13-й километр

Глава 1

— Дим… — из динамика телефона доносится умоляющий голос администратора редакции. — Тут такое дело…

— Хватит ходить вокруг да около, Мил, — раздражённо обрываю я. Сегодня меня достают все по поводу и без. — Давай сразу к делу.

А у самого сердце резко ускоряется.

— Уф! Тебя срочно вызывает к себе Максимов, — выпаливает девушка.

— Какого чёрта… — я сжимаю переносицу, чувствуя, как нервы натягиваются и вот-вот с треском лопнут. — У меня завтра вылет, и он лично подписал мне сегодня отгул.

— Я не знаю, — судорожно выдыхает администратор, — но там явно что-то срочное. И поторопись… он сам не свой.

— Ладно… — прикрыв глаза, медленно продавливаю воздух через стиснутые зубы. — Буду в течение часа.

У меня рейс в девять утра. Неужели Максимов решил заметить меня именно сейчас — в последний момент? К интервью с Илон Маск я шёл долгие годы: выдирал его у конкурентов, собирал по крупицам факты, как одержимый наращивал опыт. Или редакции отказали? Проклятье…

Мысли крутятся, как проржавевшие шестерёнки. Слишком странно для обычного вызова. И голос Милы… он не выходит из головы.

Нет смысла гадать.

Резко встаю, бросая так и не собранный в дорогу чемодан. Накидываю куртку. Пальцы на мгновение замирают на молнии, будто внутри что-то пытается остановить меня, предупреждает о точке невозврата.

Игнорирую. Я заслужил эту встречу и сделаю все, чтобы на нее попасть.

Хватаю ключи и выхожу, раздраженно захлопывая за собой дверь.

Лампочка в подъезде часто мигает, отбрасывая на стены рваные тени. На секунду кажется, что в глубине пролёта кто-то стоит. Наблюдает. Ждет чего-то. Но, проморгавшись, понимаю — показалось.

Быстрым шагом выхожу на улицу и направляюсь к редакции.

Рядовая суета агентства… Сотрудники удивлённо провожают меня взглядами — кто-то кивает, кто-то уже тянется с вопросами, но я лишь отмахиваюсь, пряча нарастающее беспокойство за привычной спешкой.

Иду прямиком к кабинету Максимова.

У самой двери на мгновение замираю. Ладонь уже на ручке — кожу покалывает. Мысленно считаю и собираюсь с духом.

Раз.

Два.

Три.

Толкаю дверь и вхожу.

Максимов сидит за столом, чуть откинувшись в кресле. Обрюзгший, с залысинами, мужчина под пятьдесят. Лицо как всегда неприятное, будто вылепленное из воска, а полные губы растянуты в странной, неестественной улыбке, обнажающей кривые зубы.

— Наконец-то, Дмитрий, — радостно произносит он.

— У меня завтра рейс. Надеюсь, дело действительно срочное, — сухо отвечаю я, закрывая за собой дверь.

Он кивает и еще больше скалится, чуть ли не потирая руки в предвкушении выгодной сделки. Но не спешит говорить.

Пауза затягивается. В кабинете становится душно, хотя окно приоткрыто. У меня в горле пересыхает.

— Не тяните, — жёстче говорю я. — Из-за чего вы вынудили меня сорваться?

Максимов наклоняется вперёд, сцепляя пальцы в замок. Я замечаю в его маленьких поросячьих глазках странный, почти лихорадочный блеск.

— Ты должен сегодня встретится с Невским, — говорит он и тут же поясняет, предупреждая мой очевидный вопрос: — Он один из бывших инженеров проекта СГ-3.

Я хмурюсь, пытаясь понять, о чем говорит Максимов. В памяти крутились воспоминания, как фрагменты затертого от старости пазла, но картинка не складывалась.

— Кольский полуостров. Семидесятые годы, — приподняв одну бровь, как бы намекает Максимов.

— СГ-3?.. — проговариваю буквы аббревиатуры, чтобы вспомнить. Мелькает смутная догадка. — Та самая сверхглубокая?

— Та самая, — удовлетворенно кивает он.

— Вы серьёзно? — я усмехаюсь, но выходит натянуто. — Этоу историю уже раскатали вдоль и поперек. Официальная версия давно известна: техпроблемы, закрытие проекта. Пустая трата времени.

Максимов чуть склоняет голову.

— Официальная, — подчёркивает он. — Да.

Он делает паузу, затем понижает голос:

— Старик при смерти. Долго молчал. Очень долго. Но сейчас… решил заговорить.

— И, конечно, именно с нами, — скептически бросаю я.

— Именно с тобой, — спокойно поправляет Максимов.

Я замолкаю, не понимая, в чем моя особенность.

— Почему я?

Его губы снова растягиваются в той самой странной улыбке.

— Потому что он сам тебя назвал.

Холод пробегает по спине.

— Мы с ним не знакомы.

— Тем не менее, — Максимов пожимает плечами. — Он настаивает. Говорит, что расскажет всё… только Дмитрию Корбану.

Повисает пауза.

— Всё — это что именно? — медленно спрашиваю я.

Максимов смотрит прямо мне в глаза. Неприятно долго.

— Что произошло на тринадцатом километре, — наконец говорит он. — Почему скважину законсервировали так внезапно. И… что они там услышали на самом деле.

Я усмехаюсь, но внутри уже начинает шевелиться тот самый азарт журналиста.

— Байки про «звуки из ада»?

— Судя по намекам старика — это были не байки, — тихо отвечает он, но больше не улыбается.

— Послушайте, Эдуард Борисович, — я качаю головой, трезво оценивая ситуацию, — у меня завтра рейс. Я не могу…

— Ты в любом случае улетишь, как и планировал — перебивает он. — Дим, я не могу упустить такую возможность. Это сенсация.

Я сжимаю челюсть.

— Это не обсуждается?

— Нет, — жестко обрывает Максимов, и по его выражению лица я понимаю, что попал.

— А вдруг дед давно выжил из ума и будет нести бред сумасшедшего? — пытаясь образумить начальство, предполагаю я.

— Машина будет ждать через двадцать минут, — добавляет он, бросая взгляд на часы, будто не слышит моих слов. — И, Дим…

Я неохотно смотрю на него. Максимов чуть наклоняется вперёд.

— Не подведи меня.

Я отвожу взгляд и покидаю кабинет.

Машина увозит меня за город. Огни постепенно редеют, дорога становится уже и темнее. Водитель молчит всю дорогу. Ни радио, ни попыток заговорить, но я рад, что меня наконец-то оставили в покое.

Вскоре впереди вырастает особняк, и я невольно задерживаю дыхание.

Он стоит на отшибе, в окружении чёрных, словно выжженных, деревьев. Огромный, старый, с высокими узкими окнами, в которых почти не видно света. Дом одновременно пугает и притягивает — своей тяжёлой величественностью.

— Приехали, — глухо бросает водитель.

Под ногами хрустит гравий, пока я иду к дому. На пороге появляется молодая женщина. Светлая, аккуратная, с усталым лицом и внимательным взглядом.

— Вы Дмитрий? — мягко спрашивает она.

— Да.

— Я Елена. Сиделка Виктора Семёновича Теодорского. — Она делает шаг в сторону, пропуская меня внутрь. — Он вас с нетерпением ждёт.

Я прохожу в дом. Дверь за спиной закрывается с протяжным скрипом, будоража едва успокоившиеся нервы.

— Прошу за мной.

Сиделка идет вперед, двигаясь бесшумно и легко, мои же шаги гулким эхом отдаются в длинном коридоре. Стены увешаны старыми картинами, лица на них едва различимы в полумраке. На секунду даже кажется, что один из портретов поворачивает голову мне вслед.

Я замираю и несколько раз моргаю. Показалось.

— Подождите здесь, пожалуйста, — говорит Елена, открывая дверь в одну из комнат. — Я приведу Виктора Семёновича.

Киваю, стараясь не морщиться от ударившего в нос резкого запаха.

Острый и липкий он, казалось, уже давно пропитавший все в этой комнате. Так смердит болезнь. Старость. И что-то ещё… почти неуловимое, но от этого внутри всё сжимается, потому что так несет только от близкой смерти.

Я нехотя осматриваюсь.

Комната богато обставлена: плотные шторы, массивная мебель, затёртый ковёр. Но всё это давит. Свет тусклый, приглушённый. Возникает ощущение, будто я не в комнате, а глубоко под землёй.

Невольно сглатываю. Хочется открыть окно и впустить свежий воздух, а еще лучше как можно быстрее убраться из этого места.

Но тут дверь открывается, и Елена ввозит роботизированное инвалидное кресло со стариком.

Виктор Семёнович Теодорский сейчас мало напоминает живого человека. Скорее, иссохшую, трясущуюсямумию. Дряблое тело, серая кожа, почти прозрачная, будто стянутая на искорёженных костях. Сгибы рук в багряно-черных кровоподтеках с тонкими полосками пластыря, прикрывающего следами от проколов.

Лицо сложно рассмотреть — нижняя часть закрыта кислородной маской.

Но его глаза…Тёмные, глубокие, блестящие. Как омуты, хранящие в себе тайны прошлого. Они сразу находят меня. И не отпускают, цепко всматриваясь.

Елена аккуратно подкатывает кресло к небольшому столику.

— Виктор Семёнович, Дмитрий приехал, — тихо говорит она.

Старик едва заметно кивает.

В его руках я замечаю потёртый кожаный дневник. Пальцы с трудом удерживают его, но он не выпускаетсвое сокровище.

Я сажусь напротив. Достаю диктофон. На секунду задумываюсь, но всё же нажимаю «запись». Красный огонёк загорается.

— Дмитрий… — голос старика слабый, сдавленный, словно проходит через треснувшее стекло. — Наконец-то мы встретились.

Я невольно вздрагиваю от формулировки, будто он давно ждал этого, хотя я раньше о нем даже не слышал.

— Вам повезло, ведь завтра я был бы за тысячи километров отсюда, — отвечаю я, стараясь держаться профессионально.

— О! Все как раз вовремя, — старик улыбнулся.

— Виктор Семёнович, я журналист. — Я решил перейти к делу, чтобы как можно быстрее покончить с этим маразматиком. — Мне сказали, что вы готовы рассказать о проекте СГ-3 сенсационные факты.

Старик медленно поднимает голову. Маска чуть запотевает от сиплого дыхания.

— Да… — шепчет он. — Но все началось не совсем так...

Снова пауза, и старик замирает, словно погружаясь в воспоминания.

Капли в капельнице падают громко.

Кап. Кап. Кап.

— Вы были инженером на буровой? — не выдержав, подталкиваю к разговору я.

Его губы едва заметно дрожат под маской, изгибаясь в кривой улыбке и оголяя пожелтевшие от времени зубы.

— Да… Но, пожалуй, начнем с начала.

В комнате словно становится ещё тише, а время замирает.

— Что вы хотите этим сказать?

Старик медленно переводит взгляд на дневник. Пальцы сжимаются сильнее.

Он говорит неторопливо, каждым словом погружая меня в важные для страны события 1970 года. Поначалу слабый голос неожиданно становится отчётливым — будто в нём появляется скрытый источник силы.

Старик рассказывает, что попал на этот проект почти чудом: рядовой инженер, без особых связей и громкого имени. Просто фанатично верил — как тогда многие — что можно прикоснуться к чему-то великому. Обогнать американцев, уже продвинувшихся в глубоководном бурении, и доказать, что СССР способен покорить не только небо, но и недосягаемые глубины Земли.

Теодорский делает паузу. Пальцы судорожно открывают первую страницу дневника, к которой скрепкой прицеплена вырезка из газеты о старте проекта СГ-3.

— Но странности начались… почти сразу, — выдыхает он.

Я машинально наклоняюсь ближе, чтобы не пропустить ни слова.

«24 мая 1970 года. Как давно это было. Но я помню так ясно, будто всё случилось вчера.

Делегация учёных, инженеров и рабочих прибыла на место, чтобы увидеть, как будет вершиться история. Метель, ветер в лицо, ревущая техника, люди, готовые к работе. Казалось, всё под контролем. По плану.

Но не успел первый ковш экскаватора вгрызться в каменистую почву у озера Вильгискоддеоайви, как из белой стены снега к нам вышли трое. Местные, которых не должны были пускать на закрытую территорию.

Но странным образом шаманы саамов уже были здесь. Их одежда из оленьих шкур выглядела так, будто её сшили в древние времена. Грубая, потемневшая, впитавшая в себя века холода и тьмы.

Один из них вышел вперёд.

Старый нойд — Илмар.

Он безошибочно определил главного и остановился напротив него. Внимательно осмотрев технику, резко ударил посохом по промёрзшей почве.

— Здесь нельзя открывать рот Земли.

И, словно вторя ему, завыл ветер, хлёстко швыряя колючие снежинки в наши лица, перед тем как наступила пугающая тишина.

— Под этим камнем спят Чакли — первобытный страх Севера и стражи Сайво.

— Кто позволил пройти на объект посторонним?! — закричал руководитель. — Уберите этих сумасшедших и давайте работать!

— Слепые глупцы, это не маленькие человечки из ваших сказок… они Первые. Те, кто спустился вниз, когда взошло яркое солнце Пейве и обречены были стать заложниками льдов и хранителями мира мёртвых. — Старика схватили и потащили к ограждению, а он всё кричал: — Я видел знамение, одумайтесь! Остановите бурение скважины! Вы разрушите могильную плиту, которая веками держит души Куопеке в тюрьме вечной мерзлоты, и приблизите коне…

Речь шамана оборвалась с ударом в живот. Его никто не слушал.

И все дальнейшие попытки остановить проект, как ты знаешь, также не имели успеха».

Старик замолкает, и тишина в комнате становится почти осязаемо мёртвой. Я не сразу замечаю острый, пронизывающий взгляд — он приковывает меня к креслу. Возникает странное чувство, будто меня обездвижили, как насекомое под булавкой.

По спине медленно тянется холод, тягучий и неприятный, словно кто-то провёл ледяными пальцами вдоль позвоночника.

И перед глазами оживает сцена из прошлого.

Белое поле. Слепящая метель. Массивная техника — гордость советского машиностроения. И трое саамов. Их тёмные силуэты резко выделяются на фоне бесконечного снега. Они просто стоят в развевающихся меховых накидках — чужие, не принадлежащие миру прогресса.

Я почти слышу вой ветра. Скрежет металла. И глухой, пугающий стук посоха о промёрзшую землю.

Затем резко моргаю, возвращаясь в комнату, но в ушах всё ещё отдается эхом этот звук. Воздух кажется тяжелее.

А старик всё смотрит на меня и пытается просверлить взглядом. Проверяет на прочность.

Вскоре он продолжает:

— Тогда ещё я, молодой инженер — амбициозный, энергичный коммунист до мозга костей, как и все причастные к бурению сверхглубокой, — отмахнулся от суеверий коренных жителей и проигнорировал предупреждения шаманов.

Виктор Семёнович усмехается и протягивает мне раскрытый дневник с зарисовками буровой установки и короткими записями.

— Мы полагали, что, покорив космос и недра северных земель, нам всё будет по плечу. А злые духи предков саамского народа — это просто природные газы под высоким давлением. — Он делает паузу, а в тёмных глазах появляется пугающий отблеск. — И мы не остановились.

Слова старика тянутся, как годы, о которых он рассказывает — медленно, вязко, будто само времяпланомерно погружает меня в историю. Экспедиция обрастала новыми установками, сменялись бригады, ломалось оборудование, но бур уходил всё глубже. Километр за километром.

Сначала — обычные проблемы: перебои давления, скачки температуры, износ металла. Потом появилисьстранности.

— На глубине около десяти километров… — шепчет он, — приборы начали сбоить.

Стрелки дрожали. Датчики показывали невозможные значения. Температура — выше расчётной. Давление не удавалось зафиксировать. Но главное — звук.

Сначала его приняли за магнитные помехи. Скрежет. Гул. Низкий, протяжный, будто где-то далеко работает еще один гигантский механизм.

— Я записывал всё, — говорит старик и медленно проводит пальцем по обложке дневника. — На всякий случай.

Он поднимает взгляд на меня.

— И... — я невольно сглатываю, подталкивая его не останавливаться.

— Где-то на двенадцатом километре… — продолжает он, — звук стал иным.

Дыхание под маской становится тяжелее, будто ему не хватает воздуха, но он всё же договаривает. На лбу появляется испарина.

— Он стал… — его кадык дергается, словно старик пытается сглотнуть сухой ком в горле. — Похож на что-то, напоминающее человеческие голоса.

Я знал миф о записях из этого ада, но рассказ Теодорского заставлял верить каждому слову.

— Не один, — добавляет он почти неслышно. — Их было множество.

Я машинально смотрю на диктофон. Красный огонёк горит ровно.

— Что именно вы слышали? — спрашиваю я, хотя уже не уверен, что хочу знать.

Старик медленно тянется к ящику стола. Его пальцы дрожат. Он достаёт старый, потёртый плеер и протягивает мне.

— Это не то, что опубликовало правительство в газетах… — шепчет он. — Это — подлинные записи.

У меня на секунду перехватывает дыхание.

— Вы уверены, что они настоящие? — дрогнувшим от предвкушения голосом сиплю я.

— Включай, — подталкивает он.

Я надеваю наушники. С замиранием сердца нажимаю кнопку.

Сначала слышится привычный шум динамиков. Потом раздаётся далёкий треск, который нарастает. И вдруг… звук молниеносно меняется. Словно становится… живым.

Приглушённый шёпот. Сначала он едва различим, но постепенно усиливается, сливаясь в множество приглушенных голосов, говорящих одновременно. Но разобрать что-либо невозможно — они будто в стороне, за незримой преградой.

Я напрягаюсь, пытаясь уловить хоть какие-то слова. И различаю не только шёпот на непонятном языке, но и стон. Протяжный и скрипучий, как ненастроенная скрипка. С мучительным надрывом. Так, как не может стонать человек.

К звуку примешивается что-то ещё — высокий, почти визгливый тон, как будто кто-то скребётся изнутри, царапается, рвётся наружу.

И в какой-то момент они разом умолкают. Возникает чувство, что они знают о том, что их подслушивают.

Вдруг среди этого хаоса давящей тишины… раздаётся издевательский смех. Короткий. Хриплый. Нечеловеческий.

Я срываю наушники, не в состоянии слушать дальше.

Мои барабанные перепонки, кажется сейчас лопнут и вынесут мозги. Сердце бьётся слишком часто, болезненно пульсируя в висках.

— Это… — мой голос предательски садится. — Это же монтаж?

Старик с насмешкой смотрит на меня и медленно качает головой.

— Руководство приказало всё засекретить, — говорит он. — Официально — «технические шумы». Неофициально… — он медлит, — некоторые начали сходить с ума, а кто был посообразительнее, быстро уехал.

— А вы? — спрашиваю я.

— А я решил узнать, что скрывают эти записи, — с несвойственным старику азартом произносит Виктор Семёнович.

— И что вы сделали?

— Когда бур уже достиг нигде не зафиксированной отметки тринадцати километров… я понял, что должен понять истину. Я решил спуститься и увидеть их своими глазами.

Я невольно подаюсь вперёд.

— Кого — их?

Его глаза темнеют, и в них мелькает что-то ледяное, принадлежащее северной бездне и потусторонней реальности. Теодорский вдруг замолкает, и его дыхание резко сбивается. Руки начинают сильно дрожать, как в лихорадочном припадке. Дневник выпадает и с глухим стуком падает на пол.

— Виктор Семёнович? — Я в панике вскакиваю.

Дверь распахивается, и Елена вбегает внутрь.

— Ему плохо, — быстро говорит она, уже разворачивая кресло. — Нужно прекратить.

— Подождите, мы не закончили интервью, — пытаюсь остановить заботливую сиделку.

— Не сейчас, — резко обрывает она и почти бегом вывозит старика из комнаты.

Я остаюсь один, не понимая, что делать.

Секунда. Другая.

И только сейчас замечаю лежащий на полу дневник.

Колеблюсь всего мгновение, но не смотря ни на что медленно поднимаю его. Пальцы почему-то дрожат, словно я вот-вот вскрою ящик Пандоры с его тайнами. И всё же медленно раскрываю.

Страницы исписаны неровным почерком, кое-где слова перечёркнуты, будто автор не знал, как описать то, что пережил и увидел. И между записями — рисунки, сделанные на скорую руку.

В этих грифельных набросках мне не сразу удаётся что-либо разобрать. Кажется, это… существа. Отдалённо похожие на человека, но искажённые. Неправильные.

Их тонкие конечности слишком длинные, выгнутые под неестественными углами. Лица… если это можно назвать лицами — слегка вытянутые, без волос, с провалами вместо глаз и рта. И пусть с виду это лишь штрихи на бумаге, но из этих пустот на меня пялится невообразимый ужас.

Не выдержав, захлопываю дневник. Спазм перекрывает дыхание, и я некоторое время не могу вдохнуть. А когда мне в итоге удаётся, в голове пульсирует одна мысль: такого не может быть, это не фантазия безумца.

Я поднимаю взгляд на закрытую дверь — или сейчас или никогда, ведь старик уже одной ногой в могиле. По сути, меня ничего не останавливает. Колеблюсь всего секунду. Мне нужно узнать правду, пока не поздно.

Нужную дверь нахожу сразу и, забыв о приличиях, врываюсь в комнату старика. Уже на пороге замираю, обескураженный увиденным. На меня наваливается давящая атмосфера.

Елена со скорбью на безучастном лице с головой накрывает покрывалом лежащего на постели Виктора Семеновича.

Только ровный, монотонный звук аппарата разрезает тишину.

Противный писк монитора не прерывается. И, только заметив на нем прямую линию, я осознаю произошедшее. Эта тонкая зелёная полоса, вытянувшаяся в бесконечность, ставит огромную жирную точку в самом загадочном интервью в моей жизни.

От осознания этого сердце срывается в пустоту глубокого разочарования.

— Нет… — едва слышно срывается с языка.

Елена стоит у кровати с опущенной головой, покорно сцепив руки в замок.

— Он умер, — ровно говорит она, даже не глядя в мою сторону. — Мне нужно вызвать скорую.

И, прежде чем выйти, сиделка отключает аппаратуру.

Дверь мягко закрывается за её спиной, и я остаюсь один на один с остывающим телом старика. Сам не понимаю, зачем делаю шаг вперёд. Будто до сих пор не могу поверить, что Теодорский действительно мёртв.

Рядом с бездыханным телом воздух становится гуще. Тяжёлый запах болезни, унесшей его жизнь, словно усиливается. Он не просто ощущается — он давит, расползается по комнате, пропитывает всё вокруг, проникает в лёгкие чем-то вязким. Этот смрад напоминает ядовитый туман, будто помещение намеренно окурили чем-то тлетворным, лишающим ясности мыслей.

На мгновение мне кажется, что это нелепый розыгрыш. Я тянусь к покрывалу и чуть дёргаю его край, открывая лицо мертвеца, но старик лежит неподвижно.

Кожа стала ещё серее, почти пепельной. Губы приоткрыты, словно он так и не договорил последнюю фразу. Лицо осунулось, и теперь черты кажутся искажёнными, будто их сдвинули, как надоевшую маску.

И на секунду мне чудится… что под ней что-то едва заметно шевелится.

Неужели сиделка ошиблась, и он всё-таки жив?

Нет, мне это мерещится.

Долго смотрю на него, боясь моргнуть и пропустить едва заметную пульсацию.

Горькое, пустое чувство разливается внутри. Он мёртв.

— А ведь я почти поверил… — тихо говорю. Больше сам себе, чем кому-либо. А может, мне захотелось хоть слегка развеять сгустившееся напряжение.

Тянусь к углу покрывала… и в этот момент глаза старика распахиваются, он таращится на меня черными пустыми глазницами.

Отшатываюсь, сердце срывается в бешеный ритм. Но, едва сделав шаг назад, спотыкаюсь об инвалидное кресло и падаю.

Но хуже не это.

Глаза… Их зияющая, живая пустота, не имея зрачков, следит за моими неуклюжими попытками выпутаться из ловушки проводов и медицинских трубочек.

А старик медленно привстает и открывает рот, больше похожий на зев преисподней.

Челюсть старика опускается ниже, рот раскрывается неестественно широко. Страх сковывает тело, и я даже бросаю попытки выпутаться из кабелей, наблюдая за трупом. Но как это возможно?

И тут из глубины черного провала доносится жуткий хрип:

— Ты… как раз… вовремя…

Этот голос не похож человеческий. Он многослойный, словно тот шёпот из секретной записи. Рот раскрывается ещё, губы трескаются расползаясь на рваные лоскуты.

В черном нутре покойника я отчетливо замечаю, как там движется нечто и тянется наружу.

Это длинная бледно-розовая рука. Аномально тонкая, почти прозрачная, под ней чётко видны чёрные пульсирующие жилы.

Хочется закричать, но голосовые связки совсем не слушаются. Звук застревает в горле. Тело старика начинает дергаться, выгибаться под невозможными углами, ломаясь. Кажется, что-то разрывает его изнутри, стремясь выбраться из капкана.

С тихим влажным треском кожа начинает отходить сочащимися кровью пластами. Как оболочка, в которой больше нет нужды скрываться.

Существо вылезает наружу, сбрасывая остатки тела Виктора Семёновича, как ненужный, истлевший костюм.

Моя спина покрывается липким потом, когда оно встает в полный рост, а его уродливая рука ползёт в мою сторону.

Оно значительно выше, чем человек. Словно специально вытянутое, длинное тело, изувеченное, но двигающееся с поразительной скоростью и точностью.

Я все же решаюсь взглянуть монстру в глаза. Вот только лицо у него… отсутствует. Его просто нет. Лишь дыры вместо рта и глаз. Тёмные. Глубокие. Но оно видит меня. Знает, где искать.

Оно наконец срывается.

Я пытаюсь бежать. Каким-то образом даже оказываюсь у двери, но нечто мгновенно оказывается рядом.Холодные пальцы сжимаются на моем горле. Пытаюсь вырваться из захвата, захлёбываясь воздухом, бьюсь, пытаясь ударить или оттолкнуть. Но оно держит с нечеловеческой силой и, кажется, насмехается надо мною.

Из глаз по мимо воли катятся слезы. Бесполезно. Мыслей больше не остается, кроме одной.

«Я сейчас умру».

Пальцы существа скользят по моему лицу. Осторожно, почти нежно ощупывая его, как хрупкую безделушку.

А затем оно склоняется, почти утыкаясь в мой лоб.

Настолько близко, что я чувствую опаляющее ледяное дыхание.

Боль взрывается в голове, когда оно припадает к моему рту дырой, из которой я все еще слышу шепот голосов.

Тело перестаёт мне принадлежать.

Сознание распадается, проваливаясь в пустоту… Всё обрывается.

Лишь темнота и тишина, а все происходящее — сюжет из очередного фильма ужасов о конце света, за действиями которого я наблюдаю как пассажир, которому дозволили смотреть в окно.

Дверь открывается, и входит Елена.

— Я вызвала скорую — мягко говорит женщина, а потом как-то странно смотрит на меня.

Поворачиваюсь к ней, оторвавшись взглядом от покойника с перекошенным лицом.

На ее лице — лёгкая озабоченность и тревожная улыбка.

Пытаюсь подать знак, предостеречь сиделку об опасности — хотя бы взглядом, хотя бы едва заметным движением. Но внутреннее сопротивление мгновенно перехватывает существо, подавляя любую попытку. Оно гасит её ещё в зародыше, оставляя меня немым свидетелем надвигающегося кошмара.

Слова застревают липким комом где-то в груди, не доходя до горла. Мышцы наливаются свинцовой тяжестью, каменеют, не позволяя пошевелить даже пальцем.

Я внутри. Всё понимаю. Всё вижу. Но больше не владею собой.

— Всё в порядке? — интересуется она.

А я слышу в ответ свой:

— Мне пора, — мимо воли двигаюсь к выходу. — У меня скоро рейс.

Елена внимательно смотрит на меня.

— Вы уверены? — тихо спрашивает она. — Просто на вас лица нет.

А я чувствую, как губы растягиваются в лживой улыбке

— Я не могу его пропустить, — говорит оно моими губами. — От этого зависит судьба всего человечества.