Атака мертвецов

Глава 1

Фляга опять опустела не вовремя. Сколько не наполняй пряным алкоголем, всё равно в нужный момент на язык упадёт всего пара капель живительной влаги.

Ганс раздражённо вздохнул и заткнул горлышко пробкой. Почесал затылок, похлопал себя по карманам, достал слегка отсыревшую сигаретку и, чиркнув спичкой, закурил. Прямо перед ним под блеклым светом лампы находилось тело пленного. В сознание с момента своего захвата около двух часов назад он так и не пришёл. Полковому экзекутору следовало принять решение, целесообразно ли оставлять русского в живых.

Пока тлела сигарета, Ганс внимательно рассматривал сквозь дым опустившую голову фигуру. Борода и волосы, слипшиеся от крови. Наспех перевязанные сквозные штыковые ранения возле ключицы и шеи. Впалые щёки, искривившиеся сквозь боль губы. Русские не сдаются, однажды услышал немец. И чем больше мальчиков, парней и мужчин он допрашивал, тем больше в этом убеждался. В его практике даже самые преданные своей Родине люди легко продавали ту с потрохами, стоило оторвать третий палец на ноге.

Экзекутор видел много смерти, много боли, много ужаса и страха в глазах. Но только не у тех, с кем сейчас сражались войска кайзера. Что с этими существами не так? Где их человеческое естество, обязанное вопить о боязни за свои жалкие жизни? Ганс был просто вне себя от ярости, находясь не в силах понять, что движет русскими. Однако ему доставляло немало мрачного удовольствия видеть, как скрипят их зубы от невыносимых, действительно адских мук.

Как и все, экзекутор понимал, что он всего лишь инструмент. Винтик в будущей и нынешней огромной боевой машине, сталью и страхом сокрушавшей всё на своём пути. И сейчас был тот момент, когда инструменту следовало проявить себя. Завтра он и его часть прибудет в расположение восемнадцатого полка, развернутого к северо-западу от треклятой крепости. И тогда та наконец падёт к ногам великого кайзера, великой Германии. С какой бы яростью не сражайся, сталь и безостановочное, неутомимое продвижение сломают кого и что угодно. Так было и будет всегда. Великая Война окончится победой кайзера, победой его союзников. Весь мир падёт к ногам империи.

Но сначала должен пасть он.

Осовец. Это название солдаты уже давно передавали из уст в уста, кто-то со страхом, кто-то — с ожиданием и улыбкой. Дважды, уже дважды они штурмовали железную дорогу и четыре форта, объединённые траншеями. И дважды они вынуждены были с позором отступить. Но завтра всё будет иначе. Гинденбург не был дураком, насколько помнил его экзекутор. И раз он решил выждать момент перед третьей, финальной атакой, то его решение стоило уважать, несмотря на мучительное желание Ганса пойти в атаку сразу по прибытии.

Уже неделю войска пробирались по болотам и холмам. Сложно это признать, но даже у них был свой предел. Поэтому сейчас экзекутор приказал отдыхать, приготовившись резать русским глотки хоть весь следующий день с самого утра.

А пока офицеры и простая инфантерия посапывали у костров, можно было допросить единственного пленного, захваченного серьёзной по мнению любого командира ценой — ценой пятнадцати человек.

Ганс лично наблюдал за тем, как его люди загоняли одинокого мужчину в рваном кителе в ловушку. Также, как и сейчас, покуривая сигарету, экзекутор молчал и смотрел со стороны на движения, на рефлексы, на мысли, что они передавали. Надежду, злость и ненависть. Смотрел на то, как резко замер тот русский, едва понял, что бежать ему некуда. С каким привычным движением передёрнул затвор, разворачивая блеснувший штык нож прямо в грудь первого гончего пса.

Солдаты империи так желали хоть какой-либо крови, что совсем забыли про безопасность и осторожность. Поэтому, когда противник разрядил за пятнадцать секунд весь магазин в стремительно бежавших прямо к нему немцев, те взревели и бросились в рукопашную, надеясь заставить жертву помучиться как можно дольше перед доставкой к экзекутору. Однако и там их ждала неудача — уставший, загнанный в угол, только что лишившийся последних выстрелов и вместе с ними и надежды человек вдруг в несколько молниеносных движений прикончил троицу самых резвых пареньков. Конечно, следующие за ними уже готовы были задавить его числом, однако и это удалось не сразу.

Разъярённых выживших в погоне едва удалось отогнать, чтобы они не разорвали потерявшего сознание русского на части. Он показал себя сильным и неустрашимым воином, о смелости которых Ганс уже много раз слышал. Сейчас же он хотел проверить это их качество на практике. Кто знает, как быстро выдаст всех своих друзей этот одинокий, оставленный всеми солдат?

И вот момент истины наконец настал. Пленный пришёл в себя, поднял голову, проморгался, немного привыкая к свету, а затем хрипло рассмеялся. Экзекутор знал, что немецкую тёмную форму невозможно было заметить из-за ослеплявшей лампы, направленной на лицо, однако русский всё равно посмотрел прямо в его глаза. Но и Ганс ответил тем же, выходя и тени и присаживаясь на стул напротив подопытного.

У Ганса имелся неплохой языковой опыт за плечами, в том числе общение с дипломатами, говорившими на русском. Поэтому он без труда смог разобрать то, что звучно и чётко раздалось в помещении и эхом отразилось в голове.

— От тебя пахнет смертью, немчура.

Пришла очередь экзекутора смеяться. Как ему и полагалось, смех был достаточно громким, но и не столь невыносимо заливистым, каким иногда ржут простые солдаты. Закончив, он раскрыл небольшой дневник на металлической цепочке, вытащил оттуда невероятно дорогую перьевую ручку и поставил её кончик на бумагу.

— Не назовёшь своё имя? — начал Ганс. Этот вопрос всегда заставлял людей злиться, кидать в лицо бессмысленные оскорбления и плеваться, стараясь попасть на этот самый дневник или, в крайнем случае, в самого допрашивающего.

Но сейчас произошло что-то странное. Пленный вдруг скорчил серьёзное выражение лица и с видом важного начальника произнёс по слогам:

— И-в-а-н С-е-м-ё-н-ы-ч, можно просто Ванька. В-а-нь-ка. Запомнил? Хочешь, ещё раз по буквам скажу? — улыбнулся по все оставшиеся зубы русский. — Вижу, что розумеешь ты по-нашему, хоть и немчура-немчурой.

Ворох вопросов вспыхнул ярким пламенем в голове у Ганса, но мгновение спустя погас, оставив после себя всего лишь уголёк. Почему этот человек говорит со своим врагом столь непринуждённо? Почему он не боится близости своей смерти? Почему не кричит, не матерится, не желает скорейшей гибели? Почему не молится своему царю? Почему? Почему? Почему..?

Потому что он уже готов к смерти. Потому что он понимает, что его враг превосходит его во много раз по интеллекту, власти и силе. Потому что он уже сделал всё, что мог — забрал несколько солдат империи, обменяв их жизни на свою. Потому что он и так знает, он верит, что его царь победит. Что его народ победит.

Ганс, поначалу ошарашенный внезапным ответом, пришёл в себя с глупой улыбкой на лице. Как же просто оказалось прочитать этих "бесстрашных русских"! Они лишь принимают всё как должное! Их невозможно сломать, но легко убить! Всего лишь уничтожить, завалить хитрыми, безжалостными атаками со всех сторон, заставить дрожать от голода и жажды... И — всё. Они лишь куклы, куклы в человеческих телах. Существа, как и назвал их Ганс ещё до допроса.

Записав аккуратным почерком в блокнот имя и фамилию, названные пленным, экзекутор спрятал всё обратно под форму и, сложив ногу на ногу, посмотрел в глаза Ивану. Взгляд того нисколько не изменился — несмотря на внешнее игнорирование любой угрозы или провокации со стороны немца, он выражал стойкость и принятие смерти с честью и достоинством. Это был взгляд пленённого, но не сломленного человека. Почему-то Ганс вдруг понял, что ему не удастся спалить волю этого русского дотла, как он ни старайся. Все его навыки, весь его опыт просто ударятся о стену спокойного, молчаливого принятия боли и страданий как должного.

— Как о стенку горох... — неожиданно произнёс по-русски вслух немец.

А затем к нему голову пришла замечательная идея. Конечно, можно прямо сейчас пустить пленного на разделочный стол, где четвертование давно стало привычной практикой. Но есть возможность показать этому гордому, невежественному солдату силу, власть и превосходство Германии — отпустив его к своим, в этот трижды проклятый Осовец. А потом посмотреть в его поблекшие глаза и улыбнуться. Или, если он сумеет выжить и на этот раз, сесть напротив него вновь. И рассказать, как легко империя пожирает русскую армию, русскую землю, русский народ. Как приводятся в исполнение совершенные планы кайзера, как легко война переходит в добивание уцелевших.

Но и это не сломает Ивана. Однако это покажет, что Ганс победил. В своём собственном мысленном споре с русским духом в своей собственной голове, но победил. Конечно, экзекутор понемногу сходил с ума, допрашивая людей разных сословий, разных рангов, разных национальностей. Сейчас же наступил пик его сумасшествия — он всерьёз решил отпустить единственного "языка". Если об этому узнают сверху, проблем не оберёшься. Могут и с должности снять, пойдёт в инфантерию, в рядовые. Но и это не пугало бесстрашного немца. У него была цель, которой он страстно желал достичь. И сегодняшний допрос позволил сделать шаг вперёд, прямо к ней.

— Знаешь что, Иван... — проговорил Ганс, старательно выделяя имя пленного. — А давай я тебя отпущу. Как у вас там говорят... На все четыре стороны.

В ответ, как и ожидал, он услышал хриплый смех.

— Это чего ты, немчура, удумал? В спину стрелять будешь, али что? На слабо меня взять хочешь? — лукаво, с полуулыбкой ответил русский.

— Не угадал, Иван. Хочу тебя в другом месте при других обстоятельствах встретить. А там уж как пойдёт, — приоткрыл свои планы экзекутор, с такой же бархатной улыбкой смотря на пленника. — Думаю, ты и сам будешь не сильно против.

— Ну, коли сам, по своей воле отпускаешь... А от чего бы мне и не пойти? Ружьишко-то, полагаю, не дашь?

— Не дам. Сам пойдёшь, как есть. Дойдёшь ли, нет — не моё дело. Но знай, русский, что я очень жду нашей следующей встречи.

— А я-то как, не поверишь.

После этих слов улыбка Ивана стала мрачной, злобной, и столько в ней было злости, что даже видевшего многое Ганса перекосило. Немец понял, что упустил одну довольно важную вещь. То, насколько непримиримы русские к врагу. Насколько сильно они ненавидят тех, с кем сражаются до последней капли крови. Если они и встретятся вновь на поле битвы, Гансу лучше всего будет сразу застрелить этого человека. Иначе он рискует лишиться уже собственной жизни.

Спустя полчаса, на краю лагеря экзекутор освободил Ивану руки и кивнул на прощание. Тот ничего не ответил, лишь удостоверился взглядом, что солдат рядом нет и трусцой рванул в ближайший подлесок. Там располагалось болото, однако Ганс знал, что этот человек выживет при любых условиях. Он дойдёт до самого конца, чтобы попытаться убить своего врага. Как они, русские, говорят...

За Бога, Царя и Отечество.

С мыслями о скорой встрече немец довольно быстро уснул.

Утром его разбудил дозорный, вернувшийся от частей, развернутых перед крепостью. Гинденбург очень ждал подхода батальона Ганса, чтобы быть уверенным в своей победе наверняка. Эта весть очень обрадовала последнего, ведь она означала, что всё остальное уже готово к атаке.

Подняв своих людей, имперский экзекутор лично составил боевой порядок, в котором следовало двигаться, и только затем вернулся к себе в палатку, чтобы собраться самому, не забыть записать в дневник дату и слова о надежде на скорую и лёгкую победу Германии, а затем отправиться на обозе по более-менее ровной дороге напрямик к расположению основных батальонов. Восемнадцатый полк ждал, и уже за пару километров до прибытия Ганс почувствовал жажду убийства, исходившую от нескольких тысяч человек.

Ему даже показалось, что он слышит предвкушающее биение сердец, страстную дрожь ружей в руках, как облизываются сухие губы, давно желающие не воды, но крови. Злость порождает злость, ненависть порождает ненависть. Кому как не немцу было знать об этом. Слишком много войн он изучил, слишком много страданий и ярости увидел и протащил сквозь себя.

Шоссе длилось недолго. Вскоре пришлось свернуть на более размытую местность, и потому пойти пешком. Издали уже были видны развёрнутые батареи и регулярные пехотные части в боевом формировании. Все батальоны образовывали огромный полукруг, который должен был продавить оборону крепости, судя по плану. Как всегда, основной тактикой было массовое наступление силами, в несколько раз превосходящими противника.

Однако было кое-что, что Ганс не ожидал здесь увидеть. Вдалеке, чуть западнее пехоты, была расположена газовая артиллерия, самое эффективное и ужасно прекрасное в своём действии оружие этой войны. Этих гаубиц было так много, что немцу стало даже жаль будущих мертвецов. Потому что оборонять такую площадь будет просто некому. Не понадобиться даже пробиваться через колючую проволоку и пулемёты, едва заметные в бинокль. Кольцо замкнётся с обратной стороны, и крепость будет в руках империи.

Гинденбург хотел всего лишь показать солдатам, какова может быть победа. Как прекрасно это чувство, которое испытываешь, глядя на то, как корчится и умирает твой враг, не в силах сделать ничего против технологических достижений великой Германии. Должно быть, русский уже успел доложить о вот-вот готовом начаться наступлении. Вот только сильно ли это поможет против газа? В итоге защитники проиграли ещё до начала сражения. Как грустно и жалко, подумал Ганс. А я так хотел увидеть Ивана вновь...

Полностью расслабившись, экзекутор отметился у самого главнокомандующего, дал приказ войскам перейти под командование нужного генерала, а сам отправился чуть подальше, на холм, с которого вся крепость была видна как на ладони. Вот укрепления, капониры, частично повреждённые артиллерией. Вот редуты с севера и с юга, в них можно было заметить шевеление. Русские готовились к нападению. Они не могли не заметить подошедшую пехоту, а значит, понимали, что время пришло.

Поле и часть уже оставленных укреплений были усыпаны телами. Издали они казались лишь блеклыми тёмными фигурами в сером полуденном солнце, но Ганс видел изорванные кители, изуродованные снарядами тела, перекошенные от боли лица, замызганные кровью своей и чужой. Смерти было много, но сейчас она приготовилась к пожиранию последних выживших. У них нет и шанса... Отчего-то такая победа показалась экзекутору скучной. Однако его идеалы не позволяли воспротивиться приказу Гинденбурга и пойти в атаку. Пусть будет так, как решил главнокомандующий, подумал немец.

Около получаса провёл Ганс в наблюдении за гулявшим среди тел ветром. А когда загрохотали первые выстрелы газобалонных батарей, на его лице уже играла обычная садистская улыбка. Неважно, как, цель будет достигнута. Империя принесёт в жертву кого и что угодно, включая даже нормы человеческой морали, чтобы победить. Как и солдаты, сейчас напрягшиеся, сжавшие оружие и молчаливо глядевшие друг на друга. Как и сам Ганс.

Смог покрыл всё видимое пространство впереди, оставив безопасное расстояние примерно в полтора километра. Серо-рыжий цвет застилал и небо, и крепость, и укрепления. Через несколько минут войскам будет подан приказ на продвижение вперёд..

Первыми пошли юго-западные части, разделённым строем-цепью вгрызаясь в доселе неприступную землю. В них не стреляли. Молчала русская артиллерия, меткие стрелки и ударные партизанские и регулярные отряды. Всего дважды немцы стреляли в случайно выживших защитников. Вглядываясь в бинокль как можно внимательнее, экзекутор с каким-то облегчением выдохнул, когда батальоны преодолели колючую проволоку и практически исчезли под туманом.

Когда Ганс взглянул на своих людей, он увидел, что они уже довольно далеко впереди, также, как и их товарищи, с легкостью одолели ров и заняли капониры с пулемётным точками на севере. Ещё севернее продвижение было заторможено из-за болотистой местности, но и там никто не стрелял по медленно бредущей пехоте без какого-либо прикрытия.

Мгновение спустя грянула основная артиллерия, и вдалеке вспыхнуло несколько ярких огней, послышался грохот от обваливающихся зданий. Крепость дрожала, но стояла. Но вот люди в ней чувствовали, как близко разрывается в двух шагах смерть. Батареи выплёвывали раскалённые снаряды долгих пять минут, утюжа здания и ещё не занятые немцами укрепления. Как понял Ганс, не все из них несли в себе взрывчатое вещество. В бинокль было заметно, как поднимается новое облако, повисающее над одним местом. Хлорпикрин, известное среди командиров вещество, усугубляющие действие хлора и ещё больше уничтожающее мораль противника.

Они не могли дышать. Они не могли держать оружие. Они не могли сдаться. Они могли только одно — умереть. Так думал экзекутор, бегом достигая своих батальонов. Ему никто не мешал — Гинденбруг и его генералы наверняка считали крепость уже захваченной. Но Ганс хотел увидеть всё своими собственными глазами. Не со слов солдат потом, у костра, а сейчас, когда его враг не может сделать ничего. И корчится, словно уж на раскалённой сковороде. Несмотря на свою садистскую натуру, немец хотел посмотреть отнюдь не из-за удовлетворения своих желаний. Он хотел убедиться, что тот русский мёртв. Хотел ещё один раз посмотреть на него. Улыбнуться и пойти дальше, как делал всегда.

В итоге он легко добежал до осторожно двигавшихся частей, едва не застреливших громко дышавшего прямо у них за спинами командира. Огромное количество союзников по обе стороны настолько воодушевило его, что он специально рванул ещё дальше, взобравшись на небольшой холм и просто закричав громким, протяжным голосом.

Через полчаса они возьмут крепость и безостановочный марш продолжится дальше. Они сомнут русских, поставят царя на колени и поплывут за океан. Никому и ничему не остановить безжалостную поступь военной машины империи, вновь напомнил себе Ганс.

Но что-то не давало ему покоя. Всё вокруг говорило о полной и безоговорочной победе. В воздухе стоял ужасный запах смерти, а завывания ветра словно пели прощальные песни погибшим. Всё, всё вокруг твердило — Германия победила. Кайзер победил. Гинденбург одолел треклятую крепость. А экзекутор доказал себе, что русские — такие же люди, как и все, что вся их смелость и сила духа ничего в конечном итоге не стоят.

Так почему же... Почему он не может улыбнуться? Почему он <i>со страхом</i> вглядывается вдаль, в смог, всё ещё покрывавший крепость и ушедших вперёд солдат?

Ганс вздрогнул, когда из тумана впереди показались беспорядочные соединения, с воплями ужаса убегающие обратно, к своим позициям. Судя по их количеству, бежало не меньше половины батальона. Что, чёрт возьми, могло случиться? Что могло напугать суровых немецких бойцов, прошедших настоящий ад самых разных сражений?

Бинокль оказался убран, едва экзекутор понял, что он ему больше не понадобится.

Из тумана впереди показались тёмные фигуры, замотанные в бинты и сжимавшие в руках покрывшиеся рыжим осадком хлора винтовки. Они не шли, они бежали, хриплыми голосами издавая ужасающий вой.

— У-р-а-а-а!

Вместе с Гансом вздрогнули и те солдаты, что шли рядом. Вздрогнули — и побежали, не в силах больше выдержать это зрелище. Тех, кто не мог бежать, встречали русские штыки.

Их глаза были тёмными, словно у мертвецов. Некоторые из них падали прямо на ходу и больше не вставали. Их головы были обмотаны пропитавшимися кровью жёлтыми повязками и бинтами. Их кители были покрыты рубцами, где-то виднелась кожа, полностью покрытая язвами и химическими ожогами. Некоторые из них шли, еле двигая ногами. некоторые бежали, выставив перед собой штыки. Насколько было видно, почти все клинки были покрыты кровью. Кровью солдат империи. Сколько же было этих фигур, показавшихся из тумана? Семьдесят? Восемьдесят? Их было совсем немного, но Гансу казалось, что он увидел перед собой целую армию.

Армию мертвецов.

Он рассмеялся. Безумно, но с каким-то неестественным облегчением.

Гинденбург должен был убить в них саму жизнь. Он должен был ослабить, деморализовать и заставить принять свою участь этих проклятых русских. Но это... Они не были живыми. Через десять-пятнадцать минут каждый из них упадёт в вязкую землю, чтобы больше никогда не подняться. Но почему, почему они до сих пор сражаются?

— Их не остановила даже смерть... — подумал Ганс. — Тогда что можем сделать мы? Что может сделать наша машина войны?!

Получалось, что у немцев изначально не было и шанса. Несмотря на несколько раз превосходящие силы, несмотря на газовую атаку, несмотря на массивный артиллерийский огонь, несмотря на превосходство в подготовке... Несмотря ни на что. Живые должны воевать с живыми. А сражаться с мертвыми просто не имеет смысла. Потому что итог всё равно будет один.

Как глупо всё выходило.

Ещё более глупо было встретить Ивана с новой винтовкой в руках. Он щербато улыбнулся. Несмотря на то, что всё его лицо было замотано и пропитано кровью, а сам он невыносимо сильно кашлял, он посмотрел экзекутору прямо в глаза.

— Ну привет, немчура.

Ганс рассмеялся ещё сильнее. Каким глупцом он был, полагая, что русские — такие же люди, как и все, с кем он воевал! Как глупо было даже пытаться начинать войну с ними... С теми, кого не остановила смерть. Теми, кого не остановили боль, страх, ужас и отчаянье. Они не люди в обычном понимании этого слова. Они...

— Знаешь, немчура... Когда-нибудь вы придёте на нашу землю вновь. Когда-нибудь мы снова столкнёмся в битве, снова сомкнём штыки, снова будет литься кровь. Но знаешь, что случиться тогда?

Ганс, побледневший, но сохранивший всю ту же ироничную улыбку на всё лицо, ответил.

— Что... Что же?

— Тогда мертвецы атакуют вновь.

И, словно эхо, его слова повторили пробегавшие рядом фигуры.

— Вновь... Вновь... Вновь...

Экзекутор упал на колени, силы оставили его. Проклятый Осовец... Проклятые русские... Проклятая война...

И, словно опускающаяся гильотина, в его голове всплыли слова.

Злость порождает злость, ненависть порождает ненависть. На войне оба понятия сталкиваются с обеих сторон.

Русские ненавидели своего врага всем сердцем, а их злость была настолько сильной, что оказалась способна сопротивляться самой смерти. Поэтому они победят, несмотря на ни что.

— Прощай, немчура.

Ганс кивнул.

Спустя мгновение его тело пронзило порядка десятка штыков со всех сторон, мгновенно окончив никчёмную для него самого жизнь.

Последней мыслью немца была всего одна фраза.

Они заслужили свою победу, они, армия мертвецов, отдавшая всё, что было, ради своей Родины.

Absque omni exceptionae*.

* — без всякого исключения.