9 жизней Василия Бугрова

Глава 1

Предисловие от автора

Я родился и вырос в Москве. Это мой любимый и родной город. Позже оказалось, что не единственный.

Теперь необходимо сказать о моем отношении к граду Петрову.

Впервые я попал туда в то время, когда он еще носил имя Ленинград. Да, я посетил стандартные места паломничества туристов, и вообще пробыл в городе около недели. Потом был повторный заезд с той же продолжительностью. Но тогда город меня не впечатлил. Он показался мне серым, холодным. И, да — скучным.

Второе знакомство с Санкт-Петербургом (тогда он уже вернул себе изначальное имя) состоялось много позже. И именно тогда я влюбился в него. Впрочем, это можно объяснить тем, что сперва я влюбился в своего чудесного гида — коренную петербурженку, настоящего знатока и ценителя города.

Тогда же, начав повторно изучать историю Питера и, в том числе, трагическую хронику блокады, меня, что называется, накрыло. Именно историей блокады.

Помимо прочего, известно, что в городе съели всё, что было возможно, в том числе домашних питомцев: собак и кошек. И после войны специальным эшелоном завезли в город множество котов и кошек из тех мест, где они водились в изобилии, чтобы те очищали город от расплодившихся крыс и мышей. И ныне на улице Малой Садовой, там, где она вливается в Невский проспект, установлены два памятника: коту Елисею и кошке Василисе.

А еще среди питерцев живет легенда, передаваемая из поколения в поколение, а так же с удовольствием пересказываемая гостям. Суть ее состоит в том, что в блокадном Ленинграде в одной семье жил кот, которому посчастливилось не быть съеденным, и который ловил мышей и крыс и приносил их своим хозяевам. Семья оберегала его от покушений, а добычу его варили и ели все вместе, таким образом, выжив в самую страшную блокадную зиму 1941-1942 годов.

Честно говоря, я не слишком верил в эту легенду. Да, она красива, но, на мой взгляд, не правдоподобна. Впрочем, на то она и легенда.

Шло время. И наивная легенда, как семечко, брошенное в благодатную почву, проросло. И мне вдруг нестерпимо захотелось, чтобы эта легенда, в том числе бесхитростно и безыскусно изложенная в Сети, обрела настоящую плоть. Пусть даже в виде литературы.

Я часто говорил себе, что, если бы стал режиссером кино, то непременно снял бы фильм о подвиге Ленинграда и его жителей. И показал бы всё — и страшный быт, и ужасы бомбежек и обстрелов, и ленинградцев, тех, кто не сдался, и, даже умирая, продолжал сражаться и работать. Режиссером мне стать не довелось. Но я все равно решил создать свой памятник тем людям — маленький, но свой.

Создавая этот короткий рассказ, я будто бы видел всё это собственными глазами. Помогли мне в этом опубликованные свидетельства очевидцев, документальные фильмы и хроника. Читать некоторые книги было очень тяжело. Одну — каюсь! — я так и не смог дочитать до конца…

Я твердо убежден: в 1941 году мою Москву собственной грудью защитил Ленинград. Пожертвовав собой.

Стой же вечно, еще один мой любимый город.

Ленинград.

Санкт-Петербург.

Подвигу Ленинграда и его жителей

во время блокады города 1941 – 1944гг

посвящается

...Подвиг свой ежедневный Вы свершали достойно и просто...

Ольга Берггольц

КОМОЧЕК СОЛНЦА

Над головой весело шумели сосны, а по пруду, то в одном месте, то в другом, будто играя в прятки, пробегала рябь.

— Похоже на стиральную доску, — вслух сказала Женя, вскочила с пригорка и побежала к дому, задевая босоножками верхушки травы. — Мама! Там вода в пруду…

Мама выглянула из окна террасы.

— Неужели? А я думала компот, — она вытирала руки полотенцем и весело щурилась на солнце.

Женя звонко рассмеялась:

— Мама, ты такая смешная! Я хотела сказать, что вода в пруду на доску похожа, на которой ты белье стираешь.

— Ах, вот оно что, — мама откинула с лица челку и призывно махнула рукой: — А ну-ка, мыть руки и быстро за стол.

— Я не хочу есть, мама, — Жене хотелось снова пойти к пруду.

— Никаких «не хочу», — тон мамы сделался строгим и не терпящим пререканий. — Чтобы через три минуты была за столом.

Женя обернулась на стиральную доску пруда, вздохнула и отправилась на задворки, где висел жестяной рукомойник. Пока Женя мылила ладони куском коричневого хозяйственного мыла, со стороны щелястого сарайки неподалеку раздался голос тети Маши:

— Ну, Мурка, ну, потаскуха! — такого слова Женя еще никогда не слышала и принялась смывать мыльную пену с рук, чтобы узнать, в чем дело. Тут же появилась мама, на ходу спрашивая:

— Ты это что, Маша? При ребенке такие слова!

Из сарайки вышла тетя Маша, держа на ладонях крошечного котенка рыжей масти.

— Да Мурка учудила, забрюхатела. А где окотилась, непонятно. Только сейчас объявилась, потас…

— Тсс! — грозно и предостерегающе прижала палец к губам мама, а Женя и не слышала: она наскоро вытерла руки полотенцем, висевшим у рукомойника, и уже бежала навстречу тете Маше, желая хорошенько разглядеть рыжее чудо.

— Ой, какой хорошенький! — она взяла ладонь тети Маши в свои руки и принялась рассматривать котенка. Он уже не был слепым, и на ладони ему было тесновато. Лежа на спине, он пытался перевернуться, громко и жалобно мяукая.

— Надо мешок найти, — сказала тетя Маша.

— Зачем мешок? — заподозрив неладное, спросила Женя, осторожно гладя котенка пальцем.

— В пруду топить, зачем еще, — недовольно фыркнула тетя Маша. Женя ахнула:

— Не надо топить, он же живой!

— Там еще трое таких же, — кивнула тетя Маша головой в сторону сарайки. Из распахнутой дощатой двери выходила Мурка, вертя головой и пытаясь отыскать своего детёныша.

— Маша, в самом деле… — покачала мама головой. — Не бери грех на душу.

— А куда мне их девать? — пожала плечами тетя Маша. — Расплодятся — лови их потом по огородам.

Женя осмелела и выпростала котенка из ладоней тети Маши, прижала к груди.

— Можно дачникам раздать, — предложила она. Котенок перестал мяукать и принялся карабкаться на плечо Жени. Она присела на корточки перед Муркой и сказала:

— Вот твой сыночек, Мурка, не волнуйся!

— Дачникам? Нужны они им, — уперла руки в бока тетя Маша.

— Ну, тетя Маша? — посмотрела на нее Женя снизу вверх. — Нельзя их топить!

— А раз нельзя, вот и раздай их дачникам, — сказала тетя Маша. — А не раздашь — себе забирай. Вот мама обрадуется, — и она подмигнула маме. Та улыбнулась:

— Раздаст, никуда не денется. Защитница сирых и убогих.

Женя вернула котенка Мурке и та тут же принялась его вылизывать, а Женя стала прыгать и кричать:

— Я юннат, мама! Я обязательно их раздам!

— После обеда раздашь, — кивнула мама. — А сейчас марш снова мыть руки.

— Мама, я же их уже мыла! — перестала прыгать Женя, но мама была непреклонна:

— А котейку кто тискал? Марш немедленно! Юннат.

После обеда Женя нашла в сарайке небольшое лукошко, с которым год назад ходила по грибы, выстлала дно свежесорванной травой, постелила сверху платок, усадила на подстилку котят и отправилась по поселку в поисках дачников. Мурка тревожно ходила по двору, мяукала — искала детей. Мама присела возле нее на корточки, погладила и виновато сказала:

— Ах, Мурка, а ведь котята к тебе больше не вернутся. Извини, но лучше так, чем в мешок и в пруд…

С крыльца отозвалась тетя Маша:

— Да никому они не нужны, пискуны эти. Женька всех обратно принесет, вот увидишь. Кому нынче мышеловы нужны?

— И что же, ты их в мешок посадишь? И к пруду понесешь?

Тетя Маша махнула рукой:

— Да никуда я их сажать не стану. Пусть бегают. А то мне их топить хочется...

— Раздаст их Женька. Нипочем назад не принесет. Больно ты ее мешком напугала.

— Не напугаешь — не раздашь! — рассмеялась тетя Маша. — Ничего, Мурка через год еще в подоле принесет, так ее растак… Что, Мурка, мужиков тебе не хватает? Всё бы по котам шляться.

— Эх, сестра… Детей ей не хватает. Вон как ищет. Потому и по котам ходит.

Тетя Маша невесело усмехнулась:

— И верно. Всё как у людей…

Солнце уже начало падать за крыши соседских домов, когда Женя вернулась.

— Мама, давай оставим рыжего себе! — горячо попросила Женя, подняв руки с лукошком к груди. На дне барахтался пушистый комок, будто осколок солнца, заплутавший среди веток.

— Что, никто не позарился? — спросила тетя Маша. Женя посерьезнела:

— Не в этом дело. Я сразу захотела его оставить, — она подняла глаза на маму: — Можно, мама?

Мама прищурилась:

— А учиться будешь прилежно?

— А разве я не прилежно до сих пор училась? — удивилась Женя. Мама рассмеялась:

— Ладно, возьмем твоего рыжика.

Женя запрыгала от радости, и котенок в корзинке замяукал, пытаясь удержаться на месте.

— Тише ты! — остановила дочь мама. — А назовем его как?

— Васькой!

— А вдруг это Василиса? — хохотнула тетя Маша. Женя пожала плечами:

— Ну, значит, будет Василиса. Когда разберемся.

А мама вдруг посмотрела за спину Жени, и лицо ее сразу стало серьезным. Женя и тетя Маша обернулись: в калитку входил отец. Он был хмур и сосредоточен.

— Саша, что случилось? Почему ты приехал?

Папа снял кепку и пригладил волосы на голове.

— Война началась, — сказал он негромко и торжественно. — Придется возвращаться в Ленинград.

ПРОЩАЛЬНЫЙ ПОДАРОК

Бабушка всплеснула руками и опустилась на стул.

— И надолго ли?

Мама, деловито орудуя в шкафу, пожала плечами:

— Может, на неделю, а может и на месяц.

Женя стала рядом с мамой и решительно сказала:

— Мама, я тоже хочу строить укрепрайон!

Мама достала из шкафа потертую блузу и улыбнулась:

— Без тебя обойдемся. А ты за бабушкой присмотришь, и к школе надо готовиться.

— До школы еще целых два месяца!

— Вот и хорошо, значит, лучше подготовишься.

Из коридора донесся звонкий голос тети Капы:

— Бугровы, смотрите, что ваш Васька притащил!

Женя тут же выскочила вон.

У входной двери сидел Васька и держал в зубах крошечную серую мышь. Увидев хозяйку, не спеша подошел к ней и положил добычу у ног.

— Ишь ты, — восхитилась тетя Капа. — Хвастается!

— Мама, посмотри скорей! — крикнула Женя и из комнаты вышли мама и бабушка.

— Что стряслось? — спросила мама, увидела трупик мыши и пронзительно взвизгнула. — Фу, какая мерзость! Немедленно выкинь!

Женя присела на корточки и погладила Ваську.

— Мама, ну как ты не понимаешь! Он же пришел показать, что он не дармоед какой-нибудь, а честный кот.

— Выбрось сейчас же, чтобы я эту дрянь здесь не видела! — сказала мама и поспешно вернулась в комнату. Бабушка покачала головой и тоже ушла. Жене было жутко смотреть на мертвую мышь, но она пересилила себя, погладила Ваську по голове и сказала:

— Молодец, Вася! Ты настоящий охотник. Можешь съесть свою мышку.

Но Васька есть мышь не торопился и, даже, кажется, вовсе не собирался. Тогда Женя быстренько сбегала в комнату, оторвала от старой газеты «Ленинградская правда» кусочек и вернулась в коридор. Поборов страх, она завернула мышь в газету и отнесла в мусорное ведро. Потом снова подошла к Ваське и принялась гладить и чесать за ухом. Васька блаженно жмурился и замурлыкал.

— А мама уезжает строить укрепрайон, — сказала она коту. И тут дверь распахнулась и в кухню вошел отец. В руках он держал какой-то сверток.

— Папа, а мама уезжает строить укрепрайон!

Папа погладил Женю по голове и прошел в комнату. Женя подхватила Ваську и поспешила за отцом.

— Иду добровольцем, — сказал он. Бабушка заплакала и папа обнял ее: — Не надо, мама.

Мама печально смотрела на них, потом отложила юбку, которую держала в руках. Папа подошел к ней и они крепко обнялись.

— Папа, — позвала Женя отца, — ты уходишь на войну?

Папа поцеловал маму, вернулся к свертку и снял с него серую упаковочную бумагу. Это оказалась книга. Папа протянул ее Жене и сказал:

— Держи, дочь. Это тебе на память.

Книга была большая. Женя перехватила кота одной рукой, другой взяла книгу.

— Жюль Верн. Таинственный остров, — прочитала она. — Спасибо, папа. А ты надолго на войну?

— Конечно, нет, — улыбнулся папа. — Вот разобьем фашистов и вернусь.

Он отобрал у Жени Ваську, потрепал по рыжей шерсти и сказал ему:

— А ты остаешься за мужчину. Береги моих девочек, разбойник.

— Он мышь сегодня принес, — добавила Женя. Папа рассмеялся:

— Да? Вот молодчина. Добытчик! — он отпустил Ваську, взял Женю на руки, подбросил к потолку, словно она была маленькой и прижал к себе. — Прощай, дочь. Будь умницей.

ОДНО МОРОЖЕНОЕ НА ДВОИХ

— Мама, бабушка, у нас Нина! — возвестила Женя, ворвавшись в комнату. Нина поздоровалась и скромно стала у двери, держа школьный портфель обеими руками спереди.

— Обедать будете? — спросила бабушка, но Женя замотала головой, размахивая косичками:

— Что ты, бабушка, мы же с Ниной на день рождения к ее двоюродной сестре! А там сладкий пирог!

Мама спустила ноги с дивана, но Женя подскочила, удержала:

— Лежи, лежи! Что я, сама платье не надену?

Мама снова легла, спросила:

— Далеко живет сестра-то?

— На проспекте Стачек, — сказала Нина. — Дядя Витя с тетей Леной на Кировском заводе работают.

Из-за ширмы выскочила Женя. На ней было новое платье, белое в синий горох.

— Ну, как? — спросила Женя и закружилась на месте.

Мама кивнула, улыбнулась:

— Хорошо. Антонина Ивановна, повяжите Жене банты, пожалуйста.

Бабушка принялась за дело. Откуда-то вылез Васька, потерся о ноги Нины, она наклонилась к нему, погладила рыжую спинку.

— Какой он у вас яркий, — сказала она. Мама спросила:

— Вы сразу к сестре?

Нина помотала головой:

— Нет, что вы! Мы еще ко мне зайдем, у меня тоже красивое платье есть. Не могу же я в форме идти!

— Мама, я готова! — встала перед диваном Женя. Два белых огромных банта парили у нее над головой.

— Вот теперь другое дело, — сказала мама. — Ступайте. Женя, чтобы не позднее шести вечера дома.

— Хорошо! — Женя подхватила Ваську, покружилась с ним по комнате. — А ты остаешься за мужчину! — сказала она, отдала кота бабушке и они с Ниной выпорхнули за дверь.

Когда спускались по лестнице, Нина спросила:

— А мама у тебя болеет?

— Да, спину сорвала. Когда Лужский рубеж строила. Две недели как вернулась. Устала, там же много копать нужно было. А еще их бомбили фашисты. Хорошо, что всё кончилось!

Несмотря на то, что уже начался сентябрь, солнце припекало совсем как летом. Подруги сошли с трамвая на проспекте Стачек. Теперь предстояло пройти пешком. На углу в тени дома стояла тележка с мороженым. Тетка-продавщица в белом халате и чепце обмахивалась картонкой. Рядом вилась длинная очередь за пивом.

— Жень, вот бы мороженого сейчас! — сказала Нина, глядя на заветную тележку. Женя вздохнула и поправила банты на голове:

— Мне мама не разрешает без нее мороженое покупать.

— И мне… — согласилась Нина, но тут же хитро улыбнулась и добавила: — Зато папа разрешает. Гляди!

И она как фокусник достала откуда-то пару монет.

— На одно хватит.

Женя глядела на деньги в руке Нины и думала лишь о том, что, съев мороженое, она обманет маму, а маму обманывать она не умела и не хотела. И потому даже лакомство, съеденное вот так, тайком, было бы не таким вкусным, как если бы его разрешила съесть мама.

Женя тяжело вздохнула и собралась уже сказать об этом Нине, как вдруг что-то случилось.

Нестерпимо громко треснуло на другой стороне улицы, блеснула жуткая вспышка, и вокруг засвистело и засекло по булыжной мостовой каким-то крошевом. Тут же треснуло еще чуть дальше по улице, еще и еще, а Женя стояла и не понимала, что происходит. Всё было как в мутном непонятном сне. Она вдруг отчетливо и во всех подробностях увидела, как белый халат мороженщицы окрасился красным и та, прямо со своей картонкой, без единого звука, навзничь валится прямо на тротуар и лежит, неподвижно уставившись на очередь за пивом. А в очереди провалы: вот только что все стояли плотно друг за другом, и уже то тут, то там не хватает людей. Грохнуло еще, и Женя увидела, как мужчина в белом костюме и шляпе, роняет полную кружку и нелепо оседает прямо под ларек и его брюки темнеют от разлитого пива. Снова громко треснуло, и на другой стороне улицы медленно и нехотя обрушился кирпичный дом и стёкла брызнули из разбитых окон прямо на мостовую. Кажется, кричали люди, но Жене казалось, что она оглохла, в уши будто набили ваты, она потрясла головой и увидела, как неподалеку лежит мужчина в военной форме и отчаянно машет ей рукой. Она вгляделась в его лицо и вдруг поняла, что он кричит ей два простых слова: «Девочка, ложись!» Но Женя помотала в ответ головой и сказала, не слыша своего голоса:

— Я не могу, у меня платье… Мама заругает.

А военный уже подскочил, и грубо и сильно повалил прямо на усыпанную каменной крошкой мостовую и горячие булыжники под ладонями напомнили о лете, безнадежно потерянном в этот невозможный и жуткий день.

И тут Женя вспомнила о Нине. Лёжа, она покрутила головой, отыскивая ее, и тут же увидела. Она лежала совсем рядом, не мигая смотрела запорошенными песком глазами в небо, а в уроненной руке между пальцами блестели монеты.

И тут Женя закричала.

ЗАРЕВО НАД ГОРОДОМ

Вот уже четвертый день Женя не ходила в школу. После обстрела у Кировского завода она была невредима, ни одной царапины не было на ней, но врач, делавший осмотр, велел несколько дней не пускать ее на занятия. Наверно, еще неделю назад Женя обрадовалась бы этому, но только не сейчас. Она вспоминала Нину и никак не могла поверить, что ее больше нет, и они никогда больше не увидятся в школе, и никогда уже подруга не предложит ей съесть одно мороженое на двоих тайком от их мам. Немного отвлечься от этих страшных мыслей ей помогал Васька, который сидел у нее на коленях и подаренная папой книжка. В книжке помимо повествования были чудесные картинки. Всё это уносило Женю на далекий остров, полный интересных приключений и таинственных происшествий. К тому же в субботу после уроков к ней зашел весь ее класс вместе с учительницей, но веселиться девочки не могли, будто боясь потревожить память погибшей одноклассницы. Они немного поиграли с Васькой, посмотрели картинки в книге «Таинственный остров», потом попили чаю и ушли.

Мама запретила бабушке причитать, но та забывала, то и дело начинала вздыхать, креститься и всхлипывать. Потом обрывала себя, подходила к Жене, и прижимала ее голову к своей груди. Гладила, повторяла: «Ну, ничего, ничего, всё образуется» и оставляла ее в покое. Что могло образоваться, Жене было непонятно, но расспрашивать бабушку она не хотела, и все это так и повторялось раз за разом.

…Женя ждала своей очереди в уборную, стоя в большой кухне — кухня служила одновременно и прихожей, сюда вела общая дверь с черной лестницы, в кухне же сходились все двери комнат их коммунальной квартиры. У своего керогаза возилась тетя Капа и делилась с мамой, моющей посуду, новостями:

— …У Исаакия пушки зенитные вчера стреляли. Говорят, немецкие разведчики летали. На стенах малюют надписи «бомбоубежище». У нас одно рядом, через несколько домов, во дворе. Ой, что-то будет…

— Известно, что, — отвечала мама, гремя посудой в мойке, — война идет.

— Ты-то, что ли, оклемалась? — спросила тетя Капа.

— Что мне сделается, — будто бы равнодушно пожала плечами мама. — На работу завтра выхожу, насиделась дома.

— И как там у вас, на почте? Много писем?

— Хватает.

— А твой пишет?

Мама не успела ответить: с улицы раздался вой сирен.

Из уборной, сопровождаемый грохотом спущенной воды, вышел Аарон Моисеевич.

— Что случилось? — спросил он. Мама бросила недомытую посуду и скомандовала:

— Быстро одеваться. Это воздушная тревога.

— А как же… — Женя кивнула на дверь в уборную, но мама перебила:

— В бомбоубежище сходишь. Живо одеваться!

Из двух своих комнат выглянули Чижовы. Мама скомандовала:

— Берите только документы и живо во двор!

Все засуетились — маме доверяли все жильцы коммунальной квартиры, уж она-то повидала всякого во время работ под Лугой.

По лестнице спускались все вместе, по-соседски, стараясь не отрываться и не отставать. Женя несла Ваську на руках. Во дворе пришлось немного постоять, дожидаясь Аарона Моисеевича. Сирены выли волнами, то затихая, то ревя в полную мощь и тут же, перекрывая эту какофонию, стало слышно в небе гул моторов.

— Летят! — ахнула тетя Капа, задирая голову к квадрату неба.

— Аарон Моисеевич! — позвала мама старика и он появился из двери, запыхавшийся и бледный от страха. Все двинулись на улицу, смешиваясь с ручейками жильцов из других квартир. Кто-то причитал, кто-то плакал, звал маму малыш на руках у подростка.

Когда вышли на Герцена, в небе уже реяли черные тени фашистских самолетов. Люди торопливо стекались в арку дома, на котором была намалевана белой краской стрелка и надпись «Бомбоубежище».

В убежище было сумрачно и пахло свежей известкой. Не успели Женя с бабушкой и мамой найти себе место, как глухо раздались удары бомб.

— Где это? — спросил испуганно кто-то и ему тут же ответил из противоположного угла убежища молодой голос:

— У Московского вокзала. Известное дело, сначала по вокзалам бьют, чтоб отрезать пути…

— Тихо ты, специалист! — оборвал его седоволосый дедок. — Опосля поговоришь, коли захочется.

После этого все сидели тихо, с ужасом прислушиваясь к тяжким ударам. Среди них были слышны высокие голоса наших зениток.

Нашли три места, бабушка и мама сели, а Женя пошептала на ухо маме, что хочет в уборную. Мама забрала у нее Ваську, обежала глазами подвал и кивнула в сторону:

— Вон дежурная, подойди к ней.

Женя подошла к женщине в милицейской форме и вполголоса объяснила, что ей нужно. Та показала рукой в отгороженный угол, где стыдно и просто стояло обыкновенное ведро. Женя с сомнением посмотрела на него и обернулась на дежурную. Женщина пожала плечами и добавила:

— Не стесняйся, я покараулю.

Женя посмотрела на низкий потолок, в надежде, что бомбежка скоро закончится, но звуки разрывов так же мерно и жутко грохотали, и она поняла, что переждать не получится.

Кое-как закончив со своим невеликим делом, Женя как можно тише стала пробираться к своим. Ей было ужасно неловко и казалось, что на нее все смотрят. Не глядя по сторонам, она добралась до мамы с бабушкой, села на скамью и взяла у мамы Ваську. Кот волновался и время от времени порывался сбежать, но Женя крепко держала его, поглаживая по спинке и за ушами. И если в обычное время это ему очень нравилось, то сейчас он всё никак не мог успокоится, вздрагивал, вертел головой и коротко мявкал. Женю сморило от усталости и волнения, она задремала и проснулась от непонятных звуков. Это звучали фанфары отбоя. Женя вдруг поняла, что Васьки у нее на руках нет, сердце у нее упало, но она тут же увидела его на руках у мамы. Та покачала головой:

— Так бы и убежал он от тебя, соня.

Женя приняла кота, зарывшись лицом в его шерстку, и за все эти дни после гибели Нины слабо улыбнулась.

Когда выбрались из убежища и вышли на улицу Герцена, сразу увидели в просвете домов дымы от пожаров. В городе выли сирены пожарных машин и ветер доносил тяжкий запах гари. И небо полыхало жутким оскалом огромного зарева: горели Бадаевские склады.

ОГОНЬ С НЕБА

Сегодня было как-то особенно зябко и даже первые снежинки кружились в стылом воздухе, а кирпичные обломки разбомбленного два дня назад дома были припорошены, будто торт, на который насыпали сахарной пудры. Женя аккуратно обогнула разбросанные кирпичи, поравнялась со своим домом и вошла в арку, ведущую во двор. Навстречу, выдвинувшись из полумрака, кто-то шел. Женя испуганно шарахнулась в сторону, но тут же узнала Саньку из квартиры выше.

— Не бойся, Женька, свои! — сказал он насмешливо.

— А я не боюсь, — ответила Женя, поправляя платок и чтобы упредить дальнейшие насмешки Саньки, спросила: — А ты куда идешь?

— В школу, куда же еще, — по Саньке это и так было видно: из распахнутого пальто было видно форму, и еще он нес портфель. — Я во вторую смену.

— А, — кивнула Женя, собираясь идти дальше, но Санька добавил еще:

— А вечером дежурить на крышу пойду.

— А тебе не страшно? — спросила Женя: дежурить на крыше ходили все мальчишки.

— Вот еще! — презрительно фыркнул Санька. — Я тертый калач. Сам товарищ Семенов меня отметил.

Жене стало стыдно, что она ни разу не ходила дежурить и она неожиданно для себя самой вдруг спросила:

— Можно с тобой пойти?

— Куда тебе, — рассмеялся Санька. — Забоишься, небось!

— А вот и нет! — разозлилась Женя. — У меня папа на фронте.

Санька перестал смеяться и кивнул:

— Знаю. — Потом подумал немного и сказал: — Ладно, приходи в шесть вечера к конторе управхоза. Придешь?

— Приду, — ответила Женя решительно и тут в арке появилась мама. Она тащила за собой санки, в которых возили Женю, когда она была совсем маленькой, а на санках громоздилось нечто.

— Здрасте, тетя Мила, — сказал Санька. — Это у вас буржуйка?

Мама устало кивнула, а Санька тут же предложил:

— Давайте помогу.

И они вдвоем с мамой затащили печку в квартиру, а Женя несла секции трубы, а после принесла снизу и санки.

А в комнате уже вовсю хозяйничал Санька, сказал, где лучше поставить печку, объяснил, что надо подложить под днище кирпичей и показал, как лучше приладить трубу к форточке. А потом вспомнил, что надо идти в школу. Прихватил портфель, надел кепку, сказал:

— Ладно, мне пора. Если что, зовите, помогу.

— Спасибо, Саня, — мама виновато улыбнулась. — Ты извини, нам тебя даже угостить нечем.

— Я не за угощение, — махнул рукой по-взрослому Санька и шагнул к двери в коридор. Женя спохватилась: надо было предупредить маму о дежурстве.

— Мама, я вечером с Санькой решила пойти. Дежурить на крышу.

Женя боялась, что мама не позволила бы ей это сделать, но пока здесь еще был Санька, который так им помог с буржуйкой, то была надежда, что она согласится. А мама как-то даже равнодушно сняла с головы платок и просто кивнула:

— Ступай. — И сказала вдогонку Саньке: — Ты присмотри за ней там, ладно, Саня?

— Конечно, присмотрю, — серьезно и просто, как взрослый мужчина, сказал он и вышел. И тут же запричитала бабушка:

— Это куда же дитя? Неужто зажигалки ловить?

— Перестаньте, Антонина Ивановна, — отозвалась мама. — Все воюют так, как могут и умеют. Что уж тут поделаешь. — И повернулась к Жене: — Кормили тебя в школе?

— Дуранду давали. С пшеном, немного.

Мама сидела на стуле усталая, постаревшая. Закрыла глаза, покивала:

— Ну, хоть что-то. А то ведь совсем паек урезали...

Когда время близилось к шести вечера, Женя вошла в парадную, подошла к дверям квартиры на первом этаже, где была контора. Потянула ручку, вошла.

Она уже как-то была здесь с мамой и потому уверенно прошла по пустому коридору до первой комнаты. Здесь стоял массивный стол с зеленым сукном на столешнице, висели на стене карты Ленинского и Октябрьского районов. За столом сидел управхоз товарищ Семенов, ветеран гражданской и финской войн, за ним на окне скрестились белые полосы бумаги. На стульях под картой сидело несколько мальчишек, среди них был и Санька. Женя поздоровалась.

— Ага, это и есть твоя напарница? — добродушно кивнул на Женю товарищ Семенов и с трудом поднялся из-за стола. Санька вскочил со стула, сдернул кепку:

— Так Славка Новиков поранился намедни, а она и вызвалась.

Товарищ управхоз обошел стол, скрипя своим протезом, встал напротив Жени. Серьезно оглядел, покивал. Спросил:

— Не заробеешь?

Женя отчаянно покрутила головой: нет, мол.

— Хорошо, — просто согласился Семенов. — Только чур Саньку слушать и вперед него в пекло не лезть. Ясно, Бугрова?

Женя горячо кивнула и даже осмелилась добавить:

— Ясно, товарищ Семенов.

По лестнице следовало подняться на последний этаж. Когда миновали площадку второго этажа, одна из дверей распахнулась и из нее вышел Женин сосед Веня. Его семья занимала в их квартире целых две комнаты и имела выход на парадную лестницу. Веня жевал кусок хлеба и собирался куда-то идти. Увидев Женю и Саньку, спросил:

— Куда это вы?

— На кудыкину гору, — отозвался Санька. — А ты куда?

— А нас эвакуируют, — старательно и гордо выговорил Веня новое слово. Санька равнодушно дернул плечом:

— Скатертью дорога. А мы на крышу дежурить идем. Зажигалки будем тушить.

— Ну да? — у Вени загорелись глаза. — А мне с вами можно?

— Тех, кто в эвакуацию, брать не велено. Товарищ Семенов лично запретил, — соврал Санька и они с Женей стали подниматься дальше по лестнице.

На площадке последнего этажа в углу лежали набитые песком женские чулки: Женя помнила, как мама и бабушка сдавали свои старые чулки именно для такого дела. И ей даже стало немного обидно, что ее чулок здесь нет, обе ее пары были новые, ни разу не штопанные. Здесь они взяли двое длинных щипцов, брезентовые рукавицы и стали у последнего пролета, который вел дальше, на чердак. Тут только Женя заметила у Саньки на ремне висевшие железки, похожие на шестеренки.

— А что это у тебя за звездочки? — спросила она — железки были круглые, числом три и были они нанизаны на Санькин ремень как баранки на бечеву. Санька фыркнул:

— Скажешь тоже, звездочки! Это стабилизаторы зажигалок. Чтобы они падали точнее.

На крыше до этого Женя никогда не была — этим занимались и были тем горды мальчишки. Но теперь это была не забава и не пустое бахвальство: здесь, чувствовала Женя, и был в числе прочих, рубеж обороны города. И этим, казалось ей, она вставала рядом с папой, и вместе с ним защищала родной Ленинград.

Город лежал под ними черный, без единого огонька, будто мертвый. Но Женя знала, что это не так, что выглядеть таковым ему было необходимо, чтобы не открыться фашистским летчикам. На фоне светлой полоски неба лишь высился Исаакий, с выкрашенным в защитный цвет куполом. Женя обернулась и увидела две бесформенные фигуры: одну, ближе и крупнее, на Александровской колонне, другую, маленькую — на шпиле Петропавловского собора. Это были ангелы, укрытые для маскировки мешковиной. Понять, что это именно ангелы, человеку стороннему, не знакомому с Ленинградом, было бы сложно, но Женя сразу узнала их, и это придало ей уверенности, будто она встретила здесь старых знакомых. Теперь следовало осмотреть крышу внимательнее.

Она была хоть и поката, но не крута́ и по ней свободно можно было ходить, не боясь соскользнуть вниз, к жуткому краю. Торчали трубы старого печного отопления, засиженные и загаженные голубями. Ветер посвистывал в проводах, то тут, то там перечеркивающих небо.

— Осторожнее, — как раз указал на них и Санька, стоявший поодаль. — Головой не зацепи. — И позвал: — Иди-ка сюда.

Женя осторожно подошла. У ног Саньки стояло два ящика, наполненных песком. Рядом лежала лопата.

— Зажигалки будем тушить в песке, — он поднял щипцы и клацнул ими возле Жениного лица: — Вот ими схватишь ее и потащишь сюда, в ящик. Можно в любой. Здесь такие ящики по всей крыше стоят.

— А почему здесь воды нет? — спросила Женя. Ей казалось, что тушить что-либо горящее удобнее водой.

— Зима на носу, Бугрова, — сказал Санька. — Замерзнет здесь вода. На чердаке есть кадки с водой, да и там уже льдом покрываются.

Санька шагнул за ближайшую трубу и вышел оттуда, держа в руках что-то продолговатое.

— Это и есть зажигалка, — пояснил Санька. — Только стабилизатор скручен, — он похлопал ладонью по поясу, на котором болтались давешние «звездочки». — Я ее песком набил, для весу.

Он бросил зажигалку дальше по крыше, она упала, грузно громыхнув, покатилась по жестяному скату и остановилась у мачты, от которой уходили через улицу провода.

— Ну, что стоишь? — сказал Санька строго. — Вон твоя первая зажигалка упала.

Женя натянула рукавицы: в них было шершаво и неуютно. Взяла поудобнее клещи и побежала было вперед, но Санька окликнул:

— Не спеши! Здесь крыша, а не Летний сад.

Женя перешла на шаг, добралась до Санькиной болванки, раскрыла клещи.

— Стой не слишком близко, она искрами сыплет! — предупредил Санька из-за спины. Женя кивнула, сделала шаг назад и теперь только прихватила болванку.

— Сожми клещи, чтоб она не выскользнула.

Женя так и сделала, потом подошла к ящику, сунула туда железяку, разжала клещи.

— А теперь хватай лопату и сыпь песок из другого ящика прямо на бомбу…

Но учёба была прервана.

Раздался вой множества сирен: начиналась бомбежка. Женя удобнее перехватила щипцы и стала смотреть на небо. Послышался гул моторов.

— Главное не бойся, — услышала она Саньку. — Пусть за нас фашисты боятся.

Сначала ничего особенного не происходило, Женя уже видела такое с земли: немецкие самолеты пролетели где-то далеко сбоку, там забу́хало и засверкало. Ударили наши зенитки. Налетели еще самолеты. Зенитки били не переставая. Эта круговерть продолжалась минут десять.

Глядя в небо, Санька сказал:

— Может и не долетят до нас сегодня.

Но он ошибся. Еще одна группа самолетов приближалась к ним, и вот уже к вою моторов прибавился свист падающих бомб. Женя зажмурилась, а Санька схватил ее и поставил вплотную к трубе.

— Здесь стой, да глаза не жмурь! — велел Санька, и тут в крышу ударилось что-то черное и продолговатое. И сейчас же во все стороны от него посыпались искры. И это было очень красиво, но Женя поняла, что это и есть немецкая зажигалка. Искрящаяся железяка прокатилась по жести крыши и уткнулась в невысокое ограждение на краю. Санька тут же, перехватив удобнее клещи, кинулся к ней, а Женя заворожено смотрела на искры. Санька, обернувшись к ней, крикнул:

— Не считай ворон! Там еще одна!

Женя выглянула из-за трубы и увидела еще один фонтанчик искр. Она собралась с духом, подтянула рукавицы и мелкими шажками побежала туда.

Ревели моторы самолетов, била с площади Исаакия зенитная батарея, и ветер трепал выбившуюся из-под платка челку: ничего этого Женя не замечала, лишь одно видела она сейчас, подлый немецкий подкидыш, который она во что бы то ни стало должна была уничтожить.

Он лежал перед ней прямо неподалеку от ящика с песком и горячие, ослепительно белые искры летели во все стороны. Женя раздвинула клещи и постаралась с первого раза ухватить зажигалку, но не смогла: руки ходили ходуном от волнения и страха. Но страх этот был не от самой зажигалки, не от ее смертельных искр, а от того, что у Жени может не получиться расправиться с ней. Она перехватила клещи удобнее, примерилась, и прихватила овальное тельце. Получилось! Теперь нужно было дотащить ее до ящика с песком. Женя сжала клещи как можно сильнее и, пятясь, поволокла свою добычу прямо по жести крыши. С учебной чушкой было проще. Стараясь не спешить, она добралась до ящика, поднатужилась, оторвала бомбу от крыши, перевалила через бортик и разжала клещи. Тут подскочил Санька с лопатой и принялся закапывать зажигалку. Женя бросила клещи и тоже кинулась к ящику. Не успела она взять вторую лопату, как сноп искр иссяк, погребенный под песком шустрым Санькой. Они стояли, запыхавшиеся, над поверженной зажигалкой и Санька весело рассмеялся, легко хлопнув Женю по плечу:

— А ты молодец, Бугрова! Не сдрейфила.

Женя, счастливая, улыбнулась ему в ответ.

Когда усталая, но довольная Женя вернулась после дежурства домой, мама встретила ее заплаканная и тут же обняла, даже не дав раздеться.

— Ты что, мама? — испугалась Женя. — С папой что-то?

Мама лишь отрицательно вертела головой и сквозь слезы улыбалась. Бабушка простужено закашлялась, высморкалась в платок и, вытирая глаза, сказала:

— За тебя мы переживали, Женя. Не думали, что такое будет, да еще над нашим домом. Мама уж в контору побежала, искать тебя хотела…

— Да вы что?! — Женя рассердилась. — Я же дежурить пошла! Как папа, с немцами воевать!

— Ну, ну, — успокаивала ее мама, разматывая на ней платок и расстегивая пуговицы пальто. — Всё ты правильно говоришь. Ты лучше угадай, что Васька принес.

— Мышь, да?

Мама кивнула, но сказала другое:

— Крыску.

Женя привычно уже приготовилась нести добычу кота прочь, но мама неожиданно добавила:

— Мы ее решили… оставить. Бульон же можно сварить. Хоть какое-то мясо.

Освобожденная от пальто, Женя подбежала к сидевшему на коленях бабушки Ваське и обняла, и погладила:

— Вот и Васька работает, как все. Здорово, да?

ВОДА

Теперь, когда занятия в школе отменили, обязанностью Жени стало ходить за водой. Она даже не вспоминала то время, когда вода шла из умывальника в ванной комнате: настолько это теперь казалось небывалым счастьем, лучше которого была только еда и тепло.

Женя продела через ремень, опоясанный вокруг пальто кухонный черпак, подхватила ведерко, предназначенное для воды, взяла санки и пошла к выходу.

Теперь они не ходили через черную лестницу. Теперь, когда семью Чижовых эвакуировали, а профессор и его старенькая мама умерли, стало возможным ходить через их пустые комнаты и спускаться через парадную лестницу. Так хоть и было идти дальше, но эта лестница из-за ширины не вся была загажена, и можно было спуститься по относительно чистой от ледяных нечистот тропинке ближе к стене.

Женя привязала ведерко к санкам, пустила их перед собой и они съехали на площадку ниже, ударившись о стену. Потом, не спеша и придерживаясь за стену, двинулась Женя. Так она спустилась на первый этаж, миновала дверь в давно опустевшую дворницкую, мимо старинной печи и вышла на улицу, с трудом отворив тяжелую дверь.

На улице падал снег и развалины еще одного дома были густо припорошены им. Снег заметал следы бомбежек быстрее, чем они успевали окончиться. По тропинке между огромных сугробов Женя пошла посередине улицы. Расталкивая тишину, мерно стучал метроном из ближайшего радиорупора. Спустя несколько метров налево, к парадной, уходила еще одна тропинка и Женя свернула на нее. Здесь пройти дворами можно было, лишь пройдя через дом и выйдя черным ходом. Теперь предстояло пересечь двор, чтобы выйти к Мойке.

Женя дошла до середины двора и вздрогнула от неожиданности. На тропинке, ведущей к двери, лежала черная фигура человека. Он лежал навзничь и из его рта, похожего на черный провал, слабо шел пар от дыхания. Рядом стояли санки с бидоном и ведерком, в которых уже смерзлась вода. Жене предстояло пройти совсем рядом с человеком. Она неуверенно шагнула вперед. Человек даже не пошевелился. На его пальто, шапку и валенки уже изрядно нападал снег. Женя подошла ближе и остановилась.

— Простите, пожалуйста, — сказала она негромко. — Я не смогу помочь вам подняться, вы очень большой.

Человек лежал неподвижно, никак не дав понять, услышал он Женю или нет. Женя пошла по тропинке дальше, таща за собой санки с ведерком. Пройдя еще через один дом, Женя вышла на набережную Мойки. Так же через бежавшую сквозь сугробы тропку, она двинулась направо, потому что ближе к Синему мосту был спуск к реке.

Конечно, спуском, каким он был прежде, его назвать было трудно. Ни гранита набережных, ни ступеней под снегом видно не было, но тропинка все же вела именно туда. Здесь была наледь из-за постоянно плещущейся из ведер и бидонов воды. И это было самое трудное и опасное место. Женя немного постояла у начала спуска, собираясь с духом и пошла.

Ей удалось не упасть и она вышла на лед Мойки, так же густо заваленный снегом. Лишь посередине чернел провал проруби, сделанный когда-то немецкой бомбой, и теперь ему просто не давали заледенеть. У воды копошилось с десяток человек: обступив полынью, люди, кто чем мог, черпали воду. Женя пробралась ближе, найдя свободный краешек, примостила рядом санки, опустилась на коленки. Достала из-за ремня черпак и принялась не спеша наполнять ведерко. Черпак был у Жени неспроста. Тем из людей у проруби, кто запасся для этого дела, например, кружкой, приходилось сильно наклоняться, рискуя свалиться в воду. С черпаком на длинной ручке Жене было гораздо проще. Ведерко у Жени тоже было не таким как у всех. Как-то давно, еще когда за водой ходила мама, она поскользнулась здесь же, у выхода с набережной и упала прямо на ведро, помяв его. Выпрямлять она его тогда не стала и поняла его удобство лишь тогда, когда пришлось взбираться обратно на набережную по ледяной тропке. Мама зацепила наполненное ведро за дужку к ремню, перекинутому через плечо и так, почти не расплескав воду, доставила ее домой. Теперь точно так поступала и Женя.

Никто у полыньи не разговаривал. Никогда. Все сосредоточенно черпали воду. Слышно было лишь дыхание и плеск воды. Но вдруг кто-то из женщин охнул. Женя повернула голову и тут все увидели, как в полынье появился утопленник. Это была женщина, она плыла лицом вниз и концы обмотанной вокруг пальто белой шали полоскались, словно водоросли, по течению. Несколько секунд никто не двигался, но потом люди снова стали набирать из полыньи воду, стараясь не трогать утопленницу.

Женя не стала набирать полное ведро — всё равно никогда не удавалось донести его полным до дома. Остановившись на половине, она оставила черпак в ведре и дотащила санки до подъема. Здесь она отвязала ведерко от санок, сняла ремень, продела через дужку, сделала петлю и перекинула ее через голову. Веревку санок она приторочила за хлястик пальто и начала взбираться на набережную. Шаг за шагом, словно альпинист, она преодолевала подъем, ступая в обледенелые следы в снегу. Шаг, еще шаг, еще. Немного передохнув, Женя продолжала идти. Оказавшись на набережной и выйдя на обычную тропу, она вздохнула с облегчением. На этот раз обошлось без падений и потери воды, которую тогда пришлось бы набирать снова. Укрепив ведерко на санках, Женя побрела обратно до дома.

Оказавшись во дворе, Женя с волнением двигалась к упавшему человеку. Он так и лежал, где упал, но теперь ни ведра, ни бидона на санках не было. К тому же человек был теперь бос и без шапки. Приглядевшись к его лицу, Женя вздрогнула: у человека вместо щек не было ничего и сквозь эти невероятные и страшные дыры были видны зубы. Женя отвернулась и как можно быстрее пошла прочь.

Проделав в парадной всё то, что она делала перед подъемом на набережную, Женя начала подниматься по ступеням, на этот раз обеими руками упираясь в изгаженные ледяными потеками ступени — так было больше шансов не упасть и не потерять воду.

Когда Женя уже была дома, а ведро стояло у буржуйки, в дверь комнаты поскребся Васька. Женя открыла и сильно отощавший кот вошел, и положил новую добычу у ног Жени.

— Что это ты принес? — присела она рядом. На паркете лежала синичка. Женя осторожно взяла ее в руки и поняла, что птица замёрзла: тельце было твердое и холодное как лед.

— Бедная… — пожалела Женя синичку и погладила кота: — Умница, Вася. Если она не оживет, когда оттает, мы ее сварим и тебе будет кусочек, и бульона полакать.

Женя подошла к бабушке:

— Бабушка, посмотри, что Васька принес!

Но бабушка была в забытьи, и лишь ее тяжелое, хриплое дыхание доносилось до Жени.

Вечером, когда мама вернулась с почты, уже обмякшую синичку ощипали и тщательно выпотрошили, стараясь сохранить всё мясо, какое имело крошечное тельце. Васька сидел рядом и терпеливо ждал.

— Мама, я боюсь отпускать Васю из квартиры, — сказала Женя. — Вдруг его кто-нибудь поймает? Его же съедят!

Мама вздохнула, колдуя над тушкой синички:

— А как же он будет добывать своих мышек-синичек? Тут нам на него придется надеяться, чтоб он сумел себя защитить. А как же иначе? А на одном хлебе нам вчетвером долго не протянуть…

ХЛЕБ

Вылезать из-под груды одеял наружу очень не хотелось. Хотя и так было холодно, но без всего этого было еще холодней, особенно поначалу. Женя нащупала у себя на животе теплый комок Васьки, сдвинула его в сторону, бабушке под бок и стала выбираться из-под одеял и пальто.

Слушая, как бабушка глухо кашляет, Женя сделала свои невеликие дела у поганого ведра и, пока это всё не замерзло, отнесла через коридор к черной лестнице. Стараясь не забрызгаться, Женя перевалила ведро через перила и вывалила содержимое вниз. Вернулась в комнату, кое-как ополоснула руки и принялась собираться. И тут она вспомнила свой сон. Ей казалось, что сны она давно уже не видела или не могла вспомнить, потому что голова была занята повседневными заботами, но этот почему-то остался в ее памяти.

…Ей приснилось, что она ходит по квартире в поисках того, что можно сжечь в буржуйке и в квартире профессора, за огромным сундуком, находит буханку хлеба. Тот самый, довоенный, испеченный из настоящей муки без всяких добавок. Счастливая, Женя бежит к своим и…

И тут сон обрывался, потому что Женя проснулась от звуков бомбежки, но снова заснула. И вот теперь сон вспомнился.

Женя достала из сокровенного места под половицей в углу хлебные карточки, взяла бабушкину сумку и пошла темным коридором к лестнице.

На улице гнала ветер со снегом вперемешку метель, идти пришлось еще медленнее. Булочная была недалеко, но сейчас темнеющей обыкновенно очереди видно не было до того самого момента, когда Женя наткнулась на самого первого человека, стоящего в ней. Женя прошла вдоль безмолвной и бесконечно терпеливой ленты людей и стала в самом конце за высоким стариком в лохматой шубе.

Женя не помнила, сколько времени стояла в очереди. Она поняла, что уже скоро, по тому, что метель прекратилась и стало чуточку теплее. Она вынырнула из дремы и поняла, что очередь втянула ее в магазин. Она машинально сосчитала людей, что стояли перед ней: тетка в телогрейке, мальчишка в драном треухе, старик в очках, тетка в старинном пальто с воротником из какого-то драного меха, старик в шубе. Пятеро.

Продавщица казалась толстой из-за множества одежд, надетых все одна поверх другой, и сверху все это было затянуто давно не стиранным белым халатом, готовым лопнуть от натуги. То, что продавщица вовсе не была толстой, было видно по костистому, сосредоточенному лицу и острым пальцам, быстро и привычно резавшим хлеб. Глядя на эту продавщицу, Женя всегда думала, что она, эта женщина, очень счастливый человек, потому что режет хлеб и наверняка имеет лишний кусок сверх своей карточки.

Когда очередь дошла до мальчишки, продавщица, сверкнув на него глазами, сказала:

— Без карточки не отовариваем, сколько раз говорено.

Мальчишка сорвал треух и стал слезно причитать сорванным донельзя голосом:

— Нету карточки, потерял, украли карточку. Тётенька, дай хлебца, дай хоть капельку!

Он всё канючил, а очередь молчала, и на его место уже стал старик в очках. Подал свою карточку, продавщица взяла, ножницами привычно и споро отстригла положенные квадратики, вернула, взялась за нож. Мальчишка всё клянчил. В его голосе не было слёз, и говорил он всё это скороговоркой, давно заученной и повторенной многажды, а взгляд его, не отрываясь, следил за ножом продавщицы, и была в нем тоска, вожделение и страшный, непередаваемый ничем ужас.

Потом продавщица занялась женщиной с воротником и, когда уже было отмерена одна порция иждивенца, сто двадцать пять граммов и одна рабочая, двести пятьдесят, мальчишка вдруг замолчал, шагнул к прилавку, схватил хлеб с прилавка, запихал себе в рот всё сразу и принялся жевать. Он не пытался убежать, он просто стоял и жевал, и на его лице читалось блаженство пополам с нечеловеческой усталостью. Женщина закричала высоким жутким голосом, вцепилась в мальчишку и они упали на пол. Женщина неумело била его по лицу, а он, нисколько не отбиваясь, будто вовсе не замечая ударов, поспешно жевал, давясь и спеша проглотить всё.

Женя добралась до парадной, как можно быстрее поднялась на свой этаж и, лишь войдя в квартиру, вздохнула с облегчением. В сумке лежали драгоценные кусочки хлеба, три порции по сто двадцать пять граммов. Проходя мимо двери одной из комнат профессора, она вспомнила давешний свой сон и остановилась. От бабушки она знала, что бывают «сны в руку», будто бы сообщающие о том, что непременно случиться и решила проверить, так ли это.

Двери в комнату профессора не было, ее недавно кто-то снял на дрова. Женя шагнула в комнату.

Вся мебель, что оставалась после смерти профессора, тоже была уже разобрана жильцами и сожжена в печках. Не пожалели и книги. Даже паркет был частично разобран, но еще оставался участок у одного из двух окон, где он был: сюда всё меньше приходили, потому что стало некому приходить. Теперь сюда ходила только Женя, отдирая доски для своей буржуйки. У профессора тоже была буржуйка, она и сейчас стояла здесь — одинокая, покрытая сажей и инеем. Вообще-то у профессора в комнате была настоящая печь, но она давно не служила жильцам, когда провели паровое отопление. А сейчас и дров не было.

Из мебели здесь оставался огромный старинный сундук, невесть как оказавшийся у профессора. Сундук был потемневший, окованный железом, и сейчас он стоял с распахнутой крышкой, похожий на чудище с разинутой пастью. Как-то Женя вместе с мамой пытались разобрать его на дрова, но затея оказалась невыполнимой: сундук стоял, словно крепость и не поддавался.

Женя, проходя мимо него, заглянула внутрь, хотя знала, что он пуст. За сундуком тоже ничего не оказалось. Сон обманул Женю. Она уже собралась было уходить, но помедлила. В углу стояла та самая печь с заложенным дымоходом. Женя представила, как было бы здорово ее растопить, если бы она была действующей, как бы она всю комнату согрела и грела бы еще долго после того, как дрова прогорели бы. Она подошла к изразцовому боку печи и потрогала рукой в варежке. Печь была холодая, словно гора льда. Женя присела, и открыла дверцу топки. Представила, как когда-то здесь плясал огонь. Вдруг там остались старые угли? Она нагнулась ниже и заглянула глубже, и вдруг в темноте топки что-то матово блеснуло. Женя осторожно, будто боясь обжечься, полезла в топку рукой, нащупала нечто гладкое, ухватила и потащила к себе. Вскоре в руках у Жени была темно-зеленая бутыль, в которой плескалась какая-то жидкость. Бутыль была закупорена пробкой. Чтобы ее вытащить, Жене пришлось повозиться. Ей показалось, будто она тот самый пионер Волька из книжки Лагина про старика Хоттабыча и сейчас он действительно появится из бутылки. А вдруг там масло? Вот обрадовалась бы мама! Тогда и бабушка, наверное, поправилась бы…

В бутылке оказался керосин. Конечно, он не был съедобен, но Женя знала, что это всё равно очень ценная вещь.

И тут она вспомнила про Саньку. Как он там? Она не видела его уже очень давно.

Женя положила бутыль с керосином в сумку и вернулась на лестницу. Преодолев два пролета по желто-коричневой наледи, она подошла к приоткрытой двери, потянула за ручку.

В коридоре было сумрачно и пусто. Она прошла до двери, ведущей из парадной части квартиры к комнатам проще, где раньше жили кухарки и все те, кто обслуживал господ. Расположение комнат здесь было такое же, как и в квартире, где жила Женя. Она знала, что семья Саньки жила в крайней комнате справа от кухни. Дверь была прикрыта и Женя потянула за ручку.

Здесь было еще темнее, чем в коридоре — единственное окно было завешено одеялом. Присмотревшись, Женя увидела сбоку от двери на полу пеленашки: труп, завернутый в простыню. Посередине комнаты стояла давно не топленая буржуйка, а справа у окна стояла большая кровать, заваленная тряпьем. Женя медленно подошла к ней, пытаясь понять, есть ли тут кто-то живой.

— Эй, Санька! — позвала она негромко. Никто не отозвался. Женя подошла ближе и, ожидая наткнуться на мертвеца, отвалила на сторону полу черного пальто, потом еще одно и край прожженного одеяла. Показалась чья-то рука в варежке.

— Эй! — снова позвала Женя и потрясла руку. Рука дернулась, сжалась в кулак, снова разжалась. Из под тряпья послышался голос Саньки:

— Иди к черту…

— Это я! Женя!

— А… — равнодушно ответил Санька. Женя покопалась среди пальто и одеял и выпростала, наконец, лицо Саньки. Оно было чумазым, осунувшимся и безразличным ко всему.

— Санька, тебе керосин нужен? — сказала Женя. — Я тебе отолью.

— На кой он мне?

— На хлеб сменяешь.

Санька не ответил. Закрыл глаза и будто задремал. Женя потрясла его за руку. Он вяло отозвался:

— Иди к черту.

Тогда Женя стянула варежку со своей руки, слазила в сумку, на ощупь развернула тряпицу, в которую был завернут хлеб и отщипнула кусочек. Затем поднесла к лицу Саньки и сказала:

— Поешь, Санька!..

Почуяв запах хлеба, Санька открыл глаза. Женя сунула ему в рот кусочек и он жадно схватил его и, почти не жуя, проглотил. В глазах его появилось осмысленное выражение.

— Дай еще! — потребовал он, но Женя, поджав губы, тихо ответила:

— Прости, Санька, у меня еще мама и бабушка.

— А мои всё, — зло бросил он сквозь зубы. — Мамка спелёнута, а бабка тут, рядом со мной.

— Ты держись, Санька, — сказала Женя, пятясь от кровати. — Хочешь, я и для тебя за хлебом ходить стану? Где твои карточки?

— Потерял, — услышала Женя. — Уходи отсюда, поняла?

Женя повернулась и вышла из комнаты.

Женя честно рассказала маме, что дала немного хлеба Саньке. Мама лишь покачала головой, но ничего не сказала. Мама не разрешала съедать весь хлеб сразу, делила его на порции, и выдавала строго утром и вечером. Бульон из мышек, приносимых Васькой, тоже нельзя было выпивать весь за один раз. Женя гордо предъявила маме бутыль с керосином. Мама обрадовалась:

— Можно обменять хотя бы на дуранду, если на хлеб не получится. Или на землю с бадаевских складов: говорят, она сладкая, можно в воде растворять и пить.

Поужинали тем, что еще оставалось, через ложечку попоили бабушку бульоном. Она слабела с каждым днем всё сильнее и кашель ее становился все более тяжелым и глухим. Потом положили в буржуйку доски найденного в сугробе стула и легли в одну постель к бабушке. Васька тоже пришел, забрался под ворох одежды и свернулся калачиком на Женином животе. Она обняла его ладонями в варежках и стала проваливаться в сон.

Ей приснилось лето за городом, пруд у дома тети Маши, похожий на стиральную доску, сосны и россыпь солнца, пробивающаяся сквозь недалекие рябины. Но солнце почему-то не грело, было холодно и тоскливо. Женя вышла на дорожку, проходящую по поселку и увидела, что вся она заставлена санками с пеленашками. Потом оказалось, что это вовсе не поселок, а их улица в Ленинграде, и пеленашки вдруг оказались сугробами, между которыми шла Женя. А потом вдруг стала выть уже подзабытая сирена, оповещавшая о бомбежке. Она выла надсадно, а бомбежка всё не начиналась. Жене не было до неё дела, она шла за водой…

Женя открыла глаза. Сирена всё выла и выла, и вдруг Женя поняла, что это вовсе никакая не сирена. Это орал Васька, лазая поверх одеял.

— Мама, что это с Васькой? — сонно спросила Женя и вдруг поняла, что мамы рядом нет. Тогда она села в постели и увидела, что мама срывает одеяло с окна.

— Мама, что ты делаешь? Холодно же! — сказала она, но мама не слушала. Сняв и отбросив одеяло, мама пыталась распахнуть фрамуги окна с осколками стекла. Женя слезла с постели, подошла к маме, потянула ее за пальто:

— Мама!

Мама, наконец, обернулась к ней:

— Угорели мы, Женя. Хорошо, Вася разбудил, почуял. Труба у нас отошла, вот здесь, — Мама показала, где отошла труба и добавила: — Беги к двери, открой настежь, пусть проветрится.

У Жени кружилась голова и подташнивало, но она всё сделала так, как велела мама. Холодный воздух лился через порог, но Женя его не чувствовала. Рядом беспокойно ходил туда-сюда Васька и терся о ноги. Кажется, он охрип, потому что открывал рот, будто мяукая, но слышно его не было.

— Молодец, Вася, — погладила его Женя. — Что бы мы без тебя делали…

Бабушка умерла под утро. Женя с мамой стояли над ее маленьким телом и негромко переговаривались.

— …даже если и довезем ее до Большеохтинского, чтоб похоронить по-людски, заплатить могильщикам нечем, — говорила мама. — Даже если бутыль керосина твоего отдать, все равно мало этого. Я слышала, за полтора кило хлеба хоронят как положено.

— Сейчас всё больше до больницы имени Куйбышева свозят, на Литейном, — сказала Женя: она слышала разговор в очереди за хлебом.

Мама вздохнула, пригладила седые волосы бабушки, отняла руку, сказала:

— Оставим ее здесь, дочь. В комнате Аарона Моисеевича. Спеленаем ее, да положим у окна. Оно разбито, холодно там. Авось долежит до весны. А там уже поглядим. А пока будем ее карточками отовариваться — лишнего хлеба не бывает.

НАСТОЯЩИЕ СОКРОВИЩА

Парадная лестница совсем обледенела от нечистот и теперь подниматься было проще по черной. Поэтому Женя свернула с Герцена сразу во двор. Она дотащила санки с ведерком до дверей, стала было отвязывать его, чтобы перевесить на шею, и тут заметила Ваську. Он не спеша шел через двор, ярким пятном выделяясь на снежной тропинке.

— Иди скорей, Вася, — позвала Женя и тут от стены позади кота отделилась фигура человека. Заросшее волосом лицо, надвинутый на глаза треух, душегрейка, валенки. Женя сразу почуяла беду и кинулась навстречу Ваське, но человек был быстрее. Он добежал до кота, кинулся на него сверху, накрыв полушубком, замотал кулём и бросился вон со двора в арку, ведущую на улицу. У Жени упало сердце. Она как могла быстро бежала, а на самом деле еле шла вслед убегавшему человеку — сил у нее не хватало. Человек уже скрылся за поворотом арки, а Женя лишь только приблизилась к ней. И тогда, собрав от отчаяния все силы, она закричала так громко, как могла:

— Вася! Помогите! Мама-а-а!..

Она ввалилась в темную арку и на фоне светлого выхода на улицу увидела фигуру убегавшего. Вот он выбрался на улицу и исчез. Женя споткнулась, повалилась в снег, и, не чувствуя холода, подняла лицо и снова закричала от страха:

— А-а-а-а! Вася-а-а-а!

Со стороны улицы донеслось:

— А ну, стой!

И потом через паузу тот же мужской голос:

— Что-то быстро бегаешь для ленинградца!

Женя поднялась и пошла как в обмороке к улице. Мужской голос говорил негромко, что-то выспрашивая, слов было не разобрать. Когда Женя вышла на улицу, сердце в груди стучало быстро-быстро, сливаясь с метрономом: начиналась бомбежка. Но ей было не до нее. Она сразу увидела двух человек неподалеку: один был давешний похититель Васьки, второй был военным. Он как раз выпростал из куля полушубка рыжий комок кота.

— Вася! — снова закричала Женя, не слыша своего севшего голоса. Военный обернулся к ней.

— Твоя пропажа, что ли?

Плача от счастья, Женя шла ему навстречу и лишь кивала головой. Сбившийся платок мешал ей смотреть, и она на ходу стягивала его назад, к затылку. В рукава забился снег, но она не обращала на него внимания. Военный ждал ее, держа в руках Ваську. Мужчина в треухе, улучив момент, рванулся и бросился бежать по улице.

— Ах, ты… — военный, одной рукой удерживая кота, второй дернулся к кобуре на поясе, но бегущая фигура затерялась среди сугробов.

— Ну и черт с тобой, — бросил военный, убрал пистолет в кобуру и обернулся к Жене. — Так это твой котейка?

— Мой! — выдохнула Женя, протягивая руки к рыжему комку. — Он его… съесть хотел, дяденька! — добавила она, принимая Ваську и прижимая к груди. Послышались близкие разрывы: в этот раз бомбили рядом.

— Где у вас бомбоубежище? — спросил военный, оглядываясь. — Пойдем скорей!

— Мы не ходим, — ответила Женя, гладя кота.

— Да как же?! — удивился военный. Женя пожала плечами:

— Можно в парадной укрыться, если хотите.

— Тогда скорей! — поторопил военный и они двинулись к парадной. Сбоку оглушительно ударило, посекло осколками, они угрожающе зашипели в снегу. Военный сгреб Женю вместе с котом в охапку, в три прыжка оказался у треснувшей двери, ввалился внутрь и отпустил поклажу. Оскальзываясь на грязных потоках, он взбежал вверх на один пролет и махнул рукой Жене:

— Ну, что же ты? Там опасно!

Женя не спеша поднялась к нему и стала за камином у входа в дворницкую. Снаружи грохотали взрывы, где-то обрушилась стена дома.

Военный поправил шапку, взглянул на Женю, спросил:

— Ты… Девочка или мальчик?

— Девочка, — сказала Женя, прижимая кота к себе.

— Чумазая какая, — смущенно улыбнулся военный.

— Это от коптилок, — ответила Женя. — А умываться очень холодно… Простите.

— Как же вы тут… — военный взглянул на расколотую давним осколком дверь парадной.

Женя пожала плечами:

— Не знаю. Мы давно так.

Военный слазил в карман шинели, достал клочок бумаги, заглянул в него и спросил:

— Мне Бугровы нужны. Не знаешь, живы они?

— Я Бугрова, — посмотрела Женя на военного с интересом. Он наклонился:

— Женя?..

— Да. А что?

— Я командир твоего отца. Мы вместе на фронте. Вот, заехал по делу, он просил и к вам зайти.

— Как там папа?

Военный вглядывался в лицо Жени, слабо улыбнулся, кивнул:

— Ничего. Бьет фашистов.

На улице утихло, метроном застучал умеренней. Женя встрепенулась:

— Пойдемте к нам, — она, было, начала подниматься по лестнице, но спохватилась: — Ой, надо же воду с санками забрать. Они во дворе остались. По черной лестнице поднимемся.

Вода в ведерке стояла на санках нетронутая. Военный было взялся помочь, но Женя отобрала ведро:

— Вы лучше санки возьмите. И Васю. А то разольете с непривычки. У нас тут скользко.

В кухне Женя поставила ведерко у мойки, взяла у военного Ваську, сказала:

— Мама на работе, на почте отлучаться не велят. Придет только когда стемнеет. А бабушка там, — она махнула рукой в сторону комнаты Аарона Моисеевича. Военный открыл дверь, увидел пеленашки, попятился, стащил с головы шапку.

— А больше никого нет, — говорила Женя, деловито оттаскивая ведро в комнату к буржуйке. — Чижовы в эвакуации, Аарон Моисеевич умер, похоронная команда еще месяц назад забрала, а тетю Капу на улице убило, когда она за водой ходила. А еще…

Женя продолжала говорить. Рассказала про книгу, подаренную папой и которую она никогда-никогда не сожжет в буржуйке, про то, как тушила зажигательные бомбы с Санькой, спросила про то, как там, на фронте: не страшно ли? Рассказала, что Васька иногда приносит мышей и крысок, не часто, но это всё равно очень хорошо…

Военный рассеянно слушал, потом огляделся, спросил невпопад:

— А где бы присесть?

— Да что вы, стулья и табуреты давно сожгли. А еще паркет из квартиры профессора и книги. Дров-то нет.

Военный вздохнул, расстегнул шинель, достал из внутреннего кармана бумажный треугольник, протянул Жене:

— Возьми вот, письмо от отца.

Потом он снял со спины вещмешок, развязал, достал буханку хлеба, две банки консервов, отшвырнул пустой мешок, присел на корточки перед Женей. Сказал, пряча глаза и моргая:

— Вот, возьми-ка… Всё, что есть.

У Жени распахнулись глаза:

— Это же… Дяденька, это же сокровище настоящее!..

— Бери, бери, — сунул ей в руки продукты военный. — Маме отдашь. — Он заглянул в глаза Жени и она увидела, как по его щекам катятся слёзы: — Держитесь здесь. А мы там… будем с папой твоим немцев бить… Держитесь только.

Он поднялся, прихватил свой пустой сидор и, нахлобучив шапку, стремительно вышел в дверь. Женя, оглушенная невиданным подарком, так и стояла посреди кухни, держа у груди продукты и белый треугольник папиного письма.

МОГИЛА ГЕРОЯ

Санкт-Петербург. Наши дни

Над головой весело шумели сосны, а по пруду, то в одном месте, то в другом, будто играя в прятки, пробегала рябь. Евгения Александровна сидела на скамеечке и вспоминала, как давным-давно рябь на глади пруда напомнила ей стиральную доску мамы. На коленях она держала старую книгу, с закладкой в виде бумажного треугольника.

К ней подбежал одиннадцатилетний мальчишка, выпалил на ходу:

— Ба, мы с Евой могилу героя нашли!

— Что ты говоришь? — Евгения Александровна поднялась со скамейки и сказала: — Ну-ка, веди.

Мальчишка немедленно исчез среди деревьев участка.

— Бабушка за тобой не успевает, — сказала ему вдогонку Евгения Александровна. Мальчишка снова появился рядом, подпрыгивая от нетерпения на месте.

— Ба, а правда, что здесь во время войны фашисты были? — выпалил он. Евгения Александровна покачала головой:

— Нет, сюда они не дошли. Во время войны здесь неподалеку, где теперь парк Сосновка, был военный аэродром наших.

Мальчишка перестал прыгать:

— Значит, это не могила героя? — он был крайне разочарован. Евгения Александровна улыбнулась:

— Не значит.

Они обогнули дом, прошли мимо грядок клубники и подошли к рябинам, что росли вдоль забора.

— Вон там! — показал мальчишка в сторону и тут же убежал туда.

У забора, возле одной из рябин, в тени, стояла фанерная пирамидка, увенчанная звездой. И пирамидка, и звезда были выкрашены красной краской. На пирамидке была табличка из жести, забрызганная землей после недавнего дождя. Неподалеку, орудуя лопаткой и формочкой, пыталась сделать из земли куличик Ева.

— Так здесь похоронен герой? — спросил мальчишка. — Я такую могилу в кино видел.

Евгения Александровна кивнула:

— Герой, да. Очень давно, когда мне было столько же лет, как и тебе, Антон, началась война. И город Ленинград, где я жила с мамой и бабушкой, оказался в кольце врагов.

— Фашистов? — нетерпеливо спросил Антон. Евгения Александровна кивнула:

— Фашистов. Они никого не пускали в город, и никого не выпускали, чтобы все мы, ленинградцы, умерли от голода. Хлеба было очень мало, а больше из еды почти ничего не было. А у меня был кот, его звали Вася. И он ловил и приносил нам с мамой и бабушкой мышек. Мы варили из них суп и тем спасались.

— Суп из мышей? — не поверил Антон. — Это же нельзя есть, ба!

— Оказалось, можно. И если бы не эти мыши, я бы умерла.

— А где сейчас этот кот?

— Это было давно, он уже умер.

— А у кошек девять жизней, — отозвалась Ева, продолжая делать куличики. Евгения Александровна подумала и улыбнулась:

— Когда я выросла, у меня родились дети, мальчик и девочка. Это твой и Евин дедушка Федор, и бабушка Полины, баба Соня. Потом у них родились ваши родители: твоя и Евина мама Маша, и папа Поли, Илья. Вместе со мной и моей мамой, вашей прапрабабушкой Людой, это и есть те девять жизней кота Васи, которые он спас… Ну-ка, Антоша, помоги бабушке, дай руку.

Евгения Александровна опустилась возле могилы на колени, передала Антону книгу и морщинистой рукой стерла грязь с таблички, обнажая надпись:

«Василий Бугров.

1941 — 1950».