Белорусские истории

Глава 1

История 1.

Совращение.

Случилось это во время Великой отечественной. Людей в Германию с оккупированных территорий везли эшелонами. Военнопленные, молодые женщины, подростки. Большинство из этих бедолаг сгинули в концлагерях при шахтах, рудниках, каменоломнях; кто-то попал в крупные юнкерские хозяйства (те же концлагеря, но поменьше), а кое-кто оказался в мелких хозяйствах бауэров. Так и наш герой. Повезло человеку, выжил, хотя имя его для истории не сохранилось. Хозяин звал его просто «Иван». Хотя какой он «Иван»? Ясь он Ясь и есть: сухой, мелкий мужичонка, вопреки внешней неказистости выносливый, как конь. Про таких говорят «Двужильный». В меру прост, в меру хитёр не без совести, но и не без лукавства: иначе не выжил бы. Ну и работяга. Иначе с чего хозяин одарил бы своего раба поросёнком. Правда поросёнок чуть не новорожденный и сдохнуть с часа на час готовился, ну да не срослось у поросяти, не в те руки попал.

– Зарежь его, Иван, свари, съешь. Ты хорошо работаешь. Тебе есть надо. – Так Бауэр сказал. Но Ясь-то крестьянин до мозга костей. Животина ему ближе дитяти. А как дитя зарежешь? Чем уж Ясь свою живёлку лечил-отпаивал – история умалчивает. Не иначе всю душу в это дело вложил. Выздоровела худоба. Пустил её Ясь тихонько, без спросу в хозяйский хлев. Стал поросёнок расти, стал вес набирать. А Бауэр, надо заметить, на откорме свиней специализировался. Хозяйство у него не маленькое. Даже два десятка свиней каждый день пересчитывать не будешь. Лениво. А если их больше сотни…

Короче, лишь при осеннем забое хозяин узнал, что у него на одну свинью больше, чем в документах означено. А как узнал, что да откуда – с лица сбелел, голос от ужаса потерял, хорошо хоть на ногах удержался:

– Это конец, – шепчет. – Погубил ты меня, Иван. Это концлагерь, это…

Но Ясь и сам всё понял. Почти год в фатерлянде прожил, знает: в лагерь здесь не за вину, а для отчётности шлют и гестапо здесь всесильно, потому что сосед на соседа стучит, как дятел. Жалко Ясю хозяина. Не поганый дядька, хоть и немец. Надо выручать. Вот и предложил:

– Герр Бауэр, а давайте я её сам зарежу?

– А соседи?

– Герр Бауэр, – уговаривает беднягу Ясь, – ни одна собака не гавкнет. Только помощник нужен. И шнапс.

На том и порешили. А что ещё оставалось бедному немцу?

Тёмной ночью, в хлеву, заколол Ясь незаконного свина так, что животинка взвизгнуть не успела, ошмалил её, разделал, засолил, кости с потрохами свиньям скормил – ни одна соседская псина не гавкнула. Бауэр работнику чем мог помогал. Потом правда неделю от страха отходил, бедняга. Ведь прежде честный немец в жизни палого яблока у соседского забора не подобрал, а теперь в таком преступлении довелось поучавствовать. Но неделя прошла – успокоился. Вторая прошла – удивился. Не в курсе страшное Гестапо. Вот тут-то Ясь о себе и напомнил:

– Как насчёт шнапса, герр Бауэр?

Помрачнел хозяин, но слово дадено – надо держать. А раб совсем обнаглел:

– И хлеба краюху или картохи на закуску надо бы.

Делать нечего. Выпросил хозяин на следующее утро у жены в счёт своего обеда кусок хлеба и пяток варёных картофелин. Шнапс у него самого имелся. Принёс в хлев батраку, а тот уже на чистой ветошке сальца солёного с мясной прослоечкой настрогал. Ждёт.

Сели вместе, по колпачку опрокинули для бодрости, сальцом с мясцом закусили. У немца и в душе и в желудке потеплело. Можно за работу браться. В обед то же, только работник не сала с мясом, а мяса с салом добрую горочку начикал. В ужин шнапс с картошкой под сальцо прикончили и шабаш. Спать пора.

Пришёл хозяин до хаты, посмотрел на скромный немецкий ужин, прослезился:

– Извини, Мутер, – говорит, а язык еле во рту ворочается, – устал. Не буду ужинать. А ты завтра вместо обеда опять мне хлеба с картошкой дай. Там поем. Работы много. – И спать пошёл.

А жена? А что жена? Хорошая немецкая женщина с мужем не спорит. Зачем спорить? Муж ужин вечером не съел? Утром на завтрак съест. И обед на него готовить не надо. Экономия.

Так оно и покатилось. День за днём, неделя за неделей, месяц за месяцем. Хозяин с работником как пчёлки трудятся. Диво ли при сытной-то еде и умеренной выпивке? Дело к весне идёт. Конец зиме. Да и свинье тоже. Так Ясь и сказал, последний кусок сала на чистую ветошку строгая:

– Последний это, герр Бауэр. Нет больше у Гестапо против вас улик.

Оказывается, нелёгкое это дело с ежедневного мясного питания перейти на традиционный, немецко-военный рацион. Загрустил честный немец. С тела спал. Жена мужнину грусть заметила, утешает, даже к доктору предложила сходить. Но Бауэр от её утешений ещё тоскливее. Как объяснишь то о чем и упоминать-то нельзя?

Ясь тоже грустит. Но не сильно. Привык он уже к тому, что жизнь – как зебра: чёрная полоска – белая полоска. Знает: везёт – не зевай, не везёт – всеми четырьмя упрись, тяни да не охай. А вот хозяин такую жизненную философию не воспринимает. Он – продукт другой культуры и потому свято верит: всё зависит от человека. А раз так, то…

Весна в разгаре. Опорос полным ходом идёт. Работник в хлеву ночует, хозяин домой лишь поесть-поспать забегает.

– Двенадцать поросят! И все живенькие! – Ясь гордо и нежно смотрит на шуструю мелюзгу в первый раз завалившую полутораметровую мамашу и накрепко пристроившуюся к её соскам. – А вот тринадцатый – слабоват. Надо бы за ним приглядывать, чтобы не затёрли мальца …

– Иван! – Пристальный взгляд Бауэра – взгляд соучастника. – А нельзя ли … – Глаза его многозначительно скользят по новорожденным поросятам, на поднятой руке отогнуты два пальца.

О чём эта история? О растлении добропорядочного бауэра? Ничуть не бывало. Разве это выбор: ночь страха против полугода сытой жизни?

О том, как поняли друг друга два крестьянина-трудяги? Странно было, если бы этого не случилось.

Или о том, что свободный хозяин образцовой фермы свиней только выращивал, а ел их Бундесвер? Это тоже можно понять: война – дорогое удовольствие для любого народа. Разве что о трудах и тяготах советского крестьянства до, после и во время войны написаны тонны книг, а про тяготы того же гера Бауэра никто из его образованных соплеменников и не вспомнил?Так может быть наша история о том, что чистокровный, честный, трудолюбивый немец был для своих вождей и философов не солью немецкой земли, не становым хребтом нации, а таким же расходным материалом, такой же пылью при дороге, как и его бесправный, лукавый раб-работник Ясь – белорусский сподарь?

30.03.14

Глава 2 Убийца

История 2.

Убийца.

Случилось это во времена «оттепели», когда бывшие полицаи и предатели по амнистии возвращались из лагерей. Кое-кто даже в родные места. Вот такой человек и вернулся в родное село, как говориться: «на постоянное место жительства». Естественно никто из сельчан рад ему не был, а участковый в паспортном столе, когда дядечка за паспортом с пропиской пришёл, так прямо ему и сказал:

– Уезжал бы ты на новые земли, от греха подальше.

Только бывший «Узник совести», как все они, человеком юридически подкованным оказался, сразу на дыбы:

– Ты, лейтенант, полномочий не превышай! Что положено – я отсидел, за остальное меня власть простила и не тебе решать: где мне жить и куда ехать.

Плюнул лейтенант с досады:

– Ладно, считай что раньше я с тобой, как мужик с мужиком говорил, а теперь как должностное лицо скажу: «Возьмите Ваш паспорт, гражданин, у Советской власти к Вам претензий нет».

Тот конечно документ взял и пошёл. Домишко сладил. Год живёт, второй. Участковый как-то даже и расслабился. А вот на третий…

Дело на Девятое Мая было. Сердечный праздник, но и грустный: у каждого белоруса есть кого помянуть. А день-то чудо. Весна, солнце светит. Демонстрации в деревне конечно нет, но народу и без демонстрации не протолкнуться: по улицам люди ходят, у клуба клубятся. Ну и полицай бывший на солнышко выполз. Под хмельком. А что? Всем можно, а он не люди? Вышел, сел на лавочку под стеной клуба и задремал у всего села на виду.

День, люди ходят, а он – сидит.

Вот уже солнышко к горизонту опустилось, холодные тени поползли. Не лето, хоть и май месяц, а он – сидит.

Темнеть начало…

Кто-то из прохожих его по плечу толкнул: мол вставай, дядько, скоро ночь, домой тебе пора. А дядько возьми да и упади. Холодный уже. Зеваки кто-куда: кто за участковым, кто за фельдшерицей.

Фельдшерица первой прибежала. Участковый чуть-чуть приотстал. Спрашивает с надеждой:

– Что с ним, Степановна? Может удар?

Посмотрела Степановна на лейтенанта с сочувствием:

– Точно, – говорит, – удар. Чем-то тяжёлым по голове. Похоже молотком.

Вот такая вот петрушка выросла: весь день человек на виду у всего села сидел, а как и кто убил его – никто не видел. Хоть трезвого спрашивай, хоть пьяного, а ответ один: никто и ничего. С тем и похоронили. А после похорон, пошёл участковый к себе в кабинет, а в коридоре, на стульчике односельчанин дожидается. Несчастный принесчастный.

– Что надо, Микола, – спрашивает лейтенант. – Что стряслось? Опять соседова собака курицу у тебя загрызла? Что вы с ним опять не поделили?

– В порядке всё, – Микола жмётся. – Я вот признаваться пришёл…

– В чём?

– Я его убил. Бес попутал.

Погрустнел лейтенант ещё больше, открыл кабинет, зашёл, достал из стола лист бумаги, ручку:

– Рассказывай, раз пришёл.

«Девятое мая было, – Микола рассказывает. – Тесть меня давно просил помочь забор починить, а мне всё некогда. Весна – время горячее. А тут – выходной. Ну, взял я молоток и пошёл к тестю. Быстренько мы в четыре руки забор залатали, потом за стол сели: выпили, закусили, родных да знакомых помянули. А дело уже к вечеру. Я домой засобирался. Иду по улице. Весна, теплынь, люди гуляют. Мимо братской могилы проходил – остановился, постоял: «Эх, – думаю, – сколько же вас, люди добрые не дожили до этого, светлого дня?». Ну, иду я дальше и вижу: у клуба, на скамейке этот упыряка сидит. И так мне горько стало: сколько хороших людей в землю ушло, а этой гниде ничего не сделается! Подошёл я к нему и по кепке, по голове молотком. Оглянулся – никого. Поправил я ему кепку и дальше пошёл. Так что берите меня, гражданин начальник. Виноват».

Посмотрел лейтенант на мужика несчастными глазами:

– Микола, что же ты так? Тебя же действительно никто не видел. Зачем ты пришёл?

– Так ведь убийца же я, лейтенант. Человека убил.

31.03.14

Глава 3 Клецкий хлеб.

История 3.

Клецкий хлеб.

Всё познаётся в сравнении. В плане хлеба я, например была крайне избалованным человеком, но об этом даже не догадывалась, так как с детства ела очень хороший хлеб. Светлогорский.

Сейчас у нас, в Калининградской области всё хорошее принято связывать исключительно с немцами. Действительно, Светлогорский хлебозавод построили немцы, но за прошедшее время там несколько раз сменилось и оборудование, и рецепты, и сорта муки. Про людей и говорить нечего. Неизменны лишь остались божественное качество хлеба и вода из старой, старой, немецкой ещё скважины.

Так вот, когда судьба занесла меня в Белоруссию, я наконец-то поняла какой прекрасный хлеб ела дома. Нет, там где я поселилась, хлеб был неплохой, а сдоба – даже прекрасная, но не то оно и есть не то. Зато хлебом из белорусского города Клецка меня угощали специально. В те года в Белоруссии даже проклятие такое ходило: «Чтоб тебе всю жизнь есть Клецкий хлеб». Вопреки названию города, хлеб этот оказался совсем не «клёцким» т.е. клейким, липким, а грубым и жёстким, как кирзовый сапог, без всякого намёка на волнующий и привычный мне по дому «хлебный» вкус и аромат.

Второй раз я попробовала Клецкий хлеб три года спустя. Возвратившийся из командировки шофёр, словно священнодействуя, делил буханку на ломтики, угощая собравшихся вокруг него людей. Ломтик достался и мне. Я съела. Хлеб как хлеб. Не хуже и не лучше местного. Примерно такой вердикт и вынес один из дегустаторов. Шофёр одарил его многозначительным взглядом, выдержал паузу, после чего озвучил главную новость: «А ведь это Клецкий хлеб!»

История превращения оказалась проста и неожидана. На смену уходящему на пенсию технологу Клецкого хлебокомбината, по распределению приехала молоденькая выпускница хлебопекарного техникума. Наверно девушка эта оказалась избалована хорошим хлебом и Клецкая выпечка повергла её в ужас.

Девушка задала вопрос:

– Почему?

И получила ответ:

– Вода.

Можно сменить муку, можно сменить людей, можно сменить машину, но от воды никуда не денешься. Вода в городе Клецке категорически не подходила для выпечки хлеба. Такая информация могла убить любую инициативу, но девушка не сдалась. Она задала следующий вопрос:

– А что за завод у нас через дорогу?

– Молочный комбинат.

Больше вопросов к хлебопёкам у молодого технолога не было. Девушка вышла с территории хлебозавода, перешла дорогу и на проходной молокозавода попросилась на приём к директору. Тот её принял. Ему она и задала третий, главный вопрос, после того как представилась разумеется:

– Скажите, куда вы деваете молочную сыворотку?

Надо напомнить, что на любом молокозаводе не только разливают по бутылкам и пакетам молоко, кефир, сметану, ряженку, но и варят творог, а сыворотки после сцеживания творога остаётся очень много.

Директор честно признался, что сыворотку большей частью приходится просто выливать.

– Скажите, – не отставала гостья, – а не могли бы вы хоть часть её отдавать нам?

Директор молокозавода, как вы понимаете, тоже жил в Клецке и как все ел Клецкий хлеб. На следующий день тесто на хлебозаводе замесили не на негодной воде, а на свежей, молочной сыворотке.

Так тихо и мирно скончалась одна из достопримечательностей в Белоруссии и представьте никто о ней не пожалел. Вот об этой-то кончине и поведал нам шофёр, вернувшийся из командировки и с гордостью угощавший нас новым, Клецким хлебом.

31.03.14.

Глава 4 Баранеса

История 4

Баранеса.

«У неё доллары есть!» – Баранчиков Фёдор Викторович (в просторечии «Баран») смотрел на друзей почти со страхом. Ещё бы! Те предлагали ему выпить!

Трудно поверить в то, что мужик сорока пяти лет отроду «завязывает» оттого, что у его жены появились доллары, а между тем так оно и было.

Жена Барана – Ирина Баранова или «Баранеса» – оказалась в числе первых жертв перестройки. Из бухгалтерии колхоза её сократили. Что делать дальше? Идти в доярки? В богатом колхозе с хорошими заработками, свободных рабочих мест не было. Так Баранеса стала домашней хозяйкой. Сбылась розовая мечта интеллигентных демократов, жаждущих каждую бабу поставить к плите, дабы не дурила, а мужа обслуживала, когда он, после восьми часов работы, доползёт бедняга до дивана. Баран как раз только до дивана и доползал. Хозяйка обихаживала мужа и двух дочерей, выкармливала пятерых свиней. Кроме того весной и осенью у неё поросились две свиноматки. Чтобы кормить эту ораву, она брала в колхозе две делянки свеклы (единственная работа, для которой на селе всегда не хватало рук), работая на них даже не за деньги, а за процент от урожая. Если считать по совести, в семью она приносила вдвое больше мужика, но Баран ценил себя с каждым днём всё выше и выше. А то как же?! Если он не пожелает договориться с шофёром, то кто привезёт с колхозного двора те две тонны свеклы и двести килограммов зерна? Если он не отыщет технику, то как довезёт жена с поля, накопанную с полу гектара земли картошку? Да и летом? Разве баба руками сделает то, о чём легко договориться мужик с литром самогона в кармане? А зарплату кто в дом несёт? Да не будь его! Кормильца! – на что бы в доме хлеб покупали! Так что ценить его баба должна и в ножки ему кланяться. Мало, что по всему селу её Баранесой зовут. Тоже нашлась баронесса! Он её живо «овечкой» сделает.

Кто знал, что всё «мужское» счастье загубит письмецо из Польши. Оказалось у Ирины в Польше есть родня. Конечно не бароны и не графы, но они не забыли своих и приглашали. Погостить. Как раз перед этим хозяйка сбыла на базаре дюжину поросят. Выручка пошла на подарке родне и на покупку тех вещей, что со слов туристов-челноков, пользовались спросом в «заграницах». Из гостей хозяйка вернулась довольная, усталая, с подарками и впечатлениями.

Наверно на этом эпопея с гостями и закончилась бы, но примерно через месяц старшая дочь объявила, что выходит замуж. Свадьбу решили гулять осенью. На дворе стоял декабрь. Баранеса засуетилась. Пару свиней, телёнка и полсотни кур она бы к свадьбе выкормила бы, но требовались деньги на приданное (не вытолкнешь же родимую дочь из дому в чём есть), на подарки. Тут-то и вспомнилась польская родня. Не откажут же они родному человеку в койке на ночь. Большего Баранеса у них и не взяла бы, потому что была горда как… баронесса. Она заколола свинью, а деньги пустила в оборот. Гостеприимством родни злоупотребляла не долго, отыскав подходящую по цене гостиницу. Нашла она дорогу и к оптовикам, и к перекупщикам. За хозяйством в её отсутствие следили дочери. Супруг продолжал гордиться собой и к грязной работе даже не притрагивался.

Коммерческая лихорадка угасла к апрелю. В сентябре Баранеса опять сорвалась с места и по тур-путёвке съездила в Румынию, откуда привезла полные сумки бутылок с ароматным, лёгким вином, напомнившем о вине молдавском. Том самом, от которого в застойные годы ломились полки самого задрипанного магазина.

Шумная, многолюдная, трёхдневная деревенская свадьба вычистила все запасы и заначки. На семью тяжкой ношей легли долги. Мужнину зарплату выбрали за три месяца вперёд. Баранесе пришлось опять собирать сумки в дорогу, хотя работы в доме для неё прибавилось. Старшая-то теперь – отрезанный ломоть, а для двенадцатилетней младшей десятилитровые вёдра – ноша не из лёгких.

Товар доставлен и продан. Не смея думать об отдыхе, хозяйка с утра пораньше бежит к скотине. Грязи там разумеется по колено. Надо чистить. Тяпка сноровисто выгребает в ведро нечистоты из-за перегородки. Измотанная донельзя Ирина заметила перемену только после третьего ведра. Слишком легко шёл скребок по старым доскам, невероятным образом минуя все рейки, которыми вот уже в течение двух лет супруг, на скорую руку, заделывал дыры в полу. Освобождённые от грязи доски засветились желтизной свежепостланного дерева.

– Донь, – девочка уже взялась за портфель, но услышав мать, поставила его. – Батя что? Пол у свиней перестелил?

– Не, – мотнула головой девочка, подхватывая портфель. – Это Андрей. Он ещё форточку в ограде обещал сделать, чтобы мне вёдра не поднимать. Сегодня собирался.

Новость Баранесу ошеломила. Отодвинув на «потом» все накопившиеся домашние дела, она спешно бросилась готовиться к приёму гостя. Зять пришёл вечером и, не заходя в дом, занялся форточкой. Спешил сделать всё до темноты. От угощения – отказался объяснив, что дома ждёт жена с ужином, а пить он – не пьёт. И всё тут. Не зная, как и чем отблагодарить его, Баранеса передала парню сумку с привезёнными из вояжа подарками. И зять опять поступил ладно: не ломаясь взял. Видно было: знает человек цену и времени, и себе, и чужой заботе. Муж приплёлся только к ночи. Пьяный. Впервые Ирина не заметила этого. Пришёл и пришёл. Эка невидаль.

Не просто взять в долг. Отдавать же ещё труднее. В разъездах прошла зима. Торговля шла хорошо. Денег в доме хватало и на необходимое, и на приятное, и на завтрашний день. К весне молодая отяжелела и картошку на обоих участках Баранеса садила вместе с зятем. Впервые за много лет ей не надо было бегать за мужем, улещивать, уговаривать, упрашивать «кормильца». Впервые всё было посажено в срок и без нервотрёпки. Летние дела тоже пошли как бы сами по себе. Муж ходил в доме удивлённый и неприкаянный, не зная куда сесть, где лечь. Баранеса его не замечала. Она решилась на доселе невиданное. На летний вояж. Вернувшись хозяйка как всегда с рассветом побежала в сарай, где её встретила непривычная чистота.

– Донь, Андрей что? У свиней чистил?

Девочка оторвалась от зеркала, перед которым примеряла к волосам новомодную, подаренную матерью заколку:

– Не. Это папка.

– Отец?! – позабыв все слова, Баранеса смотрела на непривычно трезвого, без малейшей похмельной мути во взгляде, супруга. Баран, со скромностью бывалого работяги, собирался на работу. Ну трезв он, ну навёл порядок в хозяйстве. Эка невидаль! Мужику ли такими безделицами хвалиться?

Вот так и пропал Баран для вольного общества. Смотрит теперь бедняга с тоской на пёструю, пост-перестроечную коллекцию крепких напитков в ларьке, но в рот – ни-ни. Друзьям же объясняет: «Не нужен я ей теперь. Вот в чём моя беда. Старшая вон – в своём ломе живёт. Младшую она и без меня на ноги поставит. Так что и не просите. Ни капли. Упаси Боже, моя Баронесса на развод подаст. Мне что? К матери возвращаться или новую жену искать. Только где я ещё такую найду!?»