Битва на Неве
Предисловие:
Широко простёрлось княжество Новгородское. Раскинулось оно от Финского залива до самого Белого моря и седых Уральских гор. Высоко над ним вознёсся собор Святой Софии — гордость новгородцев. Сверкал рубином в оправе княжества — Великий Новгород.
Ох, своенравен и ершист этот горделивый вольный град.
Назначил как-то князь Ярослав Всеволодович сына Фёдора на сидение в нём. Но отверг его Новгород. Выказал норов, потребовал с князя младшего — семилетнего Александра.
И вот много лет спустя венчались в Торопце, на родине княжны Ростиславы Мстиславны, сын её Александр и Прасковья, дочь князя Брячислава. И тут проявил норов юный князь. Настоял на своём: дважды дали свадебный обед — в Торопце и Новгороде. Выказал юный князь Александр Ярославович почёт и уважение Великому Новгороду, за то избрание.
Глава 1
— Помолчи, Анират, — шёпотом попросила Текуса.
Белобрысая, босоногая девочка замерла бельчонком, прислушиваясь к звукам ночного леса. Тишина кралась отовсюду, зловещим мраком окутывая всё окрест. Даже ветер притих настороженно, не решаясь шелохнуть ненароком листочек или былинку, чтобы не нарушить общей напряжённой затаённости.
— Чего застыла? — возмущённо спросил мальчишка. — Зря я тебя взял. Надо было Завида позвать.
— Пошёл бы он с тобой в ночь? Не смеши меня, — девочка опустила на траву ивовую вершу.
— Может и пошёл бы, — неуверенно проговорил Анират.
— Раньше надо было идти, пока солнце не село. Так у тебя всё не по-людски.
— Да я ведь работал. Весь день скотину пас.
— Ну да. Жаль только мать хворостиной разбудила, а так бы ты её до утра пас. Вон обгорел как.
Анират плюнул с досады и сбросил с плеч большую вершу.
— Тихо, не шуми, — зашипела на него Текуса.
— Да мы так с тобой и до утра не управимся, — надулся мальчишка.
Из-за туч медленно выползла полная луна. Голубой неверный свет упал на притаившийся лес и причудливо разрисовал глухими тенями, в глубине которых громко хрустнула ветка. Замершие дети, заголосив, суетливо похватали верши и помчались сквозь заросли в сторону реки.
— Стой, Текуса! Подожди! — взмолился вскоре Анират.
Он бежал из последних сил, задыхался, еле переставляя заплетающиеся ноги, и судорожно сжимал в руках ивовую вершу. Сестра, не слушая причитаний мальца, бежала, задрав подол сарафана, до самой реки. Лишь у воды она остановилась, сбросила на землю снасть и присела, дожидаясь брата. Тот добежал и обессиленно повалился на песок, тяжело дыша.
— Давай здесь поставим верши и пойдём домой, — предложила Текуса.
Мальчик согласно кивнул. Здесь на просторе страх не так сильно давил на детские души. Рядом, внушая спокойствие, тихо бежала река. Лунная дорожка призрачно мерцала, ломаясь зигзагами, да рыба, временами, шумно била хвостом по глади воды. Анират взял снасти и пошёл к воде. Пока сестра наблюдала за округой, он возился в реке, ставя метки и основательно закрепляя снасти, чтобы не унесло течением.
В лесу взметнулся раздражённый крик потревоженной птицы, а над речным покоем зазвенел тревогой голос девочки:
— Анират, быстрее шевелись.
— Ну чего разоралась? — испуганно отозвался мальчик.
— Кто-то следит за нами. Я чувствую.
Текуса замерла у самой воды, вглядываясь в черноту леса, таящего неведомую угрозу. Шумно, раскидывая брызги, малец выбежал на берег к сестре. Дети помчались вдоль реки, пытаясь уйти подальше от этого опасного места.
Вдруг впереди за пригорком показались костры. Стреляя в небо снопами искр, они ярко освещали берег, заставленный множеством пёстрых шатров, вокруг которых тенями сновали люди. На реке, взметнув в небо кресты мачт, замерли тёмные силуэты шнеков.
Дети притаились за холмом.
— Кто это? — спросил, заворожённый множеством костров и народа, мальчик.
— Свеи пришли нас убивать, — прошипела Текуса. — Иди за мной и не шуми. Нужно предупредить наших, что враг на Невайоке.
Девочка ухватила брата за рукав рубахи и потащила в лес. Осторожно, временами замирая, кралась она вглубь леса, изрезанного глухими чёрными тенями. И вдруг одна из теней отделилась от дерева и вцепилась в мальчика. Испуганный, полный ужаса детский крик разорвал ночную тишину леса.
Текуса бежала, задыхаясь от страха. Словно обезумевшая лань бежала сквозь кусты, ломая ветки, царапая руки и ноги. Но вдруг замерла. За озиралась. Заскулила по щенячьему, в отчаянии осознавая, что брата нет рядом.
— Анират, — позвала она, в тревожном предчувствии беды. — Ани-и-ират.
Слёзы, двумя дорожками, покатились по грязным щекам.
— Ани-и-ират.
Девочка, дрожа и всхлипывая, крадучись побрела обратно, преодолевая дикий страх. Вначале она даже не поняла, что происходит. На небольшой прогалине полукругом замерли войны, а перед ними на траве, раскинув руки, лежал Анират. Над ним, стоя на коленях, склонилась серая фигура в капюшоне. В окровавленной руке она сжимала сердце мальчика.
— Ани-и-и-ират, — взвыла Текуса и с разбегу вцепилась в серый капюшон.
Но убийца ловко вывернулся, схватил девочку за волосы и повалил на траву. Взметнулась рука с зажатым, как кинжал, крестом. В мертвящем свете полной луны, крест описал дугу и глубоко вонзился в грудь Текусе.
— Вот вам, язычники, святое причастие, — сказал человек в капюшоне.
Глава 2
Кнехт ярла Биргера Эйрик сидел у костра и поглядывал на монаха, старательно смывающего с рук кровь у одного из шнеков. Негромко переговариваясь, войны заканчивали разгрузку и неторопливо разбредались, устраиваясь у костров, где в котлах доходила пшеничная каша с мясом. От соседнего костра слышалась негромкая перебранка.
— Ты видел, как ловко он вырезал им сердца, — спросил Эйрик.
Старик, сидящий напротив, молча ковырял палкой в костре и не счёл нужным отвечать. За свою долгую жизнь Олаф видел всякое. Это Эйрик — мальчишка — способен всему удивляться. Наивный юнец, свято верящий в то, что мир разумен.
— Как же так, — недоумевал мальчик. — Ведь мы целуем этот крест, когда исповедуемся. Разве можно убивать крестом? Я больше не смогу его целовать.
— Ты видел, как молятся наши рыцари-крестоносцы? Преклоняют колено и втыкают перед собой меч. У священника крест — это тоже меч, данный ему Господом. Не тебе, деревенщине, судить о поступках служителя Господа. Если ты однажды откажешься целовать крест, — сказал Олаф. — Тогда монах причастит тебя через сердце, как этих язычников.
Старик захохотал, сотрясаясь всем телом и булькая горлом, будто полоскал его. Обиженный мальчик насупился и отвернулся. Олаф и Эйрик были из одной деревни и потому мальчишка держался поближе к старику. Только вот, характер и подначки старого односельчанина очень не нравились Эйрику. Здорово раздражали не смешные шутки и этот булькающий смех.
— Правда, что теперь это будет наша земля? — спросил мальчик, неспособный подолгу молчать.
— Ярл Биргер сказал, что мы пришли сюда навсегда, — криво усмехнулся Олаф.
— Это хорошо, — улыбаясь своим потаённым мыслям, мечтательно проговорил Эйрик.
— Да, — хитро зыркнул на юнца старый воин. — Только сначала, нужно будет вырезать всех живущих на этой земле язычников. Ты же у нас крови не боишься?
Олаф снова затрясся и забулькал горлом, насмешливо глядя на бледного мальца. Все эмоции и мысли мгновенно отражались на простом и грубоватом юном лице. Старика это забавляло. Эйрик снова отвернулся к реке и стал разглядывать шнеки.
— А потом, — не унимался старый. — Нам нужно будет перебить покровителей этих язычников — новгородцев. А еретики Новгорода — это тебе не язычники. Крови будет много. Все напьёмся.
Глава 3
Горбатый слуга, слегка пригнувшись, ловко прошмыгнул в богато украшенный шатёр, перед входом в который развевался личный штандарт представителя древнего рода Фолькунгов — ярла Биргера Магнуссона. Тот сидел в глубине шатра, навалившись на грубо сколоченный стол, укрытый пёстрым персидским ковром. Слуга расторопно расставлял серебряные подносы с заморскими фруктами и чаши с горячим парящим мясом. Скособочившись на неудобном кресле, покрытом (экзотической в этих местах) пятнистой шкурой гепарда, ярл старательно выводил гусиным пером на куске пергамента готические вензеля. Слуга, бережно держа небольшой бурдюк, аккуратно наполнил стоящий перед ним золочёный кубок. Биргер перестал писать и потянулся за вином.
— Паршивое вино, — ярл состроил обиженную гримасу. — Из-за бурдюка, вино пропахло овчиной и приобрело кислый вкус.
— Дай Бог, чтобы это было нашим самым сильным огорчением, — улыбнулся, вошедший следом за слугой, монах.
— Думаю, что так оно и будет, — расплылся в довольной улыбке ярл.
— Мне казалось, что ярл Биргер Магнуссон всегда очень осторожен, а сейчас я вижу, что он совершенно не опасается новгородцев с их юным князем.
— Помилуйте, майстер Эйкхарт! Нас, когда подойдут шнеки ярла Ульфа Фаси, будет несколько тысяч, что нам может противопоставить этот юнец. Несколько сотен новгородских ополченцев, да свою малочисленную дружину.
— Я понимаю, что для Вас, ливонского рыцаря и ярла, слова какого-то монаха-доминиканца — ничто, но тем не менее прошу Вас не быть беспечным.
— Нет, ни о какой беспечности и речи быть не может, — воскликнул ярл. — Вы просто не знаете в каком ужасном положении оказались наши враги. Их земли недавно сильно разорил татарский конунг Батый. Теперь этим варварам нужно время, чтобы собрать силы, а мы сейчас этим воспользуемся. Пока они будут прятаться по своим городам и зализывать раны, мы отстроим на этом месте крепость. Затем, двинемся на Алодьёку, которую варвары зовут Ладогой, и там заложим укрепления. Время, когда здесь властвовал Новгород, закончилось.
— Думаю, новгородский князь и сами новгородцы с Вами не согласятся, — печально улыбнулся монах.
— Всё равно им придётся с этим смириться, — ярл поёрзал, пытаясь пристроить поудобней свои костлявый зад, в жёстком походном кресле. — Послушайте, что я этому юному князю написал: «Если хочешь противиться мне, то я уже пришёл. Приди и поклонись, проси милости, и дам её, сколько захочу. А если воспротивишься, попленю и разорю всю и порабащу землю твою и будешь ты мне рабом и сыновья твои». Как Вам моё послание варварам?
— Напрасно Вы его дразните. Юность может быть очень дерзкой, — монах задумчиво покачал головой.
— Если он настолько безрассуден и глуп, то пусть приходит. Я выпущу ему дурную кровь, — Биргер довольно хохотнул. — Вы, Эйкхарт из Хохайма, надеюсь, не будете против того, чтобы я выпустил немного крови еретикам.
— Вы, уважаемый ярл, наверно знаете, что я родился в семье тевтонского рыцаря? — смиренно опустил глаза монах. — А в них с детства приучают не бояться крови.
— Да. Я слышал уже о том, как ловко Вы вырезаете сердца язычникам, — ярл сморщился от кислого вина. — Вы их так же ненавидите, как и я.
— Боюсь, что Вы, уважаемый ярл, заблуждаетесь, —возразил монах. — В отличие от Вас, я их всех люблю.
Ярл удивлённо задрал брови и, едва не подавившись вином, разразился заразительным хохотом.
— Это отличная шутка, майстер, — он хлопал себя по ляжкам и задыхался от смеха, раскачиваясь и расплёскивая вино.
Монах смиренно ждал.
Когда ярл немного успокоился, майстер Эйкхарт продолжил:
— Если быть точнее, то я люблю не самих язычников, а их души. В каждом человеке есть частица Бога — это бессмертная душа. Люди, погрязшие в язычестве и ереси, пачкают то, что принадлежит Богу. И я, по мере сил своих, стараюсь помочь своему Господу. Чем раньше я отправлю эти души на небеса, тем менее они погрязнут в грехе и меньше нужно будет труда, чтобы их очистить.
— Вот как! — воскликнул ярл Биргер, вытирая выступившие слёзы. — Думаю, дорогой мой майстер, что все эти варвары не смогут по достоинству оценить Вашей бескорыстной любви.
Глава 4
Славен великий Новгород своими мастерами изографами и иконописцами. Удивительной красоты светлоликие иконы и фрески украшали гордость новгородскую — Собор Святой Софии. От самой зори до полудня стоял в нём на коленях перед образами юный князь.
«Как быть, — думал князь Александр Ярославович. — Как понять где правда? Ведь как не реши всё равно будешь неправ. Сидеть и ждать, когда придёт подмога и накопятся силы, чтобы выступить против свеев? Чушь. Силы достаточной никогда не будет, так как к свеям тоже станет прибывать подмога. Скоро не одни ливонцы будут здесь, а весь тевтонский орден пожалует на новые земли. Ощетинятся копьями, оседлают дорогу из варяг в греки и не выковырнуть их тогда вовек.
Остаётся идти и бить свеев. С кем? Было бы с кем, не ломал бы голову, а пошёл бы не раздумывая. Но не отпустит Новгород дружину со мной, так и будет сидеть, ожидая лучшего времени, а его уже не будет. Увести с собой малую дружину, так там ведь новики да дети боярские, да и ополчения того наберётся с кошкины слёзы. Как тут быть? Как одолеть с ополчением из крестьян и торговых людей, закованных в броню рыцарей, с детства обученных воевать?
А может всё просто — вышло моё время, и Господь решил призвать к себе. Тогда хоть в погреб спрячусь — всё одно, призовёт и пойду как милый. Отказаться не получиться».
Юному князю, девятнадцатилетнему, не хотелось за кромку. Ведь только семью завёл. Не успел ещё даже распробовать: каково оно быть женатым. Не верила юность, что решил Господь оставить молодую княжну Прасковью вдовой.
«Неужто, Господь испытывает веру мою? Посмотрит он на меня с неба и скажет: «Нет в тебе, голубь мой, истиной веры, уж больно ты разумен. Взгляни вон на Давида, ведь двенадцать лет было мальчишке, а вышел и встал против воина и великана, когда все мужи великие убоялись. И в чём была сила у этого пастушка? Не в разуме его, а в вере наивной, что правда за его спиной, а значит и Господь его стоит за ним, — так рассуждал юный князь, пребывая на коленях перед образами. — А стало быть: если дал мне Господь испытание, значит, даст и силы его преодолеть».
Даже здесь, в прохладе Святой Софии, были слышны ор и гам народа, бушующего на площади. Новгородцы и дружина князя сошлись перед собором на вече. Горожане резко разделились на тех, кто желал ждать подмоги и на тех, кто готов был немедля идти бить шведов.
Тихо подошёл к Александру архиепископ Спиридон, сопровождаемый монахом.
— Напрасно терзаешь душу свою князь, юн ты и горяч. Смири гордыню.
— То не гордыня, святой отец. Не хочу я славы, а желаю пользы для княжества и для всей Руси. Не гоже позволять свеям пустить тут корни и разбрестись по княжеству. Не осилим их тогда, даже с подмогой. Нельзя нам ныне терять время.
— Не дадут тебе новгородцы увести дружину. Видишь, как волнуется народ. Не убедить тебе их. Молод ты.
— Пойду с малой дружиной, — горячился князь.
— Неужто поведёшь отроков и сынов боярских на убой. Да и у самого борода ещё не отросла. Там ведь не в бирюльки играть придётся. Там лыцари ливонские — мужи злые до сечи, — сердился архиепископ.
— Так ведь и сам пойду, за спинами прятаться не стану, а если надо, то и голову сложу.
Видел Спиридон не удержать юного князя, слишком горяч и самонадеян тот.
— Господь с тобой, — благословил он Александра.
— И меня благослови, отче, — выступил из-за спины архиепископа монах. — Пойду и я с ними.
— Пригляди за ним, Павсирий, — попросил Спиридон, осеняя крестом монаха.
Многие криво усмехнулись, когда выкрикнул Александр свою младшую дружину. Птицей взметнулся ввысь ломкий голос юного князя:
— Братья! Не в силе Бог, а в правде!
И не дожидаясь никого, отбыл Александр Ярославович с малой дружиной из Новгорода. Те же, кто хотел бить шведов бросились за ним вдогон.
Глава 5
Густой предутренний туман плотным одеялом накрыл лес. Клубясь вслед лошадям, глушил он звуки и оседал каплями на плечи. Люди двигались среди деревьев, тихо переговариваясь между собой. Лошади временами всхрапывали да позвякивали удилами. Небольшой отряд, из дружинников князя и новгородского ополчения, крался сквозь чащобу.
Юный князь Александр всю дорогу недовольно поглядывал на старого монаха.
«Ладно ехал бы себе в обозе, — думал князь, раскачиваясь в седле. — Кто-то же должен прочесть заупокойную павшим в бою. Правда, я и сам могу это сделать, но ведь и я могу пасть, тогда лучше, если воинов проводит монах. Однако этот старик, глянь какой неугомонный, взобрался на кобылу. Да ещё и копьё с хоругвью в руках держит. Ни щита у него, ни брони. Горе-воин. Того и гляди, впереди всех поскачет в сечу. Умора».
— Ты охолони малость, Павсирий, — усмехнулся снисходительно князь Александр. — Не лезь в самое пекло. Воев умелых и без тебя хватает.
Монах ехал, отвернувшись и делая вид, будто не слышит.
— Чего молчишь старый? — сердито набычился князь. — Воды в рот набрал?
— А чего мне с тобой лясы точить? — ерепенился монах. — Ты юный и дерзкий, а я старый и мудрый. У тебя своя правда, у меня своя. Хорошо лишь то, что одно, богоугодное, дело будем делать — бить супостата.
Юный князь поёрзал недовольно в седле. Раздражал его этот несговорчивый седой монах.
— Ты клобук-то свой сними да надень шлем, раз уж решил с нами в сечу, — посоветовал Александр.
— А на кой мне твой шлем? — удивился монах. — мой клобук и есть мой шлем спасения. А крест мой — доспех мой. А копьё моё — орудие гнева господня.
Он поправил на голове вязанную шапочку и накинул капюшон — куколь. Снова ехали молча, думая каждый о своём.
«Не так уж и стар он, — князь искоса поглядывал на хмурого монаха. — Руки вон какие крепкие. В седле не горбится. Сидит как воин. Копьё держит сноровисто, многим ополченцам нечета. Ой непрост ты старый. Ой непрост. Бывалый старик. Бывал, значит, в сече».
— А чего ты говорил о правде твоей и моей? — спросил любопытный князь. — Разве она не одна на всех?
— Даже господь триедин, — буркнул монах. — А ты единой правды захотел.
Снова ехали молча, каждый окунулся в свои думки.
— Вот взгляни, — прервал молчание Павсирий. — Вроде мы одно войско, а хоругви у нас разные. У тебя князь на хоругви Пантократор — Спас Вседержитель, у новгородцев на хоругви София — Премудрость Господня, а у меня святой Георгий убивающий змея.
— Всё так, — подтвердил юный князь. — А как же иначе?
— А тогда скажи мне, — заглянул в глаза князю старый монах. — Ты почто идёшь бить свеев?
— Я иду защищать княжество и землю новгородскую, — горделиво глянул на монаха Александр.
— Так оно и есть, — кивнул Павсирий. — На то у тебя и Спас Вседержитель. А новгородцы идут бить свеев за данников своих, за язычников. У них и Премудрость Господня. Всем господь дал защиту, даже язычникам, не верящим в него. А я вот иду биться за веру нашу православную. И у меня на хоругви Змееборец. Вот и получается: вроде все мы вместе, а каждый идёт за своим.
Глава 6
Луч солнца скользнул по макушкам сосен. Сусальным золотом украсил небо на востоке. Серый туман клубами плыл со стороны реки. Скользнули в нём из леса неясными призраками новгородцы. Побежали молча храня в себе стальную решимость. Лишь земля тихонько дрожала от топота ног, будто предвкушая смерть сотен несчастных. Первый испуганный крик. Натужное кхеканье и удар мечом. Началась бойня на берегу Невы. Брызнула в разные стороны тёплая людская кровь. Взвыли нечеловеческим криком первые раненые. Заварилась крутой кашей лютая битва. Разнеслась над сечей злая брань. Слабых здесь не было. Столкнулись отчаянной храбрости воины…
Время шло неумолимо. Скрежетом металла и жалобным воем раненых наполнялась битва. Солнце уже перевалило за полдень, а всё так же неутомимо звенели мечи, трещали копья. Песок, пропитанный кровью, чавкал под ногами словно глина. И начали шведы понемногу теснить новгородцев. Медленно, шаг за шагом отжимали они воинов Александра обратно к лесу. Казалось, чуть и дрогнут ряды русичей.
— Зришь ли своего врага, — вытирая пот с лица, спросил Александр у Павсирия.
— Зрю, — ответил тот. — Вон он мой змей.
Прикрытый стеной охраны из рыцарей-крестоносцев, майстер Эйкхарт из Хоххайма насылал проклятия на новгородцев, высоко над тонзурою вознеся свой крест.
— Я тоже зрю своего, — князь указал копьём на окружённого рыцарями-телохранителями ярла Биргера.
Тот уже давно зазывал князя Александра Ярославовича на рыцарский поединок.
— Знать пришло наше время, — Павсирий осенил Александра крестным знамением. — Иди князь с Богом.
— Господи спаси и сохрани, — прошептал юный князь и помчался на ярла.
Никто не посмел встать на пути у двух поединщиков. Сшиблись они так, что кони присели на ноги. Крепкие оказались у обоих щиты и броня. И стали они кружить, выискивая — куда бы ткнуть.
Павсирий тем временем поскакал к монаху и схлестнулся там с охраной. Надёжной оказалась стена из рыцарей-крестоносцев. Ловко они перехватывали Павсирия, не давая приблизиться к своему священнику.
«Их так просто на козе не объедешь, — кручинился он. — Знать битые воины. Не одну заваруху, видать, прошли эти лыцари. Глупых среди них нет».
Понял монах, что можно сгинуть без толку и отъехал немного. Стал выискивать подходы к своему врагу.
Тем временем юный князь изловчился и вбил копьё в глаз ярлу Биргеру, через прорез шлема. Упал на песок сражённый ярл. Метнулись к нему рыцари-телохранители, прикрыли собой и не дали добить. Обхватили со всех сторон тело Биргера и бегом понесли на шнек.
Вскричали радостно новгородцы.
И тут будто осенило Павсирия. Приподнялся он на стременах и метнул копьё через головы охранников в грудь майстеру Эйкхарту. Насквозь пронзило тяжёлое копьё хрупкое тело и опрокинуло навзничь. Бросились рыцари к своему священнику.
Павсирий же, оставшись без оружия, поехал посреди сечи и молился, осеняя крестным знамением новгородцев. Многие увидев его, укрепились в вере. И ведомые князем Александром, потеснили понемногу супостатов обратно. И вдруг дали те слабину, многие из них видели, как пал ярл и потому — оставив бой, бросились спасаться на шнеки. Погнали тогда уже новгородцы шведов. Били смертным боем, не щадили никого.
А солнце уже закатилось за сосны и сумрак стал опускаться на землю.
Из-под груды тел осторожно поднялся ошеломлённый мальчик. Павсирий подъехал к нему и спросил:
— Ты кто?
— Я Эйрик, — ответил юнец. — Воин ярла Биргера.
— Держись за стремя, воин, — усмехнулся Павсирий. — Бо посекут тебя разгорячённые новгородцы.
Так вдвоём и отправились они по берегу, заваленному порубленными телами.
От леса прилетела ворона и, громко каркнув, опустилась на труп. Обломок копья торчал у того из горла. Голова была повёрнута и широко открытые, остекленевшие глаза пристально смотрели на мальчика. Это был Олаф.
— Не соврал ярл Биргер, — тихо сказал Эйрик. — Многие остались тут навсегда.
Послесловие:
Велика была та победа. Надолго отвадили шведов от земли княжества новгородского. Восславили все юного князя Александра Ярославовича и прозвали его Невским.
Но уж больно своенравен и спесив Великий Новгород.
Показалось вольному граду, что возгордился юный князь той победой. И указали новгородцы ему на дорогу из города.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге
