибров, все – советских систем.

Ильин с бойцами направился к выходу. У двери они встретили офицера-сапёра, который с солдатами осматривал перерезанные провода. Крепость была крепко «обложена» взрывчаткой, и Ильин получил приказ быстро покинуть помещение.

Цепляясь за кустарник, лейтенант вместе с разведчиками стремительно скользнул по обрывистому берегу Западного Буга вниз, к воде. Берег огласился ликующими голосами. По серебристой глади пошли круги волн.

– Ну вот мы и пришли, – проговорил Григорий и зачерпнул каской речной воды.

Вдоль берега валялись неубранные трупы тех, кто осмелился перейти эту реку, осквернить советскую землю.

В эти самые минуты четыре бойца 212-й стрелковой дивизии у форта «Граф Берг» по цепи передали команду: «Знамя вперёд!» Его понесли четыре артиллериста 655-го артполка во главе со старшиной Иваном Кутовым. Через мгновение ветер подхватил победное знамя, которое заалело над крепостью.

Глава 48. Брестская улица на запад нас ведёт…

Вскоре прекратились взрывы снарядов, прилетавших из-за Буга, смолк перестук пулемётов на окраинах, с рёвом промчались на запад советские танки, осторожно, крадучись вдоль домов, прошла разведка, и потекли по полуразрушенным улицам Бреста бесконечные колонны пехоты. В городе бойцы увидели огромное пепелище. На месте домов торчали почерневшие трубы, как мрачные кресты на огромном кладбище гитлеровцев. Улицы были усеяны немецкими трупами, забиты изуродованными танками, артиллерией и миномётами…

Постепенно на тротуарах появились и выжившие жители Бреста. Люди с волнением вглядывались в пыльные, усталые, но победно весёлые и такие родные лица солдат с привычными звёздочками на пилотках.

С удивлением и восторгом они смотрели на эту сильную, уверенно шагающую вперёд армию, на её оружие, военную технику, и слёзы застилали им глаза. То были не слёзы страха и отчаяния, с которыми провожали они отступавших солдат в сорок первом. Нет, люди плакали сейчас от радости, гордости, счастья. Но в этих слезах были и капли горечи прежних воспоминаний, тоски о тех, кого уже нет, мыслей о том, что пережил и выстрадал белорусский народ. Брестская же крепость встретила освободителей суровыми руинами казарм из тёмно-красного, цвета запёкшейся крови, кирпича, которые ещё дымились – враг взорвал перед уходом часть своих складов, а при штурме города крепость бомбили и советские самолёты.

Для передовых частей, спешивших на запад, следы боёв 41-го года были скрыты дымкой недавнего сражения. Да и слишком уж часто доводилось видеть всевозможные развалины – глаз долго не задерживался на них.

И что знали эти молодые воины 44-го года о событиях, когда-то разыгравшихся здесь? Лишь немногие слышали какую-то смутную легенду о боях за Брестскую крепость. История её героической обороны лежала ещё далеко впереди, за чередой будущих лет, а перед ними, творцами мировой истории, была неоконченная война, ещё не до конца добытая победа.

Наши войска двигались вперёд, на запад, за Буг, преследовать и добивать врага. Вместе со всеми шёл и Григорий Ильин. «Милая Надя! – писал он в письме. – Мы с тобой обязательно встретимся. Немецкой нечисти скоро придёт конец. Под ударами наших войск фашисты откатываются на запад. Моя фронтовая жизнь проходит всё время в походе. Домом служит плащ-палатка. Каждый день встречаем врага на новом месте. Берегите себя. Крепко целую. 28 июля 1944 года».

А в это время над Брестом, над разрушенной крепостью, над спокойным Бугом уже стояла тишина фронтового тыла. И на берег реки, на восстановленную границу выходили солдаты в зелёных пограничных фуражках.