Безумица

Глава 1

5 часов утра. Что-то рано я проснулась. Что-то важное должно быть сегодня. Ах, точно! Сегодня мой день рождения! Мне исполняется 12 лет. Папенька обещал созвать множество гостей. Как же это чудесно! Что-то новое будет сегодня!

Я живу в семье дворянина. Не сказать, что мы живём богато, но и не бедствуем. Мой прадед был крепостным, но с приходом Петра получил возможность пробиться в дворянство. Теперь, спустя несколько поколений, мы уже прочно закрепились в дворянском положении. Пусть и не родовитые, как Волынские, зато не в поле. У нас семья не очень большая. Матушка родила 15 детей за всю свою жизнь, но выжили только трое: я и две мои сестры. Мы родились в один день. Они похожи друг на друга как две капли воды: мягкие черты лица, голубые глаза, волосы цвета пудры нашей гувернантки, но Катенька выше Аннушки. Наверное, это потому, что Катенька родилась на 7 минут раньше. Я отличалась от них только тем, что у меня были темнее волосы и глаза. Матушка наша была потомком родовитых, но обедневших дворян. Возможно, поэтому она вышла замуж за папеньку? Она была строгой, но доброй женщиной, часто придиралась к нам, особенно ко мне, но она любила нас троих, потому что лицом мы пошли в неё. Она хотела выгодно отдать нас замуж и не скрывала этого ни от нас, ни от папеньки. Скоро придёт сенная девка. Как я сказала, сегодня торжество в честь нас троих, опаздывать нельзя.

Сенная девка вскоре вошла и отдёрнула шторы.

— Барышни, пора собираться, вас ждут к завтраку.

Я сделала вид, что только проснулась. Лениво поднялась и посмотрела на неё недовольно. Это была девушка немного старше меня, лет шестнадцати, с длинной тугой косой и карими глазами. Она смотрела виновато и испуганно. Я смягчилась и немного улыбнулась ей. Оглянулась на сестёр. Они только проснулись, сели в кровати и смотрели то на меня, то на девку, то друг на друга. Я первая встала и велела Палашке (так её звали) готовить меня к завтраку. Сёстры тоже позвали сенных девок. У каждой из нас была своя ширма для туалета, своё зеркало и общий платяной шкаф. В комнату вошла Мими, наша гувернантка. Ещё две девушки несли какие-то немыслимые сооружения. Оказалось, это наши платья. Сначала мы надели рубаху и прочее бельё, а потом на нас стали натягивать корсет. Я один раз видела, как выдавливают сок из винограда, чтобы потом делать вино. Так вот, я почувствовала себя тем самым виноградом. Меня будто хотели сжать до размера мухи. Когда эта процедура закончилась, мне было тяжело дышать. Потом на нас надели каркасы, которые назывались фижмы, потом сами робы и стали делать причёску. Обычно по дому мы ходим с косами, которые не хуже, чем у сенных девок (наш папенька любит древнюю культуру нашей страны). Через щели в ширмах я могла видеть сестёр. У них на головах было что-то не менее странное. Когда все приготовления завершили, я не узнала себя в зеркале. Там, вместо простой лёгкой девочки, я увидела какую-то напудренную и всю перетянутую куклу. Я бы рассмеялась, если бы не было так больно. Потом мы стали спускаться вниз, где нас ждали папенька и маменька.

Спускаться по лестнице было сложно. Фижмы были достаточно широки для шага, но из-за корсета было невозможно никакое движение тазом. Если бы не Палашка, я бы упала. И зачем нас так нарядили? Мими сказала, что так нужно одеваться, чтобы выглядеть хорошо в приличном обществе. Либо у приличного общества отсутствует вкус, либо им нравится наблюдать за беспомощностью девушек. От негодования у меня закружилась голова, и я повалилась. Мими подхватила меня. Кое-как мы добрались до столовой. Папенька и маменька уже сидели там. Они тоже были одеты непривычно. Я видела их такими только один раз, когда к нам в гости приезжал какой-то генерал. Мы сели за стол. Завтрак ещё не подали, поэтому мы сидели и ждали. Матушка возмущалась и то и дело посылала Палашку на кухню. Голос у маменьки был спёртый, глухой и тихий. Наверное, её тоже перетянули корсетом. Папенька тем временем разговаривал с нами:

— Девочки, сегодня ваш день рождения, поэтому сейчас мы едем в летнее поместье, чтобы встретить там гостей.

Ладно, хоть что-то стало понятно. Наконец подали завтрак. Всё время Мими сидела рядом с нами и наблюдала, иногда делала замечания. Впрочем, в этом ничего нового. Я ела куриный бульон и думала, какие это гости к нам приедут, что надобно одеваться по-парадному? Аннушка сидела с унылым лицом, она не любила куриный бульон, поэтому сразу принялась за пирожок. А мне было всё равно. Мне нравилось просто сидеть всей семьёй и разговаривать на всевозможные темы. Вскоре Мими заметила Аннушкин несъеденный бульон и велела доесть. Аннушка сказала, что сыта. Но её никто не отпустил из столовой. Уже через пару минут Аннушка смотрела в стол и хныкала, а родители и Мими в один голос кричали на неё. Я обняла Аннушку за плечи. Она посмотрела на меня удивлённо. Родители на секунду замолчали.

— Она же сказала, что сыта. Зачем вы её заставляете?

Тишина продлилась ещё минуту. Потом они втроём накинулись на меня, забыв про Аннушку и её бульон. Я пыталась доказать им сквозь крики, что переедать вредно, что это ухудшает здоровье, но они меня не слушали. Кончилось всё тем, что меня отправили в спальню и не дали окончить завтрак. В спальне эмоции вышли. Нет, не злость, не обида. Я беспокоилась за Аню. Как она там? Вскоре поднялись и мои сёстры. Судя по опухшему носику Аннушки, бульон она всё-таки съела. Зачем такое насилие? Вскоре нам сообщили, что экипаж подан и надобно спускаться и отправляться в путь.

Внизу стояла небольшая карета с четырьмя лошадьми. Мы все сели внутрь: я, Катенька, Аннушка, маменька, папенька и Мими. Мы тронулись. Деревья мелькали. Мы видели речку, на которую ходили купаться летом, тайком, когда Мими засыпала. Улыбка невольно появилась на моём лице. Путь занял около пятнадцати минут. И вот мы уже на крыльце летнего поместья. Я была здесь только пару раз в жизни. Обычно здесь мы проводили званые вечера, на которые меня и сестёр не брали из-за возраста. Мы зашли внутрь. Мне хотелось всё здесь осмотреть, зайти в каждую комнату. Я спросила об этом Мими, потому что маменька и папенька были заняты приготовлениями. Она разрешила. Мы с сёстрами побежали вверх по ступеням на балкон. Мы строили догадки, кто же к нам приедет. Катенька думала, что генерал. Аннушка — что императрица. Мы посмеялись. У меня даже предположений не было, но скоро наши сомнения развеялись. Гости подъехали уже через десять минут.

Как я уже говорила, ждать пришлось недолго. Уже через несколько минут Палашка прибежала за нами и позвала вниз. Там стояли наши родители и Мими. Оказалось, что сейчас мы будем встречать гостей. Мы стояли на пороге и ждали. Палашка побежала за крепостными музыкантами — ибо денег у нас на что-то другое просто не было.

Послышались шаги на улице. Какой-то незнакомый мне крепостной мужик в парадном наряде открыл дверь. Вошли трое: пожилой мужчина лет тридцати пяти, женщина примерно того же возраста и молодой человек лет пятнадцати. Последний был высок, статен и величествен на вид. Глаза тёмные, волосы светлые, взгляд умный. Не кавалер, а мечта! Он надменно и равнодушно осмотрел нас. Его взгляд остановился на Катеньке, но лишь на секунду. Потом папенька представил нам пришедших и нас им. Оказалось, что это был наш сосед Верейский Иван Николаевич с женой Еленой Григорьевной и сыном Кириллом Ивановичем. Кирилл Иванович! Как звучит! Наверное, он специально ведёт себя надменно, чтобы показать свой статус, а на деле очень приятный человек. По крайней мере, в это хотелось верить. Мы раскланялись. Верейские прошли в зал, где уже играли музыканты. Я мельком бросила взгляд на сестёр. Кажется, Кирилл Иванович им тоже приглянулся.

Мы стояли ещё минут пятнадцать, как дверь снова открылась и вошли ещё четверо: две полноватые женщины лет тридцати пяти и двадцати, очень худой мужчина во фраке и такой же худой мальчик около четырнадцати лет. Они весело переговаривались. Мы представились друг другу. Оказалось, что это тоже наши соседи — имена которых я не запомнила, а фамилия, кажется, Серебряковы. Две женщины были матерью и замужней дочерью, а мужчина и мальчик — отцом и сыном. Я запомнила только имя мальчика: Серебряков Филипп Макарович. Мы также раскланялись, и гости удалились в зал к Верейским. Папенька сказал, что должна приехать ещё одна семья.

Через полчаса ожидания прибыли и они: очень высокая и худая женщина с властным взглядом, лысый и полноватый мужчина и, по-видимому, их сын лет шестнадцати. Их фамилия была Мещерские. Имена не запомнила, но зато оказалось, что отец семейства был графом. Мы раскланялись.

Поскольку никого больше не ждали, все вместе прошли в зал, беседуя о погоде и сортах кофе. В зале было очень светло, играла музыка, и некоторые танцевали. Папенька ненадолго отделился от нас, подошёл к крепостному у двери, что-то сказал ему. Тот сразу куда-то пошёл. Я удивилась, но мне было не до этого. Всё было настолько ярким, что резало глаза. Через несколько минут появились крепостные с закусками и какой-то жидкостью в бутылках. Интересно, что это? Написано «водка». Но это ни о чём мне не сказало. Я спросила у Мими, которая стояла рядом. Она объяснила, что это такой напиток, который непозволительно пить дамам и, тем более, таким юным, как я. Принесли прозрачные и очень красивые рюмки. Туда налили эту самую водку. Сказали короткий тост на французском. Я не поняла — ведь ещё не знала языка до такой степени. Выпили. Закусили. Это повторилось ещё несколько раз.

Потом пригласили за стол в соседней комнате. Сели. Кирилл Иванович сел рядом с Катенькой. Похоже, она всё-таки ему больше всех приглянулась. Аннушка тоже не отставала — села с ними рядом. Они что-то обсуждали, кажется, это была литература, популярная в последние годы. А я была голодна как собака, но не забывала про этикет. Я ела супы, пироги и многое другое так, будто у меня внутри огромная дыра без дна. Но ради приличия я старалась поддерживать беседы. Филипп Макарович сидел рядом со мной. Он оказался очень интересным человеком. Мы рассказывали друг другу анекдоты, смеялись. Всё шло просто отлично.

Принесли вино. Папенька поднял бокал:

— За наших девочек! — выпил.

Все тоже выпили, и беседа продолжилась. Через какое-то время все встали и дружно пошли в гостиную на втором этаже. Когда мы бегали с сёстрами по дому, мы зашли и туда. Там стоял огромный красивый рояль. Все расселись на диваны. Кто-то крикнул:

— Просим, Наталья Антоновна!

Все дружно подхватили. Наталья Антоновна, та самая полноватая женщина лет тридцати пяти, села за рояль. Откинула крышку. Полилась мелодия. Что-то знакомое! Кажется, эту вещь матушка как-то играла нам. Музыка продолжалась несколько минут. Оборвалась. Послышались восторженные возгласы и похвала мастерству Натальи Антоновны.

Вдруг папенька обратился ко мне. Предложил сыграть. Все затихли в ожидании. Я была рада, не стала отнекиваться. Села. Попыталась вспомнить что-нибудь приличное. Вспомнила только «Прощание с родиной». Ладно, годится. Положила руки на клавиши. Заиграла. Вопреки своим ожиданиям, я ни разу не сбилась. Мне даже понравилось просто нажимать на деревянные блестящие клавиши. Когда я закончила, все, вроде, остались довольны. Потом сыграли что-то ещё и ещё.

Я плохо помню тот день, ведь мне очень хотелось спать, и ещё из-за корсета очень сильно кружилась голова. Гости наконец ушли. Мы проводили их и поехали сами домой. В экипаже мы почти не разговаривали. Только Мими сказала, что те мальчики — наши будущие женихи, что через год-два мы поженимся, и много ещё чего. Я не слушала, потому что засыпала прямо в карете. Наконец, мы дома. Кое-как добрались до спальни и, наконец, сняли корсеты, тяжёлые причёски и робы. Я надела ночнушку и сразу завалилась спать.

Следующие несколько месяцев прошли как один миг. Мы учились, читали, мечтали о своём будущем, обсуждали мальчиков. Ничего особенного, только мероприятия с корсетами и париками стали чаще. Соседи приезжали к нам неоднократно. Девочки с удовольствием общались с их сыновьями, особенно с Кириллом Ивановичем. А меня это не занимало. Мои диалоги дальше простых светских разговоров не шли. Наверное, это просто не моё. Намного больше меня занимали рассказы о войнах, иных землях, путешествиях. Если начинался такой разговор, меня было не оторвать.

Прошла весна, потом лето. И вот наступила осень. В один прекрасный день Мими сказала нам, что мы все втроём едем в пансион. Какое загадочное слово! Наверное, там будет интересно. Мы собирались быстро, наперебой строя догадки. Наконец, пора выезжать. Наши вещи вместе с нами погрузили в экипаж, и мы поехали. Матушка и Мими остались дома. Ехали на удивление долго. Папенька сказал, что пансион в другой губернии. Ничего себе! Ехали около недели. Дорога была какая-то пустынная, ни одного города или деревни. Ночевали прямо в поле. Мне это даже нравилось, тем более что Мими с нами не было и никто не заставлял надевать корсет. Девочкам это не нравилось. Аннушка просто иногда хлюпала носом, а Катенька молча терпела. Вообще, я уважала Катеньку за её характер. Она никогда не жаловалась, хотя по лицу всё было отчётливо читаемо.

Наконец мы увидели этот самый пансион. Серые высокие стены, маленькие окна, девочки всех возрастов с унылыми лицами. Мы вошли внутрь. Нас встретила очень высокая женщина со строгим лицом и идеальной причёской. Она была одета со вкусом, но без изысков. Это была немка с какой-то очень сложной фамилией, которую я не запомнила. Мы прошли внутрь здания. До этого у меня оставалась хоть какая-то надежда на приятное пребывание здесь, но внутри она бесследно испарилась. Я оглянулась на сестёр. Их лица вытянулись, Аннушка даже всхлипнула. Видимо, их настроение было не лучше моего.

Нас провели в кабинет. Папенька расписался в чём-то и ушёл. Мы смотрели на эту женщину, которая оказалась содержательницей, и ждали. Она, видимо, была немногословной. Она просто пошла куда-то и велела нам следовать за ней. Мы шли по бесконечным лестницам и коридорам. Наконец мы пришли в комнату на шесть человек. Там было шесть кроватей, два шкафа и одно зеркало. Три кровати были заняты, а три предназначались, видимо, для нас.

Содержательница удалилась. Мы лучше осмотрели комнату. Обшарпанные стены, какая-то плесень на потолке, треснувшее маленькое мутное окно, запах сырости и немытого человека. Как я уже сказала, в этой комнате кроме нас жили ещё трое, но их не было. Мы выбрали себе свободные постели, стали разбирать вещи в свободный шкаф. Мы не ссорились из-за места, потому что дома у нас был точно такой же шкаф. Мы просто разложили всё, как было дома. Разговаривать не хотелось.

Через какое-то время пришли три девочки, которые жили здесь, и, видимо, надзирательница. Последняя велела всем немедленно ложиться спать, что мы и сделали. Надзирательница ушла, но мы слышали её противный и скрипучий голос за дверью. Видимо, она заходила к другим воспитанницам и велела им ложиться. Мои глаза слипались. Вскоре я уснула, но чувства оставались очень смутными.

Как-то мы тут будем?

Сначала я даже не поняла, что происходит. Внезапно появился какой-то резкий звук и чьи-то гневные крики. Я разлепила опухшие веки. Поискала источник звука. Та же надзирательница, что вчера отводила нас спать, теперь стояла в дверях, звонила в колокольчик и кричала во всё горло. Я огляделась. Все, как выяснилось, уже встали. Я моментально подорвалась с кровати. На прикроватной тумбочке лежало коричневое платье.

— Это твоя новая одежда, — раздражённо сказала вошедшая женщина, — одевайся быстрее, все уже давно готовы!

Мне не пришлось повторять дважды. Я накинула платье, которое давило в плечах и талии, расчесала волосы, заплела в косу. Смотрю в зеркало. Что ж, могло быть и хуже. Все уже выходили из спальни. Я быстро застелила постель и побежала за ними. Мы шли опять по бесконечным узким коридорам. Путь нам освещал только тусклый свет из узеньких окон пансиона. Наконец мы спустились в столовую. Там сидело десятка два девчонок разного возраста, которые разместились за тремя длинными столами, рассчитанными на десять человек каждый. Рядом с двумя столами сидели женщины. Каждая из них, видимо, отвечала за свой стол. Мы прошли к самому дальнему. Сели. Я посмотрела перед собой. Ни кофе, ни бульона, который так ненавидит Аннушка, ни булочек — ничего из того, что я привыкла видеть на завтрак, на столе не было. Я увидела чай в жестяной кружке, серую кашу в жестяной тарелке и жестяную ложку. Я взялась за ложку, посмотрела на сестёр. Аннушка опять хныкала, её маленький розовый носик покраснел, как всегда в таких случаях. Я повернула взгляд на Катеньку и встретилась с ней взглядом. Она, видимо, тоже не знала, что делать. Я поискала глазами надзирательницу, имя которой нам так никто и не сказал, а лицо её было настолько злым, что ни я, ни Катенька не рискнули спросить. Пожилая дама уже стояла возле Аннушки. Видимо, ей не понравилось, что та хныкала за столом. Во всей столовой висела гробовая тишина. Был слышен только противный старческий голос и тихие всхлипы, которые с каждым словом надзирательницы становились всё громче и громче. Кровь ударила в голову. Дыхание участилось. Перед глазами поплыли чёрные пятна. Живот скрутило. Но я встала, подошла к Аннушке, обняла её за плечи и сказала, не смотря в глаза воспитательнице:

— Оставьте её в покое. Видите, ей и так плохо.

На минуту повисла тишина. Я вся дрожала. Я не видела, но чувствовала, что на меня смотрят все, кто находился в столовой. Я почувствовала цепкие холодные пальцы на своём запястье. Сильный рывок. Меня тащат наверх, в спальню, как я думала. Но мы пошли не в спальню. Лестницы и коридоры казались мне совсем незнакомыми. Вскоре мы пришли к какой-то дверце. Старуха отперла её и пихнула меня внутрь. Там было темно и пыльно. Пахло сыростью и плесенью. Я не видела ничего. Дверь захлопнулась, звякнул ключ. Послышались удаляющиеся шаги. Я стала биться в дверь. Мне казалось, что сейчас меня кто-то схватит за ногу и потащит в темноту. Вскоре я перестала кричать, смысла в этом всё равно не было. Я решила изучить помещение. На ощупь, боясь оступиться, я двинулась вперёд. Наконец мои руки наткнулись на что-то холодное и мокрое. Я отшатнулась в первую секунду и вскрикнула. Потрогала ещё раз. Ничего страшного не произошло. Я ощупала предмет. Это оказалась масляная лампа. Я зажгла её. Помещение осветилось тусклым, но приятным светом. Это была комната, где всё оказалось затянуто паутиной. Там стоял старый диван, лежал ковёр, на стене висела медвежья шкура, был камин, которым давно никто не пользовался. Но самое главное — там был шкаф с книгами. Надо сказать, читать я люблю с самого детства, с тех самых пор, как начала разбирать первые слова. Мне нравилось проживать судьбы разных персонажей, окунаться в разные миры, переделывать в голове сюжет на свой лад. Думаю, можете представить себе мой восторг. Я подошла. Взяла первую попавшуюся книгу. Это был «Роман в лесу» Анны Радклиф. Я открыла первую страницу и стала читать, но не успела я это сделать, как дверь отперлась. Я быстро потушила лампу и поспешила выйти, спрятав книгу под юбкой своего платья, надеясь, что никто не заметит.

День пролетел незаметно. Уроки не сильно отличались от тех, что были дома. Тот же французский, этика, танцы… Но всё изменилось с отходом ко сну. Я не стала вызывать бурные реакции надзирательницы и просто легла в постель. Через полчаса, примерно, девочки улеглись, надзирательница перестала ходить по коридорам, и здание полностью затихло.

Моя кровать находилась возле окна. Я подсела к нему ближе и достала ту самую книгу. Открыла на первой странице. Моё сознание заполнили картинки из сюжета. Я перестала находиться в душной спальне и переместилась туда, в книгу. Я бродила по аббатству вместе с Аделиной, боялась за Теодора, ненавидела маркиза де Монтальта. За всё произведение Аделина ни разу не уступила страху. Не поддалась влиянию чужих людей. Она боролась, и мне тоже захотелось бороться.

Надо ли рассказывать, как быстро летит время за чтением? Я очнулась только от звука колокольчика и противного скрипучего голоса. Я не спала всю ночь, но дочитала до конца. Надзирательница застукала меня сидящей с книгой. Я понимала, что нарушила устав, что просто не смогу сопротивляться, потому что очень устала. Меня опять схватили за руку и куда-то повели. Я оказалась в том же подвальном помещении. Как только шаги отдалились, я упала на пол и уснула.

Проснулась только от звука проворачивания ключа, но сил на то, чтобы встать или хотя бы открыть глаза, просто не было. Дверь открылась, но меня не выпустили, а лишь поставили на пол что-то металлическое.

— Ты будешь сидеть здесь до обеда! Потом отправишься мыть посуду, пока у всех свободное время!

Ладно, главное сейчас мне дадут поспать. Дверь закрылась, но спать я уже, на удивление, не хотела. Я встала, привычным движением зажгла лампу, вернула книгу на место. Стала оглядывать полки. Меня зацепила невзрачная книжонка в самом углу. Я достала её. Оказалось, что это дневник. Открыла первую страницу. Писала девушка старше меня, но не намного. Это здание принадлежало её отцу. Отец умер, и здание перешло к её брату, который погиб на войне через десять лет. Тогда её выдали замуж. Она прожила после этого недолго, всего два месяца. На последних страницах она писала, что чувствует свою скорую смерть. Но последняя запись оказалась бесценной. Там был изображён подробный план всего здания. Были отмечены все комнаты, даже те, что были спрятаны в стенах, за картинами, за шкафами… Одна из таких тайных комнат привлекла моё внимание. Судя по описанию, там располагалась обширная библиотека. Подвал меня заинтересовал не меньше. На плане было отмечено место, где якобы замуровали девушку.

Я поняла, что эта ночь тоже будет бессонной, потому что на корке тетради был приклеен маленький ключ, а на плане было очень подробно написано, как попасть в каждую секретную комнату. Я спрятала тетрадь под юбку. Вспомнила, как Аделина нашла древнюю рукопись в сундуке, и огонёк любопытства и жажды приключений вспыхнул во мне. Зашла надзирательница и повела меня на кухню, где меня уже ждала грязная посуда.

Сегодня настал тот день. Мы едем домой. Шесть лет пролетели как один миг. Я даже не заметила. Если бы не тот дневник, жизнь была бы куда скучнее, а так я теперь знаю все закоулки пансиона и без всякой карты. Да и библиотека там была — за потайной дверью.

Папенька приехал утром. Я не узнала его. Он сильно постарел и осунулся. Его лицо, всегда такое улыбчивое и доброе, превратилось в худое и усталое. Мы сели в карету и поехали домой. По пути папенька рассказал, что год назад скончалась наша матушка. Я была в шоке, да и сёстры тоже, судя по лицам. Как всегда бывает в подобных случаях, я подумала, что это неудачная шутка, что вот-вот он улыбнётся по-прежнему, но этого не происходило. Он не врал, не шутил, не перепутал. Но почему же он не написал нам об этом в пансион? И почему говорит об этом так вот в лоб? Хотя, наверное, он устал носить всё в себе. Настроение заметно испортилось. Даже не так — оно ужасно испортилось. Аннушка незамедлительно всхлипнула пару раз и упала в обморок. Эту привычку она подцепила ещё в пансионе. Мы с Катенькой смотрели в шоке друг на друга. Это был один из тех редких моментов, когда на её глазах блеснули слёзы. Это, пожалуй, повергло меня в больший шок, чем ужасная новость. Катенька всегда была для меня сильным человеком, она не плакала даже в голодный год в пансионе.

Минут пятнадцать мы ехали в полной тишине. Потом папенька ошарашил нас другой новостью. Мы выходим замуж. Все втроём в один день. По приезду — сразу сговор. Как выяснилось, наши богатые и знатные соседи совсем обнищали, им срочно нужны были деньги, а мы хоть и не знатный род, зато с деньгами. Вот сделка и получилась.

Ехали мы ещё полтора дня. Как и в тот раз, ночевали в поле, но меня это уже не радовало. Бесконечные мысли и эмоции теснились в моей голове, вытесняли друг друга, складываясь в причудливые узоры, будто калейдоскоп. Я не заметила, как уснула. Следующий день описывать незачем, да это и неинтересно.

Мы приехали уже под вечер. Это всё ещё был наш дом. Только он стал меньше. Или это я стала больше? Здесь я обратила внимание: обе мои сестры обогнали меня в росте. Почему я заметила это только сейчас? Мы улеглись. На следующее утро мы поехали в наш летний дом. Там должен был быть сговор, а на следующий день — венчание в церкви.

Я ехала в летний дом опустошённой. Ничего не чувствую. Вообще. Пустота и темнота. Меня даже не смущал корсет, три тонны пудры, дурацкая причёска и всё прочее. Потом я начала злиться. Сделка! А мы — предмет купли-продажи! Да нас же как скот на рынок везут! И матушка… Почему нам никто не сказал? Почему после этой информации сразу следуют венчания? Мы не имеем права знать? Мы не имеем права даже на выбор своей жизни! Пытаюсь успокоить себя. Это срабатывает на какое-то время, но чувство мрачного абсурда никуда не уходит. Постепенно мысли возвращаются. Но я не успеваю их додумать, как мы уже приехали.

Потом прибыли и наши женихи. Я не слушала, как их зовут, делала всё на автомате: реверанс, вежливая улыбка. Это тянулось ужасно долго. Когда настало время обмениваться иконами и кольцами, я невольно посмотрела на того, кто должен был стать моим супругом. У него были правильные черты лица, светлые волосы, стройное телосложение, но что было самым примечательным — так это глаза. Они смотрели сухо, оценивающе, даже как-то по-звериному. Я так и замерла на месте.

Остаток дня прошёл как в тумане. Я помню обширное застолье. Я почти ничего не ела. Но зато отчётливо запомнила одну фразу. Её сказал мой суженый. Не при всех. Тихо. Только своей матери:

— Если бы не её густые волосы, то ни за что бы не женился!

Эта фраза весь остаток дня гулко звучала в моей голове, будто металась там, ударяясь о стенки, причиняя мне боль в висках.

Вечером мы не разговаривали. Никому не хотелось. Быстро заснули. Наступило утро. Небо было ясное. Я открыла глаза. Все ещё спали. И тут-то мою голову опять наводнили мысли. Я стала разговаривать вслух сама с собой — эта привычка у меня ещё с пансиона. Сегодня свадьба. Наша общая. Какой абсурд! Какой кошмар! Мне придётся всю жизнь жить с тем человеком! Он же смотрел на меня как на мясо! Это ужасно! Но такова судьба. Я не имею права противиться. Он хотя бы не старый. Но моя судьба в моих руках! Ни в чьих больше! Но я не имею права подвести папеньку. Он меня вырастил, выкормил, выучил и воспитал. Я обязана ему.

Подобные мысли теснились в голове ещё около часа. А потом появилась глупая, навязчивая, эгоистичная, но такая сладкая мысль. Я пыталась её отогнать, пока она не обрела очертания, но не успела. А что если по-другому? А что если убежать? Я сама ужаснулась от такого осознания. Это невозможно! Никак! Но желание росло, крепло, занимало моё сознание, разрушая все мои жалкие аргументы против и вытесняя из головы всё остальное. Я встала и поняла, что я буду действовать.

Мой план был прост и понятен. Я спустилась на кухню. Взяла нож — не большой, чтобы в рукав поместился, но и не маленький, чтобы все видели. Наточила его до состояния бритвы. Засунула в рукав ночной рубашки. Прошла обратно в спальню.

Через час проснулся весь дом. Вопреки моим ожиданиям, нас нарядили не в корсеты и фижмы. Нам принесли лёгкие белые рубахи, похожие на ночные сорочки. Велели заплести по одной косе каждой. Нож всё это время лежал под подушкой, так что его никто не заметил.

Я заплетала Катеньку. Обожаю её светлые волосы. У меня всегда ощущение, что они откуда-то из иных мест. Очень инородные и незнакомые, но тем не менее прекрасные. Странно, но настроение сестёр я понять не могла. У Аннушки было что-то вроде смятения, страха, робости. У Катеньки — нечто похожее, только вместе с этим железная уверенность в правильности происходящего. Тут мы впервые за несколько суток заговорили друг с другом.

— Девочки, что-то я волнуюсь, — первой подала голос Аня.

— Это нормально, день правда очень важный и волнительный, — ответила ей Катя.

— Я не думала, что всё закончится вот так, — продолжала Аня.

— Это не конец. Это начало новой жизни, — говорила Катя самым железным и уверенным голосом, способным успокоить кого угодно.

— Я не спала вчера всю ночь. Я думала. Наша жизнь ведь не имеет никакого смысла. Мы рождаемся, выходим замуж, рожаем и растим детей, потом умираем. И больше ничего. Наша жизнь — пустышка, — Аня впервые не выглядела плаксой, смотрела не грустно, а скорее устало.

— Ань, это и есть самое важное дело. Мы продолжим человеческий род. Помнишь, как в Ветхом Завете? Плодитесь и размножайтесь. Ты будешь счастлива. У тебя будут дети, муж. Чего же ещё желать? — Катя была всё ещё тверда, но не так уверена, как прежде.

— Девочки, а если бы я сейчас предложила вам избежать венчания, а, например, убежать в поле, как мы в детстве делали? Вы бы пошли? — говорю я впервые за всё утро.

— Я бы хотела, но нельзя, — вздохнула Аня и грустно улыбнулась, посмотрев мне в глаза. Эти голубые глаза! В них было много печали, как и раньше, но в них появилось что-то ещё. Мудрость? Понимание происходящего? Не знаю, но ясно одно: она больше не плакса.

— Зачем же так переживать? Мы будем счастливы, вот увидите! Всё будет хорошо. Всё правильно. Всё так, как и должно быть, — Катя приобняла нас совсем как матушка.

Мы недолго сидели, но всё это время мы обнимались и даже немного плакали. Потом пришла сенная девка и сказала, что папенька велит выезжать в церковь. Я вышла самой последней. Задержалась у кровати. Засунула нож в рукав. Вышла. Мы сели в карету и поехали.

И вот мы в церкви. Там нас разлучили. Отвели в разные комнаты — делать последние приготовления. Я зашла в свою. Там стояли стул, тазик с водой, от которой шёл пар, расчёски, ленты. Я узнала, что мне будут переплетать одну косу в две — это обряд ещё со времён древней Руси. Мне велели снять обувь и сесть на стул. Потом мыли ноги и лицо в тазу.

Потом кто-то вошёл и сказал, что мои сёстры и женихи уже готовы, пора выходить. Тогда бабка, которая занималась приготовлениями, решила закончить быстрее, дёрнула меня за руку — нож выпал, бабка шлёпнулась в таз, а я подхватила нож и выбежала так, с одной косой.

Две девки вели меня к алтарю. Нож был в рукаве. Я снова встретилась взглядом с моим суженым. Он смотрел на меня так же, как вчера на сговоре: холодно, оценивающе, правда на этот раз я уловила нотки какого-то хищного возбуждения. Сейчас или никогда!

Я вытащила нож. Все ахнули.

— Ну здравствуй, жених дорогой! Давай поговорим, а то вчера и словом не обмолвились, — говорю и наблюдаю, как он меняется в лице. Теперь он смотрел скорее испуганно. — Как ты там говорил? «Если бы не волосы, не женился бы»? Так моя коса приглянулась? — чувствую, как рот растягивается в широкую безудержную улыбку, шире, чем когда весело, она скорее напоминала оскал. — А что! И правда хороши! Ничего не скажешь! Так пусть они и будут твоей женой за место меня!

Поднимаю нож и одним движением срезаю косу под корень и кидаю к его ногам. Сразу за этим начинаю дико и безудержно хохотать. Какой хаос начался! Кто в дверь, кто креститься стал, а этот стоит и дрожит, не смотрит надменно. Как же я была рада! Сколько гнева, боли и презрения к окружающим было в этом смехе! Я забыла обо всём. Только мельком увидела, как Аня смотрит на меня с гордостью, уважением и немного с завистью, а Катя — ошарашенно.

Кто-то позвал служителей. Мне предложили пройти с ними. Я пошла — гордо и с достоинством. Только теперь поняла, насколько мне стало легче. Видимо, коса была очень тяжёлая. Или не коса, а что-то более значимое и отягчающее?

Как бы то ни было, меня проводили в карету и повезли куда-то за город. Как оказалось — в дом для умалишённых. Меня привязали ремнями к кровати и забрали нож. Сказали, что скоро придёт священник, что всех бесов из меня изгонят. Ну-ну.

Служители вышли. Я сползла немного вниз. Перегрызла первый ремень. Было трудно, зубы болели, один сломался и выпал, но оно того стоило. Смогла сесть. Второй. Смогла встать. В моей голове созрел очередной план. Я как смогла заслонила окно в палату. Потушила все свечи. Воцарилась кромешная тьма. Я встала около двери так, чтобы, когда её откроют, меня заслонило этой дверью.

Через пятнадцать минут вошёл священник со служителями. Они стали быстро включать свет всеми способами. Я, не теряя времени, выскочила из комнаты, побежала по коридору, выскочила в окно, разбив его, — был второй этаж, — и побежала в поле. За мной не гнались.

Солнце заходило. Пахло травами и цветами.

Так вот ты какая, свобода!