108 минут невозможного везения

Глава 1

От автора

Эта история не о бронзовом памятнике и не об иконе из учебника истории. Она о человеке.

Мы привыкли видеть 12 апреля 1961 года в ярких красках праздничных плакатов и слышать торжественный голос Левитана. Но в то утро над Байконуром царила иная атмосфера — плотный вакуум строжайшей секретности. Пока мир жил своей обычной жизнью, ничего не подозревая, в глухой степи решалась судьба человечества.

За глянцевым фасадом триумфа скрывались живые эмоции и цепочка событий, каждое из которых могло стать роковым. Это был путь, проложенный не только расчётами, но и чистой интуицией, отчаянной смелостью и тем самым «русским авось», которое на этот раз сработало на стороне людей.

Мне хотелось рассказать о Гагарине не как о небожителе, а как о парне из смоленской деревни. О том, как он сидит в кабине, понимая: если техника подведет, его имя просто сотрут из истории, так и не объявив о старте. О том, как он находит в себе силы шутить, глядя в иллюминатор на плавящийся металл.

Этот рассказ — моя попытка заглянуть в те 108 минут, которые превратили обычного лётчика в легенду, а небо — из недосягаемого купола в дорогу для всех нас.

Мир узнает об этом позже. А пока — тишина. И только негромкое: — Поехали.

Глава 1. Утро в оранжевом скафандре

Знаете, если говорить по совести, без всяких красивых слов, то первый полёт человека в космос получился совсем не таким гладким и торжественным, каким его потом показывали в кино и учебниках. Он состоял из множества мелких советских чудес, недоразумений и одного очень большого, почти неправдоподобного везения. До этого дня ракеты уже пронзали небо, унося вверх приборы и собак, но сейчас в стальное чрево должен был сесть человек — хрупкий, чувствующий, способный на страх и на улыбку.

Утро 12 апреля 1961 года на Байконуре выдалось тихим и морозным. Юрий Алексеевич Гагарин проснулся в половине шестого. Никаких пафосных лозунгов — обычная зарядка и земной, почти домашний завтрак: мясное пюре, джем и кофе. В 6:00 Государственная комиссия коротко подтвердила: «Всё готово». В эти минуты мир находился в неведении; вокруг космодрома стоял плотный вакуум секретности. О том, что история человечества вот-вот расколется на «до» и «после», знали лишь несколько сотен человек в этой пустынной степи.

В специальном домике началась последняя подготовка. Сначала скафандр СК-1 надели на Германа Титова, а потом — на Гагарина, чтобы Юрий меньше парился в тяжёлом снаряжении. Ярко-оранжевая оболочка превращала его в подобие инопланетянина, но внутри он оставался всё тем же смоленским парнем. Специалисты помогали аккуратно, действуя слаженно и молчаливо. И тут случилось неожиданное: работники, привыкшие к строгим инструкциям и железной дисциплине, вдруг начали просить у него автографы. Юрий удивился — первый раз в жизни к нему так обращались — и расписался на протянутых листках прямо в облачении.

К порогу подали ярко-синий ЛАЗ с белой полосой. Этот автобус космонавты ласково называли просто «наш». Гагарин и его дублёр Герман Титов сели в него и поехали к стартовой площадке через спящую, залитую предрассветным холодом степь. В автобусе Юрий ещё был прежним: шутил, напевал, улыбался своей знаменитой улыбкой.

По дороге он попросил остановить машину. Посреди голой казахской степи, под бескрайним небом, которое через час должно было его принять, Гагарин вышел и, не мудрствуя лукаво, помочился на заднее правое колесо. Титов за компанию тоже. Никто тогда не догадывался, что эта простая человеческая нужда превратится в священную традицию, которую будут свято соблюдать все поколения космонавтов, напоминая себе: прежде чем стать легендой, ты всё равно остаёшься человеком.

Глава 2. Лишние гайки и спокойный пульс

Автобус остановился у стартовой площадки. Вблизи ракета Р-7 казалась не творением рук человеческих, а каким-то спящим доисторическим чудовищем, окутанным белыми клубами испаряющегося кислорода. Гагарин вышел из машины, посмотрел вверх, туда, где в утреннем небе терялась вершина, и на мгновение замер. Это был момент истины.

Подъем на лифте, последние рукопожатия — и вот он один в кабине «Востока». Теснота, запах металла и специфический «приборный» аромат. Люк захлопнулся, отрезая его от всего мира. Тишина.

И тут по внутренней связи раздался голос Королёва. Спокойный, но за этой интонацией чувствовалось колоссальное напряжение:

— Юра, у нас тут... незадача. Датчик на люке №1 не сработал. Нет герметичности.

В любой другой ситуации это означало бы отмену старта. Но не сегодня. На заправленной ракете, под которой ворочались сотни тонн взрывоопасного топлива, техники бросились обратно к люку. Представьте: тишина космодрома, замершие в ожидании расчеты, и только звон гаечных ключей по обшивке корабля. У конструкторов в бункере за эти минуты прибавилось седых волос, а рабочие на люке обливались потом, буквально на ходу откручивая и заново затягивая тридцать гаек. Любая искра могла стать последней, любая лишняя секунда срывала баллистическое окно.

А что Гагарин? Пока на Земле люди задыхались от ответственности, приборы зафиксировали невероятное: его пульс оставался ровным — 64 удара в минуту. Как будто он не на вершине пороховой бочки сидел, а ждал электричку на вокзале. Чтобы подбодрить техников, Юра начал негромко напевать: «Родина слышит, Родина знает...»

Когда люк, наконец, встал на место и герметичность подтвердили, до старта оставались мгновения. Королёв, тяжело выдохнув, вытер лоб. Система была готова. Человек был готов.

— Ключ на старт! — прорезал эфир голос оператора.

Гагарин поправил шлемофон, поудобнее уперся в кресло и произнес то самое, что разнеслось потом по всей планете:

— Поехали!

В следующей главе: Ракету выбрасывает на нерасчетную орбиту, и Гагарин понимает — если тормоза откажут, он останется в космосе навсегда.

Глава 3. Смертельная лотерея

Когда взрывные болты отстрелили мачты, ракета тяжело вздрогнула и с рёвом начала подниматься вверх. Она продиралась сквозь воздух, содрогаясь всем своим многотонным железным телом. Грохот стоял такой, будто сама Земля внизу злится и не хочет их отпускать.

Перегрузки ударили резко. Тяжёлая невидимая рука вдавила Юрия в кресло так, что грудь сжало, а в глазах потемнело. На второй минуте небо в иллюминаторе стало быстро темнеть. И вдруг — сильные, резкие толчки. Это отваливались боковые блоки первой ступени. Ракету сильно тряхнуло.

А потом начались настоящие сюрпризы.

Система управления второй ступени сработала с ошибкой. Двигатель продолжал реветь дольше положенного и разогнал корабль сильнее расчётной скорости. «Восток» забросило на высоту 327 километров вместо запланированных 230.

Эти лишние сто километров превращали полёт в смертельную лотерею, и Гагарин это прекрасно понял.

Эта высота означала: Если тормозной двигатель теперь откажет — корабль превратится в спутник, который будет кружить вокруг Земли почти три недели. А воздуха и еды хватит от силы на десять дней. Гагарин сидел, прижатый к креслу, и думал об этом с какой-то странной отстранённостью. Не паника, а тяжёлое понимание: теперь всё висит на волоске.

В какой-то момент грохот сменился нарастающим свистом, а потом — внезапной, оглушительной тишиной. Голубое небо окончательно налилось густой чернотой. Гагарин увидел, как его карандаш, висевший на шнурке, медленно поплыл вверх. Юрий Алексеевич достал планшет и, стараясь, чтобы голос не дрогнул, продиктовал в микрофон:

— Чувствую себя хорошо… Видимость отличная. Наблюдаю горизонт… Он такой красивый, голубой.

Сказал — и сам усмехнулся уголком рта..

Продолжение — в следующей главе.

Глава 4. Одиночество на орбите

Одиночество — странное слово для того, кто находится в центре внимания всей планеты. Но там, на высоте 327 километров, Гагарин был самым одиноким человеком во Вселенной. Радиосвязь периодически тонула в треске помех, и тогда наступала абсолютная, звенящая тишина. В этой тишине Юрий слышал только мерное гудение приборов и собственное дыхание.

Нужно было работать. На Земле врачи и ученые спорили: не сойдет ли человек с ума в невесомости? Сможет ли он глотать? Не откажут ли глаза? Юрий стал первым подопытным в этой великой лаборатории. Он ел мясное пюре из тюбиков, ловил плавающий в воздухе карандаш и фиксировал каждое ощущение в бортовом журнале. «Самочувствие отличное, работоспособность сохранена», — диктовал он, хотя в глубине души понимал: главная проверка впереди.

По расчету всё должно было пройти ювелирно. Над Атлантикой автоматика должна была развернуть корабль тормозным двигателем вперед. В строгий момент — ни секундой раньше, ни секундой позже — ТДУ (тормозная двигательная установка) обязана была выдать импульс. Короткий, точный удар пламени против движения, который чуть-чуть замедлит «Восток», чтобы гравитация Земли смогла зацепить его и втянуть в плотные слои атмосферы. После этого спускаемый аппарат должен был чисто отделиться от приборного отсека и пойти вниз по баллистической траектории.

Гагарин даже успел мысленно улыбнуться этой идеальной картинке. Именно так должен был закончиться его полет — спокойно и достойно.

Но реальность готовила иной сценарий.

В следующей главе: Огненный ад. Корабль превращается в неуклюжую гантель и летит к земле, охваченный пламенем. Выдержат ли кабели, которые держат жизнь пилота на волоске?

Глава 5. Огненный аттракцион

Над Южной Атлантикой автоматика выдала команду на торможение. Двигатель включился, но техника снова показала свой непредсказуемый нрав: отказ клапана оборвал работу агрегата на секунду раньше графика.

Из-за этого в топливных магистралях осталось повышенное давление — горючее и окислитель начали хлестать в пустоту, закручивая корабль, как сумасшедший волчок. Гагарин видел в иллюминаторе то слепящий диск Солнца, то черноту, то мелькающую поверхность Земли.

Но самым страшным было другое: разделение отсеков не произошло. Пиропатроны сработали, металлические ленты лопнули, но «кабель-мачта» — толстый жгут проводов, соединяющий спускаемый аппарат с приборным отсеком, — не отстрелилась. Тяжелый приборный хвост остался висеть на «шарике» Гагарина, превратив корабль в неуклюжую стальную гантель.

В таком виде, кувыркаясь и дёргаясь, эта связка врезалась в плотные слои атмосферы. Перегрузки стали расти лавинообразно. Вместо расчетных 5 g на Гагарина навалились все 10. Его буквально впечатало в кресло, скулы оттянуло назад, дыхание перехватило, а перед глазами поплыли серые пятна — предвестник скорой потери сознания.

За окном иллюминаторов начался ад. Обшивка корабля горела, по стеклам текли струйки расплавленного металла, а кабина наполнилась едким запахом гари. Гагарин смотрел в иллюминатор и видел бушующее оранжевое пламя. Он понимал: если кабели не перегорят прямо сейчас, он просто испарится в этой плазме за доли секунды.

«Только не сейчас… — пронеслось в голове. — Только не потерять сознание. Держись, Юра, держись!»

От сумасшедшей вибрации и гула казалось, что корабль обречен на разрушение. Даже многослойная термозащита и скафандр не спасали от обжигающего жара.

«Горим… Мы реально горим, — подумал он, стиснув зубы. — Если сейчас что-то откажет — это конец. Никто не найдёт даже осколков…»

Сердце колотилось. Но голос Гагарина, когда он вышел на связь, остался удивительно ровным:

— «Заря-1», я «Кедр». Обстановка нормальная. Самочувствие хорошее. Всё идёт по программе.

В этот момент кабель-мачта перегорела. Спускаемый аппарат, освободившись от «хвоста», резко дернулся и замер в правильном положении, подставив огню свой самый толстый тепловой щит. Смертельный аттракцион закончился, но до земли оставалось еще несколько километров неизвестности. Это был момент величайшего облегчения. Рёв пламени снаружи сменился нарастающим свистом воздуха, Спускаемый аппарат теперь шёл к Земле уверенно, как тяжёлый утюг. «Вот и всё, — успел подумать Гагарин, — поехали дальше...»

> В следующей главе: Возвращение. Шесть минут без кислорода под куполом парашюта и первая встреча с земляками на весенней пашне.Глава 6. Мирная пашня

На высоте семи километров автоматика сработала безупречно. Пироболты выбили крышку люка, и через секунду Гагарина вместе с креслом выбросило из раскаленного шара спускаемого аппарата в пустоту.

После ада в кабине наступила такая невероятная тишина, что Гагарину на мгновение показалось, будто он оглох. Но тут началась новая, совсем земная заминка. Юрий был в полностью герметичном скафандре СК-1. Кислородные баллоны остались в катапультном кресле, и теперь ему нужно было открыть клапан, чтобы дышать обычным атмосферным воздухом. Но тросик этого клапана попал под оболочку скафандра. Шесть долгих минут Гагарин, вися под куполом, не мог до него дотянуться. Он расстегнул оболочку, достал из кармана зеркальце и с его помощью наконец вытащил злополучный тросик. Клапан открылся. Только тогда он смог нормально вдохнуть земной воздух.

Под куполом основного парашюта Гагарин начал долгий спуск. Сначала он вошёл в плотный слой облаков. Всё стало белым и глухим. Несколько секунд он падал в густом «молоке», слыша только шум ветра. «Ну что, Юра, — подумал он с лёгкой усмешкой, — после космоса в молоке полетаем? Нормально…»

А потом облака внезапно кончились, будто кто-то открыл занавес. Гагарин невольно улыбнулся. Под ним открылась невероятная картина: весенняя земля, залитая солнцем, чёрные поля, белые проплешины снега и огромная, разлившаяся Волга, блестящая, как расплавленное серебро. «Ух ты, какая красота… — пронеслось у него в голове. — Только бы не в эту красоту с разбегу. А то будет очень обидно: первым в космос слетал, а утонул в собственной реке, как деревенский пацан в пруду».

Ветер тащил его прямо к ледяной воде. Но Гагарин, до боли сжимая стропы, вдруг почувствовал прилив уверенности. «Нет, Волга-матушка, сегодня не возьмёшь, — мысленно сказал он реке. — Я же домой вернулся. Я свой. Давай по-хорошему, а?» И в этот момент в нём снова проснулся тот самый улыбчивый, неунывающий Юра, который когда-то сказал: «Поехали!»

Благодаря умелому управлению стропами, Гагарин перелетел береговую линию и приземлился в паре километров от обрыва — на пашне колхоза «Ленинский путь». Земля была холодная, но твёрдая. Своя. Местные жители — женщина с девочкой и тракторист — замерли, увидев человека в оранжевом костюме. — Я свой, товарищи, свой! — крикнул Гагарин, снова включая улыбку. — Из космоса, понимаете?

Так закончился первый полёт человека в космос. А в народе сразу запели: «Высоко летит над облаками Ю. А. Гагарин, а Хрущёв кричит ему вдогонку: "Юра, ты не пей там самогонку!"»

Гагарин потом написал в отчёте: «От старта и до самого приземления у меня не было никакого сомнения в успешном исходе». Если говорить по совести, сомнения у него были. Много раз. Но в итоге эта история оказалась не просто везением одного парня. Обычный советский лётчик, сын плотника из смоленской деревни, выдержал всё и вернулся. Он принёс всему человечеству надежду и гордость. Весь этот путь — от старта до приземления — занял всего 108 минут. Сто восемь минут, которые навсегда изменили мир.

Вот такая у нас космонавтика. Трудная. Рискованная. Но по-настоящему героическая и великая!

ЭПИЛОГ

Прошло несколько лет. Страна уже привыкла к новым стартам, имена космонавтов печатались в газетах, а тот первый, невероятный день начал понемногу обрастать бронзой официальных речей.

Говорят, однажды вечером на Байконуре, когда стихла предстартовая суета очередного пуска, Сергей Павлович Королёв и Юрий Гагарин присели отдохнуть на поваленное бревно у края степи. Впереди, в сумерках, задыхаясь парами кислорода, застыла на столе очередная ракета.

Королёв, сняв свою неизменную шляпу и вытирая лоб, долго смотрел на звёзды. Он выглядел усталым — годы секретности, ответственности и бессонных ночей ложились тенью на его лицо.

— Знаешь, Юра, — негромко сказал он, не поворачивая головы, — ведь мы тогда по краю прошли. По самому лезвию.

Гагарин молча кивнул. Он вспомнил и заклинивший люк, и безумное вращение «Востока», и тот тросик клапана, который не давал дышать. Сомнения, о которых не писали в отчётах, всё ещё жили где-то глубоко внутри.

— Сергей Павлович, а если бы… — начал было Юрий, но Королёв мягко перебил его:

— «Если бы» в нашем деле не бывает. Бывает только «сделали». Мы рискнули всем, Юра. И ты, и я, и те ребята, что гайки на люке крутили, пока ракета под ними дрожала. Но самое удивительное не в том, что железо выдержало. А в том, что мы, обычные люди, оказались сильнее этого железа.

Юрий Алексеевич посмотрел на свои ладони, которые когда-то сжимали стропы над Волгой. — Значит, везение, Сергей Павлович? — с привычной искрой в глазах спросил он.

Королёв усмехнулся, и в этой усмешке была вся мудрость человека, открывшего дорогу в небо: — Везение, Юра, любит подготовленных. Но если по совести… Это была чистая, невозможная удача. Сто восемь минут тишины, в которой мы услышали будущее.

Они еще долго сидели так — великий конструктор и первый космонавт. Два человека, которые когда-то в полной секретности, среди холодной степи, решили, что небо больше не является пределом.

Над ними раскинулась всё та же бездна, но теперь она больше не казалась враждебной. Она была просто дорогой. Трудной, опасной, но уже открытой. Навсегда.

Конец.