Агнеш

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. ПЕПЕЛ И КРОВЬ

Глава I. День, когда исчезло солнце

Южная Венгрия, лето 1543 года. Солнце висело над равниной как раскалённый медный таз, и воздух дрожал так сильно, что дальние холмы казались призрачными, плавящимися в мареве. Степная трава выгорела до желтизны, и только у дороги, где колёса телег выбили глубокие колеи, ещё держалась горькая полынь, пахнущая сухой горечью и пылью. Пыль стояла столбом: её поднимали копыта, ветер, шаги беженцев, которые уже вторую неделю тянулись на север, спасаясь от слухов, что османы перешли Драву.

Агнеш Химеши стояла на крыльце своего дома: старого каменного особняка, сложенного ещё при Матьяше Корвине, с тёмными черепичными кровлями и узкими бойницами, которые когда-то защищали от набегов. Теперь бойницы смотрели в пустоту. Агнеш оперлась рукой о резной столб, чувствуя под пальцами шершавый, выгоревший на солнце дуб, и вглядывалась в дорогу. Ей было семнадцать, но глаза у неё были старше: серые, холодные, с той спокойной настороженностью, которую рождает только ожидание беды. Агнеш знала: османы идут. Об этом кричали гонцы, которые проскакивали мимо усадьбы, не останавливаясь; об этом шептались крестьяне, когда она проходила мимо; об этом говорил её дядя Иштван, который уже месяц запирался в своей башне с картами и письмами из королевского двора. Агнеш не знала, как выглядит война: она видела только отряды наёмников, которые иногда ночевали в их амбарах, и слышала их грубый смех. Но она чувствовала запах страха, который разлился по округе, как прокисшее молоко.

...Агнеш оперлась рукой о резной столб, чувствуя под пальцами шершавый, выгоревший на солнце дуб, и вглядывалась в дорогу. Она потеряла родителей два года назад: в тот страшный год, когда чума выкосила целые деревни. Отец, всегда крепкий и деятельный, слег за три дня и сгорел за неделю. Мать, которая до последнего ухаживала за ним, ушла следом через месяц. Агнеш осталась одна в опустевшем доме, с запахом ладана и уксусной окуривающей травы, который въелся в стены и не выветривался до самой осени. Тогда дядя Иштван забрал её к себе. Он был старшим братом отца, сухим, поджарым человеком с жёсткими седыми бакенбардами и вечно нахмуренными бровями. Все в округе боялись его строгого нрава и знали, что он не терпит лени и небрежности. Но Агнеш знала и другое: Иштван любил своего младшего брата. Когда отец умер, дядя три дня не выходил из своей башни, а когда вышел, то глаза у него были красными, хоть он ни разу не заплакал при людях. Он взял племянницу не из расчёта, а из чувства долга и, может быть, из той молчаливой любви, которую мужчины его породы не умеют выражать словами. Он был строг с Агнеш: заставлял учить латынь, разбирать старые грамоты, следил за её осанкой и речью.

«Ты — дочь своего отца, — говорил он. — Ты должна быть достойна его имени. Сопли и нытьё оставь крестьянским девкам».

Но когда Агнеш заболела прошлой зимой и три ночи металась в жару, дядя сидел у её постели, собственноручно менял мокрые тряпки на лбу и поил отваром из трав, которые сам собирал в лесу. Он не говорил ласковых слов — не умел, — но каждое его движение говорило громче слов. А вот тётка, Маргит, была иной. Женщина с тонкими, вечно поджатыми губами и колючим взглядом, она приняла Агнеш как лишний груз. Маргит не любила племянницу: может быть, потому, что та слишком напоминала ей о любимой невестке, которую она ревновала к мужу; может быть, потому, что Агнеш была наследницей земель, которые Маргит хотела для своих собственных детей, которых у неё не было. Она не била девочку, но её орудием были слова: тихие, ядовитые, произнесённые с улыбкой.

«Какая ты бледная, Агнеш. Совсем как твоя мать перед смертью. Это, наверное, в крови». «Неужто опять пролила вино? Твой отец был куда ловчее. Правда, он был мужчина».

Агнеш научилась пропускать эти слова мимо ушей, но каждое из них оставляло царапину. Она жила в доме дяди, как гостья, которой всегда напоминают, что она здесь лишняя. Единственным существом, которое смотрело на неё без тени осуждения, был Миклош.

Миклош появился в их доме три года назад, когда Агнеш было четырнадцать. Дядя купил его на ярмарке за мешок ржи: мальчик был тощим, грязным и дрожал так сильно, что зубы стучали. Его родители умерли той же зимой, что и десятки других в их деревне, но не от чумы, от голода. Земля не родила, а запасы кончились в марте, когда до нового урожая было ещё далеко. Мальчика отдали в услужение, потому что кормить его было нечем, а дядя всегда нуждался в рабочих руках на конюшне.

Агнеш увидела Миклоша в первый вечер, когда он стоял в углу кухни, прижав к груди узелок с единственным имуществом — заношенной рубахой. Ему было лет восемь, но он казался моложе: такой худой, с огромными глазами, которые смотрели на мир с недоверием загнанного зверька. Тётка Маргит уже успела отчитать его за то, что он «не умеет постоять прямо», и дала ему подзатыльник. Мальчик не заплакал, только зажмурился. Агнеш подошла к нему, когда тётка вышла, и спросила:

— Как тебя зовут?

— Миклош, — ответил он тихо, почти беззвучно.

— Ты голоден?

Мальчик кивнул. Агнеш отломила краюху хлеба от того, что остался после ужина, и сунула ему в руки. Он схватил её, как если бы боялся, что у него отнимут, и съел так быстро, что она даже удивилась.

— Не бойся, — сказала Агнеш. — Никто не отнимет. Я здесь тоже чужая. Но если хочешь, мы можем быть вместе. Ты будешь помогать мне, а я буду давать тебе хлеб. Договорились?

Миклош посмотрел на Агнеш долгим взглядом, и в его глазах промелькнуло что-то, чего она никогда не видела в глазах взрослых: чистое, безоговорочное доверие. Он кивнул. С тех пор они были неразлучны.

Мальчик оказался удивительно смышлёным. Он быстро научился чистить сбрую не хуже конюха, управляться с кухонной утварью, а главное — он был тихим. Он не мешал, не задавал лишних вопросов, не плакал без причины. Но самое важное было в другом: он был единственным, кто замечал, когда Агнеш грустно. Он подходил к ней, садился рядом и молча клал голову ей на колени. Это было странно — слуга, который утешает госпожу, — но Агнеш позволяла себе эту слабость. Она знала, что никто об этом не узнает, потому что Миклош был немым в том, что касалось её секретов.

Тётка Маргит не выносила этой близости. «Ты портишь мальчишку, — шипела она. — Он слуга, а не твой братец. Скоро ты будешь подтирать ему нос, как мамка. Срам!» Но Агнеш не слушала. Она знала, что Маргит ненавидит её за то, что она живое напоминание о том, что у дяди есть наследница, а у тётки нет своей крови. Маргит мечтала, чтобы Агнеш поскорее вышла замуж — желательно за кого-нибудь в другом графстве, подальше, — чтобы «хозяйкой здесь стала она». Дядя Иштван не вмешивался в женские дрязги. Он любил племянницу, но не умел показывать это иначе, как через строгость. Иногда он оставлял на её столе книги, которые знал, что она хотела прочитать, — не говоря ни слова, просто клал и уходил. Агнеш понимала этот жест, как понимала, что его молчаливая суровость была его способом сказать: «Ты нужна мне. Ты — память о моём брате».

Но война не спрашивает о чувствах. И сейчас, стоя на крыльце и глядя на дымную пелену на горизонте, Агнеш думала о том, что её дом — единственное место, где она чувствовала защиту, — вот-вот рухнет. И единственный человек, который был по-настоящему ей близок, стоял рядом, держа в руках остывшую кашу и глядя на дорогу с тем же ужасом, что и она.

— Госпожа, — раздался за её спиной тонкий, срывающийся голос. — Госпожа, вы не завтракали.

Агнеш обернулась. Миклош стоял на нижней ступеньке, держа в руках деревянную миску с кашей, которая уже остыла и покрылась плёнкой. Мальчику было всего одиннадцать, но он был высок для своих лет, с непропорционально длинными руками и ногами, которые он не знал, куда девать. Его каштановые волосы торчали вихрами, а на щеке краснел свежий след от оплеухи: дядя ударил его вчера за то, что тот пролил вино. Миклош не заплакал тогда, а только закусил губу, и Агнеш потом долго мазала ему щеку каким-то травяным настоем.

— Я не хочу есть, — сказала Агнеш, но взяла миску, чтобы не обидеть мальчика. Каша была пресной, без масла: экономка берегла припасы. — Иди в дом, Миклош. Здесь жарко.

— Я с вами, — упрямо сказал мальчик. Он сел на ступеньку, обхватив колени руками, и уставился в ту же дорогу. — Вы думаете, они придут сегодня?

— Не знаю.

— А если придут, мы побежим в лес?

— Мы не побежим, Миклош. Дядя сказал, что у него есть люди, и он отобьётся. — Агнеш сказала это без веры, просто чтобы не пугать его.

На самом деле она видела, как утром из конюшни увели последних трёх лошадей: дядя отправил их с каким-то посланием к палатину. Защищать имение было нечем: из двадцати арендаторов осталось только пятеро стариков да три женщины с детьми, которые боялись уходить. Остальные разбежались, забрав с собой скотину и самое ценное.

В полдень небо на юге начало темнеть. Это была не туча, хотя горизонт заволокло густой, тёмной пеленой, которая росла и ширилась с каждым часом. Агнеш сначала подумала, что это пыльная буря, но ветер тянул с запада, и запах доносился совсем иной: сладковатый, приторный, с примесью гари и прогорклого жира. Этот запах она слышала прошлой осенью, когда горело соседнее село, подожжённое мародёрами. Тогда она закрыла окно, но запах просачивался сквозь щели, и она не могла уснуть.

— Госпожа, — прошептал Миклош, поднимаясь и вцепляясь в подол её юбки. — Госпожа, там дым.

Действительно, оттуда, где небо смешивалось с землёй, поднимались тонкие чёрные струйки. Они становились гуще, и через полчаса Агнеш уже различала отдельные столбы. Их было не меньше десятка. Агнеш прищурилась и увидела, как по дороге бегут люди: несколько крестьян с узлами, женщина с ребёнком на руках, старик, который падал и снова вставал. Они бежали молча, без криков, как будто им перехватило горло.

— Беги в дом, — сказала Агнеш, пытаясь говорить спокойно. — Подними дядю. Скажи, что они здесь.

Но Миклош не двигался. Он смотрел на дорогу расширенными глазами, и его губы дрожали. Агнеш схватила его за плечо и почти втолкнула в сени. Сама она осталась на крыльце, потому что не могла уйти: ноги не слушались.

Османы пришли, как удар бича. Сначала показались всадники: человек двадцать, одетых в яркие кафтаны и тюрбаны, с кривыми саблями на поясах. Они не спешили, ехали шагом, и их кони были крупнее венгерских, с широкими грудями и длинными гривами. За ними тянулась пехота: грязная, оборванная, с копьями и топорами. Но это были не регулярные войска, а акынджи — лёгкая кавалерия, которая жгла и грабила всё на своём пути. Агнеш читала о них в отцовских книгах, но теперь она видела их живьём, и от этого зрелища у неё заледенела спина. Османы не стали стучать в ворота. Первый всадник просто поднял руку, и двое других спрыгнули с коней, выломали калитку ударом ноги и ворвались во двор. Агнеш услышала крик: это заорала кухарка, которая пыталась закрыть дверь кухни. Крик оборвался так же внезапно, как и начался. Агнеш отступила в дом. Внутри было темно, пахло скипидаром и старой кожей. Она слышала топот сапог по деревянному полу, звон разбитой посуды, грубый смех. Она побежала вверх по лестнице, к дядиной комнате, но на площадке столкнулась с Иштваном: он выбегал, на ходу застёгивая пояс с кинжалом. Его лицо было бледным, в глазах плескался животный страх.

— Уходи через чёрный ход! — крикнул он Агнеш. — В лес! Я задержу их!

— Но вы...

— Беги, сказал!

Иштван толкнул её в плечо, так что Агнеш ударилась о стену, и сам ринулся вниз, выхватывая кинжал. Агнеш слышала, как он закричал что-то по-турецки — видно, знал несколько слов — и как его крик оборвался ударом. Агнеш не стала ждать. Она бросилась в свою комнату, где на полу, почти забившись под кровать, сидел Миклош, закрыв голову руками.

— Миклош, — прошептала Агнеш, падая на колени. — Мы уходим.

Она вытащила Миклоша, и они побежали по коридору к чёрной лестнице, которая вела в погреб, а оттуда в сад. Но у входа в подвал стояли двое османов. Они не стали убивать Агнеш и Миклоша: один из османов схватил Агнеш за запястье, вывернул ей руку, так что она вскрикнула, и потащил обратно в холл. Миклош попытался ударить солдата кулаком, но получил такой удар по лицу, что отлетел к стене и сполз по ней, оставляя кровавый след. В холле уже горело. Кто-то опрокинул масляную лампу, и огонь перекинулся на сухие половики, на резные панели, на занавески. Пламя лизало стены, и воздух наполнился треском, гарью, едким дымом, от которого слезились глаза. Агнеш видела, как на полу лежит её дядя: он был неподвижен, и из-под его головы растекалась тёмная лужа. Рядом валялся опрокинутый стул, и на нём ещё висела дядина шапка. Её и Миклоша выволокли во двор. Там уже суетились солдаты, стаскивали добро, слышалось мычание коровы: кто-то забивал скотину прямо посреди двора. Соседний амбар горел, и оттуда доносились крики: там прятались старуха Борока и её внуки. Никто не спешил их спасать. Агнеш попыталась вырваться, но ей дали пощёчину, и мир поплыл перед глазами. Миклош стоял на коленях рядом с ней, его лицо было залито кровью из разбитого носа, но он не плакал: он смотрел на горящий дом, и в его глазах был такой ужас, какого Агнеш никогда не видела. Она притянула мальчика к себе, прижала голову к своей груди, и они сидели так, пока вокруг них рушился весь их мир. Где-то кричала женщина — то ли соседка, то ли кухарка, — и крик этот длился долго, до самого вечера, пока солнце не село за горизонт, и небо не затянуло чёрным дымом, сквозь который не пробивалась ни одна звезда.

Османы связали руки Миклошу и Агнеш, и посадили их в телегу, на которой уже лежали другие пленники: трое крестьян из соседней деревни и ещё одна девушка, вся в синяках. Телега покатилась по дороге на юг, в сторону Сегеда. Агнеш смотрела на удаляющийся дым, и ей казалось, что вместе с домом сгорела и её душа. Рядом, прижавшись к её плечу, молчал Миклош. Он перестал дрожать только через час, когда совсем стемнело, и дорогу стали освещать только факелы конвоя.

— Госпожа, — прошептал он почти беззвучно, — мы вернёмся?

Агнеш не ответила. Она не знала. Но она поклялась себе, что если она выживет, то сделает всё, чтобы этот мальчик никогда больше не смотрел на неё такими глазами, полными ужаса и страха.

Глава II. Плен

Крепость Сегед встретила их запахом мочи, сырости и гнилой соломы. Это была не та мощная цитадель, которую турки построят позже, а старая венгерская твердыня, захваченная ещё при Сулеймане и переоборудованная под тюрьму. Стены были сложены из грубого камня, кое-где поросшего мхом, и в жаркие дни от них исходил тот же зной, что и снаружи, но в подвалах, куда согнали пленников, было сыро, холодно и темно, как в могиле. Новых пленников ввели через низкую железную дверь, за которой начиналась крутая лестница вниз. Ступени были скользкими от плесени, и Агнеш несколько раз поскользнулась, и только Миклош поддерживал её за локоть: хотя его руки всё ещё были связаны, он ухитрялся балансировать и не падать. Внизу их встретил гул голосов, кашель, детский плач. Вдоль стен на соломе лежали люди: мужчины, женщины, дети, все в лохмотьях, с опухшими лицами и мутными глазами. Воздух здесь был спёртым, тяжёлым, с примесью аммиака и чужого пота. Агнеш подавила рвотный позыв. Вновь прибывших грубо столкнули в свободный угол, где соломы было чуть больше, и сняли верёвки. Агнеш растирала запястья, на которых уже выступили кровавые мозоли, и оглядывалась. Миклош сел рядом, поджав ноги, и его била дрожь. Агнеш обняла его, пытаясь согреть своим телом, но в этом холодном каменном мешке тепло уходило почти мгновенно.

Проходили дни. Недели. Время потеряло смысл. Их кормили один раз в день: жидкой бурдой из проса и воды, иногда с кусочком чёрствого хлеба. Агнеш научилась делить свою порцию на две части, и Миклош сначала отказывался, но Агнеш заставляла его есть, потому что он был ребёнком и худел быстрее. Сама она питалась тем, что оставалось, и скоро её платье висело на ней как на вешалке. В подвале не было окон, только несколько узких бойниц под самым потолком, через которые пробивался дневной свет, тусклый и далёкий. Иногда сюда спускались стражники, и тогда начинался крик: пленников забирали на работы, либо просто избивали для забавы. Агнеш видела, как один молодой парень, пытавшийся бежать, был проткнут копьём прямо на глазах у всех. Его тело пролежало в центре подвала целый день, и никто не решился подойти к нему, только мухи роились над раной. Но самым страшным были ночи, когда всё затихало, и слышался только шёпот молитв, всхлипывания и иногда сухой, надрывный кашель. Миклош плохо спал. Он часто просыпался с криком, хватая воздух ртом, и Агнеш приходилось долго успокаивать его, шептать, что всё будет хорошо, хотя она сама в это не верила. Она видела, как Миклош тает на глазах: его округлые детские щёки ввалились, под глазами залегли тёмные круги, и он всё чаще молчал, уставившись в одну точку. Однажды, когда стражники принесли очередную партию пленных, среди них оказался мальчик лет двенадцати с перевязанной головой. Он сидел в углу и не переставая бормотал что-то по-венгерски, бессвязно и путанно. Агнеш подошла к нему, когда остальные уснули, и дала ему глоток воды. Мальчик вдруг ухватил её за руку и прошептал:

— Они убили мою мать... отрубили ей голову... а мне сказали: беги, и я бежал... но они догнали...

Мальчик заплакал, и Агнеш сидела рядом, не зная, что сказать. Она только прижимала его к себе, и чувствовала, как его плечи сотрясаются от рыданий. Миклош стоял неподалёку, глядя на них, и в его глазах появилось что-то новое: не просто испуг, а твёрдая, холодная решимость. Он подошёл и тоже положил руку на плечо мальчика, словно обещая, что он не один. Но надежда умирала с каждым днём. Агнеш начала замечать, как одни пленники исчезают, а на их месте появляются другие. Говорили, что их продают на невольничьих рынках в Будине или даже в Стамбуле. Кто-то говорил, что их увозят в лагерь, где строят крепости. И ещё говорили, что пленников могут выкупить богатые родственники. Но Агнеш знала, что её дядя Иштван мёртв, и некому платить за неё выкуп. Она была одна. Она часто вспоминала прошлую жизнь: как сидела у окна с вышиванием, как слушала французские баллады, которые дядя играл на лютне, как Миклош приносил ей полевые цветы, когда она была больна. Агнеш вспомнила его смех: звонкий, беззаботный, которого теперь не было. Иногда она ловила себя на мысли, что этот мальчик стал для неё больше, чем слугой, — он стал её якорем, её последним напоминанием о том, кем она была.

Однажды в подвал спустился человек в дорогой одежде: высокий, сухощавый, с аккуратной бородой и очками в золотой оправе. Он шёл медленно, оглядывая пленников, как товар на ярмарке, и за ним следовал писарь с пером и чернильницей. Агнеш сразу поняла, что это работорговец. Она выпрямилась, насколько могла, и встретила его взгляд.

— Кто здесь Агнеш Химеши? — спросил торговец по-венгерски, с лёгким акцентом.

Агнеш подняла руку. Мужчина подошёл к ней, посмотрел на неё поверх очков, затем на Миклоша, который вцепился в её юбку.

— Твой дядя, Иштван Химеши, мёртв, — сказал работорговец без всякого выражения. — Имение перешло к его вдове, которая отказалась платить твой выкуп. Ты больше не наследница. Ты — ничто. Но у тебя есть цена, и тебя продали в Будин, в гарем Мустафы-паши. Мустафа-паша уже оплатил покупку и ему нужна именно ты.

Агнеш почувствовала, как холод пробегает по спине. Она слышала о гаремах, об этих золотых клетках, где женщин держат, как украшения. Но сейчас она не могла думать об этом, её взгляд был прикован к Миклошу.

— А он? — спросила Агнеш, кивнув на мальчика. — Он поедет со мной?

Торговец медленно повернулся к Миклошу. Окинул его брезгливым взглядом, хмыкнул:

— Мальчик? От него проку мало. Слаб, худ, на тяжёлых работах не выдержит. Его продадут отдельно: какому-нибудь ремесленнику, или оставят здесь, на хозяйстве.

— Нет! — вырвалось у Агнеш. Страх разлуки оказался сильнее голода и холода. — Мы должны быть вместе!

Она судорожно запустила руку под ворот своей грязной льняной рубахи. Пальцы нащупали тонкую серебряную цепочку, на конце которой висел маленький золотой крестик: подарок матери на крещение. Агнеш прятала его все эти месяцы, молясь, чтобы стражники не заметили. Агнеш рванула цепочку, и металл больно впился в кожу, оставляя алую полосу, но она не обратила внимания. Она протянула крестик торговцу на раскрытой дрожащей ладони.

— Это чистое золото. Возьмите. Умоляю, не разлучайте нас. Запишите его вместе со мной.

Торговец удивлённо приподнял бровь. Он взял крестик двумя пальцами, взвесил на руке, поднёс к свету факела, даже прикусил его зубом. На его лице отразилось ледяное удовлетворение.

— Ладно, — сказал он, пряча крестик в карман кафтана. — Будем считать, ты оплатила его проезд. Но во дворцах пашей ценятся редкие слуги, а этот щенок не годится даже для конюшни. Чтобы он мог служить при благородном доме и оставаться при тебе, его нужно подготовить. Очистить от лишнего.

Агнеш облегчённо выдохнула: она не поняла, что эти слова означают страшное, не заметив зловещего смысла в словах купца.

— Подготовить? — переспросила она. — Он умеет чистить сбрую, он послушный, он быстро учится...

— Его научат тому, что нужно в доме паши, в гареме, — перебил торговец и махнул стражникам. — Уведите мальчишку в лекарское крыло. И сразу начните подготовку.

Когда двое солдат схватили Миклоша за плечи, он не закричал, но его глаза округлились, и он с мольбой посмотрел на Агнеш.

— Агнеш? — позвал он тихо, срывающимся голосом.

— Всё хорошо, Миклош, — сказала Агнеш, пытаясь улыбнуться сквозь слёзы. — Этот господин разрешил тебе ехать со мной. Тебя просто переоденут и научат дворцовым манерам. Иди, не бойся. Это ради нашего спасения.

Миклош послушно пошёл за солдатами, оглядываясь на Агнеш своими большими карими глазами. Дверь захлопнулась. Агнеш осталась одна в подвале, и впервые за всё время плена она почувствовала пустоту, которая была страшнее голода, пустоту рядом с собой.

Глава III. Подготовка

Прошло два дня. Миклоша всё не возвращали. Агнеш считала часы по тем световым пятнам, которые пробивались сквозь бойницы. Она не находила себе места, расхаживая вдоль стены, и другие пленники косились на неё, но никто не заговаривал. Она думала о Миклоше, о том, что его бьют, мучат, заставляют работать. Она слышала, что в крепости есть лекарское крыло, где пытают пленников, чтобы получить сведения. Но у Миклоша же не было никаких сведений... Агнеш боялась, что его убьют, и тогда её собственное существование потеряет смысл.

В ту ночь в подвал привели новую партию пленных: десяток крестьян и одного мальчика лет двенадцати, который безостановочно бредил и плакал в углу. Агнеш подошла к нему, протянула свою миску с водой, но он оттолкнул её, и тогда она увидела, что у мальчика не было правой руки. Культя была наспех замотана грязной тряпкой, которая почернела от запёкшейся крови. Мальчик на мгновение пришёл в себя, уставился на Агнеш безумными глазами и прошептал:

— Они убили мою мать... а мне отрубили руку... просто так, саблей... за что?

Агнеш прижала мальчика к себе, чувствуя, как он дрожит от боли и страха. Она гладила его по голове, пытаясь успокоить, но внутри у неё нарастал ледяной ужас. Она думала о Миклоше, и ей казалось, что она видит его таким же искалеченным и обескровленным. Но она гнала эти мысли прочь, убеждая себя, что Миклоша просто наказали за непослушание, что его не покалечат, ведь она всё оплатила, чтобы он был нужен для дворца паши. На утро третьего дня дверь открылась. Двое стражников втолкнули Миклоша внутрь, и Агнеш бросилась к нему. Миклош не мог сам стоять. Он упал на колени, а затем медленно и тяжело пополз по грязной соломе. Его лицо было белее мела, губы потрескались и спеклись, а взгляд был абсолютно пустым, стеклянным: он смотрел сквозь Агнеш, словно его душа покинула тело.

— Миклош! — вскрикнула Агнеш, опускаясь рядом. — Что с тобой? Они били тебя?

Мальчик судорожно уцепился за её плечи, но не произнёс ни звука. Только мелко, прерывисто дышал. Агнеш заметила, что его длинная холщовая рубаха, которую ему дали, когда он уходил, была свежевыстиранной, но на подоле, у самого низа, проступили бурые пятна. Она уложила голову Миклоша к себе на колени, гладила по волосам и шептала:

— Всё позади, маленький мой, всё позади. Они жестокие звери, я знаю. Они мучили тебя, заставляли работать? Но ты живой. Посмотри на меня. Главное — ты живой, у тебя целы руки и ноги.

Агнеш вспомнила ночного мальчика-калеку и, искренне веря в свои слова, тихо добавила:

— Тебе ещё повезло, Миклош. Слышишь? Здесь есть мальчик, ему османы отрубили руку прямо на дороге. Представляешь? Оставили калекой на всю жизнь. А тебя... тебя они не искалечили. Твои руки при тебе. Тебя просто лишили чего-то невидимого, и из какой-то их рабской гордости, заставили подчиниться. Это можно перетерпеть. Зато мы едем вместе. Мы выживем.

Миклош ничего не ответил. Он только сильнее зажмурился, и две тяжёлые слезы покатились по его белым щекам. Нательное бельё под его рубахой продолжало медленно пропитываться кровью, но Агнеш в своей невинности всё ещё думала, что мальчика просто жестоко выпороли плетьми для того, чтобы он смирился перед новой ролью. Она не знала, что в лекарском крыле в те два дня делали с Миклошем. Не знала, что его поили каким-то отваром, от которого он провалился в беспамятство, и что когда он очнулся, его ноги были раздвинуты и привязаны к столу. Она не знала, что работорговец лично наблюдал за процедурой, проверяя, чтобы «очищение» было произведено чисто и без лишней крови. Она не знала, что маленький скальпель, раскалённый на огне, сделал своё дело, и что крик, который она слышала в ту ночь сквозь каменные стены, был его криком... Теперь Миклош лежал у неё на коленях, с открытыми глазами, в которых больше не было жизни. Он был жив, но что-то в нём умерло навсегда. Он чувствовал, как из него вынули часть его самого, но не орган, а будущее, которое ему никогда не принадлежало. И он не мог сказать ей об этом, потому что слова не имели смысла. Он только сжимал её руку и молчал, а в голове его кружились обрывки мыслей, как веточки кружатся в водовороте: «Зачем? Почему? Кто я теперь?» Агнеш держала Миклоша на своих коленях до самого вечера, пока солнце не село за стенами крепости. Она не знала, что этот день навсегда изменил их обоих, что с этой минуты она будет нести на себе груз вины: вины за то, что отдала крестик, вины за то, что не поняла, вины за то, что утешала его словами, которые звучали как насмешка. И он тоже будет нести свой груз: молчаливый, невысказанный, который сделает его взрослым раньше времени, замкнутым и пронзительно умным. Ещё через три дня утром их вывели из подвала, посадили в телегу вместе с другими пленниками и повезли на юг, в Будин. Дорога была долгой, пыльной, но Агнеш держала Миклоша за руку, и он держал её, хотя и не смотрел на неё. Миклош смотрел в небо, и в его взгляде была такая глубина, которую Агнеш раньше не видела у детей. Это был взгляд человека, который пережил нечто, что нельзя пережить, и теперь он смотрел на мир с другой стороны. Телега покатилась по равнине, и над ними снова плыл тот же дымный запах: только теперь он не вызывал ужаса, а лишь тупое, тягучее принятие. Впереди был Будин, а за ним — неизвестность.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ. ЗОЛОТАЯ КЛЕТКА И ДАЛЬНИЙ БЕРЕГ

Глава IV. Гарем Будина. Мир за закрытыми дверями

Будин встретил Агнеш и Миклоша стуком колёс по каменной мостовой, криками торговцев, запахом жареного мяса, шафрана и конского навоза. Город был шумным, пёстрым, многоликим: венгры, немцы, евреи, цыгане и турки перемешивались на узких улочках, и над всем этим возвышались минареты, белые и стройные, как свечи, упирающиеся в синее летнее небо. Агнеш сидела в телеге, прижав к себе Миклоша, и смотрела на этот чужой, враждебный мир, где им предстояло жить.

Их привезли к большому каменному зданию с высокими стенами и узкими окнами, забранными решётками. Это был дворец Мустафы-паши: наместника султана в Будине, человека, чьё имя произносили с трепетом и страхом. Стены были сложены из серого известняка, местами побелены, но от этого они не казались светлее, а наоборот, они давили, сжимали пространство, и Агнеш почувствовала, как у неё перехватило дыхание, когда они въехали во внутренний двор.

Слуги — безмолвные, с опущенными глазами — приняли новых обитателей гарема, повели через анфилады комнат, где пахло ладаном и сухими цветами, мимо фонтанов, журчащих в мраморных чашах, мимо ковров такой плотности, что ноги утопали в ворсе. Агнеш не успевала рассматривать всё это великолепие: она боялась отстать, боялась потерять Миклоша, который шёл за ней с пустым, стеклянным взглядом. Их привели в гарем: отдельную часть дворца, куда мужчинам, кроме паши и евнухов, вход был запрещён. Гарем оказался не одной комнатой, а целым миром: длинные коридоры с низкими диванами вдоль стен, маленькие кельи с зарешёченными окнами, просторный внутренний двор с бассейном, где плавали золотые рыбки, и навесная галерея, откуда можно было видеть весь сад. Но это был мир без свободы. Мир, где каждый шаг контролировался, каждое слово взвешивалось, и каждый взгляд мог стать приговором.

Главная надзирательница гарема, женщина по имени Зейнеп, была пожилой, с острым, птичьим лицом и глазами-бусинками, которые не улыбались. Она говорила по-турецки, но с Агнеш объяснялась на ломаном венгерском: видимо, у неё уже были пленницы-европейки. Зейнеп осмотрела Агнеш с ног до головы, как лошадь на рынке, и что-то буркнула себе под нос. Затем она указала на маленькую комнату без окон, с низким диваном, подушками и масляной лампой.

— Ты — гостья, — произнесла Зейнеп отрывисто. — Паша сказал, что ты не наложница. Будешь шить, писать, читать. Может быть, станешь полезной. Только сначала выкупайся и тебе принесут одежды: от тебя пахнет, как от лошади. Мальчика — в комнату для младших евнухов. С ним займутся.

— Нет, — сказала Агнеш, выпрямляясь. — Он не будет жить отдельно. Он со мной.

Зейнеп сузила глаза, но спорить не стала. Паша дал указания, и спорить с ними она не могла. Она только махнула рукой, и Миклошу разрешили остаться в углу комнаты, на циновке.

Первые недели были тяжёлыми. Агнеш не знала языка, не понимала обычаев, не могла привыкнуть к запахам: острого перца, сладких благовоний, пота тел, которые никогда не покидали гарем даже в самую жару. Она сидела в своей комнате с утра до вечера, прислушиваясь к голосам за дверью: там смеялись женщины, ссорились, пели, плакали. Иногда доносился звон бокалов, иногда крики, которые быстро обрывались. Сама Агнеш не решалась выходить. Миклош молчал. Он делал всё, что ему говорили: подметал, носил воду, чистил лампы, но делал это механически, без души. Агнеш замечала, что другие евнухи — старые, с дряблой кожей и безразличными лицами — поглядывали на него с любопытством, но Миклош избегал их взглядов. Он всё ещё не смотрел и на Агнеш прямо. Он словно прятался в свой кокон, в ту пустоту, что образовалась у него внутри после той страшной ночи в Сегеде.

Однажды, через месяц, в комнату Агнеш вошёл сам Мустафа-паша. Агнеш вскочила, вжавшись в стену, и не знала, как себя вести: приседать ли в реверансе, падать на колени или просто стоять.

Паша был невысоким, коренастым, с густой чёрной бородой, тронутой сединой, и глубокими, умными глазами, в которых читалась не жестокость, а холодный расчёт. Он сел на диван, жестом указал Агнеш сесть напротив, и заговорил по-венгерски: с сильным акцентом, но довольно чисто.

— Ты Агнеш Химеши, — сказал он не вопросом, а утверждением. — Твой отец был другом короля Яноша. Я знал его. Он был честным человеком, что редкость.

Агнеш удивилась. Она не знала, что её отца помнят в Османской империи.

— Я не враг тебе, — продолжал паша, перебирая чётки. — Ты не игрушка, не наложница. Ты можешь быть полезна. Ты знаешь латынь, венгерский, немного немецкий. Ты умеешь писать. Мне нужен секретарь: тот, кто будет переводить письма, разбирать бумаги. Женщины умнее, чем думают мужчины. Я не боюсь доверить тебе дело.

Агнеш чувствовала, что это не просто доброта. За каждым словом паши стоял расчёт. Он видел в ней инструмент, орудие для своих политических игр. Она могла помочь ему понимать западные дворы, венгерских магнатов, даже австрийских послов. Агнеш не стала отказываться. Она кивнула и сказала:

— Я согласна, господин. Только одна просьба...

— Говори.

— Миклош. Мой слуга. Он будет со мной. Он будет учиться грамоте, считать, писать. Он не будет просто слугой. Он станет моим помощником.

Паша улыбнулся впервые за всё время, и в этой улыбке было что-то почти отеческое.

— Ты защищаешь его, как львица. Хорошо. Пусть учится. Но помни: в гареме нет защиты, кроме той, что ты создашь себе сама. Здесь каждый — и враг, и друг.

Паша ушёл, оставив Агнеш в растерянности. Она не знала, что делать, как жить дальше, но в первый раз за долгое время у неё появилась цель.

Агнеш начала учить турецкий, погружаясь в словарь, который ей дали, и разбирала письма паши. Миклош сидел рядом, сначала слушая, потом пытаясь повторять, а через месяц он уже читал по слогам на османском. Его глаза больше не были пустыми: в них появилась острая, почти болезненная сосредоточенность. Он учился с такой жадностью, как будто мог проглотить знание, и это знание заполняло ту зияющую пустоту, что осталась в нём после оскопления.

Но гарем не был безопасным. Женщины, которых паша держал для удовольствия, смотрели на Агнеш с подозрением и завистью. Она не делила с ними ложе паши, но она получала от паши доверие, а это было опаснее, чем красота. Особенно ревновала Фатма: высокая, черноволосая черкешенка с пронзительными зелёными глазами и тонкими, как кинжалы, пальцами. Она была из тех женщин, которых купили в Стамбуле за огромные деньги, и она считала себя царицей гарема. Появление Агнеш — образованной, бледной, странной — нарушило привычный порядок. Фатма не нападала открыто. Она действовала исподтишка: то «случайно» проливала масло на бумаги Агнеш, то шептала слугам, чтобы те приносили ей несвежую еду, то подсылала девушек, которые выведывали об Агнеш сплетни. Агнеш чувствовала эту вражду, но не знала, как ответить. Её учили быть честной, а здесь честность была слабостью.

Однажды Агнеш пришла к Миклошу, когда тот сидел в углу с книгой: он изучал арабскую каллиграфию, выводя буквы дрожащей рукой.

— Миклош, — сказала Агнеш тихо, чтобы никто не услышал. — Здесь кто-то хочет мне зла. Я не знаю, как защищаться.

Миклош поднял на неё свои карие глаза. В них уже не было былой испуганности, но появилась твёрдость, которая пугала. Эта твёрдость не шла к его детскому лицу.

— Я помогу вам, госпожа, — сказал он тихо. — Я не могу... как мужчина защищать вас мечом. Но я могу стать вашей тенью. Я буду слушать, смотреть, запоминать. Ни одно слово не ускользнёт от меня.

Агнеш смотрела на него и понимала, что Миклош изменился не просто так. Он стал старше на годы за эти месяцы. И его преданность была теперь не детской, а взрослой: осознанной и почти болезненной. Он не мог быть воином, но мог быть разведчиком. И Агнеш приняла эту помощь.

Так началась их новая жизнь в гареме Будина: в тишине, за закрытыми дверями, среди ковров и подушек, где слова были острее сабель.

Глава V. Два года в гареме

Прошло два года. Агнеш научилась говорить по-турецки так, что её почти не отличали от местных, хотя лёгкий акцент оставался. Она разбирала корреспонденцию паши, помогала ему в переговорах с австрийскими послами, составляла письма к венгерским магнатам, которые ещё сопротивлялись султану. Она стала тенью паши: невидимой, но незаменимой. Мустафа-паша действительно ценил её ум. Он часто обсуждал с Агнеш политику, спрашивал советов, иногда даже читал ей стихи: на османском, персидском, арабском. Агнеш видела, что паша уважает её как личность, и это было странное чувство: уважение от того, кто мог бы быть её палачом. Но Агнеш не забывала, что она пленница. И когда паша уезжал по делам, она оставалась в гареме, где её безопасность зависела от милости проживающих там женщин. Фатма не успокаивалась. Она видела, что Агнеш занимает слишком высокое место, и начала плести более тонкую интригу. Фатма подружилась с Зейнеп, главной надзирательницей, и вместе они распускали слухи, что Агнеш шпионка австрийцев, что она пишет тайные письма в Вену, что паша погубит себя, доверившись ей. Эти слухи доходили до паши, но он отмахивался. Однако трещина уже появилась.

А Миклош стал старшим среди молодых евнухов. Он был ещё подростком, но его спокойствие и ум выделяли его среди других. Он учился быстро: читал не только на османском, но и на арабском, даже пытался разбирать греческий. Он следил за Фатмой, за её слугами, за каждым шёпотом в гареме. И однажды Миклош поймал момент, когда одна из служанок Фатмы шепталась с писцом паши, тоже евнухом: они сговаривались подложить в потайной сундук письма, якобы от австрийского посла к Агнеш. Миклош пришёл к Агнеш и сказал:

— Госпожа, они хотят обвинить вас в измене. Завтра утром, во время утреннего совета, Фатма попросит пашу обыскать старую часть гарема. В потайном сундуке будет поддельное письмо, говорящее о вашей измене в пользу Австрии.

Агнеш побледнела. Она знала, что измена карается смертью. Даже паша не смог бы её защитить, если бы доказательства были явными.

— Что делать, Миклош? — спросила Агнеш, и в голосе её впервые за долгое время прозвучала слабость.

— Я уже сделал, — ответил Миклош. — Я украл письмо из сундука и заменил его другим: тем, которое написала сама Фатма, где она просит помощи у боснийского бея, чтобы свергнуть пашу. В сундуке теперь лежит её собственное предательство.

Агнеш смотрела на Миклоша с изумлением. Он не просто предупредил, а переиграл врага.

— Но откуда ты взял её письмо?

— Я научился подделывать почерк, — сказал Миклош без тени гордости. — И я давно знал, что Фатма пишет тайные послания. Я ждал только удобного случая.

На следующее утро Фатма торжествующе привела пашу в старую часть гарема, требуя обыска. Паша колебался, но когда из сундука извлекли письмо, он прочитал его и медленно повернулся к Фатме. Его лицо было непроницаемым, но в глазах мелькнула холодная ярость.

— Это твой почерк, — сказал он тихо. — Ты хотела свергнуть меня. Ты хотела отравить меня.

Фатма закричала, что это подделка, что кто-то подбросил это письмо, но паша уже махнул рукой. Евнухи схватили её и уволокли. Агнеш не знала, что с ней стало: её отправили в Стамбул на невольничий рынок, и больше о ней не слышали.

В тот вечер Агнеш сидела с Миклошем в своей комнате, и оба молчали. Потом Агнеш взяла Миклоша за руку и сказала:

— Ты спас мне жизнь.

— Вы спасли мою, госпожа, — ответил он. — И это справедливо.

Но Агнеш видела, что он не рад. В его глазах была не радость победы, а усталость. Он стал убийцей не пролив чужой крови, но убийцей своей репутации. Миклош сделал зло, чтобы защитить добро, и это изменило его.

Через месяц пришла новость: Мустафа-паша получил назначение в Стамбул. Он становился визирем при султанском дворе. Весь гарем собирались распускать: женщин — продавать или раздавать, слуг — отправлять в другие дворцы. Паша вызвал Агнеш и сказал:

— Ты поедешь со мной. Я не хочу терять такого секретаря.

Агнеш сжала кулаки и спросила:

— А Миклош?

Паша помедлил. Он знал, что обученные евнухи — хороший товар, и что мог бы продать Миклоша в Будине. Но паша посмотрел на Агнеш, на её серые глаза, полные решимости, и ответил:

— Он поедет тоже. За твою преданность.

Так началась их дорога в Стамбул: но не простая дорога, а долгая, через горы, реки и равнины, где их ждали новые опасности.

Глава VI. Дорога в Стамбул

Караван двинулся из Будина ранней весной, когда снег только начинал таять, и дороги превратились в грязное месиво. В караване было больше ста человек: паша с охраной, слуги, несколько женщин, писцы, торговцы. Обоз растянулся на полмили, и Агнеш сидела в закрытых носилках, прижав к себе Миклоша, который держал в руках книгу: он читал даже на ходу, пытаясь понять устройство мира, который его пленил.

Путь лежал на юг, через Балканы. Они проезжали мимо сожжённых деревень, мимо полей, засеянных костями, мимо рек, в которых вода была мутной от крови. Агнеш видела, как война изуродовала эти земли: в одних местах стояли турецкие крепости, в других — венгерские руины, и нигде не было мира, только затишье перед новым ударом. На седьмой день пути, в горном ущелье, на караван напали разбойники. Это были не регулярные солдаты, а банда дезертиров: оборванные, злые, с ржавыми саблями и дикими глазами. Они выскочили из-за скал, и караван замер, услышав крики: «Стой! Деньги или жизнь!» Охрана паши была небольшой, и в первой схватке двое стражников упали, заливая камни кровью. Агнеш вскочила в носилках, но Миклош схватил её за руку и прижал к полу.

— Не двигайтесь, — прошептал он. — Они ищут ценности. Если увидят женщину в богатой одежде, убьют сразу.

Снаружи раздавался звон мечей, топот лошадей, крики раненных. Агнеш слышала, как один из разбойников прорвался к носилкам и попытался откинуть полог. Миклош в тот же миг выскользнул наружу: Агнеш не успела его удержать. Она видела только тень мальчика, который бросился на разбойника, ударил рукой ему в шею и что-то крикнул по-турецки. Что именно крикнул Миклош, Агнеш не разобрала. Разбойник зашатался, выронил саблю, и в этот момент подоспел один из стражников и добил его.

Миклош вернулся в носилки, его лицо было белым, но руки не дрожали. На его рубахе была чужая кровь.

— Ты сумасшедший! — закричала Агнеш. — Он мог убить тебя!

— Он не убил бы, госпожа, — сказал Миклош спокойно. — Я знаю, куда бить, чтобы человек потерял сознание. Меня учили этому в гареме: старые евнухи знают слабые места.

Агнеш смотрела на Миклоша и чувствовала, как внутри неё поднимается странное чувство: смесь ужаса и гордости. Этот мальчик, которого она когда-то защищала, теперь защищал её.

Нападение отбили, но караван потерял троих людей. Паша был зол на своих воинов за нерасторопность. А Миклоша он даже похвалил за находчивость. Дальше ехали быстрее, с усиленной охраной. Через неделю они вышли к морю. Стамбул показался на горизонте как мираж: купола мечетей, минареты, дворцы, и над всем этим сиял золотой шар солнца, садящегося в воды Босфора. Агнеш никогда не видела ничего подобного. Город был огромным, шумным, пёстрым, и от него исходил запах пряностей, моря, навоза, тысяч людей: запах жизни, которая кипела и бурлила. Паша, сидящий на коне рядом с носилками, сказал:

— Этот город меняет судьбы. Тех, кто приходит сюда с умом, он возносит. Тех, кто приходит со страхом, он пожирает.

Агнеш посмотрела на Миклоша. Тот стоял, вцепившись в поручень носилок, и смотрел на Стамбул широко раскрытыми глазами. В них больше не было пустоты: был трепет, восторг и стальная решимость.

— Он изменит и нашу судьбу, — тихо ответила Агнеш.

Въезд в город был долгим: через ворота, рынки, толпы. Караван остановился у нового дома паши: огромного особняка на холме, с видом на Босфор. Здесь гарем был ещё больше, женщины — изящнее и опаснее, евнухи — строже. Но Агнеш чувствовала, что она уже не та перепуганная девушка, которую вытащили из подвала в Сегеде. Она была готова к новой главе своей жизни.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. БЕРЕГА, КОТОРЫХ НЕТ НА КАРТАХ

Глава VII. Дом Мустафы-паши

Стамбул был городом, где каждый камень помнил кровь и золото. Дом Мустафы-паши стоял на холме, в квартале Фатих, недалеко от мечети султана Мехмеда, и его стены были сложены из тёсаного камня, который днём нагревался так, что к нему нельзя было прикоснуться, а ночью отдавал тепло, словно живое тело. Внутри дома было прохладно: фонтаны журчали в каждом дворике, по мраморным полам струилась вода, и воздух пах розами, жасмином и мятой, которую жевали для свежести. Гарем паши здесь был вдвое больше будинского: три десятка женщин, не считая прислуги, и каждый уголок был пропитан интригами. Агнеш получила отдельные покои с окнами, выходящими на Босфор, — роскошь, которой не было у большинства наложниц. Ей выделили двух служанок: немых девушек из Абхазии, которые понимали только жесты. Агнеш подозревала, что паша сделал их немыми нарочно, чтобы они не могли разносить сплетни, но ей было всё равно: она уже привыкла полагаться только на себя и на Миклоша. А Миклош поселился в соседней комнате, которая служила ему и спальней, и кабинетом. Теперь он был не просто слугой, а личным писцом и помощником Агнеш. Он носил одежду, сшитую по турецкой моде, — длинный кафтан, широкие шаровары, тюрбан и тёплая куртка — и это делало его старше, серьёзнее. Он уже не был тем испуганным мальчиком; в его движениях появилась сдержанность взрослого человека, который знает, что каждое слово и жест могут стоить жизни. Миклош проводил дни за книгами: паша разрешил им пользоваться своей библиотекой, одной из лучших в городе. Там были труды по истории, астрономии, медицине, стихи Омара Хайяма, комментарии к Корану, даже греческие рукописи, переведённые на арабский. Миклош читал всё, жадно, как голодный, и его мозг, словно губка, впитывал знание. Он запоминал даты, имена, цитаты, а потом пересказывал их Агнеш, и она удивлялась, как быстро Миклош растёт.

Но гарем жил своей жизнью. Женщины здесь были умнее и опаснее, чем в Будине. Они знали, как использовать красоту и хитрость, как плести интриги и как уничтожать соперниц. Среди них выделялась наложница по имени Хатидже: высокая, смуглая, с глазами цвета чёрного янтаря и голосом, похожим на шёлк. Она была фавориткой паши уже два года, и она не собиралась уступать место какой-то бледной венгерской «гостье», которую паша держал не в постели, а в кабинете.

Хатидже начала действовать осторожно. Она не пыталась обвинить Агнеш в измене, как Фатма, — Хатидже действовала тоньше. Она подружилась с немыми служанками Агнеш, и те, хотя и не могли говорить, передавали ей информацию через жесты: кто приходил к Агнеш, какие письма она писала, сколько времени проводит с пашой. Хатидже узнала, что паша обсуждает с Агнеш государственные дела, и это её взбесило. Она считала, что женщина, даже образованная, должна знать своё место: украшать гарем, рожать детей, молчать. И Хатидже начала распускать слухи, что Агнеш ведьма, что она читает запретные книги и привораживает пашу. В гареме зашептались. Некоторые женщины стали избегать Агнеш, другие — насмехаться над ней за спиной. Миклош слышал эти разговоры, но не спешил действовать. Он ждал. А однажды вечером он пришёл к Агнеш и сказал:

— Госпожа, Хатидже собирает против вас что-то большее, чем сплетни. Она нашла старого евнуха, который знает толк в ядах. Говорят, она хочет подмешать вам в еду медленно действующий яд: чтобы вы заболели и умерли через месяц, и никто бы ничего не заподозрил.

Агнеш побледнела. Она знала, что в гаремах Стамбула отравления, это обычное дело, и что паша, даже если догадается, не станет расследовать смерть «гостьи», если нет явных доказательств.

— Что делать, Миклош? — спросила Агнеш.

— Я уже позаботился, — ответил Миклош. — Я подменил флакон с её ядом на обычный мёд. И я передал евнуху, который должен был смешать отраву, что Хатидже замышляет убить самого пашу. Евнух доложит это паше. Теперь, когда паша прикажет проверить её комнату, найдут фальшивый яд во флаконе, который в точности опишет евнух. И Хатидже будет обвинена в покушении на жизнь повелителя.

Агнеш смотрела на Миклоша с изумлением. Он снова переиграл врага, не поднимая руки, не проливая крови. Но Агнеш видела, как тяжело ему даётся эта хитрость: в его глазах мелькала тень боли, как будто каждое такое действие отнимало у него что-то важное.

— Ты стал безжалостным, — сказала Агнеш тихо.

— Я стал выживающим, — ответил Миклош. — Безжалостность — это единственный язык, который понимают здесь. Я не хочу терять вас, госпожа. Вы — единственное, что у меня есть.

Они обнялись, и в этом объятии было больше, чем дружба, — было родство душ, скованных общей бедой. Через неделю паша действительно проверил комнату Хатидже. Он нашёл флакон, который, как было объявлено, содержал яд, и его ярость была ужасна. Хатидже умоляла, плакала, клялась, что её подставили, но паша не слушал. Её сослали в старый гарем в Эдирне, где доживали свой век опальные наложницы. Агнеш вздохнула с облегчением, но Миклош сказал:

— Это не конец. В гареме всегда есть новая опасность. Мы должны думать о побеге.

— Побеге? — переспросила Агнеш. — Куда? Мы в самом сердце Османской империи. Отсюда не сбежать.

— Нет такой тюрьмы, из которой не было бы выхода, госпожа. Нужно только время и план.

И они начали готовиться. Миклош изучал маршруты, часы смены стражи, привычки слуг. Он подружился с одним из садовников, со старым арабом по имени Айюб, который тайно ненавидел турок за то, что они разрушили его родную деревню. Айюб знал все потайные ходы в дворце: канализационные стоки, подземные переходы, старые винные погреба, которые никто не охранял. Миклош стал приходить к нему по ночам, и они говорили о свободе.

А тем временем в гареме появилась новая женщина — Айше-хатун, вдова старого бея, которую паша приютил как "почётную гостью". На самом же деле, она была узницей в гареме паши... Ей было за пятьдесят, она была умна, хитра и, как оказалось, не любила пашу за то, что он отнял у неё земли в Анатолии. Она заметила, как Агнеш и Миклош переглядываются, и однажды подошла к ним в саду.

— Вы хотите уйти, — сказала Айше-хатун без обиняков. — Я видела таких, как вы. Вас держит только страх, но страх — плохой хозяин.

Агнеш вздрогнула, но Миклош спокойно ответил:

— Да, хотим. И вы нам поможете.

— Что я получу взамен?

— То же, что и мы. Свободу, — сказал Миклош. — Если вы поможете нам сбежать, мы возьмём вас с собой. Мой план включает выход через порт. У меня есть контакты с генуэзскими купцами, которые не спрашивают документов.

Айше-хатун задумалась, затем медленно кивнула:

— Хорошо. Я дам вам одежду слуг и поддельные пропуска. Но вы запомните: если нас поймают, я ничего не знаю. Я — всего лишь старая женщина, которую вы обманули.

Так начался заговор.

Глава VIII. Заговор. Путь к свободе начинается в тени

Прошёл месяц подготовки. Каждая ночь приносила новые детали. Миклош выучил расписание стражников так хорошо, что мог предсказать, когда в северном дворе никого не будет: ровно на четверть часа, между полуночью и первой молитвой. В эти часы старый евнух, который сторожил ворота, уходил в уборную, а его заместитель дремал в нише. Этого времени хватало, чтобы незаметно пересечь двор и добраться до стены, где была калитка, ведущая к городским трущобам. Айше-хатун принесла им одежду: простые шерстяные плащи, такие носили бедные ремесленники, и кожаные сумки, в которые можно было уложить немного еды и воды. Она также раздобыла два старых документа, выписанных на имена купцов из Алеппо, — их можно было предъявить страже на выезде из города, если потребуется.

Агнеш нервничала. Она знала, что если их поймают, то смерть будет не самой страшной карой: сначала пытки, а потом публичная казнь. Но в ней жила и другая сила: отчаяние, которое превратилось в решимость. Она больше не хотела быть игрушкой в руках чужих людей. Она хотела жить по своей воле. В последнюю ночь перед побегом Агнеш не могла уснуть. Она сидела у окна, глядя на Босфор, по которому плыли огни кораблей, и думала о том, что ждёт их на том берегу. Миклош подошёл и сел рядом.

— Боитесь, госпожа? — спросил он.

— Да, — честно ответила Агнеш. — Боюсь больше, чем в тот день, когда пришли османы. Тогда я не знала, что такое страх. Теперь я знаю.

— Страх — это не враг, — сказал Миклош. — Страх заставляет нас быть осторожными. Без страха мы бы уже давно погибли.

Агнеш посмотрела на Миклоша, на его взрослое, серьёзное лицо, на его глаза, в которых уже не было ребячества. Она вспомнила, как Миклош выглядел в тот день в крепости, когда она держала его на руках, и как она утешала его словами, что «его не покалечили». Теперь она знала правду. Она знала, что оскопление сделало его тем, кем он стал, — безжалостным, умным, холодным. И в её душе проснулась вина, которую она не могла заглушить.

— Миклош, — сказала Агнеш тихо. — Я никогда не просила у тебя прощения за то, что тогда... за то, что я не поняла, что они сделали с тобой.

Миклош помолчал, а потом ответил:

— Вы не виноваты, госпожа. Вы хотели спасти меня. Я знал, что вы не понимали. Но я никогда не расскажу вам, что чувствовал в те дни. Это слишком тяжело. Пусть останется между мной и Богом.

Агнеш хотела заплакать, но сдержалась. Вместо этого она сказала:

— Когда мы будем свободны, я сделаю всё, чтобы ты мог жить как человек, а не как тень. Я обещаю.

— Мы вместе, — ответил Миклош просто. — Это главное.

Наконец настала ночь, когда план должен был сработать. В полночь они бесшумно выскользнули из своих комнат. Айше-хатун ждала их в нижнем дворе, держа в руках фонарь, прикрытый тканью. Она указала им на калитку, которую сама отперла заранее. Агнеш и Миклош двинулись через сад, прячась за кустами жасмина, и ни одна ветка не хрустнула под их ногами. У калитки Миклош задержался на мгновение и прислушался: всё было тихо.

Беглецы вышли в узкий переулок, который вёл к городским стенам. Здесь пахло нечистотами и мочой, но они не обращали на это внимания. Они шли быстро, но без лишнего шума, и через полчаса добрались до порта. Ночь была тёмной, без луны, и только факелы на причалах освещали воду, чёрную, как дёготь. Корабль, на котором они должны были уплыть, стоял у третьего причала. Это была генуэзская каравелла, гружённая шерстью и специями. Капитан — коренастый мужчина с седой бородой и колючими синими глазами — ждал их на трапе. Он не задавал вопросов.

— Деньги? — спросил он.

Миклош протянул ему кошель, который они собрали за последние недели: драгоценности, которые Агнеш тайно вынесла из своих покоев, и золото, подаренное Айше-хатун. Капитан пересчитал монеты, кивнул и провёл их в трюм, где были устроены лежаки.

— Плывём в Венецию, — сказал он. — Там не спрашивают, откуда пришёл. Прячьтесь до выхода в море. Если турки начнут обыск, я скажу, что вы рабы, которых я купил. Не спорьте, не поднимайте глаз. Поняли?

Они кивнули и забились в тёмный угол, где пахло смолой и рыбой. Корабль отчалил через час, когда на востоке начало сереть небо. Агнеш смотрела через щель в досках, как огни Стамбула медленно удаляются, становясь всё меньше и меньше, пока не превратились в крошечные точки, а затем и они исчезли. Впервые за долгие годы она почувствовала, что может дышать полной грудью. Миклош сидел рядом, сжимая её руку. Он не смотрел на город: он смотрел вперёд, туда, где за горизонтом их ждала неизвестность.

Глава IX. Венеция — город масок, теней и новых судеб

Плавание длилось две недели. Они терпели качку, голод, запах пота и матросской брани, но ни разу не пожалели о побеге. По ночам Агнеш выходила на палубу и смотрела на звёзды, которые в открытом море казались ярче и ближе. Она думала о том, что потеряла — дом, семью, родину, и о том, что обрела — свободу, пусть и хрупкую, как стекло.

Однажды утром капитан объявил, что они входят в Адриатику. Запах моря стал резче, вода — прозрачнее, и на горизонте показались берега Италии. Агнеш не знала итальянского, но она слышала его от купцов, которые иногда заходили в имение её отца. Она решила, что выучит и этот язык, как выучила османский.

Венеция встретила прибывших шумом, грохотом лодок, криками гондольеров и запахом водорослей. Город был невероятен: вода вместо улиц, дворцы, отражающиеся в каналах, тысячи цветных фасадов, колокольни, купола, и над всем этим — голубое небо, в котором кружили чайки. Они причалили к Риальто, и Агнеш ступила на каменную набережную с чувством, что оказалась на другой планете. Беглецам нужно было жильё и работа. Айше-хатун отделилась от них, сказав, что у неё есть родственники в еврейском квартале, и она ушла, не оглядываясь. Агнеш и Миклош остались вдвоём с небольшим запасом монет и двумя сменами одежды. Они нашли комнату над лавкой торговца Лоренцо, пожилого венецианца, который держал небольшое предприятие по торговле пряностями. Лавка находилась в небогатом квартале Кастелло, где селились ремесленники, моряки и беженцы со всего Средиземноморья. Комната была маленькой, с низким потолком, одной кроватью, столом и очагом, но она была их. Впервые за несколько лет они могли запереть дверь изнутри и не бояться, что войдёт стражник.

Первые недели были тяжёлыми. Деньги таяли, работы не было, и они жили на хлебе и воде. Агнеш ходила по рынкам, пытаясь найти место гувернантки или учительницы: она знала несколько языков, но её акцент выдавал чужестранку, и в Венеции, где каждый боялся турецких шпионов, чужестранцев не очень жаловали. Миклош искал работу переписчика или писца: он писал красивым каллиграфическим почерком, но ему часто отказывали из-за необычного внешнего вида и из-за того, что он выглядел слишком молодым. Однажды вечером, когда они сидели в своей комнате и считали оставшиеся сольди, Миклош вдруг сказал:

— Госпожа, я хочу написать книгу.

Агнеш удивилась:

— Какую книгу?

— О гареме. О женщинах. О евнухах. Обо всём, что мы видели. Европейцы мало знают о жизни за стенами. Я хочу рассказать правду, но не так, как рассказывают путешественники, которые никогда не были внутри, а так, как мы это пережили.

Агнеш задумалась. Это было опасно: османские агенты могли узнать о книге и выследить их. Но она понимала, что это может стать их шансом. Если книга будет издана, она принесёт деньги и известность. И, что важнее, она станет голосом для тех, кто не мог говорить.

— Пиши, — сказала она. — Я помогу тебе.

И они начали работать вместе. Миклош диктовал, Агнеш записывала, потом они правили, переписывали, вносили детали. Миклош описывал гарем не как место разврата или неги, а как сложный мир, в котором женщинам приходится быть учёными, политиками, воинами в юбках, чтобы выжить. Он писал о евнухах: не как о безвольных существах, а как о людях, которые потеряли что-то важное, но нашли в себе силы стать умнее и сильнее духом. Он писал и о себе. Он не называл своего имени, но в каждой строчке чувствовалась его боль. Книга росла. Они жили впроголодь, но ночи напролёт сидели при свете свечи, исписывая страницу за страницей. Лоренцо, их хозяин, иногда заглядывал и удивлялся их упорству. Он даже исправлял ошибки Миклоша в итальянском и давал советы, где можно напечатать рукопись.

Через три месяца рукопись была готова. Миклош назвал её «Золотая клетка: правда о гареме султана». Они все вместе переписали рукопись начисто и отнесли её к печатникам в районе Сан-Марко. Там их приняли скептически: такие книги писали в основном фантазёры. Но когда Лоренцо выступил как поручитель, старейшина цеха печатников согласился прочесть несколько страниц. А через неделю он сказал, что книга будет издана, если автор заплатит за печать. Но денег у них не было. Тогда Миклош продал свою единственную тёплую куртку, которая осталась у него от службы в гареме. А Агнеш — серебряную пряжку, которую она привезла ещё из Будина. Этого не хватило, но Лоренцо, увидев их решимость, одолжил недостающую сумму.

Книга была напечатана в начале 1558 года. Первый тираж был небольшим — пятьдесят экземпляров, — но они быстро разошлись. О книге заговорили в венецианских салонах, её перевели на латынь и немецкий. Миклош стал известен как автор, хотя его имя держалось в секрете: он подписывался псевдонимом «Мартон Венгерский». Агнеш же помогала с перепиской и переводами, и их жизнь наладилась.

Но Венеция, это город, где никто не бывает забыт. Однажды, когда они гуляли по площади Сан-Марко, Агнеш увидела мужчину, который смотрел на неё слишком пристально. Это был венгерский купец, которого Агнеш когда-то видела в имении своего дяди. Купец тоже узнал Агнеш. Он подошёл, поклонился и сказал:

— Госпожа Химеши? Вы живы? Но ваш дядя... он умер. Умерла и его вдова... Имение пустует. Земля перешла к вашему соседу, Сабо, который утверждает, что вы погибли. Он уже завладел всем.

Агнеш почувствовала, как земля уходит из-под ног. Имение Химеши — дом, сад, земля, где прошло её детство, — всё это было украдено. И она поняла, что не может остаться в Венеции. Она должна вернуться. А когда они вернулись в свою комнату, Агнеш сказала Миклошу:

— Мы должны вернуться в Венгрию. Я должна отвоевать своё наследие. Не ради денег: ради того, чтобы доказать, что мы не сломлены.

Миклош посмотрел на неё долгим взглядом, затем кивнул:

— Я с вами, госпожа. Всегда.

И тогда Агнеш с Миклошем начали готовиться к возвращению, к самому трудному путешествию в их жизни.

ЧАСТЬ ЧЕТВЁРТАЯ. ЗЕМЛЯ, ПОМНЯЩАЯ КРОВЬ

Глава X. Возвращение в Венгрию. Земля помнит всё

Дорога из Венеции в Венгрию заняла три недели. Они не могли позволить себе нанять проводника, поэтому полагались на карты, которые Миклош перерисовал из венецианских атласов, и на вопросы к встречным торговцам. Миклош и Агнеш ехали на двух тощих лошадях, купленных за последние монеты, и везли с собой только одежду, несколько напечатанных книг и рукопись второго тома «Золотой клетки», который Миклош начал писать ещё в Венеции. Границу перешли у города Дьёр, который всё ещё находился под контролем Габсбургов. Здесь венгерские земли были разделены на три части: запад принадлежал австрийцам, центр — османам, а восток — вассальному Трансильванскому княжеству. Путь через эти земли был опасен: разбойники, наёмники, дезертиры всех армий бродили по дорогам, и ночевать приходилось с оружием под рукой. У Миклоша при себе всегда был кинжал, который он спрятал под кафтаном, а спать он научился очень чутко, просыпаясь от любого шороха.

Агнеш смотрела на родные пейзажи с болью в сердце. Равнины, которые она помнила золотыми от пшеницы, теперь заросли бурьяном и чертополохом. Деревни стояли сожжённые или покинутые, колодцы были завалены, церкви разрушены. Там, где раньше паслись стада, теперь бродили только одичавшие собаки, тощие и злые. Война, длившаяся десятилетиями, превратила Венгрию в пустыню, по которой брели призраки прошлого. На шестой день пути они достигли холмов, за которыми лежало имение Химеши. Агнеш узнала старую дубовую рощу, где она собирала грибы с отцом, и мельницу, колёса которой больше не крутились. Она пришпорила лошадь и поскакала вперёд, оставив Миклоша позади. Сердце Агнеш колотилось так, что она слышала его стук в ушах.

Дом Химеши стоял на том же месте, но он был другим. Стены, когда-то белые, теперь были серыми от копоти и времени. Окна были заколочены досками, крыша прохудилась, и в одном месте прогнулась под тяжестью снега, который уже начал таять. Ворота слетели с петель, и во дворе рос высокий бурьян. Никто не жил здесь уже годами и это было видно по запустению. Агнеш спешилась и пошла к крыльцу. Каждая ступенька скрипела, и она вспоминала тот день, когда стояла здесь и смотрела на дорогу, ожидая османов. Теперь она стояла здесь снова, но уже не пленницей, а свободной женщиной, которая пришла забирать своё. Миклош догнал её и молча встал рядом. Он тоже узнал это место: кусты, за которыми они прятались, когда пришли солдаты, и дверь, через которую его выволокли в тот страшный день. Его руки сжались в кулаки, но он не сказал ни слова.

— Внутри, наверное, всё разграблено, — сказала Агнеш. — Но я всё равно войду.

Она толкнула дверь, и дверь открылась с протяжным скрипом. Внутри было темно и холодно. Гнилые половицы проваливались под ногами, стены были исписаны чем-то: то ли молитвами, то ли проклятиями. Мебель, которую не увезли, была разбита или изломана. Но в одной комнате, на втором этаже, сохранился старый дубовый стол, за которым её дядя писал письма, и на нём всё ещё стояла чернильница, высохшая до донышка. Агнеш села на край стола и заплакала. Это были не громкие рыдания, а тихие, долгие слёзы, которые она сдерживала годами. Миклош подошёл и положил руку ей на плечо. Он не говорил слов утешения: он знал, что иногда молчание лучше любых слов.

— Госпожа, — сказал Миклош наконец. — Мы вернулись. Дом стоит. Его можно восстановить. Но сначала нам нужно решить дело с Сабо.

Сабо был их соседом, который, по словам купца, захватил земли Химеши. Агнеш знала его как хитрого и жадного человека, который вечно пытался оттяпать у её дяди кусок пастбища. Теперь он, видимо, решил, что наследницы нет, и присвоил всё.

Агнеш отправилась в соседнее село, где жил Сабо. Когда они въехали на площадь, люди оборачивались и шёпотом показывали пальцами. Сабо стоял у своего дома: высокий, с грубым лицом и маленькими бегающими глазками. Увидев Агнеш, он её сразу же узнал и побледнел, потом покраснел, потом попытался улыбнуться.

— Агнеш! — воскликнул он. — Ты жива! Мы думали, что ты погибла. Как ты здесь оказалась?

— Я пришла за своим домом, Сабо, — холодно сказала Агнеш. — Земля Химеши принадлежит мне по праву рождения. Ты забрал её без моего ведома.

— Забрал? — Сабо развёл руками. — Дорогая, я просто присматривал за ней, чтобы она не пропала. Война, знаешь ли, всё запущено. Конечно, я верну её, если ты предоставишь доказательства, что ты — наследница.

— Доказательства будут в суде, — ответила Агнеш. — Завтра я подаю прошение в городской магистрат.

Она развернулась и ушла, не оглядываясь. Но в душе её терзала неуверенность. У неё не было документов: всё сгорело в доме. Единственным свидетельством её происхождения была она сама и её память. Этого могло быть недостаточно.

Вернувшись в развалины дома, они с Миклошем разожгли костёр в камине и сели обсуждать план. Миклош сказал:

— У нас есть книга «Золотая клетка». Она известна в Европе. Если мы покажем судье, что автором книги является бывший слуга Химеши, который бежал из гарема вместе с наследницей, это может стать доказательством. Кроме того, я уверен, что в окрестностях есть старые люди, которые помнят вас и вашего отца. Они могут дать показания.

На следующее утро они отправились в город Печ, где находился местный суд. Путь был долгим, но они доехали. Агнеш подала прошение, и судья — пожилой, уставший человек с седой бородой — принял его.

— Если вы выиграете суд, то оплатите расходы из наследства, — сказал судья. — А если не выиграете, то этой книгой, — и судья указал на книгу Миклоша, — она того стоит.

Судья назначил слушание через три недели.

Эти три недели были наполнены лихорадочной подготовкой. Агнеш и Миклош объехали всю округу, собирая свидетельства. Они нашли старую кухарку, которая служила у отца Агнеш, и та узнала её, хотя прошло много лет. Они нашли крестьянина, который видел, как Агнеш сажали в телегу в тот день. Они нашли пастора из соседнего села, который когда-то крестил её и мог подтвердить её имя.

Сабо, узнав об этом, попытался подкупить свидетелей, но его запугивания не подействовали. Некоторые крестьяне, которым он когда-то отказал в помощи, с радостью дали показания против него.

Наконец настал день суда. В зале было душно, пахло потом и старой бумагой. Агнеш стояла перед судьёй, выпрямив спину, и отвечала на вопросы. Её голос не дрожал. Она рассказала о дяде, о нападении османов, о плене, о гареме, о побеге. Судья слушал внимательно, иногда переспрашивая.

— Госпожа Химеши, — сказал судья. — У вас есть письменные доказательства вашего происхождения? Какие-либо документы, гербы, печати?

— У меня нет, — ответила Агнеш. — Всё сгорело. Но у меня есть свидетельства живых людей, которые знали меня с детства. И я принесла книгу, написанную моим слугой, которая описывает нашу жизнь в плену. В ней есть детали, которые известны только мне и ему.

Судья взял «Золотую клетку», пролистал её, затем посмотрел на Миклоша.

— Ты автор? — спросил он.

— Да, господин судья, — ответил Миклош. — Я был слугой Агнеш Химеши с детства. Я был вместе с ней в гареме Мустафы-паши. Я описываю всё, что мы пережили. Если вы сравните эти строки с тем, что она рассказала, вы увидите, что они совпадают.

Сабо вскочил с места и закричал, что это обман, что книга — выдумка, что этот мальчишка — проходимец. Но судья поднял руку, и в зале воцарилась тишина.

— Сабо, — сказал судья, — у тебя есть доказательства, что земля принадлежит тебе? Или ты просто захватил её во время смуты?

Сабо замялся. Он не мог представить документов: он просто занял пустующее имение. Судья покачал головой.

— Госпожа Химеши, — объявил он. — Согласно показаниям свидетелей и вашим собственным словам, я признаю вас законной наследницей имения Химеши. Сабо обязан вернуть вам все земли и всё, что он взял в течение последних лет после налета османов. Если он откажется, он будет оштрафован и привлечён к ответственности.

Агнеш почувствовала, как с её плеч спадает невидимый груз. Она победила. Но у Агнеш внутри не было радости: только усталость и тихое удовлетворение.

Когда она с Миклошем вышла из здания суда, Миклош сказал:

— Теперь у вас есть дом, госпожа. Но дом — это только стены. Чтобы он снова стал домом, нужно вдохнуть в него жизнь.

Агнеш посмотрела на Миклоша, и впервые за долгое время улыбнулась:

— Мы вдохнём в дом жизнь, Миклош. Мы оба.

Глава XI. Восстановление имения

Восстановление имения Химеши началось весной 1559 года. Агнеш продала несколько драгоценностей, купленных от продажи книги ещё в Венеции, и наняла плотников, каменщиков и крестьян из соседних деревень. Работа кипела с утра до вечера. Сначала сняли прогнившую крышу и заменили стропила на новые, из дуба, привезённого из гор. Затем восстановили стены: вычистили чёрный налёт, заменили треснувшие камни, побелили извёсткой. Окна вставили новые с толстым стеклом, которое пропускало свет, но не холод. Агнеш лично следила за каждым этапом возрождения дома. Она просыпалась на рассвете, одевалась в простую одежду, повязывала платок и шла на стройку. Она разбиралась в древесине, в растворах, в качестве черепицы: знания, которые она получила когда-то ещё от отца, теперь пригодились. Миклош помогал с организацией: вёл учёт расходов, договаривался с подрядчиками, спорил о ценах. Люди из округи сначала смотрели на неё с подозрением: женщина-хозяйка, да ещё и вернувшаяся из турецкого плена: всё это было непривычно. Но постепенно, видя её усердие и справедливость, соседи начали помогать ей добровольно. Кто-то принёс мешки муки, кто-то — доски, кто-то — семена для сада и полей. Соседние священники благословили её дом.

А Сабо пытался мстить. Он поджигал её стога с сеном, и Агнеш пришлось нанять ночных сторожей. Он распускал слухи, что Агнеш турецкая шпионка, но эти слухи быстро разбивались о свидетельства тех, кто знал её с детства. В конце концов Сабо понял, что проиграл, и уехал в другой город, оставив земли, которые он захватил, но не успел продать.

К лету дом был почти готов. Агнеш посадила новый сад: яблони, груши, сливы, которые она помнила с детства. Она разбила цветник перед крыльцом и посадила розы, которые любила её мать. Агнеш верила, что земля помнит добро, и что цветы, это лучший способ сказать прошлому, что оно не властно над будущим.

Осенью 1559 года, когда первые листья начали желтеть, в имение приехал учёный из Пешта: профессор Янош Надашди, который читал «Золотую клетку» и хотел встретиться с автором. Он был человеком лет пятидесяти, с седой бородой и острыми глазами, которые видели всё. Он пришёл в дом, осмотрел библиотеку, которую Агнеш начала собирать заново, и сел за стол с Миклошем.

— Ваша книга, — сказал он, — это не просто свидетельство. Это документ эпохи. Вы описали гарем как политический институт, а не как место разврата или роскоши и неги. Вы сделали то, что до вас не делал ни один европеец. Как вам удалось понять это?

Миклош посмотрел на свои натруженные руки, которые лежали на столе.

— Я был внутри, — ответил Миклош. — Я был той тенью, которая видит всё, но о которой никто не говорит. Мне пришлось научиться смотреть, чтобы выжить. А когда я начал писать, я понял, что мой взгляд может быть полезен.

— Вы евнух, — сказал профессор, внимательно осматривая внешность Миклоша. — Это дало вам доступ в женскую часть, куда не входит ни один мужчина. Это уникальный опыт. Вы должны написать второй том.

— Я уже пишу, — ответил Миклош. — Он будет о жизни после освобождения. О том, как человек учится жить заново, когда его душа разбита.

Агнеш слушала этот разговор, стоя у окна. Она видела, как Миклош говорит о своей душе как о разбитой, и в Агнеш зашевелилась старая вина. Она вспомнила тот день в Сегеде, когда она отдала крестик и сказала: «Тебя не покалечили». Теперь она знала, что покалечили. И не только тело, а всё, что было внутри. И Агнеш не знала, можно ли это исправить.

Осенью они устроили небольшой праздник: обжигание дома. Пришли крестьяне, несколько дворян из соседних усадеб, пастор из села. Агнеш накрыла стол во дворе, и они ели, пили и танцевали под скрипку, которую нашёл Миклош на обгоревшем чердаке. Дом снова стал живым. Но в ту ночь, когда все ушли, Агнеш сидела у камина с Миклошем, и он вдруг сказал:

— Госпожа, я хочу задать вам один вопрос. Вы когда-нибудь простили себя за то, что отдали крестик?

Агнеш вздрогнула. Она никогда не говорила с ним об этом прямо.

— Нет, — ответила она честно. — Я не могу. Каждый раз, когда я смотрю на тебя, я вижу, что я сделала. Я пыталась тебя спасти, но я тебя уничтожила.

— Вы не уничтожили меня, — возразил Миклош. — Вы дали мне жизнь. Если бы вы не отдали крестик, меня бы продали ремесленнику, и я бы умер от побоев или голода. Я бы никогда не научился читать, никогда не написал бы книгу, никогда не увидел бы Венецию. Моя жизнь — это ваш подарок. Да, я потерял что-то, но я обрёл себя. Я стал тем, кто я есть.

— Но я тогда была сама очень молода и не понимала, что я делаю, — прошептала Агнеш. — Я до сих пор не понимаю до конца то, что потерял ты.

— Это не нужно понимать, — сказал Миклош. — Нужно принять. Я принял. И вы должны принять. Прошлое не изменить, но можно изменить будущее. Мы здесь, госпожа. Мы живы. Мы свободны. Этого достаточно.

Они замолчали. За окном шумел ветер, и в камине потрескивали дрова. Агнеш чувствовала, что в её душе что-то меняется: не прощение, а что-то более глубокое — принятие того, что она уже не может исправить, но что может теперь нести дальше.

Глава XII. Восстановление имения (продолжение)

Зима 1559–1560 годов прошла в тишине. Дом был достроен, печи топились, и в комнатах было тепло. Агнеш и Миклош жили своей жизнью, и понемногу к ним начали приходить люди: не только за помощью, но и за советом. Крестьяне спрашивали, как сеять, когда ждать урожая, куда продавать зерно. Дворяне искали совета по поводу судебных тяжб. Агнеш не отказывала никому, и молва о мудрой хозяйке разносилась далеко. А Миклош писал второй том. Он перечитал свой первый и понял, что тот был слишком сдержанным: он боялся говорить о своих собственных чувствах. Во втором томе он решил быть более честным. Он писал о боли, о шрамах, о ночных кошмарах, о том, как он просыпался в холодном поту, чувствуя, что его опять режут. Он писал о том, как учился жить с мыслью, что он никогда не будет мужчиной, но что он всё равно может быть человеком. Эта рукопись была другой. Она была более личной, более уязвимой. Агнеш читала её и плакала, потому что в каждой строке видела его страдания, которые он скрывал много лет.

А однажды, в январе, пришло письмо. Оно было без подписи, написано по-венгерски, но корявым почерком. В нём было всего несколько строк:

«Убирайтесь из имения. Или сгорите, как сгорели ваши предки. Здесь не место для туркоманов и предателей».

Агнеш сжала бумагу в руке. Она не знала, кто это написал: остатки сторонников Сабо, или просто озлобленные крестьяне, которые ненавидели всех, кто связан с османами. Но она знала, что это угроза, и что она реальна.

Миклош прочитал письмо и сказал:

— Мы должны быть настороже. Я не удивлюсь, если они попытаются напасть ночью.

— Мы можем вызвать стражу, — предложила Агнеш.

— Стража в этих местах не помогает, — ответил Миклош. — Они могут прийти через час, а нападающие уйдут через минуту. Мы должны защищаться сами. Я организую людей из деревни, которые будут нас охранять.

И Миклош поехал в село, где он собрал мужчин, которые помнили Агнеш добрым словом. Эти мужчины согласились дежурить по ночам, скрываясь в саду и в амбаре. Миклош установил сигнальную верёвку с колокольчиками: если кто-то перелезет через забор, колокольчики зазвенят.

Но нападение произошло неожиданно. В ночь с 12 на 13 февраля, когда был сильный мороз и все сидели у печей, Агнеш услышала крики. Она вскочила и выглянула в окно: во дворе горели факелы, и несколько теней бежали к дому. У них были топоры и палки, и они кричали что-то о «турецкой шлюхе».

Миклош уже стоял у двери с кинжалом в руке. Он был бледен, но спокоен.

— Госпожа, оставайтесь в доме, — сказал он. — Я выйду к ним.

— Нет, они убьют тебя!

— Если я не выйду, они ворвутся и убьют нас обоих. Поверьте мне.

Миклош распахнул дверь и вышел на крыльцо. Агнеш смотрела из окна с замиранием сердца. Миклош стоял перед толпой. Их было человек семь, все с факелами и топорами. Миклош не кричал, не угрожал. Он просто начал говорить.

— Вы пришли убивать женщину, потому что она была в турецком плену? — сказал он. — Но она не предательница. Она вернулась, чтобы восстановить эту землю. Она дала работу тем, кто голодал. Она помогла вдовам и сиротам. Посмотрите на себя: вы грабите дом, который кормит ваших же детей.

Один из нападавших замахнулся на Миклоша, но в этот момент из сада выскочили крестьяне, которые дежурили, и оттеснили нападающих. Завязалась короткая схватка. Миклош схватил топор за рукоять, вывернул его из рук нападавшего и закричал:

— Уходите! Или я перережу горло каждому!

Защитников было пятеро против семерых, но дух нападавших сломался. Они бросили оружие и разбежались, оставив одного раненого, которого Миклош обезоружил. Тот лежал на снегу и стонал.

Агнеш выбежала на крыльцо. Миклош стоял, сжимая топор, и в его глазах горела такая ярость, которую Агнеш никогда не видела.

— Всё кончено, — сказал Миклош хрипло. — Они больше не придут.

На следующее утро Агнеш пошла в суд и подала жалобу. Нападавших нашли: среди них были люди из соседнего села, которые завидовали восстановленному имению. Их наказали, а имение взяли под защиту короны, чтобы никто не мог посягнуть на него.

Миклош стал героем в окрестностях. Его имя произносили с уважением. Но сам он не хотел славы. Он только сказал Агнеш:

— Я не хочу быть убийцей. Я хочу быть писателем. Но если нужно защищать вас, я сделаю это.

Глава XIII. Зима мира — когда сердце учится жить заново

Зима 1560 года стала поворотной. Тишина опустилась на имение, как одеяло. Агнеш и Миклош жили спокойно, и постепенно раны начинали затягиваться. Но не все раны: те, что внутри, — они заживают дольше. Однажды, в феврале, они сидели у камина, и Миклош читал Агнеш вслух отрывок из своей новой книги. Он писал:

«Я потерял своё тело, но я обрёл свой разум. Я потерял свой голос в гареме, но я нашёл его на бумаге. Я больше не слуга, я свидетель. И свидетельство — это то, что остаётся, когда всё остальное уходит».

Агнеш слушала и чувствовала, как слёзы наворачиваются на глаза. Она взяла Миклоша за руку и сказала:

— Ты стал великим человеком, Миклош. Ты был мальчиком, который боялся тени, и ты превратился в того, кто сам стал светом.

— Я стал тем, кто я есть, только потому, что вы не отпустили меня, — ответил Миклош. — В тот день, когда вы отдали крестик, вы могли бы оставить меня. Но вы не оставили. Вы держались за меня, как за последнюю надежду. И эта надежда спасла нас обоих.

Они замолчали. За окном падал снег, и мир казался белым и чистым, как будто все грехи и боли были смыты. Агнеш поняла, что она наконец-то может дышать. Она больше не чувствовала себя виноватой. Она приняла то, что сделала, и то, что не могла изменить. Она приняла Миклоша таким, какой он был, и приняла себя.

Весна пришла рано, и с ней пришла новая надежда. Книга Миклоша была издана в Пеште, и её переводы разошлись по всей Европе. Люди писали им письма, спрашивая о гареме, о евнухах, о женщинах, о свободе. Миклош и Агнеш стали голосом для тех, кто молчал. Агнеш восстановила имение не только как дом, но как символ стойкости. К ней приезжали учёные, писатели, дворяне. Она держала свой дом открытым для всех, кто искал убежища. Она знала, что такое потеря, и она хотела дать другим то, чего ей самой не хватало — безопасность. Однажды летом, когда они сидели на крыльце, глядя на закат, Миклош сказал:

— Знаете, госпожа, я никогда не думал, что смогу быть счастливым. Я думал, что счастье, это не для меня, а для других. Но теперь я знаю: счастье — это, когда есть для чего жить. И у меня есть для чего...

Агнеш улыбнулась. Она взяла Миклоша за руку и сказала:

— И у меня, Миклош. И у меня есть для чего жить...

Закат пылал золотом и пурпуром, и над равниной стояла тишина. Но теперь не та тишина, что предшествует беде, а та, что приходит после бури. Они были дома. Они были свободны.

КОНЕЦ

*Книга Мартона «Золотая клетка» стала важным историческим документом XVI века, а имение Химеши до сих пор стоит в южной Венгрии как памятник стойкости и возвращения.