Берег с цветами Персефоны

Глава 1

«Давайте после драки помашем кулаками...»

Здесь, после жизни, обитателям много чего позволено. И узнать о том, что было, но не видно нам в тот день, прочитать стихи, что написаны значительно позже, но вполне касаются того, что мы видели и делали. Есть и ограничения, ведь все и без ограничений не бывает. Вот и нам не говорят о том, что случилось с нашими родными после того, как…Я думаю, что это справедливо. Вот, скажем, узнает покойный о том ,что его любимая жена вышла замуж за его бывшего врага . Хоть его уже апоплексический удар от обиды не хватит, по причине того. что нечему разорваться в духе давно покойного, но ведь это отравит его существовние? Отравит, может, даже надолго, на всю вечность. А что делать его бывшей, совсем одной? А тут человек, ее любящий и готовый жить с ней ….Но дух покойного может быть не настолько великодушен, чтобы подумать о этом.

Так что этого нам не дают. Ну и ладно.

Еще сдается мне, что Высшие Силы почти что не сводят знакомых друг с другом бывших живых. Возможно ли это? Ну вот, скажем, сорок третий год. Сколько ребят из нашей бригады тогда полегло? Много, тысячи с две. Может, даже и больше. А сколько в то же время умерло от голода в Китае и Бенгалии? Пожалуй, счет пойдет на миллионы. Поэтому полегшие на высоте с кладбищем среди них растворятся, оттого и практически не видел никого из товарищей.Я опять же не знаю, по каким признакам отбираются души в наше отделение Мира-За -Чертой. Больно много различий среди наших обитателей, и в странах, и временах. Возможно, все еще сложнее. Да и здешние обитатели не всегда понимают друг друга. На всякий случай есть магическая формула. Нужно-произнесешь ее и все начнешь понимать. Правда, потом начинает болеть голова, как во времена, когда она была и болела. Мне это напоминало ощущения, когда получил прикладом по голове. Головы уже нет, но она болит, и здорово болит. Так что обычно, если не понимаешь, то и не рвешься так переводить. Ну, а если понимаешь хоть с пятого на десятое, то и пообщаешься. Даже если понял что-то не так, потому, что твой немецкий не сильно похож на его немецкий, то и ладно. Ну, окажется, что погиб он после выпитых пяти кружек пива Лагер, а не после пяти мартовского пива-какая разница? Я пива не любил, потому и могу одно с другим попутать. Ведь не книгу о нем пишу, смертно обидев неверным изложением истории его смерти. Хотя «Смертная обида» в посмертном обиталище звучит как каламбур. Или даже печальный каламбур.

Как я сам сюда попал? Если бы точно знал, то ответил. А так меня закидали гранатами в траншее 6 декабря сорок третьего. Одну гранату я успел выбросить наружу, но затем свалились еще две и сработали раньше, чем я до них дотянулся. У немецких гранат были несколько разных замедлений. вроде бы от восьми до одиннадцати секунд. Не знаю, как фрицы это обосновывали, но можно было нарваться на взрыватель с другим временем срабатывания. Поэтому я для себя принял, что, хоть она и немецкая, но считать нужно как по нашим: 3-4 секунды и метнул. А на сколько там задержка- потом узнаешь. Так что погиб я от двух гранат-колотушек, что взорвались и осколки меня достали. Я и отключился. А потом оказался в туманной долине, заросшей травой и асфоделями, где никогда не холодно и не жарко, там бледные тени гуляют по траве, не приминая ее. Затем обнаружил, что и я тень не отбрасываю и траву не приминаю. А дальше весьма сложно привыкал к этой жизни или не-жизни. Киоска со справочным бюро там не было, поэтому ходишь, бродишь, иногда и поговоришь, и тебя даже иногда поймут. Иногда. А чего не понял, то и не поймешь, отчего ты тут, и что это- кара после смерти или награда. Скорее, награда или полунаграда. За что? Да кто его знает-то.

Если счесть, что пал за други своя - то награда, ведь я остался охранять подвал с ранеными на Эльтигене и делал это, сколько смог. В подвалах собралось пара сотен тяжелораненых, что сами ходить не могли (и даже хуже), так что с собой на прорыв их не возьмешь. Ранее, в блаженные старые времена, тяжелораненых оставляли противнику, по законам ведения войны заботу о них брали на себя враги. В японскую и германскую войну так и было. Но на Эльтигене уже шло не то время и не та война. Видел я тела ребят из бригадной разведроты, что остались в городском холодильнике. Их насадили на крючья, на которых когда-то висели туши. Вот они там на крючьях и были, пока смерть не смилостивилась над ними. Поэтому, когда предложили добровольцам прикрыть раненых, пока не подойдут катера и не заберут их-я не колебался и шагнул вперед. На подход катеров не сильно надеялся, и их прорвалось всего пара штук. Человек с сотню они увезли, а остальные остались тут. Наступил рассвет, началась румынская атака, и к полудню все кончилось. Так что, если где-то написано, что пал за други своя и остальные тут тоже-ну, пусть будет так.

А если собрали по какому-то другому принципу-то все совсем непонятно.

Тени разных времен, и народов, значит, и обычаи разные. Вера? Ну, явно тоже разные. Вон там ходят явно испанские солдаты 16-17века. А вот откуда пришли они– с полей Рокруа или какой-то обороны Гаваны-непонятно. Ну вот они испанцы и католики. Другие – явно шведы, то есть лютеране. Я атеист. Значит, не в вере дело. А в чем? Нет ответа. Правда, судя по внешнему виду, азиатов и африканцев тут нет. Вот так и проводишь вечность, гадая,

что все это значит? Если очень хочется узнать и не страшна головная боль-можно включить волшебного толмача. Нет- так и будешь продолжать гулять в неведении или полу-неведении, если язык другого хоть слегка понятен.

А сколько так быть? Не ведаю. Скорее всего-долго и долго. Правда, иногда случается и такое, что тень неприкаянную могут отправить обратно в мир людей. Внедрится тень души в чужую голову и станет владелец головы обладателем знаний, не виданных ранее среди здешних аборигенов. Может, он будет знать, чем и когда закончится здешняя «Война Конца Света», может, получит сведения, как нужно обрабатывать металлы на острове в Тихом океане, где металлов нет и долго не будет. Может, что и полезное сделает. Может, попадет в Тамашев колок. Или где там, в том времени и месте содержат скорбных головою.

Как выбирают таких вот посланцев в мир людей- снова, ей-ей, не знаю. Это мне рассказал один из тех, с кем разговаривать можно. Точнее, можно, но иногда и выборочно. Может, это он сам придумал, может, это так и есть. Интересно, падет ли этот выбор на меня? Отец у меня закончил гимназию еще до исторического материализма, и в детстве меня с сестрой языкам учил. Произношение хромает, но понимаю хорошо. Может, это поможет там,на новом месте.

А эта вот тень, что рассказывает, но не всегда достоверно, в мире живых жила в одно время с моими отцом и матерью, пока не померла от тифа, служа какому-то правительству во время Гражданской войны. По ряду причин его рассказы про то время слушал в пол-уха, а когда он что-то про иные страны-то повнимательнее. Проверить его, конечно, было сложно, но отчего-то думалось, что в рассказе про Бразилию и покойного короля Себастьяна он более достоверен, чем в рассказе про украинского короля Николая Второго. Хотя обе истории очень занимательны.

Бразильянская история, 1897 год. Народ тамошний пребывал в ожидании каких-то великих бед, прямо как в 1000 году по календарю, ибо тогда казалось, то за таким годом ничего не будет-все исчезнет. Вот и тогда, в 1897году, бразильянцы много чего боялись: восстановления рабства, глада и мора либо чего-то совсем запредельно жуткого. Надо сказать, что жители бразильские в изрядной степени были жителями села и по происхождению африканского либо смешанного корня(имелось не менее восьми видов смеси обоих рас), значит, у них остались многие остатки африканских языческих верований, так что в мозгах их творилось нечто странное- жуткая смесь католической религии и африканских верований. Условно говоря, увидел бразильянец что-то непонятное и необъяснимое-и о том помолился сразу двум небесным владыкам. Скажем, Деве Марии и какому-то богу-удаву, создателю мира сего. Потому возврат рабства, отмененного менее чем десять лет тому назад - всякого бразильянца пугал. Да и явление какого-то бога-крокодила могло ожидаться не менее близкими и не менее страшным, чем конец Света по-католически. Это один полюс тогдашнего общества, а другой полюс его- плантаторы португальского происхождения, ныне расколотые недавними гражданскими войнами на два лагеря-условных либералов и условных консерваторов. Условные либералы победили, но не ощущали, что их победа окончательная. Ну и масса разных промежуточных меж обоими полюсами людей, мнений и смесей разных рас тоже. И вот на фоне таких ожиданий, что мир рухнет и зло воцарится в нем, возникает идея, что не все потеряно, Свет не сдастся, а вступит в борьбу, и возглавит войско света никто иной, как король Себастьян из 16 века. Он тогда вторгся в африканские мусульманские владения, где его армия потерпела поражение, а сам исчез. Скорее всего, он пропал безвестно. Битва эта произошла в год Варфоломеевской ночи, или совсем недалеко от нее. Так что, если он даже не погиб, а был взят в плен или тихо скрывался в пустыне-как он спасет-то бедных бразильяцев через триста с лишними лет после себя? Если мыслить с использованием волшебного участия-все возможно, Себастьян провел триста с хвостиком лет где-то (ну, хоть в нашем отделении ТОГО МЕСТА), потом по сигналу трубы встряхнулся и повел Легионы Добра в бой против Легионов Ада. Это совершенно не противоречит мироустройству носителей религиозного сознания. Король-рыцарь, павший на после боя или чудесно пропавший и вернувшийся в наш мир спасать бразильских крестьян, доведенных до отчаяния бразильской республикой, угрозой возврата рабства и «каучуковой лихорадкой». Последняя, кстати, может послужить аналогом возврата рабства. Пусть в стране Бразилии официально оно отменено, но, когда крестьянина сгоняют с земли и заставляют добывать сок гевеи, работая от зари до зари, а взамен давая ему нищенский паек и циновку для сна в хижине- разница с рабством окажется невелика. Может, даже ее и нет. Любопытно тут только то, что Себастьян пропал и в ближайшие четверть века нашлись четыре человека из самозванцев, изображавших его воскресшего или чудесно спасенного, а потом триста лет никто не вспоминал его имя и потом-раз- и возрождение его образа. Когда же восстание бразильянцев подавили, начисто снеся город себастьянопоклонников, то снова нашлись желающие восстать и под руководством Себастьяна пойти в бой. Это были уже другие штаты Бразилии, но, видимо, тамошние угнетатели от штата к штату сильно не различались, и везде вызывали ощущение адского воинства. Я ничего не могу сказать, достоверен ли рассказ этого современника моих родителей о Себастьяне. его проповеднике Антониу и событиях в Бразилии, поэтому пока можно считать, что так и было. А Николай Второй украинский-тут тоже ничего не скажу. Был вроде такой во времена нашей Гражданской и пропал без следа. Мало ли тогда самозванцев было. Хоть тот же атаман Ангел. Он погиб в 19 году, не то в бою, не то расстрелян, не то от

тифа, но до 1920года не дожил. Но в этом новом году появился некто, называвшийся атаманом Ангелом. И не он один «Воскрес» и снова появился. Впрочем, тогда с документами было просто и даже совсем просто. Есть у тебя документ из сельсовета, что податель сего Иван Васильев сын Иванович, 1890 года рождения, из села Глубокоямского Неглубокой волости Курской губернии, то и можешь с ним ходить, даже если ты не Иван Васильевич, а Василий Иванович и в Глубокоямском никогда не бывал. Так что, если возраст из бумаги и твой более-менее совпадают и руки крестьянского труда попробовали, то сразу тебя не разоблачат. Фотографии к справке не прилагаются. Потом-может быть, и найдется односельчанин Ивана Васильевича, а, может, и нет. Это тоже самозванцы, только не короли, а пожиже.

И такая благодать длилась до середины 1930х годов, когда началась паспортизация. Вроде как всех горожан до войны паспортизировали, военнослужащих и колхозников еще нет. Хотя, может, пока я тут хожу по никем не примятой траве, уже и этим занялись. Надо будет поспрашивать новоприбывших-изменилось ли что-то или все отложено на «после войны».

**

Встречался тут способный понятно разговаривать француз, он говорил, что здесь и во Франции растут белые асфодели, клубни которых перегоняют на алкоголь, и получается спирт без сивушных масел и приятно пахнущий. У нас на юге тоже растут асфодели, но с цветами желтого цвета. А годятся ли они на перегонку-тень не знала. Еще асфодель как-то разделяет древние тени и тени недавние. Древние тени собирают клубни и их едят. Я, как услышал про это, то удивился, ведь есть и пить мне не хотелось, а при попытке по старой памяти зачерпнуть воду из ручейка в ладонях ничего не осталось. Я поудивлялся, но потом вспомнил «Одиссею», как царь Итаки бывал тут и потчевал какого-то умершего прорицателя кровью жертвенного барашка, с вином смешанной. Прорицатель пил и пророчил. Еще вроде Одиссей мечом отгонял слишком шустрых здешних обитателей, что хотели испить крови с вином, не имея на это права. Да, в школе меня этому не учили, отец нам с сестрой книгу читал, а потом мы и сами прочесть смогли. Кстати, таких могущих пить и есть призраков я не видел. А то бы не пожалел болящей головы и узнал, отчего они могут, а я нет. Так, можно решить, что некогда жили тут древние тени, что пили кровь с вином и могли, что-либо есть, но потом что-то случилось (наверное, христианская вера) и тогда сюда стали подселять новых жителей, у которых уже нет прежних качеств. Абстиненты, так сказать.

Даже жалко тех самых испанцев, что лишены теперь вина. Даже если его кто-то и принесет- не выпьют.

Да, наверное, это так и есть, ведь теперь уже жертвы не приносят, как раньше, агнцев на алтаре не закалывают и не сжигают, и вообще христианская вера к кровопролитиям в ритуальных целях относится плохо. Да, святят куличи, то есть хлеб, и яйца красят. Никакой крови. Итого гипотеза очень правдоподобная, но насколько близка к той самой правде?

Ответа не будет. Гипотезы тут встречаются не реже теней померших, прямо как рыбья чешуя у Костанжогло на берегу. Хоть вари из гипотез рыбий клей! Но чем еще заняться? Книг нет, женщин тоже, алкоголя-не дают, курить-не курю. Беседы ограничены языковым барьером. Вот и порождаешь их.

Вообще:

«Ни баб, ни водки, ни еды.

Лишь темные овраги!»

Это отрывок из какой-то песни, что горланила тень. Песнь повествовала о жизни двух бойцов перед смертью и после нее. потом один друг помер, а герой песни получил просветление, что жизнь устроена как-то иначе, чем он думал, и не все так плохо, надо держаться и дальше. Может, там что-то еще было интересное, но я, видно, не все услышал. Пел певец на вполне понятном русском языке, но, к сожалению, куда-то смылся и больше я с ним не встретился. Пока что. Любопытно бы послушать песню от и до.

Почему я сказал, что русский язык у него понятный? Это приобретенное знание. Всегда любил историческую литературу, и в ней герои всех времен и народов говорили на понятном языке, а отдельные незнаковые слова растолковывались либо внизу страницы, либо в отдельном глоссарии. В жизни тоже русский язык был понятным, если говоривший на нем не злоупотреблял местными словам. Так что обычно понимал, пока не встретил помора. Может, если еще поискать, то найдется и вятский или вологодский житель, что ругается «овецья твоя морда», выговаривая букву «ц» вместо «ч». Но попытался я поговорить с русскими, явно родившимися на пару веков раньше- господин Загоскин, сочиняя роман про русских в 1612 году, славы писателя бы не заработал, если бы его герои так же на странице говорили. Вообще я иногда думаю, что язык понятен другим становится, когда его носитель учится и чем больше учится, тем легче его понимать. Почему? А потому, что читает товарищ учебник, где литературным и понятным языков все изложено, и сам усваивает литературный стиль речи. Пусть пока ограниченно, но ведь ученик и дальше на это способен. И еще он читает литературу на уроке и внеклассном чтении, то бишь дома. Отучился четыре класса- прочел шесть учебников и столько-то книг внеклассного чтения, семь классов-больше. Десять-еще больше. Ну и отучается говорить разные скверноматерные слова, за исключением особой нужды в них. Как мы в роте дружно обрывали свое многоэтажное

, когда приходили медики женского пола. При них эти слова говорили только при обработке ран и то сильно извинялись, что не сдержался. Я лично хвастался, что десяток осколков мины из меня извлекли, а я этих слов не употребил. Если честно. то их говорил, но переводя на иностранный язык. А еще в наших школах далеко не везде преподавался английский язык. А мой отец учился в гимназии, где из двух новых языков один был английский. Ввернешь: «Олд дог» и хрен кто поймет. Обычно.

Так что можно сказать: «За вечную, славную и благоговейную память Великого и Доброго Короля Уильяма III, что избавил нас от папства, от рабства, от произвола властей, от медной монеты и от деревянных башмаков!». Но лучше по-английски, и сказать, что как бы выругался на иностранном. Хотя это вообще-то тост за короля. Но, если произнести это с соответствующей мимикой и интонациями…

Можно и посложнее, и хрен догадаешься. Вот, вспомним «Слово о полку Игореве»:

Князь великий Всеволод! Доколе

Муки нам великие терпеть?

Ты и Волгу веслами расплещешь,

Ты шеломом вычерпаешь Дон…

Вообще-то это злая сатира на Всеволода. Ему в панегирическом стиле говорят о его победах, которые совсем не победы. Как мы бы сказали своей однокласснице: «Ты всех на экзамене покорила своим знанием!» Хотя девушка на экзамене двойку получила. Или парня похвалили за победу в драке, из которой он сбежал сразу же. Тот, кто парня не знает, подумает, что его хвалят, но на самом деле издеваются. Так и над князем Всеволодом посмеиваются, рассказывая о его великих победах, которых не было. Но двоечники об этом не знают и думают, что князя величают. Как же!

Бывают ли здесь, на лугах с асфоделями скандалы и драки? Бывают, но этому мешает многое- ну, тот самый языковой барьер. Если ты понимаешь сказанное пятого на десятое, то понимаешь и то, что если твой собеседник произносит внешне обидные слова, то это не значит, что он их реально говорил с целью обидеть тебя. Просто слово на языке А похоже на слово на языке Б, но внешне похожие слова не одинаковы по смыслу.Даже в одном языке, но в разные времена. В старорусском языке слово «Задница» имело смысл «наследство», а не то самое место. Когда киевляне говорили: «Мы не княжья задница»–это были слова именно про власть над Киевом и жителями, а не про княжеское или простонародное гузно.

И самое главное–вот встретил ты даже тень из враждебной армии, с которой ты воевал, ненависть к ним еще не остыла, и захотел продолжить бой? А чем? Руки -словно туман, и туман этот касается челюсти врага, и та тоже из тумана. И он не ощутит, что его ударили, и зубы его клацнули, и мозги сотряслись. Туман смешался, туман разделился, туман разошелся на два прежних «тела». Как будто два безруких замахали друг на друга пустыми рукавами.

И, думаю есть еще фактор. Вот, к примеру, столкнутся два участника битвы при Рокруа, только с разны сторон. К моменту моей смерти с того сражения прошло больше трехсот лет. Не всякая ненависть живет столько.

Так что «битвы» здесь-это буря в стакане воды.

Вообще здешняя имитация жизни –сплошь бестолковое времяпровождение. По-настоящему живые много времени тратят на быт-стирка, уборка, приготовление еды, дрова и так далее, и в этих хлопотах проходит жизнь. Даже попав сюда, тень по привычке суетится. Дома, в живых, не всегда было время поговорить о чем-то сложном, а попал сюда- так и пожалуйста, времени-сколько угодно! Собеседников-сколько угодно! Не все тебя понимают, но могут даже из вежливости выслушать, ничего не поняв. Сложность больше в том, что им сказать-то?

Не у всех есть литературный талант, чтобы изложить нужное, не у всех есть полемический талант, чтобы оспорить высказанное. Итого получается: «Шумим, братец, шумим!», как сказано в какой-то пьесе. А что еще делать -то? Чем заняться вместо того? Вот и ходят тени, не караемые и не поощряемые, по лугам с травой и цветами и время течет мимо них, как вода в ручейках.

Должен сказать, что мне довольно скоро надоела, эта «Казнь покоя». Если бы мне сказали, что за мои преступления и грехи полагается триста лет адской сковородки, но за ряд добрых дел простили 250 лет ее лизания, а оставшийся срок заменили таким же сроком бестолкового блуждания по травке- было бы легче. Но никто со мной не говорил после двух гранат на берегу пролива. Конечно, можно считать себя кем-то забытым и кому-то ненужным, и такое теоретически возможно. Но, видимо, в душе еще тлело или горело и хотелось что-то сделать.

Но вот что и как?

Глава 2

Глава вторая.

А как сочетаются христианские мотивы и древнегреческие в этом недоаду-не спрашивайте, ибо ответить нечего. Может, ответы есть и даже на поверхности лежат, но не видно их. Мысль же о том, что надо отсюда удаляться, мне в голову запала. Хотя «запала в голову»–явно воспоминание о бывшем, но прошедшем.

И стал я вспоминать о том, как в литературе описывают вход в сие царство. Пока всплывали всякие реки- Мнемозина, выпив воду из которой, тень сохраняла память о своем прошлом, и Лета, вода из которой заставляла забывать, Белокорый тополь, Цербер с Хароном, обол за щекой и прочее. Воспоминания же у меня самого о приходе сюда не всплывали. Ни о том, как я путешествовал от Эльтигена до подземных вод, ни как о том, что меня рассмотрели и решили, что достоин чего-то, ни как пришел в царство асфоделей. Или на войне всех отправляют по ограниченному числу адресов: измывался над мирным населением- сразу на поля наказаний, особо героические, вроде Семерых под Фивами-в Элизиум, а тех, «кто не тепл и не горяч», но мучительством себя не запятнал- скопом вот сюда и без разбора.

----------

Как не сводить наших красных и белых в одном месте-тоже не знаю. За время пребывание средь цветов Персефоны встречал всего-то пару человек с каждой стороны. поскольку со мной они говорить не захотели-можно потеряться в догадках, отчего так. Можно и сразу решить, что из тех времен нашего луга удостоены отдельные тени, возможно, за какие-то странности характера, как у покойного генерала Слащова, пославшего начальству телеграмму: «Красную сволочь разбил, пусть тыловая сволочь распаковывает чемоданы». Но он за публичные виселицы асфоделей не удостоился, но не он один был такой. Слыхал я и о другом генерале Гильчевском,

что отказался служить и красным, и белым. «Не хочу-де во главе грабителей и убийц убивать других грабителей и убийц». Или как-то наподобие. Пока жил он в отдельно стоящей Грузии, это получалось. Но потом, в 1921 году, красные танки ворвались в Тифлис, Грузия стала красной, а генерал пошел что-то преподавать на курсах красных командиров. Возможно, и тут тени из такого же теста слеплены. Жаль, может, рассказали бы что-то новое и интересное и без усилий на перевод. А с кем они общались? Знаю только про одного из белых-с -тенью родом явно из Болгарии, потому что язык был похожим, но не до конца. Так это ощущаешь, когда начинаешь слушать разговор по-болгарски. Потом разговор уходит дальше, а ты из него вываливаешься и снова не входишь.

Но ладно. Я, развивая предыдущую свою мысль, что имеет смысл покинуть эту юдоль покоя и безделия, начал думать, как быть мне дальше? Ну вот захочу я вернуться в мир людей- могу я это сделать? Тут дело не в фактической возможности, а в разрешении управляющих Сил. Если можно-как сообщить о своем желании узнать, что должен сделать, вроде наведения лоска перед увольнительной в город? И-знают ли Силы о моих желаниях, чувствуя их или надо как-то им говорить отдельно?

«Хочу вернуться в мир людей, желательно,

говорящих на понятном языке и не в часы катаклизмов!».

Подумал, выперся на холмик и громко возгласил это. Пара плывших мимо теней отплыли в сторону-дескать, надо подальше держаться от такого оригинала. Ничего не последовало. Никто не явился и не повел к служебному выходу-дескать иди вон туда. И по шее не накостыляли. Опять у меня рецидив ощущения себя собой прежним. О женском поле здесь как-то не думается, о родителях и друзьях вспомнить случается, но не часто. Как если бы я поехал служить во Владивосток или тамошние окрестности, куда письма приходят не часто, а местных жителей не в избытке. Зато в избытке работы. Мне о таком рассказывали – с утра, если нет плохой и особо плохой погоды, строишь позицию батареи. После обеда идешь и строишь казарму, ЗКП, точки ПВО и другое нужное. Между делом строевая подготовка и уставы, а также винтовка. Если что-то помогает, то есть цемент вовремя не доставлен, можно совместить приятное с полезным-рыбу ловить, скажем. На твою батарею могут запоздать с подвозом. Поэтому лучше свежая рыба, нежели остатки старой, прилипшие ко дну бочек.

И показали на карте места расположения береговой обороны на берегах Японского моря. Конечно, чисто приблизительно, но все равно впечатляюще выглядело. Действительно, «Широка страна моя родная» и там от обжитого уголка до следующего обжитого - как до старости. И не столь простой вывод- в случае чего помощи может не прийти. Справляйся сам.

Мы все это слушали и удивлялись, все-таки черноморское побережье куда более обжито. До войны все береговые батареи стояли близ населенных пунктов, от огромной Одессы до не столь крупного Геленджика. Правда, это некоторое упрощение. Скажем,31 батарея действительно под немалым городом Новороссийском, но верстах в пяти от предместья его. Но все равно, уют здесь ближе, чем в каком-нибудь Де-Кастри, а пять верст пройтись можно и не устать. С началом войны все стало меняться, и береговые батареи стали появляться в совсем не обжитых местах. Кстати, одна батарея(кажется, 29 номер) была возле поселка Эльтиген. Служил я вместе к Ваней, что до войны начинал службу на ней. Часть народа с нее потом переженилась на местных девицах, уйдя в запас. Интересно, они потом смогли попасть на свою батарею? Я на плацдарме про это вспомнил, но батарея, точнее, ее место, оставалась под немцами и румынами. Так что и не посмотрел. При отходе наши ее подорвали, оттого восьмидюймовые снаряды нам на голову не сыпались. Точнее, сыпались, но не из ее орудий.

Да, я забыл сказать, что мы не всегда летали и ходили, глядя вокруг или болтая. Бывали периоды, когда мы пребывали в дреме или похожем состоянии. Ощутишь такое желание и задремлешь: либо пристроишься на земле или под кустом, либо повиснешь в воздухе, как тучка. Только из тебя на ниву ничего не выпадет и не выльется.

Так вот и я -ощутил негу и предался Морфею. Даже если меня во сне ветерок унесет на соседний лужок: а что меня держит именно на этом? Да ничего. Даже число цветков на квадратный метр лужайки мое чувство прекрасного не мучает. Так что заснул и проснулся где-то не на лужку.

Но где? Вокруг было темно. и значительно темнее, чем в нашем народно-теневом собрании, и я ощутил потребность двигаться вон туда. Куда это меня потянуло и что там ждало? А, собственно, что меня держит в прежнем месте и условиях? Только соображение, что может быть хуже и сильно хуже, чем было. Но концы я отдал в молодом возрасте, и, видно, не израсходовал всей энергии, что досталась мне. Может, уйди я в пятьдесят лет, то и ощущал бы тягу к спокойствию и желание, чтобы меня не трогали. Тогда бы и здесь тихо и мирно проводил время-не трогают, ничего не надо от меня -и ладно. Таких я видел среди пожилых людей до войны, да и на лугах такие тоже были. наверное, они тут вкушали заслуженный отдых, которого так раньше им не хватало. Но я направился туда куда влекло. Светлее не стало, но тоже не стоит беспокоится- ведь я никуда не врежусь с последствиями. И ни на что не наступлю, гадкое и липкое, значит, можно двигаться дальше.

-----

Вот я и двигался, не сильно быстро и не медленно. Как я это определял? Шестым чувством, не иначе. Темнота вокруг меня то была совсем непроницаемой, то в ней прорисовывались какие-то силуэты вроде зданий и холмов. А, может, это были не холмы? Человеческое зрение во тьме стоит немного. В этом убеждении меня поддерживает опыт общения с кошками, далеко не все из которых в тьме под ноги не попадаются, ну и другой опыт, уже военный. А начинался он с рассказа, что во многих воинских частях есть пенек, камень, дерево или что-то наподобие, которое молодые часовые регулярно дырявят пулями и штыками, ибо во тьме тот самый пенек очень похож на врага, готового напасть. А потом можно вести подсчет: тринадцатая пуля и десятый удар штыком. Достижение! Живьем я такие пулеуловители не видел,но фантазия во тьме иногда прямо-таки буйствовала и рождала пугающие образы. Если в мирное время все-таки можно сдержаться и не выстрелить из соображения: «А кто полезет в это пустое хранилище», а на войне противник тоже ходит в «тумане войны» и спотыкается именно об тебя. В горно-лесистой местности мы практиковали действия истребительно-диверсионных отрядов. Набиралась группа добровольцев числом до отделения, и проходила чащами и буераками в щель в немецкой обороне. Группа укрывалась, днем только наблюдатели смотрели, что где там идет или стоит. А ночью шли на охоту-из засады обстреливали небольшие вьючные обозы, что везли снабжение к фронту. Ну вот немцы в такой засаде и внезапно получали сюрприз. А до того все как бы ничего: речка шумит, конская сбруя скрипит, подковки позвякивают...Самое главное-не наступить в лошадиное. И тут вот наступает неожиданное, иногда и нестерпимое. Хорошо, если от автоматной очереди прикроет собой груженая мешками лошадушка…Но какое мне дело до проблем немецких егерей? Пусть корчатся от них как вместе, так и поодиночке.

Так я развлекался философическими и псевдофилософическими соображениями, пока не ощутил что-то странное и непонятное- я уже не двигался и как будто куда-то с трудом пролезал, словно в люк, меньший меня по размерам. Особенно вспоминались некоторые танковые люки, виденные мною. Я в них и в шутку пролезать бы не попробовал, а тут– как если бы срочно потребовалось пролезть, не обращая внимание на оставленные на нем куски обмундирования и тела. А помочь некому, но срочность пролезания ощущается всем телом. После такого приключения я ощутил себя пропущенным через мясорубку. Да еще с механическим приводом, то есть тебя неспешно и неумолимо протаскивает через калибровочные отверстия. На артиллерийских складах для того существуют поверочные камеры- проходит снаряд в нее или нет. Если нет-такой снаряд бракуется и в дело сразу же не идет до переделки. Может, и потом не пойдет. Оттого, что если непроходящий по размерам снаряд прогнать сквозь орудие пороховыми газами, то оно разорвется. Рассказывали мне про кошмар 1915 года, когда к изготовлению снарядов подключили заводы, ранее их не делавшие, оттого качество упало и размеры не всегда соблюдались Итог– в царской армии около 600 разрывов ствола орудий, во французской-аж несколько тысяч.

Сам пройдя сквозь невидимый ограничитель, я об этом подумал и облегчил душу «Морским загибом». Да, тела не было,

но это отсутствующее болело от грубого прохождения сквозь что-то. Неужели это меня проверяли на размер, пролезу ли я в какой-то год? Ответа не было, ощущения притихли, я успокоился и задремал.

А проснулся снова в незнакомом месте точно, но, возможно, и в ином времени. Я еще думал, что вот сейчас ничего не болело. Но имей я тело вживую, то, пролезая сквозь узкий люк, потом бы и не встал от ощущений в мускулах. Но когда-ты тень, болеть там особо нечему. А если одолеет фантомная боль- избавиться от нее просто, лишь подумав об ином.

И я снова задремал (скажем снова так). Пробуждение произошло когда-то позже, но вокруг снова стояла тьма, отчего-то идти сквозь которую не хотелось. Хотя, наверное, все те же старые привычки, с тех времен, когда все было. Подождал я довольно долго, слушал пение цикад, и готовился, словно ждал чего-то вроде знака свыше. Потом дунул ветерок, и в темноте появился просвет, словно полы халата раздвинулись, явив миру колено хозяина или хозяйки. И я этот момент не упустил, двинув в просвет. Проскочил, не коснувшись стен (или что окаймляло этот просвет) и ощутил, что скорость движения снижается, она есть, но уже невелика. Словно у идущего ноги устали и ослабли, но он еще ковыляет. И стало светлее, как на рассвете, только время шло, а виднее не становилось. Я пошел. А куда? «Куда влечет нас жалкий жребий». Двигался я не быстро, вокруг стояла полутьма, иногда погуще, иногда реже, свет нигде не пробивался. Иногда дул ветерок, других звуков не было. Время шло, но ничего не происходило. Мне это надоело. Ведь не мог же я сказать, что мускулы ног устали-не чувствовалось усталости. Значит, надоело. Лечь на землю не получалось, значит, повишу низко над землей. Надеюсь, никто на меня не сядет, как на пуфик, висящий в воздухе. Или доску качелей.

И дремота настигла меня. Выход же из дремоты оказался чем-то непонятным: я ощутил, что меня потрясли за левое плечо и сказали, что пора на пост. И я сквозь не прошедшую дремоту ответил: «Есть!» и куда-то нацелился. Это что: тоже рецидив прежнего, к чему привык, но которого нет, а еще не понял того, что нет? Вокруг предрассветная тьма, слева пахнет морем, справа чем-то вроде сероводорода, вокруг меня камыши, а не асфодели, и мне говорят: «Ты чего, Алешка, вставай, пора просыпаться!» Я что-то пробормотал в ответ, как это бывает с не проснувшимися, но вставшими и сел. Где я и что со мной? Разбудивший меня залег и досыпает, положив голову на вещмешок, а мне пора окончательно стряхнуть сон и понять, где я, что я, с кем я, и что может случиться вот сейчас из нехорошего, но возможного? Я вроде бы жив, время утреннее, но не так чтобы и холодно, то есть не зима. Вокруг меня четыре человека, два в красноармейской форме, двое в краснофлотской, вечером горел костерок, но уже затух. Все спят. Но -меня же на пост подняли, значит, надеются, что я не усну и их тепленькими не возьмут! А кто это возьмет? Ну, явно не врангелевцы, потому что слева от меня лежит СВТ, не моя, правда. А у меня- карабин, в магазине которого четыре патрона. Ну, это фокус известный, если опасаешься, что на предохранительном взводе не удержится, то можно патрон не досылать, а иметь в магазине четыре патрона. Отец говорил, что раньше и револьверы были такими, что лучше было оставлять одну камору барабана пустой. Два подсумка, штык от СВТ, гранат нету. А что у меня еще есть-вещмешок или ранец? Пока темно, копаться не буду, чтобы чужое не попереть. Значит, сижу, головой верчу на 360 градусов, а между тем соображаю дальше. Ладно, я и так Алексей, но я тут сам по себе и как-то иначе, то есть дух Алексея в теле Алексея, только другого? Так что так я и встретил рассвет, беспокоясь и страдая. Хотя почему это так? У меня не было ответа. Вроде бы хотел этого, особенно, когда обрыдло ходить по асфоделям, не сминая их.

Когда рассвело-заглянул в карман, где обнаружились красноармейская книжка и комсомольский билет. Согласно книжке, я служил рядовым бойцом в стрелковом полку, Документы были на имя Алексея Михайловича Васильева из города Самара, он родился в 1924 году, значит, призван не позже весны, если, конечно, не было чего-то вроде брони от призыва. И у меня на голове были бинты, хотя и сильно сползшие с бестолковки, как моя мама выражалась. Пока же из красноармейской книжки следовало, что много вещей за мною числилось, но их явно нету, и вместо карабина раньше была винтовка, и номер у нее, естественно, другой. От размышлений аж голова заболела, поэтому надо немножко отложить размышления о своем месте в этом мире. Пока хватит того, что я среди своих, но надо выходить тоже к своим, то есть не к этой группе, а своим вообще, а для того нужно понять, где именно мы сидим или лежим. Да, на посту стоят не сутками подряд, а сколько мне еще стоять? Часов нет, значит, стоять придется, пока все не проснутся. Или следующий часовой.

Остальное потом. Пока хватит того, что я вернулся в мир живых, пристал к какой-то группе, что к своим выходит, и нахожусь неподалеку от моря.

А то философские вопросы доведут до нервного срыва. Особенно, если начнешь размышлять, а отчего все так-убили, но воскресили, и для чего все это? Что мне предстоит? Лучше сосредоточиться на простейших вещах, вроде, что у меня есть в наличии, хочу ли я покушать или наподобие того. Читал я перевод рассказа какого-то американского автора под названием «На Большой реке». Там подробно описано, как человек прибыл на речку, ловил рыбу, готовил себе то это, то то, и с аппетитом поглощал. Лица, в литературе неискушенные, вроде меня, могут подумать, что это просто перечисление того, что происходило с человеком, вроде: Иван Иванович проснулся, сходил за сарай, потом умылся, потом погладил собаку и прочее, что он делал в то утро. И отличается герой рассказа от Ивана Ивановича только деталями, чем он завтракал и чем зубы чистил. Но люди с литературным даром поняли, что все это не спроста. Герой рассказа специально погружается в мелочи своего быта, чтобы не думать о чем-то другом. А вот о чем? Из этого рассказа непонятно, но из других становится ясным, что это ветеран мировой войны, по которому война прошлась асфальтовым катком, может, и по здоровью тела, может, и нет, но обязательно по здоровью духа. Много в те времена было про «потерянное поколение», которое пошло в ад войны, уцелело, а потом подумало: «А для чего все это было?» Ответа в литературе «потерянного поколения» не было, герои то дезертировали, то спивались, то самоубивались. Герой «Большой реки» хоть рыбу ловил и поглощал консервы, погружаясь в эти занятия поглубже и подальше от остальной жизни.

Ну вот и мне надобно заняться мелочами, не впадая в философию.

Ни есть, ни пить мне не хотелось, хотя я подозревал, что может захотеться со страшной силой, памятуя про то, что раньше так случалось: чем-то займешься и станет не до того, а потом организм вспомнит пропущенное и недополученное. Еды у меня нашлось немного- четыре сухаря, пара кусочков хлеба с домашним сыром, и запас чая-кофе с сахаром на где-то три кружки, то есть что-то есть и даже на пару застолий хватит. Отчего в запасах и чай, и кофе-мне некого было спросить. Но собственный опыт говорил, что чай мне выдавали и готовым, и сухим, а вот кофе-нет. Но оставался путь славы и трофеев, оттого я напробовался разных трофейных вариантов кофе. Особенно мне понравился кофе в порошке-залил его кипяточком, а он и растворился без осадка, не нужно ждать, пока …Жаль, встретилась этакая прелесть всего пару раз. То есть мой собрат по телу наличный кофе явно захватил или получил от товарища, а чай-ну, пусть старшина выдал. Для себя я решил, что раз не хочется, то и пусть не хочется, а если и что приму, так чаю. А пообедаю в обед.

Через приблизительно полчаса меня сменили. Про обстановку вокруг я смог сказать, что с одной стороны пахнет морем, с другой пахнет болотом, артиллерия молчит, над головой пару раз пролетали чайки без опознавательных знаков, должно быть, гражданские. Сменщик хихикнул. Общего подъема пока нет, значит, умываться рано. И я пристроил голову на вещмешок. Вроде бы он мой, ибо помню, где что лежит.

Глаза смежились и открылись-от тряски за плечо.

Оказалось, что пора идти. А умывание-ну, потом, потому, что и тянуть незачем, да и близкая вода… пованивала. Не то болото, не то лиман, там возможно всякое, от почти что моря или озера до гнилого болота. Командовал плотный комплекцией товарищ в гимнастерке. Он поставил одного в головной дозор, одного в тыловой, а остальные шли цепочкой посередке - потому что место не сухое, идти приходится друг за другом, какое уж тут боковое охранение. Меня он спросил про раненую голову, на что я ответил, что терпимо, идти могу. А что ответить? Идешь и ладно, а не пойдешь, то нечего свой груз себя валить на товарищей- оклемаюсь и встану, пойду сам. А иные пусть меня не ждут. Так я оценил ситуацию. Шли, отдыхали, пили из фляжек, потому как вода вокруг для питья не годна. Организм мой устал, но я кое-как тащился и не отставал. Так мы и шли где-то часа три. Тут по отсутствию часов уточнить не могу, может, и дольше, но до вечера было еще долго, и шли до окрика: «Стой, кто идет?!» Наш командир вступил в переговоры. Иногда переходящие в перебранку, а я сел: ноги с трудом держали туловище. Но развернулся к тому месту, откуда мы пришли, и взял карабин на колени-чтобы побыстрее стрелять при нужде. Гранат не нашлось ни с утра, ни в теперешнее время, ну и ладно.

Глава 3

Вот так сидел, слушал переговоры нашего старшего с местным старшим, и незаметно для себя отключился от мира. Такое при ранениях в голову вполне обычно, как мне помнилось, даже при контузиях землей и камнями случалось. Но по-разному: кто потом отходил сам, полежав на травке или на снегу, кому требовались медики. Но голова –это такое, как и радиосвязь: то она есть, то ее нет, и кто знает, почему. В Озерейский десант пошли два батальона полностью, наш и танковый. У Кузьмина в батальоне рации были, у танкистов тоже, хоть на командирских машинах, рации могли остаться на подбитых кораблях у берега. А связь отсутствовала с ночи до вечера, когда она ненадолго появилась и пропала. Ходили слухи, что слегка и ненадолго починили трофейную рацию, которая быстро скисла. В рациях я смыслил мало, но поговорил с одним радистом. Он сказал, что рации используют радиолампы со стенками из тонкого стекла, поэтому разбить их проще простого. Когда она стоит в корабельной радиорубке, то от сотрясений имеет какую-то защиту. Я вспомнил тогда, как высаживался на Импортную пристань и понял, что будь у меня тогда с собой рация-стекло ламп бы не выдержало. А будешь медленно и аккуратно падать под огнем- радиолампы побьются не об землю, а пулями. Вместе с радистом. Отец рассказывал, что при завоевании Налолеоном Египта будущий император давал команду: «Ослов и ученых – в середину!» Смысл команды в том, чтобы прикрыть ценное тем, чем возможно, хоть собственными телами. Так что радисты столь же ценны, что и ослы, и ученые. Может, даже еще ценнее, потому что, кроме десантов с целью захвата и удержания чего-то, в тыл врага ходят и разведчики с целью что-то обнаружить. Вот тут обнаружение здесь и сейчас важно, потому что завтра батарея или танки врага уйдут в другое место, и рассказ устареет.

В отключке я пребывал, и даже не знаю, как долго. Открыл глаза и увидел вокруг себя темноту. Это что -–я долежался до вечера и меня никто не растолкал? И никого вокруг нет, только тьма и больше ничего. Таки да, больше ничего. А не помер ли я снова? Волна паники затопила душу, и довольно долго я чувствовал …А что? Непонятно что, ни где я, ни что со мной, сплошная паника, хоть беги, пока ноги держат.

Только я уже не салага образца сентября 1942 года, с тех пор кое-что повидал и кое-что понял. Если ты не горишь и не тонешь, то надо понять, что ты должен сделать, а не бежать, повинуясь этому позыву. Хотя бы в виде простейшей задачи-врыться в этот холмик и держаться там. Оттого я никуда не помчался, а попытался понять, что вокруг меня делается. Но ничего не делалось, и даже ничего вообще не было. Тьма и более ничего, ну и постепенно затухающий позыв куда-то нестись. Ни звуков, ни выстрелов, ни голосов. Странно, но мало ли странного я видел? Волна паники улеглась начисто, но вслед за этим прозвучал легонький смешок у меня за спиной. Мне он напомнил козье блеяние, уж не знаю, почему. Смешок затих, и снова зазвучал, но уже где-то впереди меня. Но сквозь тьму ничего не было видно. Снова смешок-блеяние у меня за спиной. Я никак не среагировал. Тогда смешок раздался одновременно и впереди, и сзади.

Гм, а вот это мне никак не нравится. Способность быть сразу в двух местах приписывалась дьяволу. Встретить его я точно не рассчитывал, но этого не боялся. Может, и зря, но не боялся. Ну и сейчас бояться не буду. Хоть меня бабушка втайне от родителей крестила, и сестру тоже, но христианином себя не чувствовал. Раз я после смерти не попал в ад, значит, что-то не так с той картиной мира: грешники идут в ад, праведники- в рай, возможно прощение грехов и рай за некоторые заслуги, несмотря на его грехи. Католическая церковь признает существование чистилища, где слегка грешные избывают свои отклонения от праведности. То, где был я, может сойти за разновидность чистилища для тех католиков, души которых я видел на асфоделевых лугах. Но мне, как православному, они не положены. Значит, картина мира сложнее, чем казалось. Значит, дьявол– не действующая сила, а так, что-то вроде тумана и мрака.

–Беда с вами, атеистами- нет у вас моральных границ, где добро, а где зло, а где, как мясная прорезь, то сало, то мясо, но в целом не сало и не мясо.

Я на этот выпад только хмыкнул.

Голос в темноте продолжил:

–Нет у атеистов их, нету! И к ним бесполезно взывать, отговорятся ленью и добра не сотворят. Зато зло смогут, ибо недеянием попустительстовали этому злу!

А нужно ли ему отвечать? Что-то мне подсказывало, что игнорирование его усилий «голос во тьме» уязвит больнее. Но делать особо нечего, можно и предаться болтовне вместо просто сидения во тьме.

–Нету границ? Какая жалость для того, кто собрался переводить через них на темную сторону. Прочертил эту границу перед носками обуви жертвы и принимай добычу!

Или: «Как истый лорд, черт любит спорт — там куча новостей,

Опасных схваток, ярких сцен и дьявольских страстей.» А без границ можно, но непривычно?

Я малость переиначил строки, но сочтем это огрехом перевода.

–Я не отрицаю существование Бога, не отрицаю значение мук Христа, я не….

Тут я не стал дожидаться, когда он закончит, а перебил:

–Какое самопожертвование c темной стороны-признать существование бога! Все открывают рты от неожиданности, особенно те, кто не читал блаженного Августина, что даже дьяволы будут прощены и спасены?

А приверженцы англиканской церкви уже лет восемьдесят могут не верить в адские муки, не переходя в состояние христопродавцев? Может, и дьявола не существует, но он до сих пор не понял, что его нет, а все пытается доказать обратное?

Ответом мне стало неразборчивое лепетание, можно даже сказать, что блеяние. Через некоторое время враг рода человеческого собрался с силами и продолжил, но я не обращал на него внимание. Уделили минутку, и хватит с него. Я подумал, а не нападет ли он на меня, и решил, что нет. Он с этого мог начать, а не с болтовни, значит, он чем-то ограничен. Может, атеистов ему позволено только словесно изводить, может, и не так, но кто верно это знает? Не нападает–значит, отчего-то не может. А временно или постоянно это с ним-разберемся.

-----

Но тип во тьме больше не показывался и звуками себя не проявлял. Я лениво подумал, что это может быть не дьявол (считая дьявола каким-то серьезным игроком этой структуры), а какой-то мелкий бес, благо то, что он быстро сдался, могло это подтверждать. Но на асфоделевых полях слышал я определение: «в сортах дерьма не разбираюсь». Или «не хочу разбираться»- может, и так было сказано. И ощутил согласие с этим решением- не сортировать.

Время шло, голос во тьме не звучал, и я потихоньку стал задремывать, пока меня не разбудили.

–Вставай, Алешка! Нас зовут!

Я встряхнулся-вокруг меня то, что было чуть раньше, когда мы пришли и стали переговариваться со здешними. Время явно прошло, но до сумерек еще много, значит, дремал и видел чертей я не долго.

– Может, тебе к медикам надо, раз ты после ранения- рраз и отвалился?

– Туда еще успеется, пока ноги таскаю, потащусь, куда сил хватит!

Собеседник рассказал, что он такое видал на строительстве комбината, там бетонщик тоже отказывался в медпункт пойти, и доотказывался, и плохо это закончилось. Может, если бы не упирался, то и жив остался.

- Где это такое было с бетонщиком?

–Точно я тебе рассказать не смогу, подписку давал, скажем так, что в Сибири.

–А, это явно оборонный завод, тогда не говори ничего.

–Правильно понял.

Идти пришлось недолго, хотя кое-где по мокрому, и нас отдали в руки здешнему начальству. Подошел лейтенант и сказал, что служить нам предстоит тут, в батальоне морской пехоты, если, конечно, среди нас нету каких-то особенных специалистов вроде авиаторов или в радио. Сейчас вас писаря запишут и распределят по подразделениям. Возможно, кок уже свою кухню раскочегарил, и вас покормят. У кого патронов и другого не хватает, то там и разберутся. Вопросы есть?

Вопросы нашлись, но больше про то, найдется ли там служба минометчиком или на зенитном пулемете. Лейтенант пообещал выяснить.

Ну и опять моя рана на голове вылезла. Я лично помалкивал, это спросил наш бывший старший, что вел сюда группу. Звали его Анисим, и он служил в наземных частях авиации. Он спросил что-то про себя и про меня.

Лейтенант подошел, на меня глянул и спросил, как я себя чувствую, и смогу ли встать в строй сейчас?

Я и ответил, что силы пока есть, потому готов, а не хватит их- ну, значит, не хватит.

Поэтому меня еще и к медикам отправили. Принял меня старенький, лет под пятьдесят на глаз, военфельдшер, и спросил, что со мной случилось. Я ответил, что явно нетяжелое ранение в голову и контузия. Но когда и как - не знаю, в памяти перепуталось. Но то, что еще не женат и в армии служу-пока не забыл. Фельдшер улыбнулся в седые усы и продолжил расспрос.

Потом заставил встать, вытянуть руки вперед, повращать предплечьями, попасть пальцем в нос, я все это выполнил. Затем перешли к более неприятным вещам, а именно осмотру раны. На отрывание бинта от нее я зашипел, как кошка Дымка на соседского кота, что невовремя к ней женихаться пришел, но дальше уже все терпимо. Фельдшер все записал и сказал, что рана была где-то дней пять назад, и хорошо заживает. Контузия тоже была, сильных повреждений он не видит, но сейчас у меня может быть период церебрастении, и лучше бы вторую контузия сейчас не получать. А то их эффект сложится.

Я попросил пояснить, что такое церебрастения, и он сказал, что после военных контузий и ударов сугубо штатскими кольями мозг некоторое время ощущает себя больным и слабым, оттого можно и свалиться с ног, начать считать и двадцать раз пересчитывать, и каждый раз иное получается в подсчетах. Один молодой человек со своей девкой так чуть не разбежался, хотя ни в чем не виноват– это она подумала, что он решил с ней расстаться, оттого почти что говорить не хочет, пару слов скажет и все, и поцеловать не тянется. А он с трудом на ногах стоит и сосредоточиться на разговоре никак не получается. Просто она не знала, что ему другие парни по головушке и шее надавали, а не с ней он расстаться решил.

– Теперь понятно, у наших парней такое тоже бывало, когда по голове приложат. Может, даже падучая болезнь или эпилепсия приключиться, если приложили, как следует.

–Да, такое возможно. А откуда ты про эпилепсию знаешь?

–Книжки читал и пару ребят с ней видел, да и одну девочку. Один из ребят такой с детства, а второму в драке чем-то приложили, свинчаткой, наверное. А девочку лошадь копытом ударила.

–Бедная!

– Да, бедная, лицо-то у нее зажило, но маме тетушки сказали, что теперь ее замуж никто не возьмет, побоятся, что из-за припадков она детей иметь не сможет, а если и родит дите, то тоже больное окажется.

–Случается и так, хотя никто заранее не скажет, так будет или по-иному.

–А скажите мне, куда нас тропинка вывела, к какому городу или поселку? А то я, пока мы шли, куда идем- понять не смог, а с больной головой еще меньше получалось. Вроде как получается, что близко Азовское море. Но прав ли я?

– Прав, прав. За нами река Кубань, и на ней город Темрюк.

Итого фельдшер сказал, что надо бы мне пока в герои не лезть, а еще с недельку украшать собой кухню или слабосильную команду. Чистить картошку для котла я-то смогу, а вот дрова рубить – уже могу и не осилить.

Но чувствует он, что я заявлю, что здоров, как бык, и уговорю начальство меня в строй поставить. Сам такой же был, в четырнадцатом году получил от турка прикладом по щеке и виску, но бодро врал, что с ним ничего не сделалось, а ободранное лицо заживет. И тогда да, ничего не сделалось. Потом повылезало.

–Товарищ военфельдшер, а что с тем турком произошло?

–То, что и положено-кто со штыком к нам придет, от штыка и погибнет. Много таких сарыкамышские холмы и долины устлало, один слой-сами турки, другой слой-их паршивые шинели и меж ними турецкие вши, что на аскерах паразитировали.

–А вы кем там служили?

–В пластунской бригаде, фельдшером я стал попозже. Посиди маленько, мне бумагу про тебя писать надо, не отвлекай.

И пока он писал, я как мне и сказано было, на него глядел, но молча. Но дождался и спросил, что слышал, что в пластуны брали казаков уже не молодых, чтобы те могли врага в засаде выцелить и от нетерпения себя не выдать, а как же вас сейчас на службу взяли?

–С трудом, но взяли. Но кто-то тебе сказку древнюю рассказал про пластунов, это-то так было, но в седую давность, в мои времена в пластуны брали и молодых. В батальоны второй очереди и постарше набирали, но меня призвали перед германской войной, как и положено по срокам. Читал такую книгу «Тихий Дон»? Вот Григория Мелехова призвали в Двенадцатый Донской полк, а меня в Кубанскую пластунскую бригаду, и пошел он на австрийский фронт, а я на турецкий. Но потом мы и австрийского фронта хлебнули. Только Григорий на службу был взят уже женатым, а я нет, хотя батя мой не раз мне намекал, что пора, дескать.

–Григория сейчас могли бы на фронт и не взять.

–Могли бы. Или вспомнили, что он эскадроном в Первой Конной командовал, и сейчас в запасном кавполку новобранцев службе бы учил. Но могли и кое-что другое вспомнить. Ладно, держи бумагу, отдашь ее начальству. Написал я, что слегка рано тебе в строю быть, надо походить пока вдали от боя. А не послушаешь и в строй попросишься, так ко мне и вернешься.

Я бумагу взял, попрощался и вышел наружу. Сопровождавший меня матрос вздохнул, что на сем его отдых закончился и повел меня обратно в штаб. Ну, товарищ военфельдшер прав оказался, я ведь заявил, что чувствую себя бодро и готов к службе. Насчет бодрости даже не соврал, так и было. Лейтенант на меня глянул, уж не знаю, насколько я красив для него оказался, и отправил меня в комендантский взвод, сказав, что раз Павел Александрович так написал, то придется мне несколько дней украшать его. Нужда появится- в строй меня поставят и досрочно.

В комендантском взводе меня покормили, рыбу в похлебку повар (или кок) не пожалел, в бумаги записали, пополнили боекомплект и поставили на пост. Отстоял свое - пошел в компании еще двух товарищей на поиски разных нехороших товарищей в заросшие камышом места. Командир взвода пояснил, что где-то оттуда ночью пускали ракеты в сторону порта, когда ночью вражьи самолеты летали. Вот мы их и пугали. Увы, в камышах чего только не было, от комарья до сероводорода, но сигнальщиков врага не нашлось. Ноги пока выдерживали, голова особо не болела. Мои сотоварищи сюда попали, как и я, путем сбора одиночек и малых групп, отошедших в Темрюку откуда получилось. Один, Иван, от Ейска, а второй, Семен, от какой-то станицы, что была ближе к Краснодару, и там его склад размещался. А что сказал первый о своей прежней службе? Он говорил, но у меня как-то не удержалось в памяти. Под вечер нашлась еще работа - вскрывать цинки с патронами. Вечером нам дали той самой похлебки и чаю, а через пару часов после отбоя наступила моя смена, и снова я охранял штаб батальона и все наши богатства. Отстоял, прилег спать и не просыпался до утра.

Взрывы какие-то слышались сквозь сон, но явно далекие, поэтому нас не подняли и по щелям не разогнали.

По давней привычке, что я у отца взял, провел я анализ того, что есть вокруг, какая диспозиция и что может быть дальше. Отец говорил, что эта диспозиция, конечно, не отражает всю полноту того, что есть или может быть, но слегка помогает оценить то, где я очутился и грядущие перспективы. И добавлял, что если ограничивать себя удовлетворением простейших нужд, легко впасть в одичание. А начнешь думать о том, что больше повседневного, то так и подымешься над этим одичанием. Глубина его мысли во всей полноте до меня не доходила, но я уже понимал, что не всякая мысль легка, проста и понятна. Тут помогло и то, что отец явно знал, о чем говорил, отвоевав две войны, то есть около семи лет и не влезши во что-то совсем не переживаемое. Хотя приключений ему хватило. Надо бы повспоминать его науку в деталях. Да, он говорил, что, начиная гражданскую под Екатеринодаром, сложно было предвидеть, что в итоге окажешься в холодной пустыне, идя по ней на Астрахань, но позже, приближаясь к Кизляру или Святому Кресту, об этом стоит подумать, что ты будешь делать, и как не остаться там навсегда. Вот и сейчас что можно понять, где и что я? О Темрюке я мало что помню, небольшой город в устье Кубани, порт, и рыбозавод там есть. Об его обороне -тоже знаю немного. Слышал, когда служил в 255 бригаде, что защищала его морская пехота (ну и явно какие-то сводные группы из тех, кто под рукой оказался). Потом эти батальоны вошли в состав 83 бригады. Слышал, что командовали ими Востриков и Куников. Явно оборона длилась недолго, потому как в августе бои уже шли в Крымской и под Новороссийском. Вроде бы воевала там румынская кавалерия, которой сильно досталось. Но тут надо вспомнить, что у нас в морской пехоте господствовало мнение, что ценность румынских войск околонулевая. Тут, по-моему, думавшие так, загибали аж донельзя. Да, они были похуже нас, морских пехотинцев, или, к примеру, десантников восьмой гвардейской бригады. Но фронт большой, найдется участок и этим кавалеристам. И нам, коли выберем их как слабое место вражеской обороны. Итого диспозиция будет такой- мы будем воевать здесь, явно против превосходящих сил врага. Ну и явно нас, комендантских, переведут в пехоту. Может, не в первый день, но не сильно позже. Поскольку заранее предвидеть нельзя, насколько хороший участок достанется для рытья окопов, для простоты можно посчитать, что сильно лучше того, что было под Новороссийском и Эриванской. Может, и без кирки удастся обойтись. Так что мне надо активнее вертеть головой и высматривать, не лежат ли где-то рядом винтовка, патроны или гранаты. Найдется бесхозный пулемет- совсем славно будет. А для переноски подобранного надо найти не только отсутствующую у меня противогазную сумку, но и вторую такую. Если попадется румынская сухарная сумка- еще лучше, она у них здоровенная, прямо мечта мародера. С точки зрения воды-здесь она есть, но легко нарваться на гнилую воду, так что одной флягой нельзя обойтись, надо добыть еще. Где бы заиметь персональный вьючный транспорт и погонщика его?

Такие мысли меня уже раньше беспокоили, после разгрома румын на подступах к Абинской, когда трофеев было много, но пришел приказ на марш, как потом казалось, к Туапсе, и сразу возникают сложности с переноской добытого. Помню, один матросик хвастался, что добытое у румын одеяло он на марше успел отдать сестричкам в госпитале, и не пришлось его под кустом оставлять. Диалектика, тудыть ее, иметь или не иметь. Пришел бы приказ на марш парой дней позже, так хоть порадовался, что спал под трофеем или на трофее. Я тогда разжился тем, что нести можно было не столь нестерпимо, а запас трофейной еды и табака совместными усилиями таял. Даже кофе выпьешь вечером, и спишь, как праведная душа - усталость от марша съедает стимулирующее действо кофе. Вообще интересно получается-всплывают воспоминания о будущем, которого еще не было, но я его прожил…

Дальше меня занесло в глубокую философию. для чего я здесь и дважды переживаю сорок второй год и что дальше последует, но я этот плач Ярославны в своем исполнении оборвал. Дали возможности снова прожить жизнь и тем надо быть довольным, даже если второе прожитие не долгое. Берега с асфоделями больно утомительны, хотя и менее неприятны, чем адский котел. Как-то еще на них, но уже уставшему от «приминания» цветов, мне подумалось, что, кроме девяти кругов ада, можно ввести еще один- «казнь покоя», когда ты ходишь и летаешь, а заняться тебе нечем, кроме разговора с иной тенью на непонятных друг другу языках. А вот сейчас подумалось, что, если измученного десятилетиями цветочного луга призрака внезапно выпустить в мир, пока в нем еще бушует раздражение и дать ему возможность как-то влиять на жителей-то вот и одиннадцатый круг мучений с патронажем на дому! К тебе придет раздраженный призрак, который начнет жаловаться на то, что воды никак не зачерпнет из ручья-меж призрачных пальцев протекает! Только такое и надо в бессонную ночь услышать, а, может, и ощутить, как призрак бродит по твоей душе и при этом спотыкается об те детали, что управляют твоими потрохами! С таким гостями впору возносить ежеутреннюю молитву, что, мол, спасибо, что не умер вчера при задевании хромым призраком больного желчного пузыря или чего-то еще.

Наступило утро, и меня с еще двумя незнакомыми мне матросами и оправили в роту. Откомендачил и хватит.

Противогаза не дали, но патронов и гранат добавили. Я вставился с просьбой выдать тельник и бескозырку, раз уж меня не в какую-то дивизию определили, а морскую базу защищать, на нее хмыкнули и обещали позже разобраться. Выглядел я с нею немного странно, дескать, сухопутная крыса претендует на кусочек морской души, но уж ладно, сочтем, что сухопутный этого не понял. По дороге я переговорил с этими ребятами, они служили на канонерской лодке «Днестр» до ее потопления немецкой бомбой дней десять назад, они и дождались этой службы, а до того времени разное делали в тылу флотилии- грузили, разгружали, собирали…. Я их спросил, что за корабль это «Днестр», и они пояснили, что это бывшая грунтоотвозная шаланда. С началом войны ее переоборудовали в канонерскую лодку, поставив две стотридцатки и зенитки, переоборудовав бывший трюм по-иному. Они повоевали в минувшем декабре, при высадке десантов около Керчи. Тогда их пару раз бомбили, но лодка была на ходу и от бомб уклонилась. А сейчас получилось, что ее застали на стоянке…

Спросил, чтобы отвлечь ребят от тяжелых воспоминаний, что за двигатели на лодке стояли-оказалось, что паровые машины и угольные котлы. Арсений добавил, что по большей части на азовских кандлодках такое стоит, но есть или были несколько лодок с дизель-моторами. Ход у них не выше, но уголь грузить всей командой не надо, с приемом топлива сама БЧ-5 справляется. Я их, наверное, удивил, раз не спрашивал, что такое БЧ-5. Ну вот пусть и думают, толи я такая сухопутная крыса знающая, толи просто не понял. Как и с грунтоотвозной шаландой- они не поясняли, а я не переспрашивал. Как и про то,что часть канлолок имели нефтяные котлы.

Глава 4

Но ночью уже сильно погромыхивало, вспышек на горизонте вроде не было, но…То есть гости могут пожаловать уже завтра. Под утро я отстоял свою смену, но засыпать не спешил, а, как только все пробудились, отпросился к старшине и попросил мне дать винтовку со штыком-рукопашная может предстоять. Если мой карабин не сильно короче румынского и немецкого, то штыка на нем нет и голыми руками его не пристроишь. Старшина меня выслушал, вздохнул и полез в свои закрома. Винтовка мне нашлась, но жутко загаженная предыдущими владельцами, я такого кошмара в патроннике и ствольной коробке и представить не мог. Наверное, так выглядели винтовки, оброненные убитыми и ранеными в Озерейке и пролежавшие полгода на травке и обрывах.

Показал это кошмар старшине и спросил, не посадят ли меня, когда решат, что это я так винтовку за…делал?

–Ты еще не поглядел, что прицел сбит, но вроде как стрелять можно, только куда она пулю пошлет-того не ведаю. Но ствол не разорвало и не раздувало. Вот бои начнутся, тогда ее и спишем.

Пока я ее взял, как второе оружие, и решил с ней ходить только в штыковую, ну, может, румыну в брюхо пулю из нее закатать. А стрелять до штыковой из карабина, мне он как-то совсем по руке был и все в нем в исправности состояло.

Старшина на меня винтовку записал, а карабин забирать не стал, с моей идей согласившись, ибо на войне чего-только не случается. И из всякого случая нужно пользу извлекать. Ну что же, будем извлекать из случая пользу или урок, как делать дальше не надо. Таскать и винтовку, и карабин- «тяжело суставам», но можно же хоть понадеяться, что недолго и недалеко это будет?

Дальше я занимался приведением своего участка траншеи в порядок, наращивая бруствер или углубляя кое-где .Ну и по обыкновению переживал за то, как быть с румынскими минометами? Может, у кавалеристов их и немного, но много ли на меня надо? Даже от ротного миномета нужен хотя бы один жидкий накат, а где я возьму бревна на него? Вокруг камыш, трава, немного кустарника. Согреть себе чаю можно на нем, но мину он не удержит. Устав от размышлений об этом, положился на везение- не всегда же у меня были накаты или «лисьи норы» для укрытия. Но ходить по тропинке бедствий лучше, когда не подозреваешь о таких сюрпризах бытия.

Познакомился с соседями, с начальством, взводным и ротным, и политруком. Первые впечатления о всех -ничего плохого сказать нельзя, а как будет дальше-увидим. В обед через нашу голову пошли тяжелые снаряды. Стреляли явно с реки, наверное, те самые канонерские лодки. Прохор, тот сосед, что был слева, сказал, что бьют стотридцатки. Илья, который справа, ничего не сказал, он в артиллерии не разбирался. У меня впечатления были такие же. Но насколько близки румыны? Я слышал, что стотридцатка работает километров на шестнадцать, но там есть разница, какой станок, какие снаряды, дореволюционное ли орудие или уже после. А комендоры могут сказать и про износ, заряд и все такое прочее. И, конечно, от цели зависит. А, если подумать, и от того, что видят артиллеристы на НП: если они сидят на горке, то видят дальше и вмешиваться будут активнее. Если гора не наша, а уже взята врагами, то видно гораздо хуже. В Новороссийске была батарея, которую называли «регулировщиком уличного движения», ибо с НП на хребте почти весь город просматривался. Но, хоть и видно, от наличия снарядов и износа орудий никуда не уйдешь. Так вот я и развлекался мелкой философией на глубоких местах, как говорил товарищ Маяковский. А что еще делать, пока не настал час большой игры?

Он пришел после обеда. Как раз часок на переваривание азовских рыб дали, а потом взводный прошел по траншее и сказал: всем приготовиться. Где-то через полчаса последовал жиденький артналет по нам, калибром около трех дюймов- кто их знает, какие у них системы и какого калибра. Может, даже еще те, что от бывшей Австро-Венгрии остались. Снаряды ложились близко, но в траншею вроде бы нигде не попало, там, где я видел. Минометы пока молчали. Потом впереди замелькали темные фигурки-цепь достаточно редкая, танков с ней нету, и пушки с собой не катят. Пошла команда про прицел шесть. а потом и на открытие огня.

Румыны выдохлись быстро, особенно, когда слева от нас заработал «Максим», прижавший их огнем. Они очистили поле и ответили новым артналетом, но не сильнее первого. Потом мы собрались втроем и обсудили атаку. Я сказал, что это явно прощупывание, что у нас тут делается, готовы ли мы воевать всерьез или отойдем. А тогда они увидят, прикинут и сделают то, на что силы есть. Если бы мы только изображали свое существование, то румыны бы наступали и наступали, пока не устанут.

Прохор – что вот что музейный пулемет с румынами делает. И на наши недоумения ответил, что один Максим взят в музее и приведен в боевой вид. Может, не конкретно этот, но кто знает? Это ему земляк-пулеметчик говорил. Илья только восхищенно выругался. Наши посиделки были прерваны артналетом. Наверное, румыны выждали немного и попытались накрыть тех, кто скучковался. Моя память подсказывала, что они и раньше (или позже) пытались нас подловить налетом, когда, по их мнению, мы еду получаем или заснули. На артиллерийских позициях румын мне быть не привелось, поэтому за гадости румынских канониров расплачивались румынские горные стрелки и пехотинцы.

Перед сном случился еще один артналет, но вот задело ли кого-то - мы не знали. Но знание здесь наше ограничивалось тем, что видишь, как товарищ Горький говорил: «кочкой зрения».

И это знакомо– был такой колхоз «Красная победа. Может, я неправильно называю его, это поселок, или совхоз, но так уж услышал. Это две группки домов на восточных и западных скатах одной высоты. Причем из одной части другую не здорово видно. И штурмовать каждую часть поселка могут разные воинские части. Видел я и домики из самостроя, что на картах не обозначены, но построены, и их брать нужно. Кто-то при их взятии погиб, но этих домиков как бы и нет.

Я плохо засыпал в эту ночь, ибо разные философские мысли мучили, о том, как быть и что делать дальше. Пока-воевать, пока могу. А потом? Вот продлится война еще года два-три, по аналогии с минувшей, что четверть века назад случилась, и Алексей с Алексеем дотянут до ее конца, пусть даже до ефрейтора дослужившись или не выросши в звании. А как мне дальше быть? Возвращаться в Куйбышев и зайти по адресу, дескать, вот он я или не совсем я? Нет, это отпадает безусловно. Работа мне найдется, на стройке какого-то завода или тот же Новороссийск восстанавливать, койка в общежитии будет, и кем-то работать смогу. А семейная жизнь? То, что женщины найдутся - однозначно, а дадут ли Управляющие силы своих детей от будущей жены дождаться? Если и дадут, родные Алексея, в котором я, ведь тоже ждут ,что Алексей вернется, к своей девушке придет, и род продолжится? Может, мне надо-таки вернуться на его довоенное место? Вид у меня с ним совпадает, то, что я чего-то из его жизни не помню-ну, контузия виновата, да и до конца войны она не одна может случиться. Нужен ли им такой не помнящий их сын и кавалер?

«Страшные ты спрашиваешь вещи», как у Майкова написано. Или все-таки, коль я послан в его тело вместо Алексея того, надо и дальше нести крест его жизни? Не только в том, что против чего я совсем не против, или к чему я пока безразличен, вроде их кошки или собаки, а и в остальном, как в наследстве? Унаследовал домик от родных - теперь и радуйся, и ругайся от разных его свойств.

Но я на этом самобичевательном сеансе не остановился, а продолжил и подумал о том, что, ладно, вместо Алексея другой Алексей побудет и вдруг не настолько плох окажется, но есть и другие: мои родители, сестра и племянники, допустим? И Татьяна. Родится ли кто-то от нашей встречи? Или я уйду, не оставив никого после себя? Точнее, ушел. Не я один, конечно, таких тысячи ушло, и многим и того не досталось, что мне…Не стоит ли вернуться после войны к ней? А увидит ли она меня, как того Алексея, или как того, кто его заменит?

На душе стало мерзко. И чтобы отвлечься, стал вспоминать «Тихий Дон», как звали его героев и что с ними потом стало.

------

Я этим, конечно, отвлекся, но обнаружил, что не все помню. Вот как звали жену брата Григория? Не то Марья, не то Дарья. Хотя это не какой-то там солдатик на вокзале, попросивший прикурить у главного героя. А героиня достаточно значимая, из ближнего окружения его.

Или как звали одну из значительных фигур в Вешенском восстании - Кудинова? Мне почему-то вспоминалось, что Тихон, хотя не удивлюсь, если ошибся. Отец мне говорил, что память требует перечитывания книг, хоть раз в несколько лет, потому что детали смазываются и забываются. Значит, есть тому подтверждения, наверное, есть и другие вещи в книгах, которые я забыл.

И это вполне однозначно, что забыл-не раз встречалось, что люди поют песни на свой лад. Вот забыли они строку или даже куплет и рождают замену на свой лад. Написал когда-то будущий декабрист Рылеев «ревела буря, дождь шумел», потом какие-то оставшиеся неизвестными люди превратили стих в песню, и вот сегодня за столом еще и Иван Коноплев к хору авторов присоединился! Потом на свадьбе племянницы через месяц примет на душу чего-то другого, чего раньше не пил, и вот он, новый вариант песни о Ермаке! Спасибо, если Ермак не окажется девицей! Рассказы о девушках, которые с тоски (или с чего-то другого) прикинулись юношами и пошли воевать, все-таки существуют, и все о них хоть иногда, но слышали. Осталось только принять на душу достаточно много, чтобы в голове при этом нужный тумблер переключился- и готово. Может, сдвинется другой тумблер, и принявший вообразит девушкой кого-то другого-и это возможно, вопрос только в должной дозе и должной крепости напитка. Так я развлекался, пока нервы малость не успокоились, и смог заснуть. Через десяток секунд (по ощущениям) сна меня подняли-пора караулить. Встал, пост принял, а проснулся уже на посту. Жизнь идет обычная для войны, обижаться не на что. Отстоял, пост сдал и еще немного добрал сна.

Утром, когда раздавали еду, то предупредили, что теперь по военным обстоятельствам, кормить будут дважды в день, а не трижды. Мне-то это понятно. а вот Илье и еще одному товарищу пришлось разъяснять, откуда берутся дети и прочие тайны военного снабжения. Вроде как поняли, но полностью ли? Не будешь же рассказывать о опыте Малой Земли и других плацдармов, которых еще не было. Если бы я был в шкуре участника гражданской войны, то есть родившегося около начала века, тогда все попроще. Сослался бы на то, что в 1918 году под Царицыном иногда давали только хлеб и арбузы, вот и раздели фунт хлеба и арбуз на должное число порций. Так мне сосед рассказывал, и про то, кстати, что и случалось, что совсем ничего не было. Проверил все свои карманы и иные места-и там нет! Вздохнул и стал размышлять, доколе еще поститься-то?

Для завтрака порция малость великовата оказалась, на обед пойдет тогда чай с хлебом, я его специально почти не ел, а вечером пусть кухня (или камбуз) постарается. Будем надеяться на это. Только помыл котелок, как начался артобстрел. Явно потомки даков проспали момент раздачи нам еды. Ну, хоть не застали меня на открытом месте и то хорошо. По нашему участку стреляла явно одна батарея, постепенно сдвигая прицел справа налево. Вот слева работали калибры посерьезнее. Потом эти пушкари немного и про нас вспомнили, хоть оказалось, что недолго. Но снаряд в траншею попал, и крики оттуда были. После оттуда двух раненых вынесли, а один сам вышел с поддержкой. Лица вроде незнакомые, но я хорошо не рассмотрел, расходиться с несущими раненого и так сложно.

…День закончился, я (или мы?) пока живы, атак румын было три, нас они не потеснили, но кое-где на севере румыны вклинились. И от нас брали добровольцев, чтобы их выбить из захваченного. И я тоже пошел. Но и в старом теле бы не уклонялся, да и тут- раз меня из зарослей цветов выдернули, значит, это для чего-то было нужно. Вот для чего- сказать уже сложно, но раз не звучит голос с небес, указывающий на то, что надо пойти туда-то и сделать что-то, а чего-то не делать, то это и надо, пусть наш взводный послужит гласом с небес. Тем более, что душа не сопротивляется этому решению. Значит, надо исполнять. Из атаки я вернулся груженым, подобрав румынскую винтовку и штык к ней, патронов, сколько смог, пару ихних гранат и разного по мелочи. Вроде как ничего особо из формы не порвал, но головной убор с румына пригодится на заплаты. Носить трофейное не надо, чтобы тебя с румыном не спутали, но, если штаны особо роскошно протрутся или порвутся-будет чем зашить. Нашлась трофейная еда и табак, которым я поделился с курящими. И два румынских котелка-я их старшине отдал. Мне это кошмар не нужен, а он может отдать кому-то, кто без своего остался, во временное пользование. Такое можно использовать в столовой для раздачи порций, а готовить в них что-то– упаси святые угодники Соловецкие, Герман и Савватий!

В ночи и с утра ничего великого не придумалось, значит, все будет такое же.

Наступило 23 августа. И день это был последним в обороне города. Девять атак румын, дважды они взрывались в наши траншеи и их выбрасывали-тех, кто успел убраться. Рота поредела наполовину, оба моих соседа пошли в госпиталь, а Прохор… Не хотелось бы накаркать, но нехорошо он выглядел. Об румынскую спину сломалась та самая ржавая винтовка, что я выпросил у старшины, об другую румынскую голову -трофейная винтовка. Пришлось подбирать новую. Нас пополнили теми, кто нашлись в тылах, но новая атака и новые потери…

И на танки румын удалось глянуть поближе, хотя ввек бы их не видеть. А тут два легких пулеметных танка атаковали нашу траншею, нам уже скомандовали приготовить гранаты и бутылки, но сработала наша артиллерия с реки или из-за нее. Явно канлодки стреляли, но не готов зуб поставить, что это так и есть. Тяжелый снаряд угодил в левый из них. Еще до нашей траншеи- куда башня, куда все остальное! Вряд ли румыны внутри выжили. Но их не жалко-чего захотели, то есть чужой земли, то и пришло к ним. Второй танк развернулся, дал газу и исчез, и ему вслед свистели.

Вечером, перед тем как стемнело, пришло сообщение, что мы отходим и оставляем город. Часа через два-три стало темнеть, и под прикрытием темноты мы ушли. Темрюк румынам явно дорого обошелся, давно я такого количества румынских трупов не видел, но хоть мне их не нюхать, когда они портится начнут. Уже в темноте на реке прогремело несколько взрывов–это был не артобстрел, румыны молчали и зализывали раны. Наверное, подрывали корабли, что там стояли.

_____

Полночи шли, потом ячейку копал… Отчего-то организм, хоть и земля не спекшаяся, на рытье ячейки реагировал тяжело. Или трофеи меня перегрузили? Ну да, трофейный пулемет - уже груз для всего расчета, то есть для двоих. И патроны к нему, у меня осталось их с сотню, так что с утра надо заняться набивкой в пустые магазины, а потом сказать начальству, что патронов мало, пусть либо оделит ими, либо заберет чешско-румынскую железку на склад. Да, вторую винтовку трофейную я отдал ребятам из пополнения, а сам подобрал эту самую «зброевку» и последнюю атаку отбивал пулеметным огнем. Не я один, конечно, но и один пулемет дело делает. Разбирать трофей я не умел, потому в пределах возможного почистил ствол. Под Шапсугской из такой бандуры стрелял и магазины к ней набивал, но кто бы мне тогда показал, как его разбирать? Не нашлось таких спецов в нашей роте. Поэтому и сейчас только слегка знаю. Кстати, может, начальство знает кого-то, кто с пулеметом обращаться умеет? Я бы хоть ствол снял и почистил получше. До войны я читал военный журнал про парагвайско-боливийскую войну, что была где-то в 1933 году, там писалось, что и у парагвайцев и боливийцев на вооружении была одни та же винтовка и под один патрон. Вот хорошо с трофеями-то там было! Никаких сложностей в освоении! Пока не захватишь что другое, потому что дальше говорилось, что пулеметы были разных систем и гранаты тоже. Но нет ничего идеального. Прицел на одной системе может быть и в шагах и метрах, а ты либо учитываешь это, либо стреляешь без учета, рассчитывая, что пуля виноватого всегда найдет.

Перед рассветом подняли на пост и боролся с зевотой аж до конца смены.

А дальше- ждешь то, что кухня даст, ячейку обихаживаешь, карабин еще под Темрюком почищен, так что пока не надо. Прорех вроде нет, значит, шитья тоже не будет. И на свету поглядел, нет ли вокруг чего-то вроде дров и места для пулеметной позиции Пулемет румыны явно засекут и минами пройдутся, отчего стрелять надо стараться не из своей ячейки. Или дождаться рытья сплошной траншеи надо.

Кстати, надо об этом с взводным переговорить, чтобы мое перемещение в сторону не сочли дезертирством. Когда ты тащишь бандуру по траншее, ты все равно в ней, а где именно-не важно. Не бежишь ведь. Взводный нас вскорости посетил, я и вставился со своим пулеметным вопросом. Лейтенант Иванов сказал, подумав, чтобы я назад с пулеметом не уходил, вот в ту рытвину могу, она как раз не глубже в тыл, чем моя ячейка. Трофейных патронов у него не было, и в роте тоже. Ладно, стреляем, пока можем, а потом ждем трофеев, лично добыв их. Будешь героем-будешь с патронами. Не будешь- останешься героем, но без патронов. Наличие патронов на героизм прямо не влияет. По крайней мере мне так до сих пор казалось.

Кстати, лейтенант спросил, какой у меня боевой опыт до сего дня. А что сказать? Ответил, что невеликий, может, с месяц, может, и меньше. Точно не скажу, потому что с памятью после ранения не все хорошо. Но призывали меня в марте, так что явно не год. Иванов сказал, что не удивился бы, если я с Севастополя воевал, опытного бойца-то видно. Но, если призван в марте, то под Севастополь-никак. Разве что жителю самого Севастополя.

Так что я остался в некотором подозрении, что не тот, за кого себя выдаю. Но никаких практических выводов из ощущения взводного нет, Учиться-то военному делу можно по-разному, и спустя рукава, и засучив их. И у любого парня моего возраста может быть отец, дядя, брат и другие родственники, что нужное расскажут. На гражданской войне столько авиации не было, но рассказать, как в винтовкой обращаться, может найтись кандидат. Вот как разбирать румынский пулемет, раньше-то неизвестно было, и я оттого не проник в его устройство. Но про Максим мог бы услышать и получить много рассказов, куда лучше тянуть, а куда лучше стучать для устранения задержек. Просто чаще парню интереснее мяч гонять или на речке плавать, чем дядю спрашивать, как именно к Льюису диск присоединять. Да и узнав, как надо, Льюис только в довоенном кино можно увидеть. Может, они где-то и есть, но я за год с лишним своей войны их не увидел. А сколько я разных пулеметов видел? Как раз и работа подоспела, соединять ячейки ходом сообщения. Вот и есть время анализировать виденное, пока лопатка землю режет. У меня получилось шесть разных систем - два румынских, один немецкий, и три наших. В награду за научный поиск прибыла запоздавшая кухня. Наверное, последний привет от города Темрюка и тамошних рыболовов. Пожевали, теперь можно и продолжить рытье. С соседями по будущей траншее я познакомился. Они еще и удивились, чего я сразу же пошел искать, где котелок прополоскать. Они с моей мамой не были знакомы, и некому было навыки гигиены и санитарии в них вбить. Потому только усмехнулся и сказал, что вечером привезут вторую часть дневной порции, и они в непомытом котелке смешают пропавшие остатки пищи со свежей и будет им ночное размышление на тему, когда из меня литься перестанет? А потом- когда же ветер стихнет, чтобы меня не шатало и не сносило? Мне не поверили. Может, к ним небеса отнесутся милостиво и не пошлют долгое расстройство аж до полного упадка сил.

Вечером пришел приказ на отход, и. дождавшись темноты, мы отошли. Но, правда не очень далеко, может, всего с пару-тройку километров или чуть больше. До темноты успели вырыть ячейки, завтра с утра начнется новая страда рытья и отхода. Или пока рытья. Вроде бы 31 числа взята Анапа, как помнится. То есть отступать еще с неделю времени и километров семьдесят с гаком расстояния.

Так и вышло.