Анна Павловна

Глава 1

Как- то раз за обедом Василий Николаевич обмолвился, что о. Никодим теперь ведет спасительные беседы в Крёкшино. Татьяна Николаевна вспомнила, что за всеми домашними хлопотами уже месяц не виделась со своей подругой. И опасаясь за психическое здоровье Анны Павловны, взяв с собой младшую дочь, сразу после обеда поехала в гости. Войдя в дом и расцеловавшись, Татьяна Николаевна почти с порога взволновано спросила: «Что это о. Никодим зачастил к тебе?» Увидев, как Анна Павловна скромно потупила глаза и как на щеках ее проступил румянец, она заметно успокоилось. "Он ведет со мной спасительные беседы", - отвечала ей Анна Павловна, начав резать яблоко. Румянец стал ярче. Татьяна Николаевна слишком хорошо знала, что обозначал эти розоватые щечки. За годы совместного общения она видела этот смущенный взгляд с сочетанием с румянцем много раз. Не удержавшись, она тут же спросила: "И на сколько ж они спасительны?" Анна Павловна посмотрела на нож, потом на девочек и задумчиво отвечала: "Думаю больше". И протянула девочкам по половинке яблока. "Мамочка, а разве можно измерить неизмеряемое?" - спросила Верочка. "Иногда образование идет во вред" обменялись взглядами две барыни и отправили своих отроковиц в сад - за яблоками. Однако поняв, что их матушки сейчас будут обсуждать, что то интересное и возможно запретное, дочери притаились за дверью. Но, получив свое образование в пансионе мадам Жулли и привыкнув там не называть белое белым, две дамы продолжили свой иносказательный диалог, вспоминая и обсуждая предназначение различных колющих и режущих предметов.

Татьяна Николаевна и Анна Павловна дружили еще со времен пансиона. Живя в одной комнате и сидя за одной партой, они быстро стали подругами. Татьяна Николаевна думала, что почти сразу, Анна Павловна же считала, что после ее романа со старшим из братьев Маркиных Михаилом. Именно тогда Татьяна Николаевна и увидела первый раз как краснели щечки тогда еще Аннушки, когда она, залезая в кровать "милому другу Танюше" рассказывала отнюдь не детские подробности.

Потом было недолгое увлечение средним братом - Василием. И наконец роман со Степаном - троюродным братом Танюши. Роман был бурным. Аннушка уже готовилась под венец, однако Степан неожиданно для всех решил жениться на болезненной дочери земского врача. Как и ожидалось, та вскоре умерла, оставив ему малолетнего сына. Он хотел было вернуться к Аннушке, но та была выдана замуж за сына бедного мелкопоместного дворянина, чьим единственным достоинством была безграничная доброта и такая же безграничная глупость.

Аннушка намеривалась жить спокойной замужней безмятежной жизнью, однако ее беспокойный и безудержный нрав не позволяли сделать ей это сразу. Привыкнув делать все быстро и споро, она даже своего первенца родила раньше положенных 9 месяцев, заявив, что негоже столько ходить на сносях, когда впереди целое лето. Возможно, тогда действительно было виноват слишком живой темперамент Аннушки, однако со временем она стала чуть спокойнее и следующие дети рождались уже в положенной природой срок.

Татьяна Николаевна тоже быстро вышла замуж. Ее избранником стал глава уездного собрания, мужчина хоть и в летах, но довольно прыткий, дарившей ей раз в три года по одному ребенку.

Весна и начало лето в этот год выдались дождливыми, гостей в имении не ожидалось и Татьяна Николаевна, никогда не любившая посторонних дома, с удовольствием отпустила прислугу в город на заработки, и осталась на хозяйстве одна. Муж ее, Владимир Петрович, пропадал на заседаниях всяких комитетов в городе, она же планировала прожить тихо и безмятежно все лето в доме с младшими дочерьмиПолиной и Прасковьей и своей матушкой – Серафимой Андреевной. Старший сын Всеволод, должен был приехать в деревню на каникулы, но раздумав, укатил в Париж – практиковаться в живописи.

Дни текли своим чередом, Татьяна Николаевна, быстро сделав нехитрую домашнюю работу, придавалась чтению на веранде, листая журналы и слушая дождь. Три раза в неделю тишину нарушал учитель, приходящий учить детей музыке. Не желая нарушать свой покой в эти моменты, Татьяна Николаевна шла в сад или в оранжерею, прячась от вакханалических звуков музыки и плача детей. Она была готова уже давно отказаться от услуг учителя, но матушка ее и брат, Василий Николаевич, считал, что девочкам необходимо иметь музыкальное образования.

Ссориться с братом Василием, Татьяна не хотела. Больше 20 лет назад она, узнав, что самый старший брат Михаил решил жениться на дочери адвоката Розенблюма, решительно порвала с ним всякие отношения. Не будучи знакомой ни с самим адвокатом, ни с его дочерью, тем не менее, только эта фамилия вызывала ее негодование. Но все же она была хорошо воспитана и не позволяла в своем доме упоминать национальность новых родственников, называя их то «чернявыми», то «эти богоизбранные».

Михаил Николаевич женился, однако Татьяна Николаевна так и ни разу не приняла ни его жену, ни их «чернявых» детишек. Аннушка, памятуя о своей первой любви, много раз пыталась поговорить о Михаиле, однако неизменно встречала жесткий отпор – «Мойша не может быть моим братом». А одно событие окончательно утвердило ее в этом.

Как то под Рождество Серафима Андреевна получила открытку от семьи Михаила. И в этот же год тяжело заболела только что родившаяся Поличка. Татьяна Николаевна много бессонных ночей провела у кроватки своей малютки, не понимая, что происходит. Понимание пришло вместе с новым номером журнала «Гуглины вести», в котором говорилось о жертвоприношении христианских младенцев в иудейской традиции. Ночью, в одной ночной рубахе, она ворвалась в комнату матери и ни слова не говоря, начала искать письма и открытки. Прибежавший на крики Серафимы Андреевны, муж Татьяны Николаевны, пытался образумить всегда спокойную жену. Но она успокоилась только когда кинула связку писем в печь. Утром Поличке стало лучше. Так что Татьяна Николаевна убедилась, что была права и что со стороны этого «Мойши» ничего хорошего ждать нельзя. Его имя в доме стало под запретом, так же как и игра на скрипке.

Со своим вторым братом Василием, она старалась не ссориться. Василий еще в детстве увлекся музыкой и театром. Он много сочинял сам, играл в любительских спектаклях. Несколько его вещиц, довольно фривольного содержания, в свое время взбудоражили Москву и Санкт-Петербург. Доподлинно не было известно, кто был их автором, но ходили упорные слухи, что это - Базиль Де МаркИн, такой псевдоним был им выбран еще в гимназии. Потом появилась милая оперетка, потом другая, пятая-десятая. Сюжеты, как и музыка, были просты и незатейливы, как правило, действие строилось вокруг семейного треугольника. Базиль жил, наслаждаясь жизнью. Приходя утром, а то и днем домой, он окидывал мутным взглядом жену и двоих сыновей и шел в кабинет «творить вечное», прихватив для верности одеяло и бутылку шампанского. Вечером, выходя из кабинета, он целовал по очереди всех домочадцев и шел «творить в театр».

Все круто поменялось после поездки в далекую Индию, куда он отправился путешествовать с женой, решив одним выстрелом убить двух зайцев: успокоить недовольную его постоянным отсутствием жену и набраться новых впечатлений, «необязательно связанных с семьей». Так он объяснил причину своего вояжа сестре Татьяне. Двоих мальчиков решено было оставить ей же.

Через полтора года они вернулись просветленные, причем каждый по- своему. Василий стал ревностным прихожанином старой Маркинской церкви, ездил теперь не по театрам, а по паломническим местам, в то время как жена его привезла небольшую скульптору многорукого существа, которую летом украшала цветами, а зимой мочеными яблоками.

Татьяна Николаевна перемены эти не комментировала, бросив лишь однажды «оба ума лишились».

Василий отрастил бороду, требовал соблюдать все правила и посты церковной жизни, пел теперь на клиросе и сочинял богоугодные музыкальные пассажи. Многорукое божество, по совету отца Никодима, не трогал, но жене спуску не давал. Каждый год приносила она ему по ребеночку.

И хотя у Василия Николаевича был свой собственный дом в Куркино, большую часть времени он предпочитал с детьми проводить в Марково, в доме сестрицы Танюши.

Однако в этот год в виду дождливого лета, братец с семьей оставался в Москве и Татьяна Николаевна наслаждалась тишиной и покоем. Разадва в неделю она встречалась с Анной Павловной, обсуждая светские новости и деревенские сплетни.

Бывший буфетчик Сашка

Несмотря на то, что вольную бывшему буфетчику Сашке выдали еще лет 30 назад, он все равно периодически возвращался в господский дом и требовал себе свободу.

Господа недоумевали, сначала даже пытались понять о чем он. Сашка отвечал невнятно, сбивчиво, требовал осознания чего то. Его уговаривали заняться собой, своей жизнью, но он кричал про социальность и гражданскую позицию.

Несколько раз приглашали доктора. Тот ловил Сашку, мерил температуру, щупал везде и, прописав клизму, - убегал, явно что-то недоговаривая. Клизма успокаивала Сашку. На некоторое время он исчезал. Дворовый люд Сашку не любил. При удобном случае бил его. Сашку это не останавливало, он все равно лез в дом. Челядь он считал необразованными, дикими людьми, каждый раз при встрече, крича им об этом. Павел Валентинович, хозяин дома, говорил, что во всем виноваты либералы. Нельзя было так внезапно освобождать народ.

Марфа Никифоровна, жена Павла Валентиновича, втайне жалела Сашку. И когда муж не видел, просила людей накормить, помыть и тихо выпроводить со двора.

Однажды она позвала отца Никодима для спасительной беседы с Сашкой. Бывший буфетчик при виде священника пришел в крайнее возбуждение. С криком : "Все попы - пидорасы", попытался сорвать золотую цепь с крестом, грозил клизмой, кидался грязью.

С Марфой Никифоровной сделалось дурно. Срочно послали за врачом. Тот, приехав, вколол успокоительного и Марфе Никифоровне и о. Никодиму. Сашка требовал клизму, однако его заперли в погребе. Узнав о происшествие Павел Валентинович распорядился Сашку высечь и впредь на двор не пускать.

Глава 2 Посыльный

Весь день Анна Павловна ходила сама не своя. Виной тому был сон. Ближе к вечеру решено было позвать бабку Матрену, известную повитуху и ворожею. Старуха пришла. Самовар был принесен, чай испит. «Ну, матушка, говори, зачем звала, что тревожит?» «Да, вот, сон привиделся мне. Будто иду я по лесу, а навстречу мне то ли человек, но больно волосат, то ли чудище, но ликом человечьим, то ли ...» «Ах, ты, паскудник», - раздалось за дверью. Дверь распахнулась, на пороге стояла Глафира, держа за ухо Сашку-буфетчика. «Подслушивал негодник! Передаст, как есть передаст». Анна Павловна вопросительно посмотрела на Глафиру. «Так, этот паршивец, все Слонову передаст». Анна Павловна нахмурила брови. Сашка бросился ей в ноги. «Не губи, матушка! Не виноват я!» Ударился об пол лбом и тут же вскочил: «Я не холоп тебе, я – свободный человек. Личность!» Анна Павловна, наслышанная о непростом характере бывшего буфетчика, попятилась к стене. Старуха, кивнув на Сашку, сказала: «Вот и сон твой, матушка, вот и чудище волосатое. И гадать не надо». Анна Павловна смущенно потупила взор.

В городе говорили, что бывший буфетчик стал сейчас много пить, после чего выкатывал глаза, кричал какие-то лозунги, требовал сжечь всех необразованных темных людишек, организовать в городе независимый суд и распродать государственные угодья. Анна Павловна позиции гражданской никакой не имела, утром по совету о. Никодима поминала в молитвах своих царя-батюшку и всех сродников его, и считала такой порядок вполне естественным. Сашку за речи его непонятные боялась, не зная как реагировать. Вот и сейчас барыня пыталась понять, как ей поступить.

Сашка протянул ей бумажный пакет. «Что это?» «Слонов просил передать». Анна Павловна тихо выдохнула. «Ступай, - подумав секунду добавила, - те». Ступайте». Сашка начал топтаться на месте. Анна Павловна кивнула Глафире, та достала из кармана пару монет и протянула их бывшему буфетчику. Сашка взял, потом степенно спросил: «Ответ будет?» Анна Павловна разорвала пакет. «О, да тут прям не журнал, а целая книга получилась. Слонов постарался». Глафира прыснула: «Он вообще старательный, когда захочет. Жаль, что хочет не всегда». Сашка утвердительно кивнул. Анна Павловна положила журнал на стол. «Отчего же сам господин Слонов не пришел?» «Говорит, что дистанцию со своими читателями держать хочет».

Все еще сидевшая за столом Матрена, поднялась: «Пойду я, матушка, к вдове кузнеца еще зайти надо. А ты осторожна будь. Не привечай его, - она кивнула на Сашку, - за гренки душу свою продать готов, гони его». «Ведьма необразованная», - вслед зашипел Сашка.

Анна Павловна нервно перебирала страницы журнала. «Нет, ответа не будет. Сегодня. Почитать хочу внимательно». «Когда прийти?» «Я пришлю кого-нибудь». Глафира недовольно сказала: «хоть режьте меня, не пойду к нему». «Кучера пришлите, - обнажил в улыбке свои ровные зубы Сашка, - он адрес знает».

Глава 3 Гранки

Прогуливаясь по саду, Анна Павловна неожиданно увидела Слонова. «Кабы не выкинул какую либо шутку этот бесстыдник» - подумала она и, повернувшись, быстро зашагал к дому. Слонов нагнал ее уже почти на крыльце. «Не губите, Анна Павловна, ведь не молод я уже, не угнаться мне за Вами»,- задыхаясь, произнес он. «Здравствуйте, Слонов. Помилуйте, отчего же Вам бежать за мной?» «Поговорить хотел, если позволите». Анна Павловна кивнула. «Пойдемте на веранду. Можем чаю испить, коли хотите». Слонов утвердительно тряхнул головой.

Распорядившись принести самовар, Анна Павловна пришла на веранду. Слонов сидел за столом, держа в руках какие то бумаги: «Вот, взгляните, пожалуйста». «Что это?» - недоверчиво спросила барыня, спрятав руки за спиной. «Анна Павловна, душечка милая…» - развязано начал он, но видя, как она нахмурилась его вольности, Слонов остановился: «Простите». Анна Павловна помолчала, потом спросила: «Так о чем вы говорить со мной хотели?» В этот момент, Глафира внесла самовар.

«Я Вам гранки нового номера принес «Гуглиных вестей». «Отчего же Вы мне их принесли, а не господину Гугнеру?»

«Так, Гугнеру небось не до журнала сейчас. Он, говорят, жениться собрался»,- весело произнесла Глафира, разливая чай. Анна Павловна с удивлением посмотрела сначала на Глафиру, потом на Слонова. С шумом отхлебнув чай, Слонов засмеялся. «Собрался -не собрался. Только невеста то тютю. Сбежала». «Как сбежала?» – воскликнула Глафира, ставя на стол вазочки с вареньем и медом. «Нет нет», - закричал Слонов, - меда не надо. Лучше сыра принеси». Анна Павловна велела Глафире мед унести, сыр принести, а сама чуть придвинулась к Слонову. Тот, почувствовав ее интерес начала рассказывать. «Да, так. Села в тарантас и сбежала». «А кто ж она такая?» - удивленно спросила Анна Павловна.

«Так, Верочка, художница. Помните, ходила портреты да лес наш малевала», - отвечала Глафира, с изумлением наблюдая, как Слонов быстро уплетает сыр. «Да, чернявая такая, помню». «Так вот, – набив рот, продолжил Слонов,- сначала, говорит ему, контракт подпишем брачный, а потом уж и все остальное. А тут же передвижники в город приехали, так она там и без всяких контрактов…» - Глафира прыснула. Анна Павловна, строго взглянув на девушку, отправила ее на кухню, принести ветчины и еще хлеба. «Ну а что, дело молодое,- продолжил Слонов,- так вот третьего дня как с одним из этих передвижников и передвинулась в неизвестном направлении».

«А Гугнер то что?» – вернувшись, Глафира поставила перед ним тарелку с ветчиной. «А что Гугнер? На охоту пошел. Дичь искать. Оленя, говорит, хочу убить. С большими рогами». Наевшись, Слонов откинулся на стуле. «А всё почему такое? Не знает он как с женщинами надо обращаться», - при этих словах он хлопнул Глафиру по заду. Та засмеялась, было видно как грудь ее под платьем налилась, она явно хотела, что то ответить, но поймав ледяной взгляд Анны Павловны, поспешно ушла.

«Так вот, я Вам, Анна Павловна, гранки то и принес. Я то ведь грамоте не в университетах учился, мне обычно Гугнер то правит все».

«Хорошо,- сказала Анна Павловна,- оставляйте. Посмотрю. Да, кстати, последний выпуск довольно резво написан был. Дефицит времени вам на пользу пошел. Я вот и подписку решила оставить. Жду, может разнообразите номера как то. Вот сколько всего в городе происходит. Цыгане лагерь разбили, Вы говорят, были у них, зарисовки быта делали, с другом Вашим.. как его .. с собачьей фамилией», «Конуркин» - отозвался Слонов. «И вот Гугнер чуть не женился – чем не новость; так если посмотреть столько всего интересного». Слонов поднялся. «Я то быстро посмотрю, а Вы не торопитесь с изданием, - приветливо начала Анна Павловна, потом немного подумав, добавила, - дней пять вполне ведь достаточно для такого таланта как Вы?» - хитро улыбнувшись, она завернулась в серую шаль и подвинула к себе гранки с новым номером.

Глава 4 Серафима Андреевна

Уже с утра Серафима Андреевна была не в духе. Началось с того, что Татьяна Николаевна не сама пригласила ее к завтраку, а прислала 6-летнюю Прасковью. Та вошла к бабушке не степенно, а вбежала с криком «Завтракать!» В дверях она столкнулась с Василием Николаевичем, тот, пропустив ее вперед, сказал: «Маменька, проходите, пожалуйста». «И этот с утра мне приказывает», – надулась Серафима Андреевна. Кофе Татьяна Николаевна сварила слишком уж крепкий, «а ведь знает же,- думала Серафима Андреевна, - что мне крепкий доктора запрещают». Дети Татьяны и Василия за столом шумно играли в слова. Василий, перекрикивая их, громко рассказывал Татьяне какой-то смешной эпизод из своего прошлого вояжа в Европу.

Серафима Андреевна поднялась к себе в комнату, намериваясь отдохнуть, но тут пришла Татьяна Николаевна с плотником, чтобы тот починил рамы. Плотник сказал, что рамы надо полностью менять. Татьяна Николаевна согласно кивнула и предложила маменьки пожить два-три дня в соседней комнате, которою обычно занимали приезжавшие гости. «Конечно, я же у тебя в гостях», - вспылила Серафима Андреевна и, хлопнув дверью, спустилась вниз. Тяжело вздохнув, Татьяна Николаевна отправилась вслед за ней.

«Матушка, Вы же сами говорили, что дует, вот плотник все и починит», - начала было Татьяна Николаевна, но Серафима Андреевна залилась слезами. Сидевший в гостиной с газетой Василий Николаевич, узнав, в чем дело предложил поехать к нему в Куркино на эти два-три дня. У Серафимы Андреевны от негодования мгновенно высохли слезы. «Вы давно от меня избавиться хотите! Хорошо, я могу и к Мойше, прости Господи, к Мишеньке переехать, коли вам я не мила». Ее дети недоуменно переглянулись. «Маменька, - сердито начал Василий Николаевич, - что Вы такое несете?!» «Ты помолчи лучше. Знаю я зачем ты дружбу с отцом Никодимом водишь – о смерти моей сговариваешься с ним». «Маменька, - вышел из себя Василий Николаевич, - вы либо совсем разумом повредились, Татьяна – скажи ей». Татьяна Николаевна, обняла матушку и постаравшись как можно спокойнее сказала: «Хорошо, давай окна менять не будем». Серафима Андреевна тяжело вздохнула: «окна бы надо поменять, пока плотник здесь. Я в это время поживу в гостевой. И что за глупая идея ехать в Куркино? Вечно вы все усложняете. Скажи Полине, чтоб вещи мне помогла собрать. Это хоть сможешь сделать?» - и она сердито посмотрела на дочь. Та кивнула, решив не вступать больше в дискуссии. «Маменька, - начал было Василий, но под грозным взглядом сестры, тут же замолчал. Пройдясь по комнате все-таки не выдержал: «Маменька, отец Никодим говорит, что давненько Вас в церкви не видел. Да, и тебя Танюша, тоже. Нехорошо это». «Василий, у тебя дом в Куркино?» - поинтересовалась Татьяна, явно на что-то намекая. «Да, ты права, я поеду и привезу Колю с семьей к нам. Пусть прабабушка с правнуком понянчиться. К обеду еще тогда на троих приготовь» - сказал он Татьяне и вышел во двор.

Серафима Андреевна покачала головой. «Да, тяжело тебе, Танюша, с ним…» Татьяна Николаевна мрачно посмотрела на нее и пошла на кухню, обдумывая, стоит ли все-таки взять в дом кухарку. А лучше две. Народу становилось все больше и больше…

Глава 5 Детский праздник

Детский праздник

Несмотря на то, что господин Гугнер был уже не молод, он продолжал жить так, как будто находится в водевиле или оперетке. Для него была важна легкость и живость ситуации; это потешало и развлекало его. Переживания других людей он считал комичными и натянутыми. Слезы – глупостью или кокетством.Внутренний мир других был ему неинтересен и непонятен; впрочем, он и не стремился к пониманию. «Для чего мне это надо? Разве это принесет мне прибыль?» - часто повторял он. Близкие отношения он не с кем заводить не хотел, полагая, что «вложения в них все равно не будут окуплены». Он привык делать только то, что считал нужным, не допуская, что может быть в чем-то неправ. Разговоры о том, что его слова или поступки могут обижать или ранить, воспринимал как манипуляцию. Реагировал на это агрессивно, начинал тиранить собеседника, оскорблять и унижать.

Разговоры о детях, Гугнер считал утомительными и не стоящими никакого внимания. Обычно он зевал и при малейшей паузе в разговоре, стремительно выходил из комнаты. Будучи в хорошем настроении, он слушал с отсутствующим видом, и при первой возможности переводил разговор опять на себя. Сейчас он с нетерпением ждал, пока Анна Павловна выберет подарок для Верочки, своей младшей дочери, чтобы рассказать о новой либеральной идее, которую он почерпнул из газет. Анна Павловна внимательно рассматривала каждую игрушку, сравнивала выражения лица у кукол, одежду, атрибуты. Наконец выбрала. Попросила завернуть в праздничную бумагу. Перевязать красивой лентой. Сверху украсить бантом. Гугнер от нетерпения начал подпрыгивать, пытаясь все-таки начать разговор. Анна Павловна слушала рассеяно, одновременно подыскивая открытку. Потом спросила его: «Господин Гугнер, а помниться Вы мне говорили, что Вам в издательство открытки пришли и Вы сказали, что оставили для меня несколько в подарок». Гугнер нахмурился и нехотя сказал: «Ну, так то ж рождественские были, а сейчас уже март на дворе». Видя, что Анна Павловна молчит и продолжает вопросительно смотреть на него, продолжил: «Так я решил, что не нужны они Вам и распродал все. По 3 рубля за каждую». Она покачала головой, подобрала открытку с котенком и довольная обратилась к Гугнеру: «Вам нравится?»Гугнер поморщился: «Анна Павловна, ну открытка как открытка. Мне то какое дело». «Я мнение Ваше узнать хотела». «Ох, оставьте. Если что то не нравится, как я говорю, то и не надо меня значит спрашивать», - резко ответил он. Анна Павловна поняла, что ее вопрос вызвал раздражение у Гугнера, но причину разгадать не могла. «Это же просто вежливость». Однако вежливость Гугнер считал чем-то надуманным и фальшивым, и стремился только к естественному выражению реакций. Заставлять быть себя любезным, если это не приносило мгновенного дохода, он не мог и сейчас презрительно посмотрел на барыню.

В это время в магазин зашел Герман Феоклистович, поклонился. «Доктор, в чашке Петри колония стафилококков уже выросла. Хочу к ним другие микроэлементы добавить», - с оживлением обратилась к нему Анна Павловна. «Ad augusta per angusta»,[1]– сказал доктор, - может и получиться подтвердить нашу гипотезу. И опять с Вами совместную статью напишем». «Ad cogitandum et agendum homo natus est», [2]- отозвалась она.

Герман Феоклистович увидел в руках Анны Павловны празднично упакованной сверток. «Для барышни подарочек?». Анна Павловна благодарно кивнула и придвинулась еще ближе к нему. Доктор взял из ее рук открытку: «Чудесный котенок, барышня будет довольна». Барыня просто расцвела. «Мы же ждем Вас, доктор, на наш маленький праздник. Будут только свои. Мы, кстати, и спектакль детский поставили». «Конечно, приду», - радостно отозвался доктор, поцеловал руку Анне Павловне, приподнял шляпу, глядя на Гугнера, и, забрав сверток, принесенный приказчиком, вышел.

Гугнер в недоумении наблюдал за этой сценой. «Детский спектакль?» - переспросил он барыню. Она кивнула, направляясь к дверям магазина: «Вам это будет неинтересно».

[1] Через тернии к звездам (лат.)

[2] Для мысли и действия рожден человек(лат.)

Глава 6 Либеральные идеи

«Она сидит там у себя в глуши, ей делать нечего, а ты хочешь это напечатать?!» - уже почти час бушевал Слонов в кабинете издателя Гугнера. «Это пошло! Это не хроники нашего городка, это…это…- он выпил рюмку водки,- это чушь же какая то». Гугнер, стоя перед зеркалом, с невозмутимым видом маленькой расчёской из бамбука расчесывал усики и бородку. «Она сочиняет пасквили, … и, кстати, - очередная рюмка отправилась в рот, - именно мои городские хроники востребованы читателями». Гугнер оторвался от зеркала. Подойдя к Слонову, обнял его и бархатным голосом произнес: «Надо печать. Надо». Слонов тяжело вздохнул и сказал, что идет обедать в трактир.

Издатель Гугнер ничего не делала просто так. По своему опыту он знал, что Слонова зимой согревает только водка и он имеет тенденцию пропадать на несколько недель из редакции, объясняя это «запоем зимнетворческим». Не желая прекращать выпуск «гуглиных вестей » в этот период, Гугнер и хотел заполнить газетные полосы незатейливыми статьями Анны Павловны и поэтому специально ездил с визитом к ней в Крёкшино, привезя от туда пару ее заметок о бале у губернатора и о подготовке к свадьбе артиста Михоэлся.

Гугнеру статьи понравились, ибо писала барыня резво, не чуждалась метафор и полисемии, и временами слог ее был вполне выразителен и точен. Встречались и историзмы, значения которых Гугнер не знал, а Слонов, как редактор, считал это пошлостью, сам предпочитая окказионализмы. Таким образом, городские новости оказались расцвечены новым словесным цветом, что подняло тираж, а значит и увеличилась и прибыль.

На следующий день Гугнер заглянул в трактире, где Слонов снимал небольшую комнатку на втором этаже. Слонова он нашел лежащим на скамье в общей зале. «Пили-с всю ночь», - отвечала Олеся, хозяйка заведения.Гугнер поморщился. Он не любил невоздержанности ни в чем, кроме получения выгоды. Слонов на мгновение поднял голову, нетвердой рукой убрал свои космы со лба, посмотрел на Гугнера мутным взглядом и неожиданно твердым голосом изрек: «Творческий запой у меня, брат. Приходи через неделю». Гугнер скривился. Подлетевшая Олеся налила стопку водки и ему. Слонов, проявив чудеса реакции, схватил с подноса рюмку, выпил ее и упал головой на стол. Раздался глухой звук. Этот звук тяжело отозвался в голове у Гугнера: «не выйдет газета, не будет денег. Ехать в Крёкшино надо». Пнув Слонова сапогом из нежной козьей шкуры, он вышел прочь.

«Передовица – это про политическую обстановку. Уверен, что Вы справитесь и с этой темой. Вам всего лишь надо переменить свои идеи и в правильном виде изложить их на бумаге», - объяснял он Анне Павловне. «Но, господин Гугнер, я не совсем понимаю, о каких моих идеях Вы говорите». Гугнер насупился. «Но, как же Анна Павловна, душечка, речь ведь идет о ваших политических взглядах, вашей гражданской позиции». Анна Павловна посмотрела на него испугано. Перед ее глазами возник выступающий на площадях Сашка-буфетчик, недовольный буквально всем. Последнее, что она слышала, это его рассказ о страшных давках в хлебных лавках в уездных городах, когда люди на морозе выстаивали многочасовые очереди за буханкой хлеба: «Давали по одной руки».

Гугнер привез барыне либеральные газеты, чтобы она лучше ознакомилась с новой гражданской позицией. Однако она не смогла одолеть и страницы деклараций о свободе, правах и равенстве. От газет ее тянуло к книгам. Она путалась в Григоринских, Шешендовичах, Быковичах и остальных Завальных.

Она поняла, что неспособна проникнуть в тайны и смысл политики. Гугнер начал бранить ее за неспособность видеть дальше собственного носа: «Вы несете вздор и чепуху» - говорил он, когда она пыталась указать ему нарушение законов формальной логики в документах. В такие моменты у нее от обиды начинала дрожать нижняя губа и глаза наполнялись слезами. Однако Гугнер, не обращая внимания на ее страдания, продолжал гнуть свою линию. И приносил все новые и новые листы, присланные ему из столицы. «Вам надо», - говорил он с ударением на последнем слове, и вручал ей очередной сверток с бумагами.

Их встреч она стала ждать со страхом, чувствуя, будто превратилась в нерадивую ученицу в пансионе мадам Жюли и ее ждет наказание розгами. Практически каждый раз Гугнер выговаривал ей, что она не понимает очевидных вещей, что ей не следует слушать проповеди о. Никодима, отчитывал ее за нежелание верить в то, во что верит он сам. Анна Павловна начала думать, что Гугнер прав и она невежественная и глупая женщина. Но тут одно событие все изменило.

Приближалось Рождество. Анна Павловна любила предрождественскую неделю. В доме готовились к празднику заранее, суетясь и гомоня, что опять ничего не успевают. Меню на праздничные дни писалось и переписывалось, платья шились и перешивались, праздничная посуда мылась и перемывалась. Подарки упаковывали и прятали.

Днем Анна Павловна проводила в городе, делая визиты. В такие моменты она забывала обо всех идеях, которые ей пытался привить Гугнер и просто наслаждалась обедами и чаепитиями, обсуждая погоду, цены на сено и овес, новые модные шляпки.

В один из таких предрождественских дней она случайно заметила на улице Гугнера. Она тут же перешла на другую сторону, решив укрыться от него в аптеке. К своему ужасу, она увидела, что Гугнер переговорив с кем-то из своих многочисленных знакомых, направляется в ту же самую аптеку. Зайдя, он задорно крикнул: «готово ли мое снадобье?», но увидев, Анну Павловну отчего то смутился, начал говорить аптекарю, что зайдет позже, сам же увлек Анну Павловна на улицу, со словами, что им срочно надо поговорить. Из его монолога она поняла, что сегодня в бродячем цирке будет выступать известный либеральный певец Какаревич и Гугнер зовет ее туда, вдохновиться его песнями. Анна Павловна переспросила: «В бродячий театр?» Гугнер оглядел ее с ног до головы критическим взглядом и сказал: «Да, только оденьтесь попроще. У Вашей Глафиры я видел темно-синее платье, оточенное лисой. Вам подойдет». Анна Павловна посмотрела на него с недоумением. Переспросила: «У Глафиры?» Гугнер не чувствуя никакой нелепости своего предложения продолжил: «Да, или как там Вашу горничную зовут? Она обычно в платье цвета маренго ходит. С воланами. А то, темное-синее, для этого случая и есть. У него ворот еще такой высокий. Вспомнили?» Анна Павловна, возмущенная его дерзостью, хотела резко отказаться, но передумала, решив, что может и стоит посмотреть за заезжего гостя, о котором она уже читала в приносимой Гугнером прессе.

Дома она кликнула Глафиру и велела найти ее, Аннушкино, скромное платье времен Бестужевских курсов. Платье пришлось почти в пору, только в груди стало узковато. «Ну, барыня, не дышите», - проговорила горничная и с силой затянула корсет.

В цирк она приехала без опоздания. Гугнер встречал ее на улице. Оглядевший внутри, она увидела, что зал полон, люди, преимущественно мелкие городские чиновники, сидели в креслах, разночинный люд стоял в проходах. Гугнер заранее подсуетился и купил им билеты в пятый ряд.

«Это сам Шешендович» - восторженно зашептал ей Гугнер в ухо. На сцене появился невысокого роста мужичок с огромный носом и неестественно вывернутыми губами. Слова из него сыпались как горох. Из сказанного Анна Павловна поняла, что все кругом плохо, а будет еще хуже. Но у Шешендовича есть план, но он его не расскажет, потому что никто его не поймет. Она покосилась на Гугнера. Тот сидел, подавшись всем телом вперед, и внимал каждому слову. Анне Павловне же стало скучно. Она обвила глазами шапито. Неожиданно в первом ряду она увидела доктора Германа Феоклистовича. Доктор своим проницательным взглядом следил за артистом, что-то записывая в книжечку. «Опять опыты проводит», - почему то подумалось Анне Павловне.

Наконец на сцену вышел Какоревич. Зал взорвался аплодисментами. Тот поклонился и начал петь. Первые несколько песен были лиричны, в них был даже намек на любовь, потом «пришло время гражданской лирики». Тут Анне Павловне слышался лишь набор несвязанных между собой предложений.

«Мы живем, что бы мир служил нам,

А не мы служили в нем»

Закончил он концерт песней с этими строками. Анна Павловна чувствовала себя плохо. С одной стороны, корсет теснил тело, с другой – она чувствовала себя глупой, так как не понимала, как эти артисты собираются жить, не служа нигде. В зале меж тем царило оживление. Мелкие чиновники напевали услышанные песни. Бывшие крепостные, среди которых, ясно выделялась фигура бывшего буфетчика Сашки, воодушевившись, скидывали с себя одежду, некоторые даже размахивали своим исподнем бельем, обнажая волосатые ноги и грудь.

Тут на сцене появился опять Шешендович. «Господа, пожертвуйте, кто, сколько может на развитие либертарианства». Дальше они вместе запели на частушечный манер и пустили несколько шапок к зрителям.

Мы идеи излагаем,

Если ты заплатишь.

Раз уж вы сюда пришли,

То и рублик положи.

«Так ведь и они не хотят завесить от мира, а денег таки хотят», – удивленно сказала Анна Павловна, кладя в шапку пятак. Гугнер проигнорировав шапку, сказал, что надо идти знакомится с такими выдающимися людьми. Анна Павловна ответила, что ей на сегодня достаточно. Неожиданно к ним подошел сам Шешендович с Герман Феоклистовичем. Шешендович едва пробормотав свое имя, глядя ей прямо в глаза проникновенно заявил: «Доктор сказал, что у вас сено есть. Мы к Вам лошадей наших на пару дней поставим. А вы уж передайте для нас в гостиницу кур, индеек и вина вашего, домашнего». То ли от того, что в цирке было душно, то ли от неожиданного распоряжения чужого ей человека, а может и потому, что платье слишком сковало ее, но в глазах у Анны Павловны потемнело и, если б не подхвативший ее Герман Феоклистович, то упала бы она прям к ногам Шешендовича с Гугнером.

Очнулась она в санях Германа Феоклистовича. Строго посмотрела на него и сказала: « Ничего бесплатно этим клоунам не давать!» Доктор понимающе кивнул. Затем поправил на ней волчью шубу и, ткнув кучера, приказал: «Вези-ка нас в усадьбу».