Баллада о трех женщинах

Глава 1

Пролог, в котором автор извиняется перед историками

Историки — народ суровый и не терпящий вымысла. Они скажут: «Вийон родился в 1431 году, в восемь лет осиротел, его усыновил капеллан Гийом де Вийон, настоятель церкви Святого Бенедикта». И будут правы. Но только отчасти.

Ибо между строк хроник, в щелях официальных документов, прячется другая правда, та правда, что не попала в протоколы. Правда о том, как маленький Франсуа де Монкорбье — ибо так его следовало бы называть — оказался в руках трех женщин, которые сформировали его душу, его стих и его неспособность смотреть на женщину иначе как с улыбкой, едва заметной, грешной и обожающей одновременно.

Этот рассказ не для историков. Это для тех, кто знает, что иногда вымысел точнее фактов.

───

Часть первая. Мать, которая молилась

Мари из Берри была женщиной необразованной, но с глубокой верой. Она не умела читать, но знала наизусть все молитвы, которые могла выучить на слух. Когда ее муж умер — бедно, глупо, от лихорадки, оставив ей лишь долги и младенца, — она сделала единственное, что умела: начала молиться еще усерднее.

— Господи, — шептала она, склоняясь над колыбелью, где лежал Франсуа, — сделай так, чтобы этот ребенок не повторил судьбу отца.

Господь, должно быть, услышал Мари. Но, как часто бывает с небесными ответами, он ответил не так, как она ожидала.

Мари держала сына при себе столько, сколько могла. Она кормила его, когда у нее самой не было еды. Она укрывала его своим единственным плащом. Она пела ему песни, которые сама слышала в детстве в Берри: странные, полуязыческие баллады о лесных девах и рыцарях, которые любили не тех женщин.

Но бедность не терпит сантиментов.

— Франсуа, — сказала она сыну однажды, когда ему было около восьми лет, — твой дядя, капеллан Гийом, заберет тебя. Он даст тебе образование. Он даст тебе имя. Он даст тебе будущее.

Франсуа смотрел на мать большими глазами, в которых уже начинала прорастать та самая ирония, что позже сделает его знаменитым.

— А ты, мама?

— Я буду молиться за тебя, — ответила Мари.

И она действительно молилась. Каждый день. Каждую ночь. Она не знала, что ее молитвы услышаны будут странным образом: не через спасение души сына, а через стихи, которые он напишет, через баллады, которые он сложит. Одна из них, самая известная, будет написана по ее просьбе — «Баллада, которую Вийон сочинил по просьбе своей матери, чтобы молиться Богородице».

«Владычица небес, земная госпожа, / Императрица адских болот, / Примите меня, вашу смиренную христианку...»

Мать не просила для Франсуа богатства. Она не просила для него славы. Она просила, чтобы он был в числе избранных.

Но Франсуа, увы, избрал другой путь.

───

Часть вторая. Соседки, или Первый урок

Дом капеллана Гийома де Вийона стоял на улице, которая не была ни бедной, ни богатой: она была просто парижской.

Рядом жили две девушки, сестры, которых звали Жанна и Колетт. Им было лет по семнадцать-восемнадцать, когда туда привезли восьмилетнего Франсуа.

— О, какой хорошенький! — воскликнула Жанна при первой встрече.

— Какой серьезный! — подхватила Колетт.

И они сделали то, что делают все женщины при виде маленького мальчика, который выглядит потерянным: они начали его баловать.

И это было началом конца.

Не в том смысле, что Франсуа испортился — он и так был испорчен самой жизнью. Но эти две девушки, эти сестры, стали его первыми учителями в том, что касается женщин. А уроки, которые они преподали, были... нет, не развратными. Они были гораздо опаснее. Они были нежными.

— Франсуа, — говорила Жанна, поправляя его воротник, — ты должен знать, что мужчина должен быть сильным.

— Но не слишком сильным, — добавляла Колетт, — а то женщинам страшно.

— Он должен быть умным, — продолжала Жанна.

— Но не слишком умным, — перебивала Колетт, — а то женщинам скучно.

— Он должен быть красивым, — говорила Жанна.

— Но не слишком красивым, — заканчивала Колетт, — а то женщины будут ревновать.

Франсуа слушал и кивал. Он не понимал и половины, но ему нравилось, как они говорят: их голоса переплетались, как ветви старого дерева, создавая музыку, которой не было в церковных песнопениях.

Сёстры учили Франсуа не только словам. Они учили его прикосновениям.

— Ты весь в пыли, — говорила Жанна и проводила рукой по его волосам.

— Ты весь в грязи, — говорила Колетт и вытирала его щеки.

Они раздевали его, когда он пачкался, и одевали, когда он замерзал. Они видели его голым и не стеснялись этого. Они умилялись его детскому телу и говорили:

— Какой он еще маленький!

— Какой он еще невинный!

И Франсуа, которому было восемь, девять, десять лет, начинал понимать, что быть маленьким и невинным — это хорошо. Что женщины любят маленьких и невинных. Что женщины хотят их защищать, кормить, мыть, одевать и... и что-то еще, что он не мог сформулировать, но что чувствовал каждой клеткой своего растущего тела.

Он не знал тогда, что эти уроки останутся с ним навсегда. Что он всегда будет искать в женщинах эту материнскую нежность. Даже тогда, когда станет мужчиной. Что он всегда будет хотеть, чтобы его баловали, гладили по голове, называли «бедным малышом Франсуа».

И что он всегда будет платить за это — стихами, воровством, жизнью.

───

Часть третья. Отрочество, или Как мальчик стал мужчиной

Когда Франсуа исполнилось двенадцать, Жанна и Колетт перестали его раздевать.

Не потому, что он стал слишком большим. А потому, что он стал слишком взрослым.

Соседки заметили это раньше, чем он сам. Они видели, как меняется его тело. Как голос становится глубже. Как взгляд — тот самый взгляд, которым он смотрел на них, когда они поправляли его воротник или вытирали щеки, — становится другим. Более тяжелым. Более... мужским.

— Колетт, — сказала однажды Жанна, когда Франсуа ушел в церковь, — ты заметила?

— Заметила, — ответила Колетт.

— Он смотрит на нас не как ребенок.

— Я знаю.

— Что нам делать?

Колетт задумалась. Она была старшей и потому более мудрой.

— Ничего, — сказала она. — Мы будем делать вид, что не замечаем.

Но они замечали. Конечно, они замечали.

Они замечали, как он краснеет, когда они случайно касаются его руки. Они замечали, как он задерживает дыхание, когда они наклоняются над ним. Они замечали, как он смотрит на их губы, когда они говорят.

И однажды — это было летом, в жаркий день, когда Париж задыхался от зноя, — Колетт сказала:

— Франсуа, помоги мне достать воду из колодца.

И Франсуа помог. Он подошел к колодцу, и Колетт встала рядом с ним, и их руки встретились на вороте, и он почувствовал тепло ее ладони, и она почувствовала, как бьется его сердце: слишком быстро, слишком громко.

— Ты вырос, Франсуа, — сказала Колетт тихо.

— Я знаю, — ответил он.

— Ты стал мужчиной.

Он не ответил. Он не знал, что сказать. Потому что он еще не был мужчиной. Вернее был, но не полностью. Он был мальчиком, который чувствовал то, что должен чувствовать мужчина, но не знал, что с этим делать.

Колетт улыбнулась. Она была старше, мудрее и знала, что делать.

— Иди к Жанне, — сказала она. — Она ждет тебя.

Франсуа пошел.

Он нашел Жанну в ее комнате. Она сидела на кровати и смотрела на него с той же улыбкой — странной, теплой, опасной.

— Закрой дверь, Франсуа, — сказала Жанна.

Он закрыл.

— Подойди ко мне.

Он подошел.

— Ты боишься?

— Нет, — сказал Франсуа, хотя боялся.

— Не бойся, — сказала Жанна. — Мы тебя не обидим.

И она — они обе — не обидели.

Они научили его тому, что должна знать женщина и что должен знать мужчина. Они научили его нежности и страсти. Они научили его тому, что тело, это не грех, а подарок. Они научили его тому, что женщины, это не ангелы и не демоны, а просто женщины.

И Франсуа, которому было всего двенадцать, понял то, что другие мужчины понимают в двадцать, тридцать, а иногда и никогда: что любовь — это не война. Это игра. И в этой игре выигрывает тот, кто умеет смеяться.

───

Часть четвертая. Баллада о потерянной невинности

Годы шли. Франсуа стал студентом Сорбонны. Он изучал грамматику, логику, музыку, астрономию: все, что полагалось изучать в те времена. Но его настоящим университетом были не лекции профессоров, а уроки Жанны и Колетт.

Они научили его тому, как нужно писать стихи: легко, иронично, с оттенком грусти.

— Не будь слишком серьезным, Франсуа, — говорила Жанна. — Жизнь слишком коротка для серьезности.

— Но и не будь слишком веселым, — добавляла Колетт. — Женщины не верят слишком веселым мужчинам.

— Будь где-то посередине.

— Будь самим собой.

Он стал самим собой — тем самым Франсуа Вийоном, который напишет «Балладу о повешенных», «Малое завещание» и «Большое завещание». Тем самым, который украдет межевой камень из владений мадам де ла Брюйер, убьет в драке священника и проведет ночи с распутной аббатисой монастыря Пор-Рояль.

Тем самым, которого будут любить женщины и ненавидеть мужчины.

Тем самым, который умрет в нищете, в безвестности, в изгнании.

Но перед смертью он напишет свою главную балладу. Ту, что будет посвящена женщинам.

«Где Флора, прекрасная римлянка? / Где Аркипиада, где Таис, / Что была его двоюродной сестрой?»

Франсуа будет спрашивать о них: о всех женщинах, которые прошли через его жизнь. О матери, которая молилась за него. О Жанне и Колетт, которые научили его любить. О всех остальных: аббатисах, куртизанках, святых и грешницах.

«Но где они, снега былых времен?» — спросит он.

И ответ будет один: они ушли. Они всегда уходят. Женщины уходят, а мужчины остаются. И пишут стихи, чтобы не забыть.

───

Эпилог, в котором автор прощается с героем

Франсуа Вийон исчез в 1463 году. Его больше никто не видел. Некоторые говорят, что он умер в тюрьме. Другие — что его убили в драке. Третьи — что он просто ушел и больше никогда не писал стихов.

Но я думаю, что он нашел своих женщин.

Он нашел свою мать, которая ждала его у ворот рая с молитвой на устах. Он нашел Жанну и Колетт, которые встретили его с улыбками и сказали:

— Франсуа, ты весь в пыли!

— Франсуа, ты весь в грязи!

— Иди к нам, мы тебя отмоем.

— Иди к нам, мы тебя согреем.

И он пошел. Потому что он всегда шел к женщинам. Потому что он всегда хотел быть маленьким мальчиком в их руках.

И в этом была вся его жизнь. И в этом есть весь его гений.

Да будет так.

───

Баллада, которую Франсуа не написал, но мог бы

Дамскому полу, что правит миром,

Святой и грешной, большой и малой,

Той, что с улыбкой, и той, что с тиром,

Той, что целует, и той, что жалко,

Той, что молилась за сына в храме,

Той, что учила любви в постели,

Той, что смеялась порой над нами

Посвящаю эти куплеты всем им.

Мать моя, ты прости мне грехи,

Я не стал святым, но я стал поэтом.

Вместо молитв — вот мои стихи,

Вместо рая — адский огонь в куплетах.

Но я помню родные ладони твои,

И молитвы твои, слова и слезы.

И в аду, где черти меня жарят в огне,

Я вспомню твои небесные грезы.

Жанна с Колетт, мои сестры родные,

Мои учителя по божьей воле.

Вы научили меня искусству,

Которому не учат ни в церкви, ни в школе.

Вы научили меня нежности,

И страсти, и смеху, и даже боли.

И за это я вас благословляю любовью —

Поэт, который любит вас больше воли.

Да будет так. Аминь. Аллилуйя.