1492

Глава 1

ТРЕТЬЯК

– ¡El pescado fresco!

Дверь была неказиста – сколоченное из грубовато оструганных досок полотно, когда-то прилежно пропитанное от гнили варёным маслом, давно уже забыло об этом. Тут и там на ней виднелись многочисленные ножевые отметины – вчера Желько и Христин от скуки на спор кидались в дверь ножами. Выиграл Желько, и Христину пришлось платить за вино. Впрочем, цехины у них всё равно были общие, и в счёт проигрыша Христин только приволок вино из хозяйского подвальчика.

Впрочем, они метнули ножи в дверь всего по пять раз, а отметин было гораздо больше, – видимо, со скуки маялись уже не первые постояльцы таверны. Придя к такому заключению, Третьяк криво усмехнулся и покосился на Христина. Литвин сидел за столом и, страдальчески кривя лицо, надувая и вытягивая щёки, скоблил челюсть свежезаточенным ножом, то и дело обмакивая его в чашку с горячей водой. Смотрелся он при этом в начищенную медную крышку от котла, выпрошенную у служанки на поварне, которая здесь звалась «косина».

– И охота тебе возиться, – лениво сказал Третьяк.

Бороду и голову, оставив только усы и оселедец на макушке, Христин обрил сразу же после того, как оказался на борту арагонской галеры. И с тех пор постоянно обновлял, тщательно срезая щетину и мельчайшие волоски.

– Я уже говорил, – неохотно ответил Христин. – Это признак того, что я воин. Пока я был рабом, я голову и бороду брить не мог, а как только мы вернули себе свободу… ты ж вон тоже голову постриг под горшок. Сразу же. Это у вас на Москве бород не бреют. Заросли бородищами, как попы или турки…

– У нас без бород одни содомиты ходят, – ядовито возразил Третьяк. – К тому же я не из Москвы, а с тверской стороны…

– Подумаешь, – пожал плечами Христин. – Москва, Тверь… можно подумать, это не тверские полки в первых рядах у московского князя ходили на Новгород и на Угру.

Было дело, было, – уж перед самим-то собой чего душой кривить. И сам Третьяк ходил, и на Шелони бился, совсем мальчишкой ещё, пятнадцати лет не было, и во втором походе был. И на Угре против Ахмата стоял… и с князем Ноздреватым по тылам татарским ходил с отрядом…

И в полон там угодил.

Третьяк мигнул.

Резко надвинулось, пахнуло сухим запахом полыни и жёстких степных трав, колыхнулся ковыль…

Прихлынула в ржании коней степная конница, бросились в глаза оскаленные конские морды и ножевой просверк ордынских сабель. Передовой московский дозор метнулся вправо, влево – но его уже отрезали и от своих, и от спасительной реки, по мёрзлым кочкам гулко топотали некованые копыта степной конницы и свистели стрелы, словно Соловей-разбойник… словно стая Соловьёв-разбойников.

От реки гулко били ручницы и пушки, слышался визг и горловой рёв татарской конницы, но до того рёва тверскому дозору сейчас дела нет, сейчас им главное – вырваться. Слишком крепок оказался капкан.

Дозорный старшой, Бажен Бунко, привстав на стременах, нацелился из ручницы, от тлеющего фитиля за всадником, словно девичья коса, тянулся по ветру дымный хвост. Грохнул выстрел, передовой татарский всадник полетел наземь, кувыркаясь и пятная кровью первый снег и заиндевелый ковыль. Но конь Бажена, плохо навычный к огненному бою, шарахнулся в сторону, старшой мало не потерял стремена, и почти тут же на него и его послужильцев нахлынул визжащий вал татарской конницы.

Закрутилась вокруг Третьяка Вершинина бешеная сабельная коловерть, на миг распалась, открыла ему дорогу к реке. Третьяк вытянул коня плетью, завизжал татарским навычаем, прянул конь ушами и ринулся к реке, круша копытами тонкий ледок на лужах и сминая замёрзшую траву, но волосяная петля аркана рванула за плечи, грянув тверича оземь, в глазах потемнело, двое или трое разом навалились сверху, выкручивая на миг отнявшиеся от удара руки.

Что было потом – и вспоминать тошно. Как через степь гнали в длинной связке на волосяном аркане, и как на торгу рабском стоял в Сарае, и как потом на другом торгу стоял, в Кафе… там и с Христином спознались. И двенадцать лет уж прошло, как продали их обоих за непокорство на корабль – каторгу турецкую.

Долго тогда Христин на него злобился. Сам-то он в полон к крымчакам угодил, которые по указке великого князя Ивана Васильевича Подолье зорили, чтобы Москве помощь против короля Казимира подать. Потом прошло – весло, цепь да плеть примирили

Как они на каторге той выжили… господь-весть.

– Долго ль твоей Твери самой-то по себе быть? – закончил Христин, глядя в сторону.

Спорить не хотелось, тем паче, литвин был прав.

– ¡El pescado fresco! – снова донёсся снаружи заунывный крик уличного торговца. Третьяк уже знал (за месяц плавания на арагонской галере выучил невеликое число слов), что разносчик орёт, предлагая свежую рыбу, должно быть, с утреннего улова. Только что из моря.

Христин прекратил на мгновение бритьё, привередливо оглядел своё лицо в крышке котла, разгладил и подкрутил усы. Потом, видимо найдя какой-то изъян (несбритую щетинку или неровность усов), снова поднёс к щеке нож, нацелился…

– ¡El pescado fresco! – на этот раз вопль раздался прямо за окном, неожиданно громко раскатившись эхом от каменных стен – улица была узка и глубока, словно колодец. Рука Христина дрогнула, под бритвенно-острым лёзом лопнула кожа, кровь капнула на стол и на рубаху.

– Вот бисов сын! – выругался Христин, топнув ногой и стряхивая кровь с ножа в чашку. Поискал глазами, чем бы промокнуть ранку, не нашёл и просто зажал пальцем.

– Вода остынет, пока ты так держишь, – насмешливо сказал Третьяк. Христин шёпотом выругался, помянув и бога, и мать, и холеру, бросил на Третьяка свирепый взгляд и, недолго думая, отхватил ножом клок от подола рубахи и залепил ранку. Третьяк вновь усмехнулся, но промолчал, хотя в душе так и зудело вновь подначить, сказать что-нибудь вроде «не жалко рубаху-то?».

Первое, что велел сделать арагонский капитан, выловив из моря троих чужаков на обломке мачты, это дать им чистую одежду, хоть и не новую, взамен рабских лохмотьев. Вот и сейчас Христин покосился на кровяной след с сожалением, хотя и не с таким, как девка глядела бы на испорченную обнову.

– ¡El pescado fresco! – снова донёсся с улицы крик, теперь уже удаляясь. Должно быть, хозяин таверны, Артуро Гарсиа уже сторговался с разносчиком и теперь тот пошёл дальше вниз по улице, предлагая свой товар.

Третьяк высунулся в окно (он сидел на широком подоконнике, свесив ноги внутрь комнаты, и головой подпирал поднятый вверх деревянный переплёт окна). Внизу была обычная гишпанская припортовая улица – каменные стены и заборы, терпеливо сложенные когда-то мастерами, где из тёсаного камня, где из обломков, черепичные кровли, причудливо ломаными уступами стекающие вниз, к морю, туда, где над причалами стоит неумолчный гул людских голосов, чаячьих криков, скрипа снастей и гудения ветра.

Гарсиа и впрямь стоял у дверей таверны, провожая взглядом разносчика. На церкви ударил колокол, Гарсиа поднял голову, перекрестился на церковь, встретился взглядом со своим постояльцем, поджал губы, словно борясь с непреодолимым желанием сплюнуть, отворотился и ушёл в таверну, что-то бормоча себе под нос. Третьяк, слышавший такое уже не в первый раз, усмехнулся – понимал он из этого бормотания только пару слов: «сисматико» да «ерехе», которым сопутствовало обычно ещё неприязненное и непонятное «мальвадо» (cismático – схизматик, hereje – еретик, malvado – нечестивец (исп.)). Небось, цехины, которые мы ему за постой заплатили, ему ничуть не «мальвадо», весело думал каждый раз Третьяк.

Хотя смех смехом, а он уже слышал, что здесь подобные «сисматико» и «ерехе» могут и до костра довести… Говорить эти слова будет гишпанец, а на костёр попадут – они.

И чего нас сюда занесло, – в который раз уже с тоской подумал Третьяк, хотя «чего занесло» он прекрасно знал. Арагонский капитан, подобравший их невдалеке от Мальты, наотрез отказался приставать к итальянскому берегу ради того, чтобы высадить трёх приблуд. «Это не моё дело! – отрубил он в ответ на просьбу. У меня приказ, потому ждите до испанского берега. А не по нраву – прыгай за борт, доплывёшь!».

Так они и оказались тут, в Палосе.

Он, Третьяк Вершинин, сын боярский из Твери.

Христин Голубь, литвин с Волыни.

И сербский гайдук Желько Хорстич.

– Чего ты там увидел? – прервал его мысли голос Христина. Литвин закончил бритьё и, спрятав нож в ножны, подошёл к окну. Выплеснул остатки воды за окно, на плотно утоптанную красную глину улицы, отбросил за ухо оселедец. Глянул наружу, почесал горбатый нос, разгладил усы.

– Да там панёнок нет, не гляди, – поддел его Третьяк. – А и есть, так не готовы они на тебя глядеть, на литвина главохохленного.

– А чего ты тогда там увидел? – спросил Христин, возвращаясь обратно к столу. Несколько мгновений он глядел на крышку котла, словно раздумывая, отнести его обратно на поварню-косину или погодить, пока служанка сама придёт. Лень пересилила, и он снова уселся на грубо сколоченную скамью.

– А, – Третьяк махнул рукой. – Сплошной камень да камень… хоть бы один рубленый дом увидеть… то ли дело, у нас в Твери, а, Христин?

– Это точно. То ли дело, у нас на Волыни…

Они поглядели друг на друга и расхохотались.

– Всё шутишь, литвин, – сказал сын боярский.

– Это для тебя, москаля, я литвин, – беззлобно ответил Голубь. – А у себя дома я – русин. Такой же, как и ты.

Такие дружеские подначки давным-давно стали для них обычным делом, не вызывая обид.

Скрипнув, приотворилась дверь, на пороге возникла служанка в опрятном тёмно-сером платье с глубоким вырезом, так и притягивающим мужской глаз. Она что-то певуче произнесла, но из её длинной речи они оба поняли только одно, ещё на галере у арагонцев выученное слово «комер». Служанка звала их обедать.

Хозяин пока что был согласен их кормить, хотя вчера на вино они истратили последний цехин, и Гарсиа уже посматривал на «сисматико» косо. Потому Желько с утра, как и каждый день до того, ушёл в порт, искать корабль, капитан которого согласился бы взять троих не понимающих по-гишпански и согласных во время плавания работать матросами друзей хотя бы до Италии. Желько, дом которого был недалеко от Венеции, мало-мало знал по-фряжски, а на этом языке всё Средиземное море говорило.

ЖЕЛЬКО

Над причалами с пронзительными криками кружили чайки, то и дело падая к воде, чтобы подхватить добычу – всплывшую рыбу, обронённый кем-нибудь из матросов кусок хлеба или дохлую крысу.

Желько пинком сбросил с причала в воду полугнилую засохшую репину и двинулся прочь из порта.

Около дальнего причала стоял гишпанец в плаще и широкополой шляпе. Несколько мгновений они смотрели друг на друга, словно пытаясь что-то понять или оценить друг в друге, потом гишпанец дёрнул длинным (Христин позавидовал бы!) усом, отвернулся и пошёл прочь, покачивая шпагой. Должно быть, из дворян местных, как их там… идальго! Из тех, у кого за душой кроме тощего клочка каменистой земли с двумя кривыми смоквами, хромого коня, шпаги да длиннющего имени, ничего нет. А да, есть ещё накопленное за восемь веков войны с басурманами воинское умение. А небось велит всем обращаться к себе не иначе как «ваша милость», – подумалось внезапно с ядом, и Желько тут же устыдился этого яда. В конце концов, вот таким идальго был и капитан той арагонской галеры. Из памяти напрочь вылетело его имя, тоже длинное, как и всех гишпанцев. Христин помнится, тогда ещё пошутил, что если его по земле писать, то как раз от Вильны до Москвы выйдет. Желько не знал, где находятся те Вильна и Москва, но шутку насмешливого литвина понял. Такими же идальго были и те воины с арагонской галеры, которые в том памятном бою каторгу* турецкую растрепали около Сицилии.

Галера вынырнула из-за гористого мыса внезапно, и капудан-паша заорал визгливо и громко, и тут же разом многоголосо отозвались надсмотрщики, защёлкали кнуты. Гребцы ворчали, садясь и разбирая вёсла, но с кнутами не поспоришь.

Хотя сначала Желько пробовал. Пока не понял – глупо пытаться заставить убить себя, если уж умирать, так хоть одного турка утащить с собой на тот свет. И затаился, выждал, пока заживут раны. А потом на каторге появились Третьяк и Христин, которых приковали к соседнему веслу. Теперь ему, Желько, было с кем поговорить – и литвин, и русич худо-бедно понимали его, а он их. До них соседями его по веслу были двое здоровенных мавров, братья-близнецы, и на все попытки заговорить с ними они угрюмо и тупо отмалчивались. А как раз перед последней попыткой Желько сбежать, они оба разлом, не сговариваясь, бросились на надсмотрщика, и их обоих изрубили арнауты-левенды*.

Крики надсмотрщиков подбросили рабов с места.

– Желько! – бросил Христин тревожно.

Желько смолчал.

– Желько! – требовательно повторил за Христином Третьяк.

Серб был на каторге дольше, чем русич и литвин, и они невольно слушали его советы.

Длинный ременный кнут со свистом располосовал воздух, и без того истрёпанная рубаха Третьяка лопнула на спине наискосок, брызнула кровь, но русич только судорожно дёрнулся и глухо простонал сквозь зубы.

– Ладно, – бросил, наконец, в ответ Желько. – Видећемо (Посмотрим).

Длинные, вытесанные из ливанской сосны вёсла ударили воду, дерево застонало в руках рабов, выгибаясь и бросило каторгу вперёд, нос вспорол волны. Но галера не отставала.

– Кто там? – сквозь зубы спросил Третьяк, налегая на весло. Христин покосился через плечо, дёрнул головой, уворачиваясь от свистящего кнута, и ответил, отплёвываясь. – Красно-золотые полосы. Саньера* (Саньера – флаг королевства Арагон). Королевство Арагон.

– И откуда только ты такой умный? – пробурчал Третьяк, морщась от боли в рассечённой кнутом спине.

– А нечего… с Ордой дружить… – съехидничал в ответ Христин.

– Кто бы говорил, – Третьяк со свистом пропустил воздух сквозь зубы.

– Заткнулись бы вы уже, а? – неприязненно бросил им Желько. – Оба русские, а всё спорят, кто больше с басурманами плясал.

Его слова заглушил грохот пушечного выстрела – арагонцы подошли ближе, галера настигала каторгу. Левенды бежали по куршее* на корму, топоча сапогами, что-то гортанно орали. Бабахнула в ответ турецкая пушка, ядро со свистом зарылось в волны, выругался наёмный канонир-француз.

– Эти тоже, – Желько с ненавистью покосился на арнаутов. – И нашим, и вашим служат. Соседушки. За медный обол готовы матери родной глотку перерезать.

Арагонское ядро с грохотом проломило борт каторги, вылетело на куршею, сшибло нескольких арнаутов, один упал между Третьяком и Желько, залил кровью палубу. Широкая сабля-баделер упала прямо под ноги русичу, и он, покосясь на надсмотрщиков, толчком ноги загнал её поглубже под скамью.

Не заметили!

В том бою арагонцам не свезло – турки оторвались, хоть и растеряли половину левендов от арагонской картечи. Свезло туркам. Но ненадолго…

Рядом надрывно заорал осёл, и Желько, невольно вздрогнув, очнулся от минутного забытья. Не было больше ни турецкой каторги ни арагонской галеры, которая их и доставила потом сюда, в Палос, и из которого трое друзей не могли выбраться уже вторую седмицу, будь он неладен, этот Палос.

Пора было возвращаться в таверну.

ХРИСТИН

Желько воротился к концу обеда, когда русич и литвин вяло жевали сыр и потягивали кислое дешёвое вино, с грустью вспоминая вчерашний пир. Серб уселся на скамью, покосился на сыр, густо посыпанный рубленой зеленью, набулькал себе в кружку вина, глотнул, поморщился – не иначе, родные края вспомнил.

– Нашёл что-нибудь? – полюбопытствовал Третьяк. Христин же промолчал. На него в последнее время всё чаще наваливалось какое-то равнодушие. Словно и всё равно ему было, воротится ли он домой, на Волынь.

– Нет, – покачал головой серб. Служанка поставила перед ним рубленый лук в оливковом масле и жареную на решётке скумбрию – рыбина истекала мелкими каплями желтоватого жира, и сквозь лопнувшую от жара чёрную кожу проглядывало подрумяненное на углях мясо. – Ни один корабль не идёт в нашу сторону, и мало того, даже и на восточное побережье не идут.

– А туда нам зачем? – непонимающе переспросил Третьяк. Желько промолчал, вгрызаясь в скумбрию. Вместо него с усмешкой ответил Христин:

– Оттуда корабли в Италию ходят чаще, ну и на Адриатику тоже.

– Сдалась мне та Адриатика, – пробурчал Третьяк недовольно. – Мне на Русь надо. Да и тебе, я думаю, та Венеция без надобности…

– На Русь отсюда корабли не ходят, – пожал плечами Христин. – Это надо хотя бы в Данию или в Ганзу добираться… хотя ваш великий князь же торговый двор ганзейский в Новгороде разорил, так что теперь и вовсе не ходят туда корабли. Будешь пешим дралом добираться.

– Надо – и доберусь, – отрубил Третьяк, чуть покраснев. – Про Афанасия Никитина слыхал ли, литвин? Он в Индии побывал, без корабля всякого! Наш, тверич, между прочим! Чем я хуже него?!

– Доберёшься, вестимо, – примирительно ответил Христин – препираться по пустякам не хотелось, а про Никитина он и впрямь слышал. – Только сколько времени у тебя это займёт…

Третьяк смолчал.

Желько же, дожевав скумбрию, снова налил себе вина и слушал их с любопытством, как и всегда, когда русич и литвин начинали выяснять при нём, кто из них больше русский. Бросил в рот последний кусочек сыра с плетёного подноса, прожевал, и спросил:

– Всё выяснили?

Христина вдруг облило стыдом, словно мальчишку, которого отец застукал за каким-нибудь недостойным занятием.

Мавр-надсмотрщик насмешливо скалился (матово блестели зубы между раздвинутых в усмешке фиолетовых губ), покачивая в руке кнутом. Плетёный из узких кожаный ремней, такой кнут в умелой руке мог не только кожу вспороть, он и плоть до кости мог просечь, а то и кость сломать.

Руки у надсмотрщика Медо были умелыми, в этом и Христин, и Третьяк, и Желько убедились на опыте.

– Ну что, френги, – сказал он на ломаном фряжском, который с горем пополам понимали на Средиземном море все. – Пришло время платить за строптивость…

– Пришло, – процедил Христин по-русски, согнувшись в ожидании удара. Кнут свистнул, спину ожгло болью, и Христин, дёрнувшись, успел ухватить его за конец. Крутнул пястью, наматывая на неё скользкий от крови кнут, дёрнул к себе. Надсмотрщик от неожиданности зазевался, подлетел ближе.

И почти тут же у него за спиной оказался Третьяк. В руках русича тускло блеснул припрятанный баделер, острое железо полоснуло мавра, тот молча запрокинулся назад, заливаясь кровью, глухо брякнули о палубу ключи. На мгновение пало молчание. Потом шиурма взорвалась сотней голосов, требовательных, гневных, нетерпеливых.

Скорее же!

Скорее!

По куршее с носа каторги уже бежали с ругательствами левенды, но ключ в руках Желько уже отомкнул кандалы, серб бросил ключ Христину, сорвал с пояса Медо длинный кинжал и прыгнул навстречь страже.

На куршее широко не развернёшься, поэтому против Желько оказались всего двое. Впрочем, на него вооружённого лишь кинжалом, хватило бы и этого, но кто-то из рабов сунул в ноги левендам весло, они замешкались, и этого сербу хватило, что вспороть кинжалом ближайший арнаутский живот. Второй левенд чуть отступил и тут же попал под баделер русича – и Третьяк, и Христин уже успели освободиться и передать ключ дальше.

На стражу бросались со всех сторон, захлёстывали шеи арнаутам цепями и душили, били обрывками цепей по головам, а не могли цепью – вцеплялись пальцами, а то и рвали зубами.

Каторга погибала.

– Если вы уже обо всём поговорили, – продолжал Желько с ядом, – то послушайте меня.

Христин насторожился – в голосе гайдука слышалось что-то важное.

– Ни в мою, ни в вашу сторону кораблей сегодня опять нет, – повторил Желько. – Но есть одно дело… королевские люди набирают матросов для дальнего плавания на запад, чтобы проложить путь в Индию… туда, куда твой Афанасий Никитин ходил сушей.

– Не понял, – медленно сказал Христин, соображая. – Индия же на востоке, как это они собираются на запад плыть?

– Я не совсем понял, – мотнул головой серб. – Вроде как какой-то капитан доказал королю и королеве, что если плыть на запад, то можно доплыть в Индию. Что учёные вроде как считают, что земля круглая.

– Как монетка, что ли? – глупо переспросил Христин.

– Как яблоко, балда, – злорадно сказал вмиг всё понявший Третьяк. – Ни разу не видал, как муравей по яблоку бегает?

Несколько мгновений они помолчали, потом Третьяк непонимающе сказал:

– А нам-то это зачем? Нам в Индию не надо. Оттуда до Руси или Литвы добираться – ноги до самого зада сотрёшь.

– Никитин твой добрался же, – с ядом напомнил Христин.

– Угу, – кивнул согласно русич. – Знаешь, сколько лет это у него заняло?

– Тут дело не в этом, – покачал головой Желько. – У нас серебро закончилось, вы об этом ещё помните? А этот капитан… кстати, его Кристобаль Колон зовут, вроде как голубь это значит, представь, Христин, совсем как тебя… он обещал, что в тех землях золота – ведром черпай.

– А хозяин таверны уже в который раз нас обзывает «сисматико» и «ерехо», – угрюмо сказал Третьяк. – А с «ерехо» тут разговор короткий. Слыхали про великого инквизитора Торквемаду?

– А вернёмся с золотом – проще будет домой добраться, – закончил Христин.

И три мужских руки сошлись над столом в пожатии.