Мифы о женщинах Средневековья. Регентши и трубадуры, пираты и еретички

Часть I. Хранительница очага

Анастасия Паламарчук

Мифы о женщинах Средневековья. Регентши и трубадуры, пираты и еретички

Heidelberg, Universitätsbibliothek Heidelberg, Cod. Pal. germ. 848. Große Heidelberger Liederhandschrift (Codex Manesse)

Информация от издательства

Паламарчук, Анастасия

Мифы о женщинах Средневековья. Регентши и трубадуры, пираты и еретички / Анастасия Паламарчук. — Москва: МИФ, 2026. — (Мифы от и до).

ISBN 978-5-00281-126-7

Все права защищены.

Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав.

© Паламарчук А. А., 2026

© Оформление. ООО «МИФ», 2026

Введение

Эта книга о женщинах Средневековья: сильных, смелых, творческих, практичных и любящих. О женщинах конфликтных, злопамятных, властных, упрямых и коварных. Умных и безрассудных, дальновидных и не слишком, успешных и незаметных. Но прежде всего о женщинах, способных вдохновлять.

Философия представляет Боэцию семь свободных искусств. Миниатюра из рукописи неизвестного художника, ок. 1460–1470 гг.

The J. Paul Getty Museum, Los Angeles, Ms. 42, leaf 2v (91.MS.11.2.verso)

Долгое время история женщин оставалась в европейской культуре своего рода terra incognita. Мир Средневековья был миром мужским, и большинство источников, которые находятся в распоряжении исследователей, были созданы мужчинами, рассказывали о деяниях мужчин и отражали мужскую точку зрения. Более того, вплоть до второй половины XX столетия ученые, посвятившие себя изучению средневековых реалий, также были по большей части мужчинами. В результате на страницах учебников, серьезных монографий и исторических романов возник мир, в котором славные мужи вели войны, строили государства, писали книги и совершали иные великие деяния, а женщины… женщинам отводилась роль приложения — трофея или, в лучшем случае, верной спутницы героя.

Все начало меняться после окончания Второй мировой войны, в 1950–1960-х годах. Женщины получили более широкий доступ к политической деятельности, к ранее запретным профессиям и должностям, к высшему образованию, а значит, и к научным исследованиям. Манифестом и символом этих изменений стала книга Симоны де Бовуар «Второй пол». Главное ее открытие — инаковость женщины по отношению к миру мужчин, а социальная история «второго пола» была истолкована автором как история его угнетения патриархальной цивилизацией. В мире «второго пола» смелые дамы героически бросали вызов маскулинным ценностям, но до поры были обречены на поражение.

Акцент на инаковости женщин надолго определил интонацию исследователей и исследовательниц Средних веков. В последние десятилетия XX столетия историками женщин — и женщинами-историками! — был открыт целый мир «женского Средневековья», в котором почетное место заняли такие темы, как телесность и представления о женской физиологии, самосознание женщин и их восприятие мужчинами, брак и деторождение, религиозность и психология. Открытие «женской повседневности» вывело на сцену множество новых героинь, которые не принадлежали к элите и не были участницами эпохальных событий. На рубеже XX и XXI веков мы видим подлинный расцвет «микроистории женщин» — направление, которому удалось выхватить из тьмы силуэты горожанок, крестьянок и знатных женщин, проживших совершенно обычную жизнь и оставивших лишь один еле заметный след в тексте или документе: завещании, личном письме, счете или приговоре суда. Из осколков разрозненных свидетельств авторам удавалось собирать яркие витражи индивидуальных женских судеб на фоне эпохи.

Солдат заковывает монахиню в цепи. Гравюра Бернара Пикара, XVIII в.

Rijksmuseum, Amsterdam

Анализируя женскую «инаковость», историки наконец добрались до изучения тех сфер средневекового общества, где женщины занимали маргинальное и потому крайне уязвимое положение. Они пролили свет на женщин, принадлежавших к религиозным меньшинствам, — иудеек и мусульманок; на женщин, обвинявшихся в колдовстве и ереси; на женщин, которые по самым разным причинам оказывались на периферии собственных общин или вообще были из них исключены.

Сегодня никто не сомневается, что история женщин — важная часть нашего знания о прошлом. Отойдя от крайностей, современная историческая наука рассматривает отношения полов в Средние века как сложную систему: с одной стороны, несомненно, патриархальную, а с другой — предоставлявшую женщинам важные инструменты влияния.

Открытия, сделанные историками в истории женщин, оказали и оказывают огромное воздействие на массовую культуру: кинематограф, компьютерные игры, художественную и просветительскую литературу. Женские амплуа уже давно не сводятся к образу принцессы в башне, а персонажи обоих полов действуют совершенно на равных. В последние десятилетия в том сегменте массовой культуры, который обращается к теме Средневековья, возник ощутимый тренд, когда на роль главных героинь выбираются ведьмы, еретички, а также другие вольные и невольные разрушительницы стереотипов. Антагонисты представлены, разумеется, мужчинами — в первую очередь мрачными инквизиторами и погрязшими в предрассудках и мракобесии представителями власти. Этот тренд объясним и вполне понятен: в нем отражается стремление современных девушек и женщин искать и обретать собственный путь в мире, не подчиняясь традиционным схемам. В этом смысле средневековые декорации служат замечательным источником вдохновения.

Однако у тех, кто только начинает знакомство с наследием Средних веков, может возникнуть иллюзия, будто мизогинное религиозное общество в каждой красивой женщине видело колдунью, а в каждой образованной девице — еретичку. Этот стереотип не ближе к реальности, чем тот, согласно которому все средневековые дамы покорно угождали мужьям и только и делали, что молча вышивали. На страницах этой книги я попытаюсь отразить, какими разными могли быть судьбы женщин в Средние века.

Иллюстрация из Манесского кодекса, ок. 1300–1340 гг.

Heidelberg, Universitätsbibliothek Heidelberg, Cod. Pal. germ. 848. Große Heidelberger Liederhandschrift (Codex Manesse)

Мне бы хотелось показать, насколько яркими и в высшей степени нетривиальными могли быть судьбы женщин вне зависимости от их статуса, занятий и сословной принадлежности. Некоторые из них стали образцом для подражания современниц, биографии других неожиданны и фантастически уникальны. Каждой пришлось переживать трагедии, сталкиваться с препятствиями и преодолевать трудности — и каждая умела обретать утешение и радость: в детях, в творчестве, во власти, в молитве и даже… в бизнесе! Роли женщин в средневековом обществе были гораздо разнообразнее, чем мы думаем, а портреты реальных дам — куда красочнее вымышленных героинь.

Глава 1. Семья как судьба: дочь, жена, мать

Жизнь мужчин и женщин Средневековья была немыслима вне семьи.«Нехорошо быть человеку одному»(Быт. 2:18) — под этой библейской фразой с

В Средневековье семья диктовала судьбу человека в гораздо большей степени, чем сейчас. Статус семьи (принадлежность к знати, горожанам или крестьянству) уже при рождении определял круг доступных занятий и пределы социальных возможностей. Нередко можно столкнуться с мнением, что Средние века были эпохой максимальной несвободы для женщин. Это не совсем верно. Конечно, поведение дочерей, сестер и жен находилось под особо пристальным вниманием близких и дальних родственников. Но не стоит забывать, что представления о чести и репутации семьи, сословные и групповые нормы, религиозная мораль в равной степени жестко регулировали поведение как женщин, так и мужчин.

Жители деревни направляются в церковь. Симон Бенинг, ок. 1550 г.

The J. Paul Getty Museum, Los Angeles, Ms. 50 (93.MS.19), recto

Общественное положение семьи определяло тот небольшой круг жизненных сценариев, которым могли следовать мужчина или женщина. Любому современному человеку невозможность самостоятельно выбирать жизненный путь — профессию, спутника жизни, стиль одежды и увлечения — покажется вопиющим ограничением личной свободы. Однако мировоззрение Средневековья было иным. Средневековый человек обитал в иерархической и упорядоченной вселенной, где Бог уготовил надлежащее место каждому творению. Это заранее определенное место и соответствующий Божий план виделись единственным и благим путем, которому предстояло следовать.

Предназначение женщины в средневековом обществе было простым. Ей предстояло выйти замуж и родить детей. Этому сценарию следовали женщины всех сословий и состояний. Даже монахини, которые не заключали брачный союз с мужчиной, вступали в символический брак со Христом. Одинокая женщина, лишенная мужской защиты, имела минимальные шансы на выживание в глубоко патриархальном обществе.

Средневековые представления о браке питались двумя источниками: германскими языческими традициями и христианским вероучением.

В раннесредневековом германском обществе брак воспринимался прежде всего как взаимовыгодный контракт между двумя семействами. Нормы, регулировавшие процесс заключения брака, занимали важное место в раннесредневековом законодательстве — так называемых варварских правдах[1]. В них оговаривалось, например, в течение какого времени нужно заключить брак после помолвки, как поступать, если девушку похитят с целью замужества, что делать женщине, которая вышла замуж без согласия родичей, или женщине, которая скрыла помолвку и вышла замуж за другого. В большинстве перечисленных случаев проблема разрешалась уплатой штрафов. В эдикте короля лангобардов Ротари также было указано, что в случае дурного обращения жена имела право вернуться в родительский дом. Предусматривались и довольно экзотические ситуации:

«Если после того, как девушка или женщина будут обручены, окажется, что они больны проказой или охвачены дурным духом — безумием, или обнаружится, что у нее выколоты оба глаза, пусть тогда жених заберет свои вещи и не принуждается взять ее против своей воли в жены, а также не будет обвинен по этой причине, так как он не бросает ту на произвол судьбы, а по причине ее явной погрешности и перенесенной болезни»[2].

Такой брак-контракт мог быть расторгнут, если одну из сторон переставали устраивать его условия. Речь, конечно, шла не о чувствах супругов, а о материальных и политических соображениях, которыми руководствовались представители элит.

Понимание христианского брака было иным. Представление о браке как об одном из семи таинств, которые признают сегодня католическая и православная церкви, возникло довольно поздно, после 1100 года. До этого момента вопросы семейной жизни не слишком занимали христианских мыслителей. Следуя наставлениям апостола Павла, раннесредневековые моралисты сходились во мнении, что для христианина жизнь в браке менее похвальна, чем жизнь в безбрачии. Те, кто предпочел брак священству или монашеству, уступили велениям плоти, избрав легкий, но менее угодный Богу путь. Тем не менее сам по себе брак считался благом, поскольку его целью было рождение детей. Полигамия осуждалась, супругам предписывалось хранить друг другу верность, а жене — подчиняться мужу (впрочем, не нужно забывать, что даже столь суровый по отношению к женщинам Павел возлагал обязательства любви в равной степени и на мужчин):«Жены, повинуйтесь своим мужьям, как Господу, потому что муж есть глава жены, как и Христос глава Церкви. Мужья, любите своих жен, как и Христос возлюбил Церковь и предал Себя за нее»(Еф. 5:22, 25).

В XII столетии европейские богословы по-новому открыли для себя и своей паствы поистине сакральный смысл брачного союза. Брак мужчины и женщины начали воспринимать как земной образ божественной реальности — вечного союза Христа и невесты, Церкви. Земное супружество, таким образом, должно было говорить верующим о любви и верности Бога, а значит, такой брак следовало заключать единожды и навсегда. Благодаря этому новому измерению, в котором брак был видимым знаком невидимой реальности, он и стал одним из семи церковных таинств.

Мужчина со своей невестой. Миниатюра из рукописи, ок. 1170–1180 гг.

The J. Paul Getty Museum, Los Angeles, Ms. Ludwig XIV 2 (83.MQ.163), fol. 225

В брачных церемониях Средневековья смешивались языческие (германские и римские) и христианские элементы.

Подготовка к браку была длительной. В аристократических семействах и среди состоятельных горожан поиск пары для отпрысков мог начинаться уже в первые годы их жизни. Браку обязательно предшествовала помолвка: в этот момент семьям следовало договориться о размере приданого, так называемой вдовьей доли (часть имущества мужа, которая должна была перейти лично вдове в случае его смерти), и урегулировать все материальные условия будущей женитьбы. Публично объявленная помолвка воспринималась обществом как начало материально-хозяйственной стороны брака, и ее отмена был крайне нежелательной: бесчестье ложилось на ту сторону, которая инициировала разрыв. На практике чем ниже был социальный статус семейств, тем короче был период между помолвкой и заключением брака.

В основе брачной церемонии лежал общий для германской и римской культур архаичный

Церковная составляющая брачной церемонии формировалась довольно медленно и до конца Средневековья не была главным элементом празднеств. Учение Церкви гласило: брак заключают сами молодожены, священник был лишь свидетелем, благословляющим союз. До XII века далеко не все пары даже в аристократической среде включали в брачную церемонию поездку в храм. В раннее Средневековье в Италии и южной Франции молодым супругам давали благословение на воскресной мессе, а в Северной Европе и Британии священник благословлял молодоженов в том доме, где проводился пир. Затем ситуация меняется: Церковь все настойчивее требовала, чтобы супружеский союз заключался в храме в присутствии священнослужителя.

Свадебный пир святой Цецилии. Миниатюра из рукописи, XIII в.

The Walters Art Museum

Средневековая церковная церемония отличалась от современной. Действо совершалось не внутри церкви, а на паперти перед входом в храм, так, чтобы физическую полноценность и обоюдное согласие сторон могло лицезреть и тем самым засвидетельствовать как можно большее количество наблюдателей. Жених и невеста приносили друг другу клятвы, а священник обматывал их соединенные руки столой[4] и благословлял. Могли использоваться кольца, при этом надевал перстень только жених невесте в знак ее подчинения[5]. После обряда на паперти пара могла присутствовать на мессе в храме. Лишь в Новое время таинство брака начнут совершать внутри церквей перед алтарем.

Брак обязательно должен был быть консумирован. Без физической близости между мужем и женой супружеский союз не считался завершенным и действительным. Общество ожидало от невесты сохранения девственности, однако ее отсутствие, хоть и оставляло пятно на репутации девушки, не влияло на действительность брака. После того как христианский брак получил статус церковного таинства, развод стал абсолютно невозможным и в католической церкви остается таковым по сей день.

Муж, бьющий жену. Миниатюра из рукописи, ок. 1405 г. (слева). Блюдо с изображением жены, избивающей мужа. Нидерланды, ок. 1480 г. (справа).

The J. Paul Getty Museum, Los Angeles, Ms. Ludwig XV 7 (83.MR.177), fol. 54 (слева); The Metropolitan Museum of Art (справа)

Брак мог быть аннулирован, то есть объявлен никогда не существовавшим, при нескольких условиях. Первым было уже упомянутое отсутствие консумации. Второй частой причиной было сокрытие одной из сторон физического изъяна, который делал полноценные супружеские отношения невозможными. Это могла быть полная импотенция мужчины, физическое уродство, препятствовавшее соитию, проказа (проказой могли называть вообще любые серьезные кожные заболевания) или безумие. Наконец, одна из сторон могла скрыть ранее заключенный брак или помолвку, и в этом случае второй союз объявлялся недействительным. Для того чтобы избежать таких неловких ситуаций, о помолвках объявляли публично и заранее.

Если же брак был легально и полноценно заключен, но супруги отчаянно не ладили между собой, они могли жить в сепарации, то есть — с разрешения Церкви — вести раздельное хозяйство. Решение о сепарации принималось в случае, если женщина, к примеру, официально подавала жалобу на жестокость и насилие со стороны мужа. Впрочем, большинство феодалов и так могли позволить себе проживать в разных резиденциях, а простолюдины, не имевшие средств и возможностей обратиться в церковный суд, были вынуждены терпеть друг друга до конца жизни. Ситуации, когда муж поколачивал жену, воспринимались как нечто обыденное. Бывало и иначе: до нас дошло немало сатирических изображений, в которых жена колотит мужа палкой.

Общепринятая мудрость гласила: в брак лучше всего вступать с ровней. Успешным считался тот брак, в котором царил мир и взаимоуважение супругов. Его было проще достичь, если жених и невеста происходили из одного и того же круга, привыкли к одинаковому образу жизни и получили схожее воспитание. Если семья девушки или, что еще хуже, мужчины была существенно беднее или менее знатной, это грозило упреками и неуважением со стороны более статусных родичей. Бедных родственников невесты или жениха подозревали в стремлении нажиться на состоянии и положении более успешного семейства или получить доступ к власти.

Решение о женитьбе следовало принимать, руководствуясь не чувствами или плотской страстью, а здравым смыслом и добрым советом старших. Анонимный автор поэмы «Руодлиб», созданной в XI веке в Германии, давал юношам такой совет:

Если задумаешь взять жену из хорошего рода,

Чтобы она родила для тебя детей вселюбезных, —

Женщину отыщи, какую достаточно знаешь,

И ничего не решай, пока мать об этом не спросишь.

А как получишь совет, будь учтив и почтителен с нею,

Кроток и нежен будь, но помни, что ты ей хозяин,

Чтобы она никогда затевать не думала споров:

Ибо хуже нет порока между мужьями,

Чем в подчинении быть, когда господствовать должен.

Пусть она с тобой во всем на свете согласна —

Но до конца никогда не делись с ней своими делами:

Чтобы, если потом заслужить ей придется побранку,

То не могла бы она ни в чем тебе поперечить,

И уваженье у вас и любовь осталась бы прежней[6].

Конечно же, в браке рождались дети. Рождение и воспитание детей считались основными обязанностями женщины. Чем большим количеством наследников удавалось обзавестись супругам, тем большим уважением они пользовались в обществе. Дети были главным богатством семьи: у простолюдинов каждый новый ребенок давал надежду на новую пару рабочих рук, в семьях аристократов — на приобретение новых земель и титулов, которые принесут будущие браки. Вообще брачная дипломатия, то есть устроение семейных союзов детей, в Средневековье была основой всей внешней

Рождение Исава и Иакова. Миниатюра из рукописи, ок. 1360–1370 гг.

The J. Paul Getty Museum, Los Angeles, Ms. 1, v1 (84.MA.40.1), fol. 29v

Дети были главной радостью любой женщины, но беременность и роды представляли для нее в буквальном смысле смертельную опасность. Надежных средств контрацепции не существовало, поэтому беременности наступали часто, подрывая физические возможности организма. Однако самой страшной угрозой были роды. Многие женщины, готовясь к появлению младенца на свет, составляли завещания и исповедовались, чтобы быть готовыми к смерти. Смертность в родах была крайне высокой, как и смертность младенческая. Смерть подстерегала детей в первые годы жизни, поэтому нередко историки не могут сказать, сколько детей родилось у той или иной пары. Имена умерших в раннем возрасте часто нигде не фиксировались, а их тела не хоронили в отдельных могилах. Бывали случаи, когда даже сама женщина не помнила, сколько детей она произвела на свет.

Все эти препятствия не мешали людям Средневековья находить пары и строить семьи. В этой главе мы встретимся с женщиной, чья супружеская жизнь была счастливой, долгой и довольно типичной. Знакомьтесь: Матильда Фландрская!

Матильда Фландрская, жена Вильгельма Завоевателя

Средневековая культура давала замужним женщинам не так уж много образцов для подражания. Главным жанром назидательной литературы были жития, героини которых либо хранили девство, либо оставались вдовами и посвящали себя аскезе. В средневековой Церкви мы встречаем лишь единичные примеры супруг и матерей, почитавшихся святыми: это святая Моника, святая Радегунда, святая Рита Кашийская, а позднее — святая Елизавета Тюрингская и святая Франциска Римская. Впрочем, их семейная жизнь была настолько далека от идеала, полна трудностей и печалей, что обычной девушке едва ли хотелось повторить подобный опыт.

Матильда Фландрская. Иллюстрация из книги Агнес Стрикланд «Королевы Англии», 1894 г.

Strickland, A., Strickland, E., Kaufman, R. Agnes Strickland’s Queens of England. Boston: Estes & Lauriat. 1894 / University of California Libraries

Однако в истории средневековой Европы мы также видим женщин, которые, не будучи святыми, считались если не идеалами, то исключительно достойными примерами того, какой должна быть добродетельная жена. Один из этих примеров — Матильда Фландрская (ок. 1031–1083), супруга Вильгельма Завоевателя. Авторитет и популярность этой женщины были таковы, что скоро ее именем стали называть знатных девушек по всей Европе.

Около 1048 года молодой герцог Нормандии Вильгельм II находился в активном поиске жены. Он был завидным женихом: к двадцати годам стал полновластным господином своего герцогства, снискал славу смелого и удачливого воина, был здоров и амбициозен. Оставалось произвести на свет наследников, ведь именно это делало средневекового мужчину полностью состоявшимся в жизни. Кроме того, с помощью брака Вильгельм, для которого войны с соседями были любимым развлечением, рассчитывал найти постоянного союзника. Поэтому сватовство к Матильде, дочери графа Фландрии Балдуина V, было дальновидным шагом. Их семьи уже находились в родстве, так как мать Матильды, Адела, дочь короля западных франков Роберта II, в первом браке была супругой или по крайней мере нареченной невестой дяди Вильгельма, Ричарда III Нормандского. У Вильгельма и Матильды был и общий предок — жена Балдуина IV Элеонора, дочь Ричарда II Нормандского. Эта сложная семейная история была довольно обыденна для тогдашней европейской знати. Стремление заключать браки по стратегическим соображениям постоянно порождало ситуации, в которых жених и невеста были родичами, а Церковь запрещала брачные союзы до седьмого колена родства. С этим препятствием столкнулись также Вильгельм и Матильда. Для того чтобы их брак признали законным, требовалось получить диспенсацию — специальное разрешение папы римского.

Мы можем предположить, что молодой герцог встретился с отцом избранницы в 1048 году в городке Санлис, где оба поставили свидетельские подписи на королевской хартии. Граф Балдуин отнесся к сватовству благосклонно. Нормандские рыцари Вильгельма были лучшими воинами в Европе и могли принести пользу Фландрии в ее соперничестве с германскими императорами. Вильгельму же было выгодно породниться с девушкой из знаменитого семейства, находившегося в родстве с королями Франции.

Быстрое сватовство Вильгельма породило миф, который приобрел популярность в позднем Средневековье. Согласно легенде, когда Матильда услышала о том, кто попросил ее руки, она заявила, что никогда не выйдет замуж за бастарда. Конечно, слух о заносчивости девушки достиг ушей герцога, и он решил проучить гордячку. Когда Матильда выходила из церкви в городе Брюгге — столичном городе Фландрии, — Вильгельм напал на нее, повалил на землю и оттаскал за косы. Согласно другому варианту этой легенды, Вильгельм подстерег свою потенциальную невесту на охоте и сбросил с коня. В итоге дочь герцога передумала и заявила, что не выйдет замуж ни за кого, кроме герцога Нормандии.

Легенда о грубом сватовстве впервые зафиксирована в тексте Турской хроники, написанной спустя почти двести лет после описываемых событий. Современному человеку она покажется в высшей мере странной. Во-первых, такое поведение по отношению к девушке, отец которой был едва ли не самым могущественным феодалом в регионе, в лучшем случае привело бы к отказу от брачных планов, а в худшем — к войне. Во-вторых, анахронизмом выглядит упрек Матильды в незаконнорожденности жениха. Чтобы понять отношение современников к происхождению герцога, нам придется вернуться на несколько столетий назад, в те годы, когда на жителей Европы наводили ужас набеги прямых предков Вильгельма — викингов.

В 911 году отряд скандинавов под предводительством Роллона Датского захватил часть побережья королевства франков — ту самую, которая войдет в историю под названием Нормандия («земля людей с Севера»). В отличие от других отрядов, которые захватывали добычу и уходили, люди Роллона прочно закрепились на франкской территории.

Возникла уникальная ситуация: территорию будущего герцогства Нормандии заселили мужчины, жены и семьи которых оставались в Дании и Норвегии. Обосновавшись на новом месте, скандинавы брали себе наложниц из местных женщин. Конкубинат (то есть наличие одной или нескольких наложниц, помимо супруги) был широко распространен в раннесредневековых германских королевствах, а в Скандинавии и Нормандии это явление сохранялось гораздо дольше. После рождения детей конкубина, как правило, получала собственный дом и надел, которые позволяли воспитывать потомство до той поры, пока сыновей не забирал к себе отец. Родичи нормандских наложниц извлекали выгоду из сложившихся союзов, поскольку это позволяло породниться с новыми господами своей земли, а статус и репутация таких женщин практически ничем не отличались от положения жены. Многие конкубины впоследствии удачно выходили замуж вторично — именно так поступила Герлева, наложница герцога Роберта I Великолепного, мать герцога Вильгельма. Герлева и ее второй супруг, рыцарь Эрлуин де Контвиль, неизменно находились в числе приближенных будущего Завоевателя. Их сыновья Одон и Роберт стали ближайшими и самыми верными сподвижниками герцога Вильгельма: Одон — на епископской кафедре

Итак, большая часть знатных нормандских семей происходила именно от союзов викингов и их конкубин. Понятие законнорожденности станет в полной мере значимым для средневекового общества только тогда, когда в этом обществе прочно утвердится представление о единственном и нерасторжимом христианском браке. Это произойдет, как уже отмечалось выше, лишь в конце XII века, то есть через сотню лет после смерти Вильгельма Завоевателя. К слову, никто из современников не осмеливался назвать его бастардом: это прозвище появится в более поздних исторических текстах.

Единственное, что мы достоверно знаем о сватовстве герцога Нормандии к дочери графа Фландрии, — жених и отец невесты ударили по рукам. Молодые вступили в брак в 1051 году без позволения римского престола. Этого позволения они добились лишь несколько лет спустя. Невеста не принесла с собой приданого в виде земель, но благодаря ей потомок викингов смог на равных вести политические игры с древними семействами, возводившими род к самому Карлу Великому.

Вероятно, со стороны эта пара смотрелась забавно: широкоплечий Вильгельм даже по современным меркам выделялся исключительно высоким ростом (около двух метров), и рядом с ним Матильда выглядела малюткой (152 сантиметра). Оба находились в лучшем по средневековым меркам возрасте: ему исполнилось двадцать три, ей — около двадцати. Сразу стало ясно, что молодые герцог и герцогиня сошлись характерами. Обоих отличала решительность, твердая воля, энергичность и при всем этом — глубокая и искренняя религиозность. В браке родилось девять или десять детей, восемь из которых дожили до зрелого возраста. Внебрачных детей у будущего Завоевателя не было — исключительная редкость для Средневековья. Супруги были сильно привязаны друг другу, а кроме того, сознательно придерживались новой по тем временам концепции единственного и нерасторжимого церковного брака. Забегая вперед, замечу, что своим сыновьям родители не смогли привить добродетель супружеской верности.

Первенцем пары стал Роберт, впоследствии прозванный Кургёзом. Как старший сын, он должен был унаследовать отцовский лен[7] — Нормандию. Дальше родились еще мальчики — Ричард, Вильгельм и Генрих. Все они получили имена в честь предков отца — графов и герцогов Нормандии. Девочки — Сесилия, Аделиза, Констанция, Матильда и Адела — были названы в честь женщин из рода матери. Можно предположить, что имена сыновей выбирал Вильгельм, а имена дочерей — Матильда.

Младших дочерей ждало достойное будущее: Констанция стала женой графа Алана Бретонского, а Аделу сосватали за графа Блуа. Родители выбрали для них партии с умом, так как и Бретань, и Блуа были соседними с Нормандией территориями. Эти браки станут основой для невероятного могущества всего клана потомков Вильгельма и Матильды уже в следующем, XII столетии.

Судьба Сесилии — вероятно, старшей из дочерей герцогской четы — отличалась от жребия сестер. Полученная Вильгельмом и Матильдой диспенсация на брак предписывала им совершить покаяние, которое в случае с герцогской четой заключалось в строительстве монастырей. Матильда основала в городе Кан женский монастырь Святой Троицы («Аббатство дам»), а ее супруг возвел в том же городе мужской монастырь Святого Стефана («Аббатство мужей»). Матильда лично позаботилась о выборе лучших сестер и настоятельницы для своей обители. В 1066 году в стены этого монастыря вступила десятилетняя Сесилия. Это был скорее знаковый жест, так как девочка была еще слишком мала для принятия монашеских обетов. В последующие годы Сесилия жила при дворе своей матери и получила блестящее по тем временам образование под руководством выдающегося интеллектуала Арнульфа Коншского[8]. При этом девушка обожала дорогие наряды и развлечения. Семье пришлось уговаривать ее вернуться в монастырь. Там, после некоторых усилий и новых увещеваний, она смогла привыкнуть к новому стилю жизни и стать образцовой аббатисой.

Как ни странно, нам практически ничего не известно о жизни еще двух дочерей герцогской четы — Аделизы и Матильды. Имя Аделизы появляется в источниках лишь однажды — в 1113 году в поминальной книге «Аббатства дам». Умерла ли она ребенком, или причина молчания крылась в чем-то другом? Имя Матильды фигурирует в нескольких дарственных, и снова — никаких фактов о ее жизни. Случай двух сестер показывает, что жизнь даже столь родовитых женщин могла бесследно исчезнуть со страниц истории.

Иллюстрация из книги Ч. А. Стотарда «Гобелен из Байе», 1823 г.

Ingalls Library, The Cleveland Museum of Art

Появление на свет здоровых ребятишек означало, что миссия герцогини Матильды как жены выполнена. Подданные Вильгельма любили и уважали ее. Очень быстро она стала влиятельным советником и значимой опорой для мужа в управлении Нормандией. Можно предположить, что Матильда была спокойным голосом разума рядом с гневливым и нередко жестоким супругом. Благодаря этому она часто выступала в качестве судьи и решала споры между нормандскими феодалами.

Герцогиня оказалась рачительной хозяйкой. После свадьбы Матильда получила в качестве дара от мужа всего лишь несколько поместий в не самой богатой части Нормандии. Однако в дальнейшем ее владения неуклонно расширялись за счет пожалований от супруга. Постепенно она начала полностью контролировать полуостров Контенен — ближайшую к Англии и потому стратегически важную нормандскую территорию. Матильда извлекала из своих земель материальную выгоду, пользуясь тем, что муж освободил от таможенных сборов тамошних торговцев и рыбаков.

Близкое родство жены с французским королевским домом означало, что герцогу Вильгельму уже не нужно было тратить силы на сдерживание главного конкурента Нормандского герцогства — Франции. Освободившийся ресурс он направил на основное дело своей жизни — завоевание короны Англии. В 1066 году после смерти бездетного Эдуарда Исповедника герцог Вильгельм предъявил права на английский трон, но, чтобы отстоять их, требовалось отправиться в Британию и пересечь с армией Ла-Манш. Герцогиня Матильда лично участвовала в подготовке военной экспедиции мужа. «Мора» — самый большой корабль, на котором через пролив должен был переправиться сам Вильгельм, его ближайшее окружение и дружина, — был выстроен и снаряжен на личные деньги Матильды. Более того, она осталась в Нормандии в качестве регента и впоследствии неоднократно исполняла эту роль в те периоды, когда ее муж был занят управлением островом.

Долгое время считалось, что по заказу или даже при личном участии Матильды был создан главный документ, из которого мы в деталях узнаём историю подготовки и сам ход завоевания Англии. Речь идет о знаменитом гобелене из Байе. В XIX столетии и Викторианскую эпоху Матильду часто изображали как скромную вышивальщицу, покорно ожидавшую мужа за рукоделием в окружении придворных дам. В реальности гобелен, по-видимому, заказал местным мастерицам епископ Одон, сводный брат герцога. Матильда же была слишком занята делами и разъездами. Ее главной задачей было не допустить мятежей или заговоров, и с этой задачей она успешно справилась. Нельзя забывать, что в год завоевания Матильда оказалась

Матильда Фландрская за работой над гобеленом. Иллюстрация из книги «Картины английской истории: с древнейших времен до наших дней», 1868 г.

Toronto Public Library

Экспедиция Вильгельма закончилась успешно: победив в битве при Гастингсе, он стал королем Англии, за что и получил прозвище Завоеватель. Спустя два года, когда остров был приведен к повиновению, Матильда получила достойное вознаграждение за верность и поддержку. На праздник Пятидесятницы в 1068 году состоялась ее коронация. Хронист Ордерик Виталий (1075–1142) писал так:«Теперь королева Матильда стала могущественной правительницей, в распоряжении которой были огромные средства»[10]. Не каждый король удостаивал свою супругу коронации. Коронация означала, что женщина теперь не просто жена короля, а Божья помазанница, обладательница качественно новых полномочий в королевстве.

Заняв трон королевы Англии, Матильда продолжала преданно поддерживать мужа, ведь теперь им приходилось управлять одновременно королевством на острове и герцогством на континенте. В 1068–1070 годах королевская чета вместе отправилась в поход для усмирения восстания на севере Англии. Король Вильгельм был авторитарным и жестоким государем, которого боялись и знатные подданные, и простолюдины. Матильда же быстро завоевала всеобщее уважение и в своих новых владениях — Английском королевстве. Как и в Нормандии, она справедливо вершила королевский суд, покровительствовала церквям и монастырям, поддерживала церковную реформу в Англии. Свидетельством доверия, которым пользовалась новая королева, служит один интересный документ эпохи. В нем не названная по имени жительница Англии отдает собственное поместье под защиту Матильды, рассчитывая, что королева будет управлять им лучше, чем она сама.

Сила королевы Матильды заключалась в многочисленности и сплоченности ее семьи. Но если в ее жизни случались неприятности, их источником тоже была семья.

Дети подрастали. Старший сын, Роберт, родился в 1051 году, то есть в первый же год брака Вильгельма и Матильды, и на момент завоевания Англии ему было около пятнадцати лет. Второй сын, Ричард, был на три года младше. Вильгельм стал последним сыном, которого в 1057 году Матильда произвела на свет в Нормандии. Младший сын, Генрих, родился уже в Англии в 1068 году. Трое старших сыновей резким и жестоким нравом пошли в отца, и лишь младший, Генрих, унаследовал управленческие таланты родителей.

Любая знатная, а тем более королевская семья Средневековья сталкивалась со сложностью, касавшейся количества детей мужского пола. С одной стороны, высокая детская смертность побуждала зачинать как можно чаще, чтобы хоть один из сыновей дожил до взрослого возраста. Ни простолюдины, ни знать не были застрахованы от несчастных случаев, болезней или убийств, которые могли настичь даже здорового ребенка или мужчину. Но как только сыновья подрастали, они неизбежно начинали конкурировать за власть с отцом. В королевской семье получить полноту власти можно было только двумя способами: дождаться смерти отца или свергнуть его. Сохранить добрые отношения отцу и взрослому наследнику было очень непросто. Бунты сыновей против отцов были подлинной бедой средневековой знати. Матерям при этом отводилась неблагодарная роль семейного дипломата, разводившего по углам конфликтующих мужчин. Из-за соперничества с отцом многие молодые феодалы поддерживали более доверительные отношения с матерью.

Подобная ситуация не миновала и сыновей Матильды. Больше всего хлопот доставил родителям первенец Роберт. Его отношения с отцом не ладились с детства: именно Вильгельм придумал для сына обидное прозвище — Кургёз, или Короткие Чулки, примерно в том смысле, в котором мы говорим «нос не дорос». В 1077 году трое младших братьев неудачно разыграли старшего — вылили ему на голову ночной горшок. Роберт пожаловался отцу, но тот лишь посмеялся. Этот глупый семейный эпизод за несколько лет перерос в настоящую войну. Матильде дважды удалось примирить отца и старшего сына, но и для нее эта вражда не прошла бесследно. Единственный раз она серьезно поссорилась с мужем, когда тот узнал, что королева втайне от него посылает сыну деньги. Однако любовь и верность неизменно побуждали ее снова и снова вставать по правую руку мужа, как, например, в 1082 году, когда Вильгельм заключил в тюрьму своего сводного брата, епископа Одона.

Осенью 1083 года Матильда заболела, слегла и, как подобало доброй христианке, стала готовиться к смерти. Ей было около пятидесяти двух лет — возраст, не считавшийся старостью даже по средневековым меркам. Можно предположить, что большое количество беременностей и хрупкое телосложение, а также неурядицы последних лет подорвали ее силы.

Возможность достойно приготовиться к собственной кончине люди Средневековья считали Божьим даром, и королева его, несомненно, заслужила. Она успела составить и подписать хартии, по которым ее скипетр и кольцо отходили аббатству Святой Троицы в Кане, равно как и остальное движимое имущество. Грозный король Вильгельм неотлучно находился рядом с женой вплоть до ее кончины. Ее смерть сильно повлияла на эмоциональное состояние короля, который лишился привычной опоры и поддержки.

Королеву Матильду похоронили в Нормандии, в стенах ее любимого детища, «Аббатства дам». Для своих современниц она стала примером добродетельной и благочестивой жены, матери семейства, умелой правительницы, рачительной хозяйки. Но самой удивительной мне кажется очень необычная для Средневековья и трогательная история искренней любви огромного, громогласного воителя Вильгельма Завоевателя и маленькой, но решительной Матильды Фландрской.

Глава 2. Дипломатия в рясе: настоятельницы, монахини, мистики

Единственной возможностью избежать замужества и связанных с ним обязательств для женщины Средневековья был уход в монастырь. Этот непростой жизненный выбор давал женщине сравнительную самостоятельность, открывал возможности для образования и интеллектуальной деятельности, а нередко становился путем к общественному и политическому влиянию.

В то время как все чины в церковной иерархии оставались монополией мужчин, женское монашество существовало наравне с мужским с момента его зарождения в III столетии. Точно сказать, какой процент от всего женского населения составляли монахини, невозможно, поскольку он менялся в зависимости от периода и региона. Хотя число монахинь в средневековой Европе было значительным, оно всегда уступало количеству монахов-мужчин. Главных объяснений тому было два: во-первых, высокая смертность рожениц требовала большего количества открытых к деторождению женщин для воспроизводства населения, а во-вторых, мужским монашеским общинам было проще содержать себя, чем женским.

Принося монашеские обеты, женщина получала важное и неоспоримое преимущество: ей больше не грозила смерть в родах. Жизнь сестер была подчинена устойчивому распорядку, в котором чередовались молитва, отдых и различные послушания. Даже в неурожайные годы житницы монастыря позволяли его насельницам не испытывать голод. И хотя ни один монастырь не был застрахован от последствий войн, а также угроз, которые несли болезни и эпидемии, жизнь монахинь была весьма спокойной и сытой по сравнению с жизнью женщин в миру.

Монахини. Миниатюра из рукописи, ок. 1300–1310 гг.

The Walters Art Museum

Выбор девушкой монашеского пути считался достойным и одобряемым в средневековом обществе решением. Если в знатной семье было несколько сыновей и дочерей, родители предполагали, что кто-то из них обязательно будет подвизаться в Церкви. Таким образом семья получала собственного молитвенника или молитвенницу, но этим семейные ожидания не ограничивались. Если дочь или сын — благодаря происхождению или способностям — занимали высокие посты в поместной церкви (для женщин это означало стать настоятельницей монастыря), от них ожидали помощи в лоббировании интересов клана, ведь авторитет и статус особы духовного звания имели большой вес. Даже затворяя за собой двери обители, монах или монахиня оставались связанными узами родства с многочисленными родичами, и внутри общины всем было хорошо известно, из какого семейства происходила та или иная сестра. Для вступления в монастырь, так же как и для заключения брака, девушке требовалось приданое: это могли быть земли или другие ценности. Это приданое пополняло имущественную базу монастыря и должно было обеспечить жизнь сестры в течение всей ее жизни. И все же размер такого вклада в монастырь чаще всего был немного меньше приданого, причитавшегося знатной девушке при замужестве[11].

Каноническое право требовало, чтобы женщина принимала решение о постриге самостоятельно и свободно. На деле ситуации могли быть очень разными. Если бы в монастыри различных орденов не вступали братья и сестры, искренне стремившиеся жить по Евангелию, монашество давно бы прекратило свое существование. Однако значительная часть монастырских обитателей оказывалась там, не горя особенным религиозным пылом, а лишь исполняя возложенные семьей обязательства. Из них впоследствии могли получиться вполне достойные и благочестивые монахи и монахини; и можно предположить, что именно они составляли большинство в любой общине. Наконец, неизбежны были случаи, когда семья настаивала на постриге вопреки желаниям молодого человека или девушки. От подобного монашества по принуждению не выигрывала ни одна сторона: такой человек был глубоко несчастен, в общине становился источником неурядиц, а репутация семьи страдала. Случались и побеги из монастырей. При этом женщины сбегали гораздо реже, чем мужчины, и вовсе не потому, что женский монастырь было сложнее покинуть. Бежавшей монахине было невероятно сложно, почти невозможно найти новое место в жизни, поскольку семья отворачивалась от нее, а принесенные обеты отрезали путь к новому законному замужеству. Встречались и противоположные примеры, когда девушки, которых семья принуждала к замужеству, сбегали в монастырь. Очень часто в монастырь вступали вдовы, которые хотели избежать повторного брака или, вырастив детей, решались посвятить себя покаянию и молитве.

Монахиня-францисканка. Германия, 1765 г.

The Metropolitan Museum of Art

Вступить в монастырь могла не каждая женщина. В раннем Средневековье монашеская жизнь была доступна в основном для представительниц знати, в XIII веке ряды монахинь начинают пополнять дочери горожан. Кандидатки должны были не только обзавестись приданым, но и уметь (или быстро научиться) читать на латыни, чтобы полноценно участвовать в общинном богослужении. Девушек бедных или недостаточно знатных ждала менее завидная участь: c появлением в XIII веке женских ветвей нищенствующих орденов (францисканок, доминиканок и других), где сестрам предписывалось жить в строгом затворе, возник чин сестер-конверсок[12]. На их плечах лежали обязанности по коммуникации обители с внешним миром, а также большая часть тяжелых хозяйственных и домашних работ. Конверски были в основном неграмотными и не участвовали в общих молитвах. Несмотря на то что монашеская жизнь требовала не только бедности, но и равенства между сестрами, дочери самых знатных фамилий могли держать при себе служанку и пользоваться дорогостоящей утварью. Хотя эта практика не поощрялась, искоренить ее было невозможно.

Стены монастыря были символической границей, которая отделяла пространство посвященной Богу жизни от мирской суеты. Нередко прочность этих стен была залогом жизни и неприкосновенности их обитательниц, если в регионе разгорался военный конфликт. Но были ли эти стены тюремными для живших внутри женщин?

В связи с этим нужно помнить о том, что монахини, как и монахи, принадлежали к разным орденам и жили по орденским уставам, которые предписывали разную степень отделенности от мира. Конечно, монастырь был домом, в котором сестры должны были проводить большую часть своего времени в молитве и разнообразных послушаниях. Однако, например, в бенедиктинских монастырях было предусмотрено, что при необходимости сестры могут покидать стены обители с разрешения настоятельницы. То же касалось тех монастырей в Ирландии, Британии и Германии, которые придерживались традиций кельтского монашества. С XII века бегинки — благочестивые женщины, которые вели посвященную жизнь в общинах, но при этом не давали монашеских обетов, — активно участвовали в городской благотворительности, помогали бедным и несли служение в госпиталях.

Монахи и монахини ухаживают за больными. Франция, XVI в.

Wellcome Collection

Сестрам нищенствующих орденов, которые возникли в XIII веке, — францисканкам и доминиканкам — предписывался строгий затвор, который монахиня не должна была покидать до самой смерти. Передать письма или предметы из монашеского затвора (клаузуры) можно было через специальный вращающийся ящик (роту).

Решетки и занавес скрывали сестер от посторонних глаз даже в специальных комнатах, предназначенных для приема гостей или родственников. Для женщин, которые выбирали монашеский путь свободно, стены и решетки защищали их право вести ту жизнь, к которой они чувствовали призвание. Для тех, кто поступал в монастырь по принуждению, те же самые решетки символизировали несвободу и ограничения.

Монашеский затвор. Иллюстрация из журнала. Франция, 1869 г.

Morphart Creation / Shutterstock

Монастырь был единственным местом, где женщины могли получить образование, а также реализовать свои интеллектуальные и художественные таланты. Как уже отмечалось выше, грамотность была необходимым условием полноценной монашеской жизни: сестра должна была уметь прочесть псалмы на латыни, чтобы понимать слова мессы и Священного Писания. Во многих монастырях были собственные скриптории, где сестры переписывали и иллюминировали книги — как для внутреннего пользования, так и на продажу. В монастыри нередко отдавали для воспитания девочек из знатных семейств, чтобы те научились основам христианской веры, молитвам, чтению, пению, хорошим манерам, вышиванию и другим полезным для знатной дамы навыкам. Если воспитанницы проявляли достаточно способностей и интерес к обучению, к достижению брачного возраста они могли оказаться более образованными, чем их потенциальные мужья. Согласно распространенному в Средние века мнению, излишняя ученость размягчала сердце мужчины-воина и лишь вредила его боевым качествам. В этом смысле именно женщины могли позволить себе интеллектуальный досуг.

При этом считалось, что даже в монастырях женщинам не пристало заниматься тем, что сегодня мы бы назвали производством

Хильдегарда Бингенская и монах. Миниатюра из рукописи, ок. 1220 г.

Heidelberg University Library

Еще более знаменитой стала Хильдегарда Бингенская (XI век) — подлинный универсальный гений в монастырских стенах. Поэт, композитор, натурфилософ, богослов и мистик, любящая, хотя и довольно эксцентричная настоятельница для своих сестер — все это сочеталось в хрупкой женщине. Современники видели в Хильдегарде бесспорный духовный авторитет: на средневековых миниатюрах она часто изображается как наставница, поучающая сестер или мужчину — монаха, а ее корреспондентами были как светские князья и монархи (в том числе великий и ужасный Фридрих Барбаросса), так и римские папы.

В этой главе я познакомлю вас с двумя выдающимися женщинами: британской принцессой и итальянской горожанкой. Обе они почитаются святыми в католической церкви; обе были дочерями своего времени. Обе служили Церкви, и обе оставили в истории Церкви и культуры яркий след.

Хильда, аббатиса монастыря Уитби

В раннем Средневековье Британия стала родиной целой плеяды святых женщин. В англосаксонском обществе дамы, принадлежавшие к королевскому клану и родовой знати, имели высокий статус и пользовались значительной самостоятельностью. После того как в конце VI века германские королевства Британии начинают принимать христианство, для женщин открылся еще один путь к влиянию — Церковь. Женщины сыграли уникальную роль в обращении острова, будучи верующими женами мужей-язычников, наставницами детей и родичей, монахинями, а чуть позже — миссионерками, которые отправлялись к языческим племенам континентальной Европы. Представительницы англосаксонских элит выделялись высоким уровнем грамотности и активно переписывались с клириками, обсуждая разнообразные духовные вопросы. Однако наибольший авторитет имели настоятельницы монастырей. Влияние аббатисы складывалось из нескольких элементов: она принадлежала к знатному роду и пользовалась поддержкой всего семейства; монастырь, которым она руководила, представлял собой внушительный хозяйственный комплекс, приносивший немалый доход; самые крупные обители основывали «дочерние» дома, таким образом расширяя связи с соседними регионами.

В церковной жизни раннесредневековой Британии была еще одна интересная особенность. Подавляющее большинство монашеских фундаций представляли собой так называемые двойные монастыри, в которых обитали и мужчины, и женщины. Братья и сестры жили, разумеется, в отдельных домах или в отделенных друг от друга стенами комплексах келий, встречаясь лишь в храме во время богослужений. Во главе таких двойных обителей, как правило, находилась женщина — аббатиса, управлявшая их религиозной и хозяйственной жизнью. Образцом мудрой и добродетельной настоятельницы и одновременно одной из самых могущественных женщин Британии стала Хильда (614–680), аббатиса монастыря в Уитби. Великий историк раннесредневековой Англии Беда Достопочтенный, включивший в свою «Церковную историю народа англов» рассказы о знаменитых женщинах, королевах и монахинях, посвятил ее жизни отдельную главу.

Хильда появилась на свет в семье правителей Дейры — королевства на северо-востоке современной Англии. Ее отец Херерик был племянником короля Дейры Эдвина, однако принадлежность к королевскому клану в раннесредневековой Британии не сулила спокойной и безопасной жизни. Хильда рано потеряла отца и вместе со своей старшей сестрой воспитывалась в доме дяди, который после успешных войн с соседями взошел на трон созданного им обширного королевства Нортумбрия.

В 627 году король Эдвин, вся его семья и окружение, включая тринадцатилетнюю Хильду, приняли крещение. Это событие состоялось благодаря браку Эдвина с христианкой — дочерью Этельберта Кентского, первого крещеного короля Британии. Сам Этельберт в свое время также принял христианство под влиянием жены. История о том, как властитель-язычник обращается ради жены-христианки, вообще часто встречается в средневековых нарративах. Вспомним хотя бы рассказ о крещении князя Владимира, который собирался взять в жены греческую принцессу Анну, или об обращении первого короля франков Хлодвига — мужа христианки Клотильды.

Повествуя о Хильде, Беда Достопочтенный отмечает, что ее жизнь разделилась ровно на две части: тридцать три года она прожила в миру и тридцать три — в монашестве. Не вполне ясно, почему решение о замужестве или постриге откладывалось до столь значительного по тем временам для женщины возраста. Некоторые исследователи осторожно предполагали, что Хильда побывала замужем и овдовела, но никаких доказательств тому не существует. Очевидно одно: за годы жизни в миру она познакомилась с двумя, как бы мы сказали сейчас, трендами британского христианства. Крещение нортумбрийского королевского дома совершил Паулин — миссионер, прибывший в Англию из Рима по поручению папы Григория I, однако в этом регионе действовали и другие проповедники Евангелия — братья из монастыря на острове Айона (Внутренние Гебриды — архипелаг, расположенный между Ирландией и современной Шотландией). Представители римской и, как ее принято называть, «кельтской» миссии проповедовали одно и то же Евангелие, однако придерживались специфических литургических обрядов, разница между которыми была очевидна пастве. Существенно различались между собой римская и так называемая кельтская духовность. Хильде, как и другим ее современникам, предстояло выбрать один из этих стилей церковной жизни, и противоречия между ними сыграли важную роль в ее судьбе.

Симпатии нашей героини склонились на сторону кельтского обряда — тем более что ее другом стал монах Айдан, основатель и первый аббат монастыря на острове Линдисфарн. Этот монастырь стал духовным центром Нортумбрии, а в его стенах руки переписчиков и миниатюристов создавали шедевры книжного искусства.

Евангелие из Линдисфарна, кон. VII — нач. VIII в.

The British Library

Сам Айдан был неутомимым путешественником, а главное — воспитателем нового поколения нортумбрийских интеллектуалов. За несколько десятилетий Нортумбрия из языческого королевства превратилась в «страну святых».

В 647 году под влиянием Айдана Хильда приняла решение начать полноценную посвященную Богу жизнь в духе кельтского монашества. У нее был выбор: отправиться в Галлию, где ее овдовевшая старшая сестра уже несколько лет была настоятельницей обители, или остаться в Британии. Уже через год Айдан поставил Хильду аббатисой монастыря в Хартлпуле. Если вы думаете, что от начинающей свой путь монахини королевская семья и общество ожидали лишь жизни в молчании и покорности, то рискуете ошибиться. Хартлпул располагался на самой границе между двумя конкурировавшими между собой частями Нортумбрии — бывшими королевствами Берницией и Дейрой. Хильде, происходившей из знатного дома и уже хорошо известной благодаря благочестивой жизни, предстояла миссия примирительницы и дипломата. Ее монастырь, как и многие другие, был местом важных встреч и переговоров, служил символом единства и мира внутри

Через десять лет после пострига, в возрасте сорока трех лет, Хильда начала дело своей жизни — строительство монастыря в Уитби (в те времена эта местность называлась Стренескальк). Будущая обитель должна была располагаться в живописном месте на берегу Северного моря, на скалах, с высоты которых насельники могли созерцать красоту и величие творения. Строительство аббатства в Уитби было исключительно амбициозным проектом: деньги и землю ему пожаловал король Нортумбрии Освиу (Осви). Это был не единственный дар короля: по обету, который он дал перед сражением с армией соседнего королевства Мерсия, его малолетняя дочь Эльфледа должна была стать монахиней. Освиу выиграл битву, и девочку отдали под покровительство Хильды. Таким образом, новый монашеский дом в Уитби был поистине королевским.

Короля Освиу тревожили не только воинственные соседи-мерсийцы. Он прекрасно понимал, какую поддержку власти может оказывать Церковь, и отсутствие единства между кельтской и римской партией его абсолютно не устраивало. Хильде снова отводилась роль примирительницы: несмотря на кельтский стиль жизни новой обители, церковь в ней была посвящена апостолу Петру — первому епископу Рима, а один из алтарей в ней — святому Григорию, тому самому папе, который отправил на Британские острова первых миссионеров и которого уже почитали в лике святых. Однако церковные нестроения[13] внутри Нортумбрии только усиливались и начали портить жизнь в самой королевской семье. Речь шла о том, что в римской и кельтской традициях использовались разные способы вычисления даты главного христианского праздника — Пасхи. Абсурдным образом Освиу, приверженец кельтского стиля, праздновал Воскресение Христово со своим окружением, а его жена Энфледа — со своими приближенными по римскому календарю. Возможно, именно королева настояла на том, чтобы созвать синод — ассамблею духовенства — для примирения церковных партий. Местом его проведения был избран монастырь Хильды в Уитби. Аббатиса не просто отвечала за организацию события, на которое съехались епископы и аббаты со всей Британии. Она была предстоятельницей на синоде, членами которого являлись исключительно мужчины, и именно она гарантировала легитимность всего процесса.

В 664 году синод в Уитби был созван, и после нескольких дней ожесточенных споров кельтская партия, к которой принадлежали король Освиу и сама Хильда, проиграла. Собор предписал праздновать Пасху по римскому календарю. Примечательно, что настоятельница приняла, вероятно, не близкое ей решение с полным послушанием ради мира и единства Церкви. Тем не менее благодаря синоду аббатство приобрело еще больший авторитет и известность во всей Британии.

Руины аббатства Уитби, 1898 г.

Rijksmuseum, Amsterdam

При Хильде молодое аббатство процветало. Рыбаки, селившиеся на его землях, обеспечивали обильный улов, а крестьяне — необходимые запасы продовольствия. Оно было удачно расположено на пересечении внутрибританских торговых путей, а близость к побережью давала возможность быстрой коммуникации с континентом. В своих стенах монастырь принимал гостей, в том числе короля и его свиту, странников и больных. Можно предположить, что Хильда, как многие ее современницы, вела обширную переписку, но, к сожалению, ни один из написанных ею текстов не сохранился. Она собрала обширную библиотеку и создала школу, где сама преподавала науки и Священное Писание как юношам, так и девушкам. На протяжении столетий аббатису Хильду считали первой и лучшей женщиной-наставницей в Британии.

Беда Достопочтенный так пишет о жизни в Уитби:

«Там она ввела то же правило жизни, что и в первом монастыре, научив всех строго блюсти добродетели праведности, благочестия и чистоты, равно как и другие добродетели, но превыше всего — то, что способствует миру и милосердию. По примеру древней церкви никто там не был богат и никто не нуждался, ибо они пользовались всем сообща и не имели ничего в собственности. Благоразумие ее было столь велико, что не только обычные люди, но и короли с правителями просили и получали ее совет в затруднительных обстоятельствах. Она побуждала своих подчиненных уделять так много времени изучению Святого Писания и творению добрых дел, что порой там было трудно найти кого-либо для выполнения церковных обязанностей, то есть для алтарного служения. Пять человек из этого монастыря впоследствии стали епископами, а именно Боза, Этла, Офтфор, Иоанн и Вилфрид, все мужи редкого благочестия и святости»[14].

Хильда почила в стенах своей обители в 680 году. Созданное ею аббатство Уитби процветало еще двести лет, после чего было полностью разрушено нападавшими на берега Нортумбрии викингами. В XIII веке на его месте был возведен новый монастырь в готическом стиле, руины которого можно видеть и по сей день. Стены могут рухнуть, но пример рачительной хозяйки, дипломата и наставницы останется с нами.

Екатерина Сиенская

Жизнь Екатерины Сиенской (1347–1380) была полна парадоксов. Ее заслуженно считают одним из величайших христианских мистиков, но при этом она не была монахиней и не жила в монастыре. Не умела писать, но оставила огромное литературное наследие. Не принадлежала к знати, но являлась выдающимся политиком. Наконец, она была женщиной и проповедником, к голосу которого прислушивались мужчины, как миряне, так клирики — священники, кардиналы и сам папа.

Девушка с характером — именно так можно было бы описать нашу героиню. Она выросла в богатом купеческом городе Сиена в огромной итальянской семье. Ее родители, Якопо ди Бенинказа и Лапа ди Пьяченти, произвели на свет двадцать пять детей, из которых Екатерина была предпоследней! Семья была дружной, зажиточной и вполне благополучной: Екатерина была искренне привязана к старшим братьям и сестрам, а став взрослой, обожала своих многочисленных племянников и племянниц. Можно вообразить, какой шум и гам стоял в красильной мастерской, которой владел Якопо ди Бенинказа, и как носились вокруг семейного стола его многочисленные отпрыски. Думаю, именно в детские годы Екатерина приобрела важные навыки: умение твердо отстаивать свою точку зрения и разрешать конфликты.

Однако миловидная и жизнерадостная девочка хранила важный секрет: в возрасте шести или семи лет во время заурядной прогулки она удостоилась видения, в котором ей явился Христос, облеченный в царские одежды. Это событие произвело на Екатерину столь сильное впечатление, что она приняла решение посвятить свою жизнь Богу и более никогда не отступала от него. Семья узнала об этом обете чуть позже, когда родители стали планировать замужество дочери. Девушка наотрез отказалась выходить замуж, и в семье началось состязание в упрямстве (да, в любом столетии

По совету святого Доминика, который явился ей в очередном видении, она присоединилась к общине так называемых мантеллаток — терциарок[15] доминиканского ордена, благо огромная церковь, где служили братья-проповедники, находилась в двух шагах от дома Бенинказа. Благочестивые матроны приняли молодую яркую девушку довольно холодно, поэтому большую часть времени Екатерина проводила в родительском доме, в отдельной комнате, которую обустроила как монашескую келью.

Переломный момент в жизни Екатерины Сиенской случился чуть позже, когда ей было около двадцати одного года. Рассказ Екатерины о мистическом обручении со Христом записал и включил в текст жития доминиканец Раймунд Капуанский (1330–1399). В дни карнавала[16] 1368 года, когда девушка, по обыкновению, молилась дома, ей явился Христос и обратился с такими словами:

«“Поскольку из любви ко Мне ты отвергла суету мира и презрела удовольствия плоти, устремив все желания своего сердца ко Мне, сейчас, когда все твои домашние празднуют и веселятся, Я намерен устроить брачный пир для твоей души и обручить тебя Себе в вере, как и обещал”.

Когда Он еще говорил, явилась Его Пречистая Дева Матерь с блаженным Иоанном Евангелистом, славным апостолом Павлом, святым Домиником, основателем ордена, и пророком Давидом, игравшим на арфе.

В то время как Давид перебирал струны арфы, Матерь Божья взяла руку Екатерины в свою святейшую руку и препоручила ее Сыну своему, прося обручить ее Ему в вере. Сын Божий, милостиво согласившись, протянул золотое кольцо с четырьмя жемчужинами, помещенными вокруг дивного бриллианта, и Своей святейшей десницей надел его на указательный палец девы, говоря: “Вот, Я обручаю тебя в вере Себе, твоему Создателю и Спасителю. Сохрани эту веру незапятнанной, пока не будешь со Мною на небесах праздновать супружество, которому не будет конца. С этого дня и впредь, дочь Моя, действуй решительно и уверенно во всем, о чем Я в Своем провидении попрошу тебя”»[17].

Послушная словам своего Жениха, Екатерина действительно стала «действовать решительно и уверенно». Она оставила домашний затвор и с полной самоотдачей посвятила себя тому, чем занимались многие ее благочестивые современницы: посещала больных и заключенных, раздавала милостыню. Очень скоро последовали чудеса исцеления.

Лишь в одном Екатерина не походила на остальных женщин: она проповедовала. Начиная с раннего Средневековья словесная проповедь, вне зависимости от того, произносилась ли она в храме или была обращена к язычникам, была привилегией клириков-мужчин. Обращаясь к уже знакомым ей мантеллаткам, к рядовым жителям Сиены, которых она встречала на улицах города и во время благотворительных дел, Екатерина создала уникальный прецедент женской проповеди, аналогов которому не было в средневековом обществе. Напомню, что она не была образованной, и ее проповеди, а впоследствии письма и сочинения на тосканском диалекте отличались ярким и непосредственным стилем. Она была полна жизни, энергии и очень скоро стала заметной в Сиене личностью. Вокруг нее образовался, как бы мы сказали сегодня, фан-клуб — круг мужчин и женщин, монахов, священников и мирян, которые стали назвать себя caterinati — «екатерининцы». До конца жизни Екатерины они оставались верны своей вдохновительнице, называли ее мамой, а себя — семьей. Впрочем, хватало и недоброжелателей: слухи о мистической жизни девушки у многих вызывали вопросы о том, от Бога ли этот опыт. Ее упрекали в тщеславии, в ложных чудесах и, конечно же, в том, что она переходит границы дозволенного порядочной женщине. Для того чтобы разобраться с необычной сиенской проповедницей, генеральный магистр Доминиканского ордена отрядил специального представителя — уже упоминавшегося выше Раймунда Капуанского. Ему предстояло провести расследование в отношении Екатерины и выяснить, не противоречат ли ее наставления учению Церкви. Раймунд отнесся к поручению ответственно, и в результате дознания Екатерина была полностью оправдана. Раймунд Капуанский и Екатерина Сиенская быстро стали близкими друзьями и сподвижниками: она проповедовала реформу Церкви, призывая к исправлению нравов священников и высших иерархов; он провел реформу доминиканского ордена, вдохновляясь идеями своей подруги. Раймунд был духовником Екатерины и автором ее первого жития. Их отношения были образцом «святой дружбы» — духовного общения и сподвижничества между посвященными Богу женщиной и мужчиной. Похожих примеров в эпоху Средневековья можно назвать множество: Иероним Стридонский и Паула Римская (IV век), аббатиса Леоба и Бонифаций (VIII век), Франциск и Клара Ассизские, Иордан Саксонский и Диана д’Андало (все — XIII век). В такой дружбе женщина не просто становилась равной своему другу и собеседнику, но и нередко оказывалась духовной наставницей мужчины.

Мистическое обручение Екатерины Сиенской. Джованни ди Паоло, XV в.

The Metropolitan Museum of Art

Раймунд Капуанский оценил и помог раскрыть, возможно, самое яркое призвание Екатерины Сиенской — призвание миротворца. Если в детстве ей приходилось мирить между собой братьев и сестер, то во взрослом возрасте она считала своим христианским долгом примирять враждующие семейства в родной Сиене, ведь в те времена кровная месть оставалась бичом итальянских городов. Но затем ее кругозор расширился. В видении Екатерины мир во всем христианском мире должен был установиться при политическом и духовном лидерстве Папского Престола, однако в 1370-х годах реальность была исключительно далека от этого идеала. С 1309 года римские папы находились в политической зависимости от королей Франции, а резиденция понтификов была перенесена из Рима — главного и неоспоримого центра западного христианства — во французский Авиньон. Престиж папской власти стремительно падал, и итальянские города пытались захватить оставшиеся папские владения в Италии. Нравы и уровень образования духовенства становились предметом насмешек со стороны верующих.

Сталкиваясь с несправедливостью в мире, с кризисами и нестроениями, мы часто говорим себе: я ничего не могу с этим сделать, нужно смириться. Как могла повлиять на политический и духовный упадок Европы простая горожанка Екатерина, за которой не стояли могущественные родственники, которая не имела земель, богатств или армии? «Действуй решительно и уверенно».Екатерина Сиенская становится дипломатом: она ездит по Италии, убеждая городские республики отказаться от антипапских альянсов, и достигает в этом успеха. Ей хватает смелости обращаться напрямую к папе Григорию XI (понтификат 1370–1378) с пламенными просьбами вернуться в святой город Рим, обновить Церковь и стать подлинным пастырем своим духовным чадам.

«Недостойная дочь Ваша Екатерина, слуга и раба слуг Христовых, пишет Вашему Святейшеству, желая видеть Вас обретшим мир и примирившимся, Вас и чад Ваших. Мира требует от Вас Бог, это Ему угодно, чтобы Вы сделали то, что можете. Погружаю душу мою в себя и Бога, всем сердцем желая нашего спасения и реформы Святой Церкви, и блага всему миру; похоже, Бог не указывает никакого другого средства, и я не вижу другого средства в Боге, кроме мира. Итак, мир, мир ради любви к распятому Христу!»[18]

Письма, в которых соединена проповедь мира, милосердия, любви и справедливости, она пишет, точнее, диктует Раймунду Капуанскому и другим помощникам. Екатерина адресовала эти письма самым разным людям — сильным мира сего, церковным иерархам, городским властям. И они возымели эффект! Григорий XI лично принял ее в Авиньоне в качестве посла города Флоренции и вскоре после этого начал процесс возвращения папской курии в Рим. В январе 1377 года папа торжественно вступил в пределы Вечного города.

Означало ли это событие, что все цели Екатерины Сиенской были достигнуты? Отнюдь нет. Следующие десятилетия принесли Церкви еще большее бедствие — схизму, войны не прекратились, а люди не перестали грешить. Тем не менее в письмах сиенской святой можно найти замечательные строки о смелости:«Не верьте дьяволу, который видит, что терпит поражение, и поэтому стремится ввести Вас в соблазн и заставить отложить дела, хочет, чтобы Вы утратили милосердие и любовь»[19].

В этом очерке мне хотелось показать, какой деятельной и самостоятельной была Екатерина Сиенская. «А как же мистика?» — спросите вы. Разве настоящий средневековый мистик, тем более женщина, не должен был затвориться в монастырских стенах, предаваясь лишь молитве и молчаливому созерцанию? И вообще, кто такой мистик?

Мистик — это прежде всего человек, у которого возникли совершенно особенные, глубоко личные отношения с Богом. Переживание такой непосредственной встречи может быть очень разным — и поэтому мистики, в том числе средневековые, не похожи друг на друга. Мистический опыт может быть частью жизни человека деятельного, такого как наша Екатерина; здравомыслящего и практичного, какой была, например, Тереза Авильская; или человека, действительно проводившего большую часть жизни в затворе, как Клара Ассизская. Мистический опыт необязательно предполагает видения Бога и святых, но в средневековой культуре большинство мистиков, как мужчин, так и женщин, были также визионерами.

На протяжении жизни Екатерина Сиенская многократно испытывала состояния мистического богообщения. Помимо уже описанного выше мистического обручения, во время одного из видений она ощутила, как Иисус забрал из ее груди сердце, а затем вложил Свое, пылающее любовью. Подобно Франциску Ассизскому, она получила стигматы — раны, подобные пяти ранам Христа; по просьбе Екатерины Бог оставил стигматы невидимыми для посторонних глаз. Во время молитвы она неоднократно испытывала экстатические состояния, во время которых как бы умирала для мира, а также подвергалась атакам демонов и могла видеть, как адские силы искушают людей. Свой опыт непосредственного общения с Богом она изложила в «Диалогах о Божественном Провидении» — книге, состоящей из бесед души со своим Творцом.

Екатерина Сиенская меняет свое сердце на сердце Христа. Джованни ди Паоло, XV в.

The Metropolitan Museum of Art

Отношение к мистикам и визионерам всегда было и остается неоднозначным. Многие склонны видеть в мистических переживаниях святых Средневековья исключительно признаки психического нездоровья, обусловленного суровыми условиями эпохи. Сами современники также относились к визионерам, а особенно к визионеркам-женщинам, с большой долей подозрений и стремились убедиться, от Бога ли происходит увиденное (о том, как совершалось исследование видений, можно прочитать в протоколах обвинительного процесса над Жанной д’Арк). Сами по себе видения не считались доказательством святости и тем более необходимым элементом святости визионерки. Для мистиков, подобных Екатерине Сиенской, Гертруде Хельфтской (1256–1302), Мехтильде Магдебургской (1207–1282/1294), Юлиане Нориджской (1342/43–?), они были лишь инструментом, помогавшим изменить себя и мир вокруг. «По плодам их узнаете их» (Мф. 7:16): образы, увиденные мистиком, должны были приближать людей к Богу, приводить их к покаянию, утешать и вдохновлять.

Екатерина Сиенская прожила яркую, насыщенную, но очень недолгую жизнь и умерла в 1380 году в возрасте всего тридцати трех лет. Совершенные ею чудеса и испытанные видения стали источником вдохновения для множества художников, а ее дела милосердия — образцом для подражания верующих. Она до сих пор уникальный и мотивирующий пример женщины в Церкви, которая, оставаясь полностью верной католическому вероучению, не боялась искать свой путь и говорить правду.

Глава 3. За стенами дворцов: крестьянки и горожанки

В этой главе мы поговорим о наименее видимых женщинах Средневековья — о тех, кто жил в деревнях и городах.

Историки могут достаточно много рассказать о жизни землепашцев: о том, как выглядело их хозяйство, с какими жалобами они обращались в суд, что наполняло их повседневную жизнь и рацион. Фольклор и народная поэзия могут многое сообщать об их мировоззрении и неизбежных трудовых тяготах. Словом, мы можем нарисовать весьма достоверный портрет крестьянина и крестьянки, живших в тот или иной период Средневековья в той или иной части Европы. До нас дошли многочисленные женские и мужские имена, которые рука писца вывела в финансовых или правовых документах. Однако персональные истории жизни крестьян и тем более крестьянок нам неизвестны. Повседневная жизнь тех, кто в поте лица трудился на пашне, совершенно не интересовала средневековых интеллектуалов[20], а сами сельские жители не имели большой потребности рассказывать о себе. Именно поэтому выдающийся российский медиевист А. Я. Гуревич и назвал средневековое крестьянство «безмолвствующим большинством».

О том, как жили, что говорили и как воспринимали себя жители и жительницы средневекового города, мы знаем гораздо больше. Горожане не только оставляли о себе огромное количество разнообразных письменных свидетельств, но и активно писали истории собственных коммун, где фигурировали как мужчины, так и женщины. Конечно, голос женщин был тише, и, как и в случае с крестьянками, историкам легче описать усредненный типаж, чем реконструировать подробную индивидуальную биографию горожанки.

Как известно, средневековые теоретики разделяли общество на три группы, принадлежность к которым обусловливалась занятием. Это были те, кто сражается (bellatores), те, кто молится (oratores), и те, кто трудится (laboratores). Первая группа отождествлялась со знатью, вторая — с монашеством и членами церковной иерархии, третья — с крестьянством. Под словом labor понимался любой ручной труд, поэтому по мере развития городов и городского ремесла к laboratores начали причислять мастеров различных профессий. На первый взгляд так называемая трехчастная модель была гармоничной и

Те, кто сражается (bellatores), те, кто молится (oratores), и те, кто трудится (laboratores). Миниатюра из рукописи, XIII в.

The British Library

Трехчастная модель подразумевала, что члены каждой из групп не только на протяжении всей жизни придерживаются одного и того же жизненного уклада, но и обладают характерными для своего статуса качествами, а также типичной внешностью. Тем, кто сражается, приписывали силу и агрессию, необходимые на войне; молящиеся были предрасположены к духовной жизни и интеллектуальной деятельности. Крестьяне же, работавшие на земле, неизменно изображались средневековыми авторами как низкорослые, смуглые и уродливые, склонные к предательству и не соблюдающие Господни заповеди. По мнению элиты, ум крестьян был столь же приземлен, как и их занятия, поэтому в средневековой литературе сельские жители становились объектами насмешек и героями всевозможных сатирических историй.

Но как же в эту трехчастную модель вписывались женщины? Проще всего было с монахинями: они, несомненно, являлись «молящимися». Статус остальных женщин определялся статусом их мужей или отцов, но характеристики, связывавшиеся с категориями «воюющих» и «трудящихся», переносились на них лишь отчасти. Поскольку невозможно было наделить знатных женщин яростью и силой, свойственными «воюющим» мужчинам, им предписывалось быть стойкими в добродетели и верными в любви. Крестьянки на страницах средневековых описаний были чуть менее безобразными, чем крестьяне-мужчины, что компенсировалось их повышенным либидо. Чрезмерная любвеобильность, плодовитость и развязность нравов крестьянок средневековые авторы-мужчины объясняли близостью последних к рождающей матери-земле. В средневековой поэзии мы нередко можем встретить истории о том, как рыцарь или студент ищет любовной благосклонности у миловидной поселянки. Нейдгарт фон Рейенталь (1180–1250), немецкий рыцарь-поэт, откровенно хвастался собственным успехом у крестьянских девушек. В одном из его стихотворений мы слышим такой диалог матери и легкомысленной дочери:

— Тебя, о дочь родная,

Одну ведь родила я,

Подумай о позоре,

Не бегай за парнями ты, не причиняй мне горя!

— Но он ведь тоже с ними.

Назвать мне стоит имя,

Его ты вспомнишь, верно:

Зовут его фон Рейенталь, и он мне мил безмерно.

Он все по мне вздыхает

И, знаешь, уверяет,

Что нет в баварском крае

Такой красавицы, как я[21].

Знатные господа, искавшие легких любовных побед, и сами нередко оказывались объектами сатиры. Первая в европейской истории пьеса, написанная не на религиозный сюжет, — «Игра о Робене и Марион» — показывает нам добродетельную, хотя и забавно-простоватую крестьянку Марион. Она искренне предана своему жениху — крестьянину Робену — и не согласна променять его на рыцаря, который прискакал к ней в буквальном смысле на белом коне.

Рыцарь

Скажи, пастушка дорогая,

Могла б ты рыцаря любить?

Марион

Скромней прошу вас, сударь, быть!

Я вовсе рыцарей не знаю.

Робена я предпочитаю

Всем людям. Любит он меня.

Ни одного не знаю дня,

Чтоб он ко мне не приходил,

Чтоб он мне сыру не носил.

Вот и сейчас его сырок

И хлеба небольшой кусок

Держу за пазухою я.

Рыцарь

Пастушка милая моя!

Не хочешь ли со мной вдвоем

По той поляночке верхом

проехать на моем коне?

Марион

Ваш, конь, признаться, страшен мне:

Того гляди, меня лягнет.

Робенов конь ногой не бьет,

Когда за ним иду у плуга.

Рыцарь

Пастушка, стань моей подругой,

Не откажи моим мольбам.

Марион

Ах, сударь, здесь не место вам!

Оставьте — вас прошу — меня,

Боюсь я вашего коня[22].

Суровая реальность, однако, была далека от идиллических сцен средневековой поэзии. Именно сельские жительницы были в средневековом обществе самой уязвимой и незащищенной группой населения. Их здоровье подрывал постоянный физический труд, они первыми страдали во время голода, так как хорошую еду должны были получать сначала мужчины-работники[23]. Наконец, крестьянки чаще всего становились жертвами насилия как со стороны односельчан, так и со стороны знати, в том числе и собственного сеньора или членов его семьи. Как уже отмечалось выше, насилие над женщиной считалось преступлением, однако сельские жительницы реже, чем все остальные, обращались в сеньориальные и церковные суды. Во-первых, многие просто-напросто не могли добраться до доступного трибунала из-за больших расстояний и опасностей на дорогах. Во-вторых — и это было главной сложностью не только для крестьянок, но и для горожанок, и даже для знатных дам, — доказать факт насилия было крайне сложно, если он не был отягощен тяжелыми телесными повреждениями и не привел к смерти. В наихудшем положении оказывались те женщины, для которых акт насилия привел к беременности. Согласно средневековым представлениям о женской физиологии, зачатие могло наступить лишь в том случае, когда мужчина и женщина вступали в связь по обоюдному согласию и женщина испытала телесное удовольствие. Парадоксальным образом в глазах правосудия и общества наступление беременности превращало несчастную женщину из жертвы преступления в преступницу — прелюбодейку[24]. Обвиненный ею мужчина, напротив, становился жертвой возведенной на него напраслины.

При этом в деревнях отношение к детям, зачатым или родившимся вне брака, было более терпимым, чем, например, в городе, ведь каждый выживший ребенок — дополнительная пара рук в хозяйстве. Ну а позор матери со временем забывался.

Разговор о положении крестьянок был бы неполным, если бы мы не коснулись одного из самых живучих мифов о Средневековье — праве первой брачной ночи (jus primae noctae, droit de cuissage).

Обсуждение этого явления европейцами началось в самом конце XVI века, а наиболее бурные дискуссии пришлись на XVIII столетие — век Просвещения. Историки и философы этой эпохи считали Средневековье эпохой варварства, религиозных предрассудков и бесправия низших слоев населения, угнетаемых жестокими феодалами. Право сеньора провести первую ночь после свадьбы с любой девушкой, муж которой находился

Испуганную невесту ведут к брачному ложу. Неизвестный автор, XVI в.

Rijksmuseum, Amsterdam

Когда критики социального порядка[25] искали корни современных им злоупотреблений, они неизбежно видели их в мрачном Средневековье. Так, просветители изобрели «право первой ночи» — миф, опровергнутый учеными уже в следующем, XIX столетии, но, несмотря на это, оказавшийся на редкость живучим.

Средневековое право многих (но далеко не всех) регионов Европы действительно требовало от несвободного[26] мужчины, желавшего вступить в брак, уплаты небольшого налога своему сеньору. На этом основании просветители и сделали вывод о том, что эта сумма позволяла молодоженам откупиться от посягательства феодала на их супружеское ложе. Ни один средневековый источник тем не менее не сообщает о том, что феодальный сеньор когда-либо наделялся правом на первую (и любую другую) ночь с подвластными ему людьми. В Англии XI века уплаты зависимым крестьянином мзды при вступлении в брак требует «Книга Страшного суда». Обозначенная сумма, однако, должна была выплачиваться не непосредственному сеньору, а королю. Сложно представить себе монарха, который, бросив все дела, разъезжает по стране, чтобы реализовать право первой ночи с не самыми умытыми и необязательно прекрасными крестьянками. Поскольку в роли феодальных сеньоров выступали не только светские князья, но и епископы и монастыри, они также взимали «налог на брак». Разумеется, ни о каком сексуальном взаимодействии почтенных епископов и аббатов с подвластными им жительницами деревни речь не шла (а если кто-то из братьев и поддавался искушению вступить в запретную связь с поселянкой, это никак не коррелировало с ее первой брачной ночью). Дольше всего обычай уплачивать сеньору деньги при вступлении в брак сохранился в Каталонии и был отменен королем Фердинандом Католиком лишь во второй половине XV века вместе с несколькими другими феодальными повинностями.

Жизнь крестьянок протекала в круговороте однообразных занятий: работа в поле, работа в домашнем хозяйстве, приготовление простой и часто скудной пищи, воспитание детей. И работа, и праздники повторялись из года в год, и вырваться из этого цикла было невероятно сложно. Единственной возможностью изменить свою жизнь для крестьянина или крестьянки было переселение в город. В городе женщины получали гораздо больше возможностей заработка, от самых простых и низкооплачиваемых занятий до престижных и прибыльных профессий, для которых требовались годы обучения и талант.

Самым простым честным занятием для женщины в городе было наняться прислугой в дом, где хозяева могли себе это позволить. Служанки были необходимы не только в богатых хозяйствах: нередко бедные родственницы из деревни, или сироты, или младшие дочери из семей, где детей было слишком много, работали за крышу над головой и еду. В домах элиты прислуга получала жалование, а если девушка становилась любимицей хозяйки, та могла наделить ее приданым или найти хорошую партию для замужества[27].

Кормилица. Миниатюра из рукописи, ок. 1254 г.

The New York Public Library

Молодые замужние женщины, недавно родившие ребенка, часто нанимались кормилицами к знатным дамам или богатым горожанкам, которые, как правило, не кормили грудью сами. Быть кормилицей было безопасно и престижно, родной ребенок и выкормленный впоследствии считались молочными братьями или сестрами, а сама женщина из кормилицы могла перейти в статус няньки, растившей детей многие годы. Помимо обилия молока, кормилица должна была иметь безупречную репутацию, быть добродетельной супругой и набожной христианкой.

Еще одним, в буквальном смысле жизненно важным, занятием горожанок было родовспоможение. Ремесло повитухи — явление исключительно городское. Акушерство было прекрасно развито в Римской империи, но с упадком позднеантичных городов в раннем Средневековье это занятие полностью исчезло. В деревнях для принятия родов собирались все опытные женщины, в знатных домах — старшие родственницы и служанки. Профессиональные повитухи вновь появились в Европе с возрождением городской жизни в XII столетии. В отличие от медиков, обучавшихся в университетах, повитухи опирались только на опыт, передававшийся от наставницы к ученице, и на народную медицину. Многие повитухи могли выполнять несложные хирургические операции, в том числе пускать кровь и делать кесарево сечение. Этому они учились у городских цирюльников. Известно много случаев, когда повитуха и цирюльник были мужем и женой, а медицинское ремесло родители передавали сыновьям и дочерям.

Для повитух репутация была важна, как ни для кого более: женщина должна была быть набожной католичкой, регулярно посещать церковь и вообще являть собой пример добродетели. Почему? Люди Средневековья cчитали, что в момент родов мать и младенец особенно уязвимы для злых чар, которые могла навести ведьма, пробравшаяся в дом под личиной повитухи. Кроме того, в случае угрозы жизни младенца именно повитуха должна была уметь окрестить младенца, правильно произнеся положенную латинскую формулу. В случае смерти матери и в отсутствие рядом священника ей предстояло прочесть краткую отходную молитву. При трагическом исходе родов добрая репутация могла избавить акушерку от подозрений в умышленном причинении вреда матери и ребенку.

Повитухи в знатном доме. Гравюра, 1580 г.

Wellcome Collection

Наряду со многими неоспоримыми благами, город внес в средневековое общество и специфические городские пороки — воровство и проституцию. К XIV веку в каждом, даже небольшом, городке существовал дом, в котором мужчины могли купить любовь за деньги. Проституция считалась необходимым злом, призванным ограничивать распутство мужчин. Фома Аквинский, осуждая проституцию, полагал, что ни одна из сторон, участвовавших в продаже и покупке плотских удовольствий, не подлежала наказанию со стороны законной власти, потому что совершенное ими вредило не общине, а только их собственным душам. Услуги проституток считались в городе законной деловой активностью, но при этом женщины, вовлеченные в нее, были лишены шансов на обычную социальную жизнь, одобрение соседей и поддержку общины.

Блудница. Миниатюра из

The J. Paul Getty Museum, Los Angeles, Ms. Ludwig III 1 (83.MC.72), fol. 36v

Помимо перечисленных выше простых способов заработка, средневековые горожанки владели разнообразными ремеслами, в которых достигали мастерства, а значит, приобретали материальный достаток. В отличие от современных женщин-специалистов, средневековые ремесленницы крайне редко сами выбирали дело, которым занимались. Чаще всего мастерицы были женами, вдовами или дочерями мужчин, уже состоявшихся в том или ином деле, ведь, как и любые другие занятия, ремесло было семейной профессией. Чаще всего женщины-ремесленницы просто помогали мужчинам, но могли обрести самостоятельность, вступив в торговую или ремесленную гильдию[28]. Для этого требовалось пройти долгий путь обучения: формально в гильдейские ученицы девочек принимали в возрасте двенадцати — пятнадцати лет, но если речь шла, например, о дочерях мастерицы, то они могли учиться элементарным рабочим навыкам с самого детства. Конечно, женщины не были заняты в производстве товаров, где требовалось применение физической силы, — например, в мастерских кузнецов, оружейников, кожевников, плотников, бочаров. В Италии мужчины «узурпировали» даже те производства, которые ассоциировались с женским трудом, например ткацкое дело и производство одежды, и женщин-мастеров в этом регионе практически не было. В Северной Европе женщины гораздо чаще добивались статуса мастериц. Наравне с мужчинами они имели членство в цехах ткачей, прядильщиков, портных, шляпных дел мастеров, ювелиров, а также в тех цехах, которые занимались производством пищи, — пекарей, мясников и особенно пивоваров.

Наконец, в Париже, Генте, Кёльне и некоторых других крупных городах существовали цехи, полностью состоявшие из «гильдейских сестер». Это были цехи прядильщиц шелка и шелковых дел мастериц. Шелк был самой дорогой из доступных тканей, подлинным предметом роскоши, и работа с ним была очень непростой. За саму возможность обучаться в цехе прядильщиц шелка между женщинами существовала жесткая конкуренция, поскольку цеховые уставы ограничивали количество учениц, которых могла иметь одна мастерица. Уставы также требовали, чтобы в числе учениц оказывались не только дочери женщин-мастеров, но и девушки «со стороны».

Заказчиками таких цехов были лишь богатейшие люди, прежде всего — королевские и княжеские семьи и их окружение. Работа на столь высокопоставленных клиентов приносила огромную прибыль и открывала некоторые возможности, недоступные простым смертным. Мастерицы, имевшие доступ к такой приватной области человеческой жизни, как гардероб, нередко становились хранительницами деликатных секретов, а для делового успеха требовались не только отменное качество товара, но и верность, тактичность, а в некоторых случаях — умение держать язык за зубами.

Во Франции мастерицы, долгое время работавшие на королевскую семью, имели любопытную привилегию: если кто-то из членов монаршего семейства умирал, они могли купить что-то из принадлежавшей ему утвари. Так, Жанна ла Фуасьер, поставлявшая льняные изделия королевскому двору, купила комплект белья с постели, на которой спала вдова короля Людовика IX, Маргарита Прованская. Можно представить себе, с какой гордостью после этой покупки мастерица ложилась в кровать, чтобы почивать в ней в буквальном смысле как королева!

Хотя многие мастерицы и предпринимательницы Средневековья были грамотными, у них не было времени и потребности писать что-либо о своей жизни. Их биографии мы можем реконструировать благодаря распискам, счетам и завещаниям. Но даже за этими скупыми сведениями вырисовываются колоритные персонажи.

Поставщицы королевского двора в Париже XIII–XIV веков

Чем более роскошным становился образ жизни знати, тем больше людей и средств требовалось для удовлетворения ее запросов. Расцвет французской монархии в XIII столетии, рост авторитета короля требовали нового уровня репрезентации власти — роскошного убранства королевских резиденций, разнообразных одежд, пышных выездов и празднеств, изобильных пиршеств. Потребности королевской династии были мощным двигателем тех секторов городской экономики, которые были связаны с производством предметов роскоши. Постепенно парижские мастерские стали привлекать заказчиков со всей Европы, а их владельцы получали международную известность. Особенно славился город текстильным производством. Гобелены, кружева, ткани, золотое шитье, головные уборы, произведенные в Париже, считались лучшими на европейском рынке. Горожанки были органичной частью элиты городских мастеров и торговцев, которые поставляли свою продукцию в домохозяйства короля и высшей знати[29].

Изабелла де Трембле (даты жизни неизвестны, ее активная деятельность приходится на рубеж XIII и XIV веков) принадлежала к богатому парижскому семейству, уже несколько поколений торговавшему тканями. Она удачно вышла замуж: ее супруг Жан был уважаемым человеком, поставлявшим ткани ко двору графа д’Артуа, и обладал хорошими связями в администрации города. К сожалению, брак оказался недолгим: Жан умер, оставив вдове семейное предприятие. В этот момент почти никто из женщин самостоятельно не занимался торговлей тканями, и Изабелла была настоящим первопроходцем.

Ситуация, в которой вдова полностью брала на себя управление делами мужа, была вполне обычной и для знати, и для горожан. Как правило, вдова отходила от дел в тот момент, когда ее сыновья достигали совершеннолетия. Но Изабелла де Трембле оказалась исключением из правил. По прошествии лет ни ее повзрослевший сын, ни зять, занятые в семейной торговле, не смогли сравниться с Изабеллой по уровню дохода. Первый уплачивал 18 турнейских ливров налога, второй — всего 9, тогда как Изабелла де Трембле вносила грандиозную сумму в 75 ливров! Таким образом, она, единственная женщина, вошла в двадцатку самых крупных налогоплательщиков Парижа. Можно предположить, что именно Изабелла организовала два удачных брака для родни своего покойного мужа: членами семьи стали две женщины, занимавшиеся ссудой денег. В итоге в клане де Трембле собралась целая команда дам с отличной деловой хваткой.

Довольно быстро Изабелле де Трембле удалось переиграть конкурентов-мужчин и приобрести монополию на поставки шерстяных тканей в королевский дворец. Это была совсем не та грубая тяжелая шерсть, в которую одевались рядовые горожане. Изабелла продавала королевскому двору самые тонкие, яркие и дорогие ткани. Изабелле довелось послужить двум монархам: недолго — Филиппу IV Красивому, а затем — его сыну Филиппу V. Объемы товара были внушительными: шерсть шла на одежду для самого короля, его супруги и детей, на одежду и ливреи[30] их слуг, а также на подарки приближенным. Крупные партии королевская семья могла заказывать к церковным праздникам, например на Рождество, когда было принято надевать новую зимнюю одежду, и к важным событиям — например, к коронации Филиппа V и его жены Жанны Бургундской, в ходе которой монарх пожаловал своим гостям сто двадцать предметов одежды.

Еще одним прибыльным делом, в котором добивались успеха горожанки, была торговля льняными тканями. Лен был самой распространенной тканью Средневековья и шел на изготовление самых разнообразных предметов, начиная от парусов и заканчивая одеждой. Цена льняной ткани зависела от качества обработки — того, насколько мягким удавалось сделать полотно. В Париже продавали ткани из шампанского льна, который считался лучшим во всей Франции. Он шел на изготовление товара, без которого не могли обойтись в Средневековье ни простолюдины, ни богачи, — нижних рубашек, головных платков, текстиля для постели. Цены на качественно умягченный

Женщины ткут, прядут и расчесывают лен. Иллюстрация из книги «Прекрасные и благородные женщины», XV в. (слева). Образец текстиля, XIII в. (справа).

Bibliothèque nationale de France (слева); The Metropolitan Museum of Art (справа)

В 1278 году торговые представители английского короля Эдуарда I приобрели для домохозяйства своего господина огромную партию льняной ткани у Жанны ла Фуасьер. Ткань предназначалась для подготовки рыцарского турнира в Виндзорском замке. Этот заказ — первое упоминание имени Жанны ла Фуасьер[31]: в последующие годы оно будет стоять первым в списке женщин, торговавших льном в Париже, и каждый раз по сумме уплаченных налогов — а значит, и дохода — Жанна будет превосходить всех прочих. То, что именно в ее торговом доме сделал покупку английский монарх, свидетельствовало об уже состоявшемся коммерческом, а главное, репутационном успехе. В последующие годы она стала единственным поставщиком льняных тканей для королевской семьи и графского дома Артуа.

Жанна была вдовой, и это единственный известный нам факт ее жизни, не связанный с деловой активностью. Она самостоятельно составила завещание, по которому существенная часть имущества отходила ее сестре Женевьеве. Сестры, по-видимому, были деловыми партнерами, поскольку имя Женевьевы значится среди поставщиков дома Артуа.

После смерти Жанны ла Фуасьер ее место королевского поставщика заняла Эрембурк де Мустерель. В то время как Изабелла де Трембле и Жанна ла Фуасьер с рождения принадлежали к торгово-ремесленной элите Парижа, Эрембурк начинала как простая ткачиха, платившая самый низкий из возможных налогов. Она трудилась в ткацкой мастерской несколько лет, с 1298 по 1300 год, а затем… удачно вышла замуж. Ее муж был торговцем средней руки, и обычная женщина могла бы спокойно наслаждаться обретенным скромным благополучием. Но Эрембурк использовала ситуацию иначе: она занялась торговлей дорогим льном и преуспела настолько, что ее доход значительно превосходил доход супруга. Она поставляла льняные ткани не только королевскому дому, но и двору папы римского, который в то время находился во французском Авиньоне. Помимо продажи тканей, Эрембурк занималась логистикой — организовывала доставку шелковых тканей. Дело в том, что тончайшую шелковую ткань для транспортировки требовалось завернуть в более прочный лен — и тогда в дело шел товар Эрембурк де Мустерель.

Вопреки традиции, согласно которой налогоплательщиком домохозяйства был мужчина, Эрембурк уплачивала подати самостоятельно, а ее супруг был вписан в податной список как «Феэ де Бодишон, муж Эрембурк де Мустерель». Мы не знаем, как на самом деле складывались отношения Эрембурк и Феэ: работали ли они как равноправные деловые партнеры, или хваткая женщина полностью подчинила себе менее активного мужа, но остается признать — в глазах общества и властей именно Эрембурк была главой семейного предприятия.

Около десятка женщин в конце XIII — начале XIV столетия поставляли в королевский дворец предметы роскоши: перчатки, гобелены, шелк. Все это привносило в дворцовую жизнь блеск, а пряности придавали ей неповторимый насыщенный вкус. Нам известно несколько имен горожанок, которые обеспечивали королевскую кухню драгоценными специями с Востока, но лишь одна из них удостоилась чина официального королевского поставщика пряностей. Она так и значилась в документах: «Перонелла Специарий» (Peronnelle L’Espicière). Перонелла вела дела вместе с братом Пьером, но, как и Эрембурк де Мустерель, именно она уплачивала налог за семейную торговлю. Официальный статус королевского поставщика пряностей не только обеспечивал Перонелле постоянный рынок сбыта, но и служил лучшей рекламой и гарантией репутации.

Нетрудно догадаться, что деловая женщина в средневековом городе должна была обладать теми же качествами, которые требуются от бизнес-леди сегодня. Это практический ум, умение оценивать рынок, налаживать связи и пользоваться знакомствами. Независимость и прагматичность, гордость за собственное дело — все это формировало образ успешной ремесленницы или торговки. Батская ткачиха — героиня «Кентерберийских рассказов» Джеффри Чосера — обобщенный образ такой горожанки, привлекательный, пусть и немного гротескный:

А с ним болтала Батская ткачиха,

На иноходце восседая лихо; <…>

В тканье была большая мастерица —

Ткачихам гентским в пору подивиться.

Благотворить ей нравилось, но в храм

Пред ней протиснись кто-нибудь из дам,

Вмиг забывала, в яростной гордыне,

О благодушии и благостыне.

Платков на голову могла навесить,

К обедне снаряжаясь, сразу десять,

И все из шелка иль из полотна;

Чулки носила красные она

И башмачки из мягкого сафьяна.

Лицом бойка, пригожа и румяна,

Жена завидная она была

И пятерых мужей пережила[32].

Иудейки — финансистки Средневековья

Отдельная страница в истории делового успеха средневековых женщин принадлежит иудейским финансисткам. Как известно, христианам запрещалось заниматься ссудой денег под проценты, и эту нишу, необходимую для развития городской экономики, заняли иудеи. Как и в других сферах экономики, первую скрипку в финансовом бизнесе играли мужчины, дававшие крупные ссуды солидным партнерам-христианам. Однако женщины сумели найти собственную стратегию поведения на финансовом рынке: иудейки давали взаймы менее крупные суммы, необходимые для повседневных нужд в домохозяйствах, лавках и мелких ремесленных производствах, поэтому их клиентками чаще всего также становились женщины. Впрочем, не стоит забывать, что иудейские предпринимательницы находились под двойным давлением. Как и христианки, они были вынуждены преодолевать ограничения, диктуемые патриархальным обществом, а постоянная угроза погромов, бытовой антисемитизм и различные формы дискриминации по религиозному признаку делали их жизнь еще тяжелее.

Одна из первых иудейских предпринимательниц, судьба которой нам довольно хорошо известна, — Дольче (или Дульцея) из Вормса (ум. 1196). Ее семья была очень необычной. Муж Дольче, Элеазар бен Иуда, был духовным лидером иудейской общины Вормса, знаменитым ученым и каббалистом. Дольче могла быть невидимой тенью знаменитого супруга, но таланты и, как можно догадаться, поддержка мужа определили ее занятия. Она стала самостоятельной и заметной фигурой среди вормских хасидов и была религиозной наставницей местных женщин. Тем не менее она была также хозяйкой дома, матерью троих детей и женой интеллектуала, полностью погруженного в книги. Когда семейный бюджет затрещал по швам, Дольче решила действовать. Она начала ссужать деньги, а репутация благочестивой и честной женщины и имя ее ученого мужа работали лучше любой рекламы. Вдобавок Дольче занялась торговлей в той среде, потребности которой она хорошо знала, — в среде учащихся и ученых. Она организовала производство и продажу пергамена — материала из шкур животных, на котором коллеги и студенты ее мужа могли писать свои мудрые книги. Прибыль Дольче снова вкладывала в дело, и при этом жертвовала крупные суммы на благотворительность. Семейство процветало. Элеазар любил и ценил свою умную и предприимчивую жену. Однако счастье оказалось скоротечным и оборвалось трагически.

В ноябре

Элеазар был безутешен. Свое горе он облек в поэтическую форму и вплел рассказ о жизни и гибели супруги в текст книги Мишлей (Притчей Соломоновых).

«“Кто найдет жену добродетельную?” Такой была моя благочестивая жена, госпожа Дольче. “Добродетельная жена” — венец ее мужа, дочь общины благодетелей. Женщина, боявшаяся Бога, известная своими добрыми делами. “Она подобна купеческим кораблям и приносит хлеб свой издалека” и кормит своего мужа, чтобы он мог посвятить себя изучению Торы. <…> Она покупала молоко студентам и нанимала учителей от своего избытка. Знающая и мудрая, она служила Творцу с радостью. <…> Она была счастлива исполнять волю мужа своего и ни разу не прогневала его»[33].

Плач Элеазара о своей жене — уникальный для Средневековья памятник супружеской любви и уважения.

Ликориция из Винчестера (ум. 1277) — пожалуй, самая успешная иудейская финансистка Средневековья — прожила долгую и удивительную жизнь.

Девочка, получившая необычное имя Ликориция (солодка[34]) появилась на свет в Англии, в еврейской общине города Винчестера в первом десятилетии XIII века. В том же Винчестере в 1207 году пришел на свет ее ровесник, христианский младенец, которого нарекли Генрихом. Детьми Ликориция и Генрих могли видеть друг друга в этом процветающем торговом городе или у его стен, когда Генрих, как и все мальчишки, делал первые шаги в воинском обучении, а Ликориция сопровождала старших родственниц в лавку или в гости. В 1216 году детство Генриха закончилось: он был коронован и стал полноправным монархом Англии. Ликориция, дочь Исаака, также не была обычной девушкой: еще до замужества она начала самостоятельно ссужать деньги под проценты. Найти жениха для умной и привлекательной невесты не составило труда. Ликориция вышла замуж за Авраама из Кента, вместе с которым продолжила финансовый бизнес, родила ему троих сыновей и дочь, а в 1234 году овдовела.

Ликориция не просто добилась хорошей прибыли. Она сумела войти в элиту еврейского делового мира, где строились большие планы и заключались крупные сделки. Можно представить себе, что в этом новом кругу молодая вдова встретила богатого, харизматичного и… несвободного мужчину. На Ликорицию положил глаз Давид Оксфордский — самый богатый иудей во всей Англии. Он пользовался доверием короля Генриха, финансировал его проекты — например, строительство королевского замка в Оксфорде — и был своеобразным переговорщиком между королевской властью и еврейской общиной. Его торговые интересы простирались далеко за переделы Британских островов. В жизни Давида было лишь одно досадное обстоятельство. Жена Давида, Мюриэль, была бесплодна, и его огромное состояние некому было передать. Встретив Ликорицию, мужчина решил развестись.

Действительно ли между Давидом и Ликорицией вспыхнула страсть, или их отношения были основаны на здравом расчете? То, с каким упорством Давид Оксфордский добивался права на новый брак, даже скептика наводит на мысль о взаимных и сильных чувствах.

Еврейская средневековая традиция разрешала мужчине развестись при одном условии: его супруга должна была дать согласие на развод. Мюриэль наотрез отказалась расставаться с Давидом, но мужчина обратился в королевский суд, который разрешил ему взять новую жену по своему усмотрению. Мюриэль не сдавалась, привлекла родичей из Линкольна, и под их давлением еврейский религиозный суд запретил развод. В итоге за семейной ссорой богачей увлеченно наблюдала уже добрая половина Англии. В конце концов Давид извлек из кармана последнее и самое действенное оружие — кошелек — и отправился с ним к королю. Генрих III, конечно же, не устоял и дал разрешение на новую женитьбу.

В 1242-м Ликориция и Давид поженились, а в следующем году уже радовались рождению наследника — малютки Ашера. Но судьба неумолима: еще через год, в 1244-м, Давид Оксфордский скончался, оставив вдове и сыну баснословное состояние.

Ликориция потеряла второго мужа, но в одночасье стала самой богатой еврейкой Англии! Для того чтобы получить доступ к наследству, ей пришлось столкнуться с интересами не родственников, не партнеров покойного, а Генриха III. Ликориции предстояло уплатить королю процент — налог на наследование, и, чтобы женщина не попыталась ускользнуть не заплатив, Генрих предпочел запереть ее в Тауэре на несколько месяцев. Стороны хорошо поторговались и пришли к соглашению: Ликориция уплатит требуемый королем процент и еще половину сверху. На деньги, выплаченные иудейской финансисткой, в Вестминстерском аббатстве король обустроил пышную часовню Эдуарда Исповедника, святого покровителя королевской власти Англии.

Часовня Эдуарда Исповедника в Вестминстерском аббатстве, Лондон.

Wellcome Collection

Выйдя на свободу, Ликориция вернулась в родной Винчестер и все последующие годы продолжала заемный бизнес, вкладывая средства в заморскую торговлю и ремесла. Она еще неоднократно ссужала деньги королю Генриху и, несмотря на некрасивый эпизод с заточением в Тауэр, сохранила с ним доверительные отношения. Когда графиня Девонширская не пожелала отдавать Ликориции взятую в долг крупную сумму, Генрих III немедленно приказал должнице расплатиться. Со временем Ликориция стала своей не только в королевском окружении, но и в судах, где самостоятельно отстаивала свои финансовые интересы. Наконец, она неоднократно ходатайствовала перед королем за собратьев-иудеев и была эффективным посредником.

В конце царствования Генриха III и положение самого монарха, и финансовое состояние его многолетней деловой партнерши сильно пошатнулись. Генрих был втянут в войну с собственными баронами (половина из которых также была клиентами Ликориции). Кризис власти повлек за собой волну насилия против иудеев, и семья женщины также пострадала. Эпоха благосклонности королевской власти к иудеям, которая продолжалась с нормандского завоевания Англии до 1260-х годов, подошла к концу. В 1275-м новый король Эдуард I запретил евреям давать христианам ссуды под проценты. В 1290 году иудеям было приказано принять христианство или покинуть остров. Но Ликориция не увидела окончания драмы ее соплеменников в Англии, потому что ее жизнь оборвалась в 1277 году.

Ликориция была убита вместе со служанкой-христианкой в собственном доме. Как и в случае с Дольче из Вормса, убийство могло быть и актом религиозной ненависти, и попыткой грабежа. Преступников не нашли.

Сегодня на месте бывшего еврейского квартала в Винчестере стоит небольшой изящный памятник Ликориции Винчестерской. В 2022 году его торжественно открыл принц Уэльский, нынешний король Англии Карл III.

Глава 4. Дамы у власти: феодальные сеньоры, королевы и регентши

Интеллектуалы Средневековья были убеждены: женщине не место во власти. Они подкрепляли свою

Всем знаком первый женский персонаж Библии — Ева. Если Адам был сотворен Богом по своему образу и подобию «из праха земного», то Ева, созданная из ребра Адама, была «творением из творения». Роль, которую Бог предназначил первой женщине, — быть помощницей, а не главой. В тексте книги Бытия на праматерь Еву возлагалась ответственность за грехопадение, из-за которого в жизнь человечества вошли разделение, труд, болезнь и смерть. Мало того что Ева не устояла перед искушением диавола сама, она еще и соблазнила своего мужа. Зависимость, слабость и неразумность: из-за этих качеств женщин точно не стоило допускать к власти. Даже лучшая из женщин, Дева Мария, Матерь Божья, служила непреходящим примером послушания — Богу-Отцу, своему обручнику Иосифу и своему сыну Иисусу. Такой ход рассуждений был привычен богословам Средних веков.

Античная философия и медицина были еще более безжалостны по отношению к женщине. Анализируя биологические признаки самок животных, Аристотель настаивал на том, что женщина уступает мужчине по всем физическим и интеллектуальным признакам, будучи холодной пассивной материей, которая нуждается в активном мужском начале. Женщина считалась подверженной разнообразным влияниям извне, начиная от воздействия Луны и планет и заканчивая зависимостью от собственного менструального цикла. Полагали, что в результате этих многочисленных внешних воздействий женщина не могла принимать решения, основываясь на доводах разума, была неспособна контролировать свою похоть и по самой своей природе представляла угрозу рационально действующим мужчинам. Средневековая схоластическая философия полностью опиралась на античную традицию. Альберт Великий (ум. 1280) резюмировал общепринятые представления о женщинах в максиме «Женщина есть несовершенный мужчина».

Дева Мария и младенец. Резьба по слоновой кости, XIX в.

The Metropolitan Museum of Art

Но все эти доводы в целом оставались достоянием интеллектуалов. Те мужчины Средневековья, которые не утруждали себя чтением книг, просто следовали обычным установкам патриархального общества, где мужчина должен был принимать решения, а женщина — слушаться. Конечно, Средневековье с его предрассудками осталось в далеком прошлом. Но стоит задуматься, насколько часто и в современном обществе повторяются мизогинные стереотипы, родившиеся из-за превратного понимания религиозных текстов или недостаточных знаний о физиологии человека. Удалось ли нам полностью расстаться с этими весьма неприглядными элементами средневековой культуры?

Впрочем, жизнь вносила свои коррективы, благодаря которым женщины нередко оказывались на вершинах власти.

Обычное право во многих регионах Европы допускало наследование отцовской земли или ее части дочерями (исключением были салические франки[35], кельтские племена Британии и Ирландии, а также ряд германских княжеств). В том случае, если в семье не было сыновей или все они умерли, не достигнув совершеннолетия, отцовский титул переходил к старшей дочери. Разумеется, в случае замужества супруг, как правило, активно участвовал в управлении землями жены и часто получал титул как консорт, но при этом не становился их полноправным владетелем. Женщина, унаследовавшая знатный титул и земли и обладавшая ими suo jure («по собственному праву»), была полноценным феодальным сеньором, получала доход со своих владений, была обязана от своего имени вершить суд и исполнять феодальные обязанности перед королем — прежде всего, выставлять определенное количество воинов для участия в королевских войнах. Некоторые дамы полностью перекладывали фактическое исполнение этих обязанностей на мужей; находились (и нередко!) те, кто предпочитал заниматься управлением своими владениями лично, ограничивая вмешательство супруга. Перед смертью женщина, державшая феодальные владения по собственному праву, должна была лично распорядиться ими, определив наследника или, например, завещав часть земель Церкви. На деле, если у наследницы suo jure был сын, он в большинстве случаев наследовал и отцовские, и материнские земли. Однако если она произвела на свет лишь дочерей, титулы обоих родителей переходили к старшей дочери.

Случаи наследования женщиной титула suo jure не были в Средневековье редкостью, но, поскольку все родители стремились обзавестись наследниками мужского пола, а семьи, как правило, были многодетными, родительские земли переходили к сыновьям во много раз чаще, чем к дочерям. В первую очередь это касалось монарших династий. Классическое Средневековье практически не знало примеров единоличного правления незамужних королев, подобных Елизавете Тюдор (1558–1603).

Поэтому чаще всего женщина оказывалась в роли правительницы, будучи опекуншей или, в случае с королевскими семьями, регентшей при малолетнем монархе. C X века и вплоть до конца классического Средневековья, когда продолжительность жизни мужчин увеличилась, женское регентство было широко распространено в Европе. Право никак не регулировало вопрос о том, кто именно должен нести ответственность за наследников титула или трона в случае безвременной смерти отца, и последнее слово оставалось за советом вассалов. Вдову могли оттеснить от этой роли более влиятельные родичи мужского пола, например дядья или братья. Но если женщина была достаточно зрелой, самостоятельной, обладала политическим чутьем и пользовалась авторитетом, она могла вполне успешно управлять землями и имуществом своих детей до момента их совершеннолетия. Чтобы не выпустить из рук власть, такой даме следовало проявлять огромную осторожность и рассудительность, и прежде всего не приближать к себе особ, влияние которых могло показаться обществу порочным. От вдовы ожидали верности усопшему мужу[36], и неосторожная романтическая привязанность могла привести к краху ее правления. После того как наследник (или наследница suo jure) вступал в свои права, мать получала возможность заключить новый брак (если позволял возраст), удалиться в монастырь или оставаться при дворе, продолжая влиять на решения молодого поколения.

В этой главе мы познакомимся с двумя женщинами, очень любившими власть. Они обрели ее разными путями: одна — как наследница в своем праве, вторая — как регентша и соправительница сына. Обе они были дальновидными политиками, которым приносил удовольствие сам процесс властвования.

Матильда Тосканская: превратности судьбы правительницы suo jure

Героиня этого раздела формально не носила королевского титула, однако ее знатность, статус и размеры владений ставили ее в один ряд с европейскими монархами. Ее жизнь прекрасно иллюстрирует, с какими опасностями и с какой ответственностью приходилось сталкиваться наследницам suo jure.

Матильде (ок. 1046–1115) посчастливилось родиться в очень хорошей семье. Род ее отца, Бонифация III, маркграфа Тосканы, восходил к лангобардским завоевателям-германцам, пришедшим на север Италии в конце VI века. Аттониды[37], или Каносский дом — так называли семью, — на протяжении столетий подчиняли себе земли в Тоскане, Эмилии, Романье и Ломбардии. К XI веку они стали самыми могущественными феодалами в Италии. Аттониды не ограничивали себя только светской властью и стремились

Двойной портрет Бонифация III и его дочери Матильды Тосканской. Гравюра, 1641 г.

Rijksmuseum, Amsterdam

Бонифаций III женился дважды. Первый брак оказался бесплодным, а во втором, который он заключил ни больше ни меньше как с внучкой императора Священной Римской империи Беатрисой Лотарингской, родилось трое детей: Беатриса, Фридерик и младшая, Матильда, героиня нашего рассказа. Казалось, для семейства все складывалось наилучшим образом, но фортуна переменчива. Сначала в 1052 году был убит маркграф Бонифаций — у этого жестокого сеньора было множество врагов. В 1054-м маркграфиня Беатриса приняла решение о повторном замужестве и вступила в брак с Готфридом Бородатым, своим родственником, герцогом Лотарингии. В том же году скончались старшие дети — Беатриса и Фридерик. Все обширное наследство Аттонидов, в том числе главная родовая твердыня — замок на скале в Каноссе, совершенно неожиданно упало к ногам девятилетней Матильды.

Мать приложила огромные усилия, чтобы подготовить дочь к управлению владениями, и брала с собой девочку во все разъезды по стране[38]. Повторный брак Беатрисы Лотарингской определил дальнейшую судьбу семьи. Готфрид Бородатый на момент своей свадьбы был бунтовщиком — вассалом, выступившим против своего законного сеньора, императора Священной Римской империи Генриха III. Грозило ли это неприятностями? Еще бы! Из-за этого Беатриса и Матильда были захвачены императорским отрядом и почти год провели в плену. Однако в 1057 году брат Готфрида был избран на папский престол под именем Стефана IX. Семье Матильды пришлось сделать трудный выбор не просто между двумя родичами, но между конфликтующими сторонами, поскольку в середине XI века Империя и папство оспаривали право называться верховной властной инстанцией в христианском мире.

Беатриса Лотарингская решительно встала на сторону папства, и ее дочь сохранила верность этому выбору. Подростком Матильду представили к папскому двору, где она познакомилась со всеми влиятельными клириками, в том числе с амбициозным реформатором, архидиаконом Гильдебрандом, который в 1073 году взойдет на папский трон под именем Григория VII. Юная графиня выросла с ощущением, что ее семья несет ответственность за судьбы папского престола. Между Матильдой и Гильдебрандом быстро сложились союзнические и просто доверительные отношения.

Мать и отчим понимали, что вокруг столь богатой наследницы, какой оказалась Матильда, очень быстро соберется толпа претендентов на ее руку и владения, поэтому поспешили устроить ее судьбу по-семейному. Около 1069 года она стала женой Готфрида Горбуна, сына Готфрида Бородатого от первого брака. С точки зрения самого отчима, это было идеальным решением: земли оставались в семье, а сам он получал возможность диктовать свою волю сыну и невестке-падчерице. Но в том же году Готфрид Бородатый умер. Устроенный им брак оказался полной катастрофой. Можно предположить, что молодой маркграфине не нравился юноша с видимым физическим уродством и, как выяснилось вскоре, скверным характером. Молодые прожили вместе всего год, и после того, как их единственный ребенок умер новорожденным, Матильда наотрез отказалась жить с мужем. Следующие несколько лет Готфрид Горбун всеми способами пытался возвратить супругу, которая даже перестала упоминать его в своих хартиях. Он устраивал против нее заговоры, пытался захватить силой, предъявлял претензии на земли жены и пробовал прибегнуть к помощи нового императора Священной Римской империи Генриха IV. С просьбой вернуть жену Готфрид обращался даже к папе римскому — уже знакомому вам Григорию VII — и после отказа обвинил собственную супругу и римского понтифика в прелюбодеянии. Папа, однако, оставался непреклонен: он не поддержал ни оскорбленного мужа, ни жену, просившую объявить брак недействительным.

Семейная ссора прекратилась лишь в 1076 году, когда Готфрида настигла смерть. Убийца пронзил тело Горбуна копьем, когда тот справлял нужду. Позорная смерть, в которой винили, конечно же, Матильду Тосканскую. В том же году скончалась ее мать, Беатриса Лотарингская.

Итак, тридцатилетняя маркграфиня Тосканы находилась в расцвете сил. Двоюродная племянница императора и ближайшая советница папы Григория VII, она сыграла ключевую роль в самой горячей фазе противостоянии Империи и папства, которая вошла в историю под названием «борьба за инвеституру». Спор шел о том, кто имеет право назначать епископов на обширной территории Священной Римской империи — император или папа. Каждая из сторон ставила под сомнение законность власти оппонента. Папа отлучил императора от Церкви, а император обвинил папу во всех смертных грехах, заодно в том, что его выборы на римский престол недействительны, а сам он чересчур близко дружит с женщиной с сомнительной репутацией и слушает ее советы. Ситуация, однако, развивалась не в пользу императора Генриха, который вследствие папского отлучения лишился поддержки всех своих вассалов.

В конце 1076 года армия Генриха IV перешла через Альпы и вступила на землю Италии. Намерения императора были неизвестны: он мог двинуться на Рим, чтобы низложить понтифика или объявить о покаянии. Многие, в том числе и сам папа, ожидали первого варианта. Григорий VII решил искать убежища и защиты вне Вечного города и нашел его… в замке Каносса, родовой твердыне маркграфини Матильды. Его владелица вложила немало средств, чтобы поддерживать военную мощь этого замка — пожалуй, лучшего из всех укрепленных сооружений в Европе того времени. Одновременно с военными приготовлениями Матильда развернула собственную теневую дипломатическую игру в имперском стане. Дальнейшие события были плодом подлинно женской неформальной дипломатии. Интересы папы представляла Матильда Тосканская, а сторону императора — его теща, Аделаида из Сузы, suo jure графиня Турина. Женщины сумели склонить мужчин к миру, и вместо кровопролитной битвы история Средневековья получила одну из самых знаменитых сцен.

Утром 25 января 1077 года к воротам замка Каноссы подошел император Генрих IV. Босой, он был одет в одну рубаху и держал в руке зажженную свечу. Так в Средневековье должен был выглядеть человек, приносящий церковное покаяние. Вместе с императором на замковый холм поднялась вся его семья. Генриху и его близким пришлось проделать этот унизительный путь еще трижды перед тем, как папа Григорий соблаговолил принять его. Переговоры о капитуляции императора проходили в главном зале замка. Маркграфине Матильде отводилась почетная и важная роль. Будучи сеньорой Каноссы, она председательствовала на переговорах и являлась гарантом безопасности обеих сторон. Кроме того, ей необходимо было разместить в замке и его окрестностях две большие свиты, папскую и императорскую, кормить рыцарей и слуг, а также следить, чтобы между ними не случалось драк. Словом, переговоры на самом высшем уровне требовали столь же экстраординарных затрат. Когда же соглашение было наконец достигнуто, а отлучение снято, документ о примирении папы и императора засвидетельствовали две женщины — Матильда Тосканская и Аделаида из Сузы.

Триумф папства, однако, оказался кратковременным. Генрих IV не простил ни папе Григорию, ни Матильде пережитого унижения и вскоре предъявил права на ее земли, поскольку, по мнению императора, маркграфиня не должна была унаследовать земли отца.

В этой ситуации многие, оказавшись на месте Матильды Тосканской, сдались бы, но только не она. Большинство ее вассалов сохранили верность своей госпоже, несмотря на ухищрения противника. В 1084 году ей удалось разгромить армию Империи при Сорбаре и переломить ход войны. Маловероятно, что Матильда когда-либо участвовала в сражении или умела пользоваться оружием, однако именно она планировала стратегию военных действий и сопровождала свою армию, надевая доспехи.

В скором времени фортуна подарила Матильде еще один сильный семейный козырь. Под ее защиту бежала вторая жена императора Генриха IV, Евпраксия Киевская[40]. Почувствовав себя в безопасности, женщина обвинила мужа в страшных вещах. Она говорила о насилии, оргиях при дворе и даже совершении черной мессы. Вероятно, в этот момент Матильда Тосканская не могла не вспомнить о выдвинутых некогда обвинениях против нее самой. Но главное — в ее руках оказалась не только императрица Евпраксия. На сторону Матильды перешел сын и наследник императора Конрад.

В 1089 году новый папа, Урбан II, который не столько желал своей главной защитнице семейного счастья, сколько стремился усилить ее армию, устроил для Матильды довольно странный брак. Мужем сорокалетней маркграфини стал Вельф, наследник герцогства Бавария, которому на тот момент было не больше девятнадцати лет. Этот брак принес ощутимые плоды и смог еще больше ослабить позиции империи, но в личном плане оказался такой же катастрофой, как и первый брак Матильды. После многодневных пышных торжеств, которые невеста организовала для жениха, юноша, судя по всему, был до смерти напуган властным характером новоиспеченной супруги. После свадьбы молодые почти сразу же начали жить раздельно, а после 1095 года больше не встречались. Так Матильда Тосканская, не родив наследника, оказалась последней из славного рода Аттонидов, угасшего вместе с ней.

Войны Матильды Тосканской в Северной Италии закончились, и после 1092 года Генрих IV — враг, долгие годы отнимавший у нее силы, средства и друзей, больше не тревожил границы владений. Теперь она могла позволить себе заниматься тем, к чему ее готовили с самого детства, — восстанавливать порядок в разоренных войной владениях, продолжать участвовать в делах папской курии, строить монастыри и церкви и вершить справедливый суд над своими вассалами. На протяжении всей жизни Матильда прекрасно понимала, какую критическую роль играло право в современном ей мире. Речь шла не только о том, что любой феодальный сеньор был обязан судить вассалов, соблюдая традиции. Матильда Тосканская дала совершенно новый импульс европейской правовой науке. Ее собственные права на родовые земли были бесспорны с точки зрения итальянских обычаев, но ставились под сомнение в Германии. Поэтому дальновидная женщина поддержала развитие новой, а точнее, хорошо забытой старой правовой системы — римского права.

Город Болонья находился во владениях маркграфини, и именно туда она приглашает первых юристов, изучавших правовое наследие Римской империи, — Пеппо и Ирнерия, причем последний выступал как личный юрист маркграфини. Основанные ими в Болонье школы изучения римского права положили начало первому в Европе университету, который существует по сей день и носит гордый титул Alma mater studiorum (Мать-кормилица университетов).

Надгробный памятник Матильде Тосканской. Италия, XVIII в.

Rijksmuseum, Amsterdam

В последние годы жизни Матильде Тосканской было необходимо решить вопрос о том, кому отойдут ее земли. Она обдумывала несколько вариантов: формальное усыновление наследника рода Гвиди, передача всех владений Церкви и, наконец, выбор наследника в Священной Римской империи. Это может показаться почти невероятным, но после целой эпохи противостояния с Генрихом IV она завещала все родовые земли Аттонидов его второму сыну, который займет императорский престол под именем Генриха V. Были ли напрасными многолетние войны маркграфини Матильды? Каждый может сделать выводы сам. Однако ее финансовая и военная помощь римскому престолу в эпоху реформ позволила папской монархии стать тем, во что она превратилась к концу XII столетия: верховной властью, творившей суд над всеми монархами Европы. Идеям, которые отстаивали архидиакон Гильдебранд и его верная союзница Матильда Тосканская, было суждено осуществиться.

Матильда Тосканская была одной из немногих женщин Средневековья, чью биографию мы знаем из специально составленного жизнеописания. Монах Донизо из Каноссы сложил в честь своей госпожи поэму, детально рассказав историю предков Матильды и ее самой.

Донизо посвящает ей строки, в которых описан образ идеальной государыни Средневековья:

…четыре добродетели, коими она щедро одарена,

Всегда сопровождают ее.

Осмотрительность направляет ее, справедливую правительницу:

Она действует осторожно и проявляет умеренность,

Неизменно творя милосердие и справедливость.

Она неуклонно соблюдает заповеди небесного Судии.

Она тверда в бедствиях, а в мирное время — не превозносится духом.

Она твердо уповает на Бога, храня истинную и неповрежденную веру.

Подобно светильнику, сияют ее многочисленные благодеяния,

Которые принесли стократный плод[41].

Бланка Кастильская: регентша дважды

Судьба королевы Франции Бланки Кастильской (1188–1252) сложилась необычно. Формально она выполняла обязанности регентши королевства дважды. В первый раз ее сын был юным мальчиком, а во второй матери пришлось взять на себя эту ответственность из-за недальновидных решений вполне взрослого дитяти. На деле королева Бланка, забрав в свои руки бразды правления, никогда полностью не выпускала их.

Бланка была третьей из дочерей короля Кастилии Альфонсо VIII и Элеоноры Английской. Ее бабкой со стороны матери была знаменитая Альенора Аквитанская. Именно она определила судьбу девочки. Когда начались переговоры о браке Людовика, наследника французского престола, в качестве невесты ему была предложена сестра Бланки Уррака[42]. Альенора Аквитанская рассудила, что с этим именем («уррака» — «сорока»), вполне обычным для Пиренейского полуострова, французы просто-напросто засмеют девушку, и стороны сошлись на кандидатуре Бланки. В 1200 году брак был заключен. Бланке, или, как стали ее называть во Франции, Бланш, было двенадцать лет; ее мужу, Людовику, — тринадцать. Можно предположить, что с началом брачных отношений решили немного повременить, поскольку первый ребенок у молодой пары родился в 1205 году. Нам достоверно известно о двенадцати беременностях Бланки, и только шестеро рожденных ею детей переступили порог зрелости.

Людовику и Бланке пришлось долго дожидаться короны. Великий король Филипп Август умер в 1223 году — через двадцать три года после того, как вступил в брак его сын. В том же году состоялась коронация Людовика VIII

Бланка Кастильская во время молитвы. Миниатюра из рукописи, XIII в.

Bibliothèque nationale de France. Bibliothèque de l’Arsenal. Ms-1186 réserve

На смертном одре Людовик Лев успел торжественно провозгласить своим наследником старшего из своих живущих сыновей, который также носил имя Людовик, но не издал никакого документа относительно регентства. Невозможно с уверенностью утверждать, сделал ли умирающий монарх какие-то устные распоряжения, однако быстро стало ясно, что контроль над двенадцатилетним Людовиком — а значит, и власть в стране — оказался в руках королевы Бланки.

Переход власти к королеве-матери не был гладким и сопровождался столкновениями, о которых историки могут лишь догадываться. Совершенно очевидно, что по отношению к женщине, к тому же иностранке, существовала мощная оппозиция французской знати. Период малолетства короля всегда представлял риск для страны, ведь знатные подданные не упускали случая ослабить тот контроль, который сумел установить над ними предыдущий государь. Альтернативой регентству Бланки мог стать совет баронов, правивший от имени несовершеннолетнего монарха, или же пост регента мог занять кто-то из ближайших взрослых родичей. Оба эти варианта неизбежно привели бы к кризису управления. Однако королева сумела в сжатый срок заручиться поддержкой тех, кто был предан ее мужу и не желал смуты. Она фанатично и умело защищала интересы сына, который был коронован в Реймсе лишь месяц спустя после смерти отца.

В первый год царствования Людовика IX королеве Бланке удалось сделать невозможное. Она сумела привести к вассальной присяге сыну большинство французской знати, путем переговоров и уступок примириться с врагами династии. В 1227 году по пути из Реймса в Париж Бланка и Людовик едва не стали жертвой нападения баронов-заговорщиков, целью которых было разлучить короля-подростка с матерью. Их практически чудом спасли парижские горожане. Вооруженная толпа выступила навстречу королю и королеве и с почетом сопроводила их в столицу. Самоотверженность, с которой мать защищала сына в первые и самые сложные месяцы правления, оставила неизгладимый след на личности Людовика. Присутствие рядом матери, главной защитницы и советницы, он начал воспринимать как нечто само собой разумеющееся. Бланка и Людовик составили вполне гармоничный властный тандем, который никому так и не удалось поколебать.

Бланка Кастильская и король Людовик IX (вверху). Миниатюра из Толедской Библии, XIII в.

The Morgan Library & Museum

Регентше пришлось столкнуться с волной, как бы мы сказали сегодня, хейта со стороны недоброжелателей. Ее обвиняли в растрате казны, дурном влиянии на сына и, конечно же, в греховных связях то с папским легатом, то со знаменитым провансальским трубадуром графом Тибо Шампанским. Одна из легенд гласила, что королеве пришлось прилюдно разоблачиться, чтобы доказать всем отсутствие беременности.

Сколько должно было продлиться регентство королевы? В Средние века возрастом совершеннолетия считался момент, когда юноша мог самостоятельно обращаться с оружием и наравне с остальными мужчинами участвовать в войне. Во Франции в 1215 году возраст совершеннолетия был закреплен законодательно и составил двадцать один год. Однако мальчикам-королям, если они оказывались на престоле, приходилось начинать самостоятельное правление раньше, уже в пятнадцать-шестнадцать лет. До нас не дошли сведения о моменте, когда король Людовик официально объявил о начале самостоятельного правления, а следовательно, об окончании регентства Бланки. При этом молодой монарх отнюдь не был слабым или безвольным человеком. В шестнадцать лет он впервые лично возглавил военную кампанию, издавал собственные распоряжения, а его представления о том, как должно выглядеть доброе правление, сложились уже в юности. Тем не менее сама Бланка вовсе не спешила расставаться с обретенной некогда властью, и роль фактической соправительницы сына ее устраивала.

В 1234 году король Людовик женился. Его супругой стала юная Маргарита Прованская. Сразу стало очевидным, что тринадцатилетняя девочка не сумеет потеснить при дворе королеву-мать. Жан де Жуанвиль (1224–1317), друг и сподвижник Людовика IX, дает понять, что Бланка Кастильская оказалась ужасно ревнивой свекровью. Случались совершенно анекдотические ситуации:«Королева Бланка причинила королеве Маргарите немало страданий, поскольку она не терпела, когда ее сын находился у своей жены, разве что вечером, когда он отправлялся с ней спать. Замок, где больше всего любили жить король и королева (потому что покои короля были наверху, а королевы внизу), находился в Понтуазе. И они говорили о своих делах на винтовой лестнице, что вела из одних покоев в другие; и устраивались они так, что привратник, завидев входящую в покои сына королеву, стучал жезлом в дверь, и король бегом возвращался в свою комнату, чтобы мать застала его там; и так же поступал привратник королевы Маргариты, чтобы королева Бланка, являясь к ней, заставала ее у себя»[43].

Людовик IX стал добрым королем своей страны. Он завершил усмирение французского Юга, создал в королевстве эффективную систему судопроизводства, покровительствовал Парижскому университету. С юности он отличался глубоким и искренним благочестием. По инициативе Людовика в Париже был возведен шедевр так называемой пламенеющей готики — Сен-Шапель («святая часовня»). И хотя эпоха Крестовых походов постепенно уходила в прошлое, оставив христианскому миру противоречивое наследие, идея подвига во имя веры не оставила короля равнодушным. В 1244 году во время болезни Людовик принес обет: если ему суждено выздороветь, он отправится на Восток, взяв крест.

Часовня Сен-Шапель. Гравюра, 1840 г.

Musée Carnavalet, Histoire de Paris

Придя в себя, король, к великому ужасу всего своего окружения, стал собираться в поход. Мы можем только вообразить реакцию Бланки Кастильской, ведь вместе с королем в Святую землю должны были отправиться и остальные ее сыновья. Вот что пишет Жуанвиль:«Когда королеве, его матери, сказали, что к нему вернулась речь, она обрадовалась этому так, как только возможно. А когда она узнала, что он принял крест, о чем он сам ей сказал, то впала в такую глубокую скорбь, как если бы увидела его мертвым. После того как он принял крест, крестоносцами стали все три брата короля — Робер, граф д’Артуа, Альфонс, граф де Пуатье, и Карл, граф Анжуйский, ставший впоследствии королем Сицилии»[44].

Бланка, не так давно лично управлявшая Крестовым походом против альбигойцев на юге Франции, всеми средствами пыталась отговорить сына от военной авантюры, но напрасно. В 1248 году армия Людовика выступила в дорогу и весной 1249-го добралась до побережья

В 1250 году худшие опасения Бланки стали сбываться. Поход начался победоносно, но в битве при Эль-Мансуре погиб младший брат Людовика, Робер д’Артуа. После первых успехов крестоносное войско было разгромлено у города Дамьетта, а Людовик, истощенный дизентерией, попал в плен. Маргарита Прованская быстро собрала средства на выкуп мужа, но известия о смерти одного сына и пленении другого не могли не отразиться на душевном состоянии их матери. К тому же крестоносный подвиг Людовика стал причиной еще одной проблемы для регентши Бланки. В 1251 году во Фландрии начался так называемый Крестовый поход пастушков — народное движение, навеянное идеей освобождения Святой земли, но очень скоро вылившееся в беспорядки, грабежи в городах и еврейские погромы по всей Франции. Несмотря на весь свой опыт, Бланка не смогла здраво оценить ситуацию, и наведение порядка в стране стоило ей слишком многих сил. Она начала болеть и в 1252 году скончалась в аббатстве Мобюиссон, которое сама же и основала. Людовик IX, узнав о смерти женщины, которая была рядом с ним всю его жизнь, на несколько дней лишился дара речи.

Крестовый поход детей. Гравюра, 1527 г.

Rijksmuseum, Amsterdam

Современные психологи, без сомнения, назвали бы Бланку Кастильскую гиперопекающей матерью и злонравной свекровью. Современники ставили ей в упрек жажду власти, иметь которую не пристало женщине. В ее жизни было много потерь и смертей. Ей приходилось справляться с чрезвычайно сложными политическими задачами, полагаясь лишь на собственное чутье и опыт. Она оставила о себе добрую славу покровительницы Церкви и старалась воспитать всех своих детей добрыми христианами[46]. Бог помиловал Бланку и не дал ей увидеть смерть столь любимого сына уже в следующем Крестовом походе. В истории Франции Бланку Кастильскую будут помнить как одну из самых выдающихся правительниц Средневековья.

Глава 5. Культ Прекрасной Дамы, куртуазная любовь и женщины-трубадуры

Существовала ли любовь в Средние века?

Несомненно, мужчины и женщины того времени испытывали самые разнообразные эмоции: привязанность, нежность, ревность, влечение, заинтересованность и множество иных переживаний, которые сопровождают человеческие отношения. Однако нам практически ничего об этом неизвестно. Это может прозвучать еще более странно, но сами люди Средневековья часто не осознавали того, что именно они чувствуют. У обычного человека для этого просто не было нужного словаря.

В средневековой культуре существовало три греческих слова, заимствованных из античной философии и обозначавших три вида любви, соответствовавших физическому, душевному и духовному началу в человеке. Первый термин, эрос, означал телесное влечение и считался низшим, преходящим видом любви. Филия, или братская любовь между равными, рождалась на душевном уровне существования человека и была тем, что в современном мире называется дружбой. Наконец, высшим видом любви, принадлежащим к сфере духовного, была агапэ (латинский синоним — caritas) — бескорыстная милосердная любовь, подобная любви Бога к человеку. Характерно, что слово «филия» использовали для описания дружбы-любви между мужчинами (вне какого-либо сексуального подтекста), а термин caritas — любовь к ближнему — чаще всего встречался в религиозных текстах. Способность женщин испытывать любовь ставилась средневековыми интеллектуалами под сомнение, ведь, по их мнению, женский разум и воля были подчинены телесным потребностям. Конечно, святые девы и жены по милости Божьей получали дар преодолеть плотскую слабость и испытывать любовь-caritas, но обычным женщинам это чувство не было дано.

Миниатюра из Манесского кодекса. Ок. 1300 г.

Heidelberg, Universitätsbibliothek Heidelberg, Cod. Pal. germ. 848. Große Heidelberger Liederhandschrift (Codex Manesse)

Огромный спектр понятий, которые мы сегодня используем для описания эмоций, сопровождающих влечение к объекту любви, — явление позднее. Представления о том, что человек обладает автономным и уникальным внутренним миром, необязательно заметным внешнему наблюдателю, начинают появляться лишь в XVI–XVII столетии. В средневековой культуре душевное состояние и человеческие эмоции постигались преимущественно через внешние действия. Чтобы передать горе, средневековому автору следовало написать, что его герой не мог промолвить слова, не ел и не выходил из покоев; чтобы показать радость, нужно было заставить его петь и указать на сияющее лицо. Чтобы показать благочестие человека, в тексте следовало упомянуть, что он проводил много часов, читая молитвы, жертвовал деньги Церкви и щедро давал милостыню. А как можно было описать любовь? Поэты и писатели Средневековья не уставали искать для этого подходящие средства.

Как уже было сказано в предыдущей главе, средневековые интеллектуалы считали женщину пассивной субстанцией, объектом для приложения рационального мужского действия. Именно мужчине следовало инициировать поиск невесты, доказать свою состоятельность и взять девицу в жены, тогда как она могла либо дать свое согласие, либо отказать. Мы уже выяснили, что удачный брак должен был заключаться на основании доводов рассудка. Страсть и влечение в делах супружества считались дурными советниками.

Поскольку составители религиозных, моральных и исторических текстов считали женщину объектом, а мужчину — активным субъектом, то именно мужчине полагалось совершать действия, показывающие его влюбленность. Это была непростая ноша, ведь в средневековой культуре безудержная страстная любовь считалась болезнью (morbus). Такую концепцию средневековые интеллектуалы получили в наследство от римской культуры, в частности из поэзии Овидия[47].

Видел я, видел не раз, как легко излечимая рана,

Не получая лекарств, больше и глубже росла.

Но не хотим мы терять плодов благосклонной Венеры

И повторяем себе: “Завтра успею порвать”;

А между тем глубоко вжигается тихое пламя,

И на глубоком корню пышно взрастает беда[48].

Считалось, что испытывать любовную болезнь могли исключительно люди благородного происхождения или, по крайней мере, благородного духа. Симптомы любовной болезни были видны невооруженным глазом: человек бледнел, худел, отказывался от пищи и закрывался в своих покоях. Его пульс становился слабым, но учащался при упоминании объекта любви. Больного одолевала бессонница, он начинал видеть галлюцинации и совершать неконтролируемые движения. При отсутствии надлежащего лечения запущенная любовная болезнь могла перерасти в меланхолию, а она, в свою очередь, привести к смерти.

Самым простым лекарством от любовного недуга было, конечно же, воссоединение с возлюбленной особой. Но

Стало быть, вот мой совет: чтоб лечиться моею наукой,

Прежде всего позабудь празднолюбивую лень!

Праздность рождает любовь и, родив, бережет и лелеет;

Праздность — почва и корм для вожделенного зла.

Если избудешь ты лень — посрамишь Купидоновы стрелы…[49]

Что ж, вполне здравый подход даже по современным меркам!

Но неужели в средневековой культуре не существовало среднего пути между двух крайностей — счастливым, но рационально спланированным браком и смертельно опасной, а также порицавшейся обществом любовной болезнью? Такой альтернативой стала возникшая в XII столетии на юге Франции куртуазная[50] любовь.

Миниатюра из рукописи. Англия, XIV в.

The Walters Art Museum

То, что принято называть куртуазной любовью, было лишь частью разнообразного аристократического досуга знати в Провансе, Аквитании, Шампани и Бургундии. Именно в этих регионах Европы раньше всего возникли богатые княжеские дворы, жизнь была относительно мирной и оставляла место для развлечений. Здесь хорошо сохранилось римское литературное наследие, а совсем рядом, в Испании, процветала арабская культура с ее утонченной любовной лирикой. Наконец, знать Лангедока[51] активно участвовала в крестоносном движении, и это оставило на местном обществе глубокий след. Когда мужчины отправлялись совершать подвиги в Крестовый поход в Испанию или в Святую землю, женщины оставались дома. От них требовалось соблюдать нерушимую верность мужьям и сопротивляться возможным искушениям, ожидая возвращения супруга. При этом на плечи женщин ложилась забота о семейных владениях, и подобная ответственность делала их более самостоятельными. Замужние дамы постепенно становились важными фигурами в распределении сеньориального патроната среди молодых и менее знатных вассалов. Словом, в XII столетии изменился и статус знатных женщин, и их восприятие патриархальным обществом. Знатная дама в глазах окружения при желании могла выступать не просто как кроткая помощница мужа, но как самостоятельная и достойная уважения персона.

Благородная замужняя женщина, главное украшение двора своего супруга, была устроительницей пиров и праздников, собиравших гостей со всей округи. Находясь в центре внимания и обладая хотя бы минимальной привлекательностью, такая особа быстро оказывалась в окружении мужчин, ищущих ее благосклонности. В ее честь исполнялись песни, ей преподносились дорогие подарки. Однако замужний статус дамы строго определял границы дозволенного: любые знаки внимания и ухаживания не должны были перерастать в плотские отношения. Реальное прелюбодеяние не только по-прежнему считалось грехом, но и легко могло привести к вооруженному конфликту оскорбленного мужа с обидчиком. Куртуазная любовь была игрой, в которой цель — соединение влюбленных — никогда не могла быть по-настоящему достигнута. Ее участники должны были балансировать между крайностями: краткими встречами и долгими разлуками, плотским желанием и моральным самоограничением, преданностью и ревностью, благосклонностью и отказом.

Миниатюра из Манесского кодекса. Ок. 1300 г.

Heidelberg, Universitätsbibliothek Heidelberg, Cod. Pal. germ. 848. Große Heidelberger Liederhandschrift (Codex Manesse)

Правила «куртуазной любви», или, как ее называли современники, fin’amor (утонченная любовь), сформулировал Андрей Капеллан (XII век). Его трактат о любви в доступной для современников форме излагал поучения уже упоминавшегося выше Овидия и стал своеобразным кодексом поведения куртуазных влюбленных.

1. Супружество не есть причина к отказу в любви.

2. Кто не ревнует, тот и не любит.

3. Двойною любовью никто обязан быть не может.

4. Любовь, как то всем ведомо, всегда либо прибывает, либо убывает.

5. Что берет любовник против воли солюбовника, в том вкусу нет.

6. Мужской пол к любви не вхож до полной зрелости.

7. О скончавшемся любовнике пережившему любовнику памятовать двумя годами вдовства.

8. Без довольных оснований никто лишен любви быть не должен.

9. Любить может лишь тот, кем движет любовное влечение.

10. Всегда любовь далека обителей корысти.

11. Не пристало любить тех, с кем зазорно домогаться брака.

12. Истинный любовник ничьих не возжелает объятий, кроме солюбовных ему.

13. Любовь разглашенная редко долговечна.

14. Легким достигновением обесценена бывает любовь, трудным входит в цену.

15. Всякий любовник пред взором, солюбовным ему, бледнеет.

16. При внезапном явлении солюбовника сердце любовниково трепещет.

17. Новая любовь старую гонит.

18. Только доблесть всякого делает достойным любви.

19. Если слабеет любовь, то быстро она гибнет и редко возрождается.

20. Кто любит, того робость губит.

21. Истинная ревность сугубит страсть любовника.

22. Подозрение, павшее на солюбовника, сугубит ревность и страсть любовника.

23. Кто терзается любовным помыслом, тот мало спит и мало ест.

24. Всякое деяние любовника устремлено к мысли о солюбовнике.

25. Истинный любовник во благо только то вменяет, что мнит быть по сердцу солюбовнику.

26. Любовь любви ни в чем не отказывает.

27. Любовник от солюбовника никакими утехами не насыщается.

28. Малая догадка в любовнике о солюбовнике уже дурные вызывает подозрения.

29. Кого безмерное томит сладострастие, тот не умеет любить.

30. Истинные солюбовники воображением никогда друг друга не покидают.

31. Одну женщину любить двоим, а двум женщинам одного отнюдь ничто не препятствует[52].

Игра под названием «куртуазная любовь» требовала не только правил. Она требовала зрителей! То, как мы представляем себе культуру взаимоотношений между дамами и их поклонниками, нам известно из текстов, написанных последними. Эти поэтические произведения, положенные на музыку, — кансоны, сирвенты, тенсоны («состязания» или «прения») — создавались для того, чтобы их услышала не только возлюбленная, но и придворная публика. Трубадур, который красиво исполнял созданные им произведения, становился популярной фигурой в знатном обществе, но насколько слова лирического героя соответствовали реальным чувствам, а в какой мере были литературным вымыслом — мы никогда не узнаем.

В Северной Франции, на Британских островах и на севере Европы идеалы куртуазной любви распространялись в ином литературном жанре — рыцарском романе. В то время как произведения трубадуров были сравнительно краткими и сосредоточивались на любовных взаимоотношениях пары, романы были большими по объему произведениями с увлекательным сюжетом в поэтической или прозаической форме. Они создавались для того, чтобы развлекать знатное общество, но одновременно и наставлять молодое поколение. Не во всех романах любовная тема была главной, но она обязательно присутствовала почти во всех подобных текстах. Более того: в романах любовь героев проявлялась не через описание их чувств, а через

Миниатюра из Манесского кодекса. Ок. 1300 г.

Heidelberg, Universitätsbibliothek Heidelberg, Cod. Pal. germ. 848. Große Heidelberger Liederhandschrift (Codex Manesse)

Главным действующим лицом романа был, конечно же, мужчина. На его долю приходились основные приключения и подвиги, в числе которых обязательно значилось спасение дам и девиц от чудовищ, злых волшебников и коварных королей. Но было бы наивно предположить, что женщине в этом литературном жанре отводилась лишь роль почетного приза, который присуждается победителю. Многочисленные женские персонажи, которые встречаются на страницах рыцарских романов, гораздо сложнее, их роли разнообразны, что косвенно отражало возраставшее социальное влияние знатных дам.

В романе Кретьена де Труа «Эрек и Энида» главный герой — смелый, но довольно непутевый рыцарь, а его жена молода, прекрасна и мудра. Благодаря своей дальновидности, иногда — хитрости и, конечно, преданности ей удается вызволить мужа из неприятностей, в которые он постоянно попадает. Верная возлюбленному Орианта из «Романа о фиалке» не поддается чарам обольстителей, стойко переносит ложные обвинения и в конце великодушно принимает забывшего о ней жениха. Однако женщины в романах часто появлялись и в иных амплуа — соблазнительниц и волшебниц, которые могли подвергать рыцаря испытаниям, пытаться его погубить или, наоборот, оказать неожиданную помощь. С одной стороны, в подобных героинях отражались очень архаичные представления о связи женщины с таинственными силами природы, а с другой — сказывалось влияние женщин как неформальных дипломатов и распределительниц патроната.

Так, в романе «Сэр Гавейн и Зеленый Рыцарь» главного героя пытается сбить с пути истинного замужняя хозяйка таинственного замка, леди Бертилак. Она затевает с рыцарем куртуазную игру и откровенно соблазняет его как собственной красотой, так и волшебными подарками, охраняющими от гибели в бою с чудовищем. Сэр Гавейн оказывается на краю нравственного падения, которое повлекло бы за собой верную смерть, но в последний момент с честью проходит испытание. В финале оказывается, что леди Бертилак действовала по наущению главной волшебницы всех романов «артуровского»[53] цикла — феи Морганы. Сэр Гавейн сетует на собственную глупость и отдает должное женской хитрости, сгубившей немало его братьев:

Так умно меня провели они,

Но глупец и должен вести себя глупо

И в беду угодить из-за женских уловок.

Тому немало найдется примеров:

Первая женщина обманула Адама,

Далила беду навлекла на Самсона,

А уж несчастьям Соломона — так нет и счету,

Да и Давид пострадал от Вирсавии.

Легко нас ловит лукавство любимых,

Ведь женщинам верить вообще-то не надо[54].

Если в южнофранцузской поэзии платоническая любовь между замужней дамой и поклонником не осуждалась и была частью куртуазной игры, мораль северных регионов была гораздо строже. Адюльтер считался прямой дорогой к бедам и гибели героев, как в знаменитых историях любви Тристана и Изольды, Ланселота и неверной жены короля Артура Гвиневры.

Легенда о рыцаре Тристане, Изольде Белокурой и ее муже, короле Марке, бытовала в средневековом мире в нескольких поэтических и прозаических изложениях, но роднила их одна идея: неподвластная разуму страсть ведет за собой цепь несчастий, разрушает привычный порядок, провоцирует вражду и заканчивается смертью. Недаром в этой легенде любовь главных героев — волшебное наваждение, вызванное любовным напитком, который они выпили по ошибке. История измены королевы Гвиневры, также многократно обработанная средневековыми авторами, начиная от Гальфрида Монмутского и заканчивая Томасом Мэлори, делала акцент на другом: любовь — это вовсе не личное дело двоих, это дело общины. Неверность жены короля Артура приводит в Камелот — мифологическое идеальное царство, построенное на идеалах рыцарства, — смуту, подозрения и, наконец, войну Артура с его племянником Мордредом, которая заканчивается смертью короля.

Шкатулка со сценами из рыцарских романов. Франция, ок. 1310–1330 гг.

The Metropolitan Museum of Art

Итак, куртуазная любовь с ее условностями и правилами стала важным элементом культуры средневековых элит. Однако романтическая картина, в которой верный рыцарь (конечно же, молодой и красивый) отправляется совершать подвиги, чтобы прославить имя своей прекрасной дамы и добиться ее благосклонности, ограничивалась страницами рыцарских романов. Поклонник, не смеющий сорвать поцелуй с уст любимой, существовал лишь в строках кансон. Подавляющее большинство представителей воинского сословия — рыцарства — не отличались тонкой душевной организацией и к отношениям с противоположным полом подходили прагматически. Удачливый турнирный боец или талантливый трубадур действительно могли рассчитывать на популярность и даже память среди потомков, но его шансы на брачном рынке и даже статус в крестоносном войске определялись совершенно другими условиями: родовитостью, титулом, количеством земель и выставленных для участия в походе воинов. Сделать придворную карьеру исключительно благодаря своей красоте и талантам мужчины и женщины смогут лишь в эпоху Ренессанса, то есть в XIV–XV веках.

Женщины-трубадуры

В Средние века женщины часто выступали как певицы, танцовщицы и акробатки в составе бродячих жонглерских трупп, путешествовавших по городам и замкам и развлекавших их обитателей. Но это ремесло было уделом женщин низкого происхождения. Если аристократки умели петь или играть на музыкальных инструментах, то их искусство было предназначено лишь для самого ближнего круга. И только на юге Франции знатные мужчины и женщины выступали на равных и даже могли состязаться друг с другом в поэтическом и исполнительском искусстве.

Для обозначения трубадуров женского пола в окситанском языке существовало отдельное слово — trobairitz. Мы не можем даже приблизительно оценить количество женщин-трубадуров. Их песни предназначались для живого исполнения, поэтому лишь небольшая часть стихотворений, сложенных женщинами и мужчинами, записывалась. Авторство фиксировали далеко не всегда, и во многих случаях невозможно сказать, какого пола был создатель сочинения.

Биографические сведения об окситанских женщинах-трубадурах до обидного скудны. Чаще всего нам известно лишь имя или прозвание дамы, имя мужа и тех трубадуров, с которыми она общалась. Историки насчитывают от сорока до пятидесяти сочинительниц, живших в Южной Франции в XII — начале XIII столетия. Можно было бы сказать, что о личности автора лучше всего рассказывают его творения, но и здесь возникают сложности. Как уже говорилось выше, куртуазная поэзия была игрой по хорошо известным литературным правилам, диктовавшим форму, содержание и риторику текстов. Поэтому в сочинениях трубадуров-женщин мы видим те же образы и те же фигуры речи, что и в произведениях трубадуров-мужчин.

И все же иногда голос провансальских trobairitz звучал с неповторимой женской интонацией, к которой мы постараемся прислушаться в этой главе. Самой знаменитой женщиной-трубадуром Южной Франции была графиня де Диа. Вот что сообщает о ней анонимный автор «Жизнеописаний трубадуров» (конец XIII–XIV век): «Графиня де Диа добрая была дама и

Первая кансона — весенняя песнь, героиня которого наслаждается возможностью любить и творить. Мы слышим звонкий голос смелой и полной жизни женщины, готовой противостоять любым сложностям и зависти окружающих. Жить и наслаждаться жизнью — вот ее долг чести. Она поет о любви, но эта любовь не сосредоточена на конкретном мужчине, а, кажется, разлита в воздухе.

Мне любовь дарит отраду,

Чтобы звонче пела я.

Я заботу и досаду

Прочь гоню, мои друзья.

И от всех наветов злых

Ненавистников моих

Становлюсь еще смелее —

Вдесятеро веселее!

Строит мне во всем преграду

Их лукавая семья, —

Добиваться с ними ладу

Не позволит честь моя!

Я сравню людей таких

С пеленою туч густых,

От которых день темнее, —

Я лукавить не умею.

Злобный ропот ваш не стих,

Но глушить мой смелый стих —

Лишь напрасная затея:

О своей пою весне я![56]

Графиня де Диа обладала хорошим вкусом и в делах поэзии, и в делах сердечных. Объект ее куртуазной любви, Раймбаут Оранский (1147–1173), был человеком богатым, знаменитым и талантливым, законодателем поэзии и поведения провансальских трубадуров, и можно предположить, что он не был обделен вниманием дам. Как и мужчины-трубадуры, графиня де Диа не обходит стороной тему неверности возлюбленного и отвергнутой любви, ведь настоящий поэт должен был изведать не только радость, но и глубину страдания. Образ жестокой дамы, отвергающей трубадура, здесь получает зеркальное отражение в портрете неверного возлюбленного, который нарушил «закон любви». Категория верности — основа всех отношений внутри средневекового феодального общества — сохраняла свое значение и в пространстве куртуазной любви. Беатрис де Диа испытывает ревность и тоску, но отказывается быть жертвой, ведь ответственность за измену лежит на ее прекрасном герое:

Графиня де Диа. Миниатюра из рукописи, XIII в.

Bibliothèque nationale de France

Повеселей бы песню я запела,

Да не могу — на сердце накипело!

Я ничего для друга не жалела,

Но что ему душа моя и тело,

И жалость, и любви закон святой!

Покинутая, я осиротела,

И он меня обходит стороной.

<…>

Я не пойму, как можно столь жестоко

Меня предать печали одинокой.

А может быть, я стала вам далекой

Из-за другой? Но вам не шлю упрека,

Лишь о любви напомню молодой.

Да охранит меня господне око:

Не мне, мой друг, разрыва быть виной.

Жизнеописание Ла Кастеллозы[57] укладывается в несколько строк:«Дона Кастеллоза родом была знатная дама из Оверни, жена Тюрка де Мейронна. И полюбила она эн Армана де Бреона и кансоны слагала в его честь. То была дама полная веселья, весьма сведущая в законах вежества и прекрасная лицом»[58]. По этой же схеме выстроена биография другой поэтессы:«Дона Алазаис де Поркайрагуэс, дама знатная и сведущая в законах вежества, родом была из округи Монпелье. И полюбила она эн Ги Воителя, брата эн Гильема де Монпелье. Дама эта владела трубадурским художеством и множество сложила в его честь отличных кансон»[59]. Важно, что в этих кратких характеристиках автор-мужчина отмечает не только красоту и знатность своих героинь, но обязательно упоминает их куртуазные манеры («сведуща в законах вежества») и качество сложенных ими поэтических строк.

Дамы-трубадуры Лангедока должны были обладать огромной уверенностью в себе, чтобы выступать на публике, в том числе перед конкурентами в творчестве. Это мы узнаем, например, из истории Марии де Вентадорн. Биограф говорит о ней как о«наиславнейшей из дам, когда-либо живших в Лимузине, много творившей добра и бежавшей всякого зла. Во всех деяниях своих она руководствовалась законами вежества, и никакое бездумие не подбивало ее на необдуманные поступки. Одарил ее Господь прелестью лица и изяществом, коим не требовалось никаких прикрас»[60]. Но Мария была не только хороша и талантлива. Она вошла в историю как участница состязания двух куртуазных поэтов, в котором ее оппонентом был трубадур Ги д’Юссель. Согласно легенде, когда Ги д’Юсселя отвергла его возлюбленная, он страдал настолько сильно, что перестал писать стихи. Многие в его окружении пытались вернуть трубадура к жизни, и Мария де Вентадорн бросила ему вызов — предложение вместе исполнить тенсону на тему равенства мужчины и женщины в любви.

Лист из антифонария, книги с песнопениями и текстами для богослужения у католиков. Италия, ок. 1320 г.

The Metropolitan Museum of Art

Как вы думаете, кто из них оказался поборником равноправия? Мужчина, Ги д’Юссель! Во всех своих строфах он говорит, что любовь накладывает на трубадура и его возлюбленную равные обязательства, а даме не пристало помыкать любящим мужчиной. Оба вносят в отношения равный вклад, и чувства обоих достойны уважения. Мария, в свою очередь, настаивает, что мужчина и женщина не равны, женщина стоит выше, потому что она… женщина. И уже по одной этой причине заслуживает поклонения и восхищенных взглядов. Не кажется ли вам, дорогие читатели, что похожие споры о равенстве мужчин и женщин в отношениях возникают и сегодня?

— Ги д’Юссель, сердит мой упрек:

Почему, о пенье забыв,

Вы молчите? Талант Ваш жив,

И к тому же Вы любви знаток:

Так ответьте, должно ль даме в обмен

На страстность представленных другом сцен

С ним столь же страстный вести разговор?

С такой точкой зренья возможен спор.

— На[61] Мария, изящный слог

Позабыт мной, как и мотив

Сладостный, но на Ваш призыв

Я откликнусь десятком строк:

Итак, дать обязана Дама взамен

Любви — любовь, ту назначив из цен,

Чтоб равенство соблюдал договор

Без счетов, кто

— Ги, влюбленный, подав намек

Даме, должен быть терпелив

И благодарить, получив

Милость в должном месте в свой срок;

Пусть просит, не поднимаясь с колен:

Она — и подруга, и сюзерен

Ему; превосходство же ей не в укор,

Поскольку он друг ей, но не сеньор.

— Дама, или Вам невдомек,

Что учтива, как друг учтив,

Дама быть должна: ведь порыв

Одинаковый их увлек;

Если ж попала к нему она в плен,

Пусть подчиняется, из-за измен

Не начиная с возлюбленным ссор,

Должен быть весел всегда ее взор.

— Ги д’Юссель, но свершить подлог

Может всякий, кто сердцем лжив:

Вот влюбленный, руки сложив,

Молвит Даме, упав у ног:

«Молю Вас мне выделить в сердце лен!»

Поднимут же — буркнет: «Любовь — лишь тлен!»

Кто нанят слугой, не будь столь хитер,

Чтоб хозяин с тобой делил свой двор!

— Дама, Вы лишь то, сколь жесток

Нрав Ваш, явите, прав лишив

Друга, с кем — сердца ваши слив

Одарил Вас поровну рок;

Хотите ль, чтоб он пред Дамой согбен

Стоял всю жизнь и не ждал перемен?

Признайтесь, что мысль такая — позор,

Он равен любой из ваших сестер[62].

Мария Французская, графиня Шампани

В этой главе мы говорили о том, что в образах героинь рыцарских романов отражались реальные черты влиятельных женщин, при дворах которых процветала куртуазная культура. Женщины становились активными покровительницами искусств, и, пожалуй, самой знаменитой дамой, непосредственным образом повлиявшей на возникновение жанра романа, стала Мария Французская (1145–1198). Она была старшей дочерью Альеноры Аквитанской и ее первого мужа, Людовика VIII, единокровной сестрой короля Франции Филиппа Августа и единоутробной сестрой сыновей Альеноры от Генриха II Английского — Ричарда Львиное Сердце и Иоанна Безземельного. Отец устроил брак Марии, когда той было всего восемь лет; в четырнадцать состоялась свадьба с графом Генрихом Шампанским, который был старше ее на восемнадцать лет. Как и многие слишком юные невесты, Мария фактически начала совместную жизнь с супругом, только когда ей исполнилось восемнадцать или девятнадцать. К этому времени в Труа, главном городе тогдашней Шампани, была построена новая роскошная резиденция, подходившая для комфортной жизни и пышных празднеств. Семейная жизнь шла благополучно: братья и сестры Генриха Шампанского поддерживали его молодую жену, в браке родились дети, четверо из которых дожили до взрослого возраста.

Нам почти ничего не известно о взаимоотношениях очень разных по возрасту и воспитанию супругов, кроме одной детали: они оба любили книги и литературу. У Генриха Шампанского была личная библиотека[63] исторических сочинений (для знатного мужчины того времени — крайне редкое хобби), графиня Мария со временем собрала собственную коллекцию. Генрих предпочитал книги на латыни, Мария свободнее читала на старофранцузском. Их двор притягивал интеллектуалов. В конце 1160-х годов в Шампани нашел убежище изгнанный архиепископ Кентерберийский Томас Бекет. А около 1170 года ранее никому не известный скромный клирик из Труа по имени Кретьен поставил точку в первом в истории Европы рыцарским романе «Эрек и Энида». Легкий ироничный стиль этого произведения, ненавязчивая мораль и счастливый конец отражали атмосферу утонченного шампанского двора.

Надгробный бюст Марии Французской, XIV в.

The Metropolitan Museum of Art

В 1179 году пятидесятилетний Генрих Шампанский второй раз в жизни «принял крест» и отправился с небольшим войском в Иерусалим. Регентшей он оставил супругу. Единственной удачей графа в Святой земле было участие в свадебных торжествах: его племянница Агнесса выходила замуж за императора Восточной Римской империи Алексея II Комнина. На обратном пути Генрих попал в плен, и императору пришлось заплатить за него выкуп.

Приключения графа Шампани в Святой земле произвели неизгладимое впечатление на его двор и семью. Конечно, они вдохновили и Кретьена де Труа, который перенес действие своего второго романа «Клижес» в Византию. В сюжете причудливым образом связывается экзотический для французов Константинополь и «Бретань» короля Артура — пожалуй, самые увлекательные сюжеты для тогдашних европейцев. В описаниях артуровского Камелота, идеала куртуазии, Мария Шампанская, несомненно, должна была узнать собственный двор.

Герои «Клижеса» в финале обрели свое счастье вопреки волшебным чарам и испытаниям. А вот судьбы реальных людей были более печальны. Вернувшись в Труа в 1181 году, Генрих Шампанский вскоре скончался, оставив жену регентшей во второй раз — теперь при несовершеннолетнем сыне Генрихе. Она умело управляла графством и мудро лавировала между коронованными представителями своей многочисленной английской и французской родни. За несколько лет второго регентства Мария Шампанская стала самостоятельной патронессой куртуазной литературы. Третий роман Кретьена де Труа, «Ланселот, или Рыцарь телеги», открывается посвящением поэта своей покровительнице:

Коль ждет владычица Шампани

На языке родном преданий,

Я порадею от души

Как раб усердный госпожи.

Я ей готов служить покорно,

Не прибегая к лести вздорной,

Хотя б любой на этом месте

Не воздержался бы от лести.

Кто б ни сказал — порукой я,

Что государыня сия

Не знает равных в целом мире,

Парит, как легкий бриз в эфире,

Что веет вешнею порой.

Я не из тех, кто день-деньской

Льстит той графине повсеместно.

Скажу ли: как сапфир прелестный,

Что перл и оникс посрамит,

Всех королев она затмит?

Нет, не обмолвлюсь. Правду ту

Опровергать невмоготу.

Скажу лишь: дамы наставленья

Для моего произведенья

Полезнее, чем ум и труд[64].

Но еще более интересно то, что вдохновение для романа, главный герой которого — идеальный рыцарь Ланселот, влюбленный в жену короля Артура Гвиневру, Кретьен де Труа черпал в семейной истории Марии Шампанской. И современники, и исследователи выдвигали предположение, что, помимо кельтских легенд, пересказанных Гальфридом Монмутским, в образе Гвиневры отразились черты матери графини Марии, Альеноры Аквитанской. Альенору подозревали (и небезосновательно) в том, что она ответила взаимностью молодому Генриху Плантагенету в то время, когда ее брак с Людовиком VII еще не был аннулирован. Альенора, побывавшая замужем за двумя королями, уже при жизни стала личностью легендарной, а Кретьен де Труа мог познакомиться с ней лично во время поездок Марии Шампанской к матери. В средневековой культуре образ Гвиневры был скорее отрицательным, ведь ее неверность в конечном счете привела к смерти Артура и падению его царства. Однако в романе Кретьена

Кретьен не был единственным придворным поэтом графини Марии. Гас де Брюле (ок. 1160 — после 1213) написал при шампанском дворе около шестидесяти стихотворений в куртуазной стилистике, а также музыку к ним. До нас дошло пятьдесят мелодий, сочиненных Гасом, — огромный для Средневековья корпус! В одном из стихотворений он меланхолично вздыхает о родине:

Птиц моей родной страны

Я узнал в Бретани,

Заслышав их пение, я вспоминаю,

Как в милой Шампани

Я внимал им много лет назад[65].

Гас неоднократно упоминает в своих произведениях «графиню де Бри», «приказавшую» ему сочинять стихи, и за этим титулом, скорее всего, скрывается Мария Шампанская, во владениях которой находились данные земли.

Наконец, приближенным Марии Шампанской был Андрей Капеллан — тот самый, что составил процитированные выше правила куртуазной любви. Нам очень мало известно о жизненном пути этого ученого клирика, но он совершенно точно входил в ближний круг графини Марии, поскольку выступал как свидетель при подписании ее хартий. Андрей Капеллан сделал свою госпожу героиней собственного трактата об искусстве любви. Она появляется в главе, озаглавленной «О различных решениях суда любви». В этом вымышленном трибунале знаменитые дамы, среди коих Мария Шампанская — первая, выносят свои суждения относительно неоднозначных любовных ситуаций, а также дают неопытным влюбленным ценные советы, например такие:

«Графине Шампанской был предложен вопрос, какие предметы прилично принимать солюбовнице в дар от солюбовника. На такой вопрос графиня ответствовала нижепоследующим образом: “Солюбовнице от солюбовника прилично принимать такие предметы, как платок, перевязь для волос, золотой или серебряный венец, заколку на грудь, зеркало, пояс, кошелек, кисть для пояса, гребень, нарукавники, перчатки, кольцо, ларец, образок, рукомойню, сосудцы, поднос, памятный значок и, совокупно говоря, всякое невеликое подношение, уместное для ухода за собой, для наружной благовидности или для напоминания о солюбовнике; все сие вправе солюбовница принять от солюбовника, лишь бы не могли за то заподозрить ее в корыстолюбии”»[66].

То, что Мария Шампанская выступает в роли эксперта в куртуазном поведении, говорит о ее заслуженном авторитете хозяйки богатого двора. Ее интересы как покровительницы искусств не ограничивались только куртуазной литературой. В частности, она заказала канонику Эврату перевести с латыни на старофранцузский первую книгу Библии — книгу Бытия и составить к ней комментарий, позволяющий верно понимать содержание священного текста. В этом предприятии графиня Мария шла в ногу со временем, поскольку в этот периоды многие светские сеньоры заказывали перевод отдельных книг Писания на вернакулярные[67] языки. Как и подобало знатной даме, она основывала монастыри и особенно заботилась о хорошем состоянии их книжных собраний и скрипториев.

Гребень из самшита. Франция, ок. XV–XVI вв.

The Metropolitan Museum of Art

C 1187 по 1190 год она отошла от управления графством, поскольку ее старший сын достиг совершеннолетия. Покой оказался недолгим: по примеру отца Генрих II Шампанский взял крест и с войском Третьего крестового похода отправился на Восток. Мария в третий раз оказалась в роли правительницы Шампани, хотя сын официально не передавал ей регентство. Генрих успел побыть королем и погиб в 1197 году, выпав из окна. Весть о его смерти повергла графиню Марию в пучину горя. Чувствуя приближение кончины, она успела принять постриг в монастыре в Фонтен, где и умерла в возрасте пятидесяти трех лет.

Глава 6. Ни святости, ни греха: еретички и набожные души

По мнению средневековых интеллектуалов, слабый разум женщины делал ее более внушаемой и падкой на наущения ересиархов и лжеучителей. Подобно праматери Еве, женщина первой поддавалась любым губительным соблазнам, а затем искушала окружавших ее мужчин, ведя их к погибели. В этом смысле все средневековые писатели были согласны в убеждении: самой частой причиной греховных поступков мужчин, клириков и мирян, является женщина. С другой стороны, эта же предполагаемая слабость женского рассудка и духа, неумение быстро распознать добро и зло, божественное и дьявольское, снимала с женщин часть ответственности в случае религиозных заблуждений.

Как и во всех прочих сферах деятельности, в религиозной жизни женщинам отводилась роль ведомых и подвластных.

Конечно, женщины были участницами всех религиозных движений Средневековья, как тех, что оставались в пределах католической ортодоксии, так и тех, что развивались за границами официальной Церкви. При этом число женщин, которые формулировали и распространяли собственные еретические учения, было совсем незначительным. Средневековое общество оставалось патриархальным, и в любых религиозных сообществах лидерство принадлежало мужчинам. Лишь немногие женщины — адепты ересей — проповедовали наравне с мужчинами, чуть большее число было допущено к совершению религиозных обрядов.

При этом вклад женщин в распространение еретических идей был крайне эффективным. Болтовня за прялкой долгими зимними вечерами, сплетни у колодца или на рынке, поучения юных дев старшими родственницами, рассказы паломниц — вот каналы, по которым ереси или просто религиозные предрассудки распространялись в женской, да и мужской среде. Как и в любые другие времена, рассказы кумушек застревали в умах обывателей куда лучше, чем проповеди ученых мужей.

Вальденсы, поклоняющиеся дьяволу в обличье козла, и ведьмы, пролетающие мимо на сатанинский шабаш. Миниатюра из рукописи, XV в.

Bibliothèque nationale de France. Département des Manuscrits. Français 961

Нередко грань между католической ортодоксией и ересью была очень тонкой и не всегда очевидной и для самих последователей, и для тех, кому приходилось рассматривать их взгляды. Отправной точкой движений вальденсов[68], лоллардов[69] и гуситов[70] была критика института католической церкви и нравов духовенства, а вероучительные и дисциплинарные расхождения были их следствием. Философско-мистические учения иоахимитов, францисканцев-спиритуалов, братьев свободного духа вырастали из стремления обновить духовную жизнь Церкви, но уводили последователей за ее границы. Движения бегинок и бегардов зарождались как католические, и лишь часть их приверженцев исповедовала неортодоксальные взгляды.

Настоящую и серьезную вероучительную альтернативу католицизму представляли так называемые дуалистические ереси, восходившие еще к позднеантичному гностицизму: богумилы и катары. По сути, катаризм последней трети XII–XIII века веков был самостоятельной религией, использовавшей некоторые христианские образы. Быстрое распространение дуалистических ересей в Италии и на юге Франции стало следствием поверхностной христианизации большинства населения и кризисом католической иерархии, больше занятой делами политики и власти, чем евангельской проповедью.

Среди многочисленных проблем церковной жизни юга Франции в XII веке была одна, напрямую касавшаяся женщин. В этом регионе было крайне мало женских монастырей, поэтому даже знатные дамы были лишены возможности получать знания о христианской вере

Благодаря материалам инквизиционных процессов до нас дошло множество имен благородных дам и простолюдинок, приверженных катаризму. Самая известная из них — Эсклармонда[71] де Фуа (ум. 1215), дочь Рожера Бернара, первого графа де Фуа. Мать Эсклармонды принадлежала к роду Транкавелей — одному из самых могущественных в регионе Альби. На протяжении Альбигойских войн главы дома де Фуа и Транкавелей формально сохраняли верность католическому исповеданию, однако множество их родичей примкнуло к катарам. Среди них была и Эсклармонда. Как и было положено знатной девушке, она вышла замуж и родила детей. Прожив в добропорядочном католическом браке двадцать пять лет, в 1200 году Эсклармонда овдовела и начала совершенно новую жизнь. Она примкнула к катарам, а в силу своего высокого происхождения и, как мы можем предположить, выдающегося духовного рвения сразу оказалась в кругу катарских лидеров. Через несколько лет над Эсклармондой и еще тремя женщинами, принадлежавшими к высшей знати Лангедока, совершили церемонию consolamentum, и они стали считаться «совершенными». Обряд был необычным и, как бы мы сейчас сказали, высокоранговым: его провел катарский епископ Тулузы Гильаберт де Кастрес, а среди присутствующих были родственники Эсклармонды, в том числе ее брат Раймонд Роже, новый граф де Фуа, открыто симпатизировавший катарам. В новую веру под влиянием Эсклармонды обратились ее невестка Филиппа, тетка Фаис и, вероятно, многие другие дамы из их окружения. Поскольку эти женщины не являлись феодальными сеньорами de jure, Церковь и королевская власть обращали на них меньше внимания, чем на мужчин, таким образом позволив им стать настоящими матриархами катарских сообществ[72]. Они охотно брали на себя ответственность за обращение родственников и родственниц, устраивали браки между верными адептами катаризма и воспитывали следующие поколения.

Крепость Монсегюр, 2024 г.

CristiDumi / Shutterstock

Вместе с братом Раймондом Роже и обращенными родственницами Эсклармонда занялась укреплением позиций катаров в землях, которые привыкла считать своими: по легенде[73], именно она отстроила крепость Монсегюр — главную военную твердыню еретиков, а также начала кампанию по разгону католических монастырей. Очевидно, что Эсклармонду считали лидером и учителем, поскольку она оказалась среди участников диспута между катарами и католиками, который состоялся в городе Памье в 1207 году. Считается, что на этом диспуте с католической стороны участвовал на тот момент никому не известный испанский священник Доминик де Гусман, который через несколько лет создаст Орден проповедников специально для проповеди среди катаров. Присутствие женщины на богословском диспуте было для католического духовенства совершенно немыслимым, и, по легенде, Эсклармонде даже не позволили взять слово.

В 1209 году в Лангедоке началась военная кампания против катаров, известная как Альбигойский крестовый поход. У него было две цели: первая — искоренение ереси на юге Франции, а вторая — перераспределение земель и власти в регионе. Религиозные и прозаические светские мотивы сливались воедино в этом противостоянии. Разумеется, это была мужская война: мужчины сражались, мужчины проводили инквизиционные процессы и вершили суд, и они же оказывались первыми жертвами расправ и приговоров. В руки крестоносцев неизбежно попадали и женщины. Как правило, «совершенные» катары обоих полов твердо держались своих убеждений и именно в их отношении было вынесено большинство смертных приговоров. Рядовые адепты выказывали большую гибкость, поддаваясь увещаниям или угрозам инквизиторов, и поэтому обычно приговаривались к различным церковным наказаниям: ношению желтого креста на одежде, совершению паломничества, недолгому тюремному заключению, постам и т. д. Формальное примирение с католической Церковью не всегда было искренним, и множество катарских женщин втайне сохраняли свои религиозные симпатии. Именно благодаря сети безопасных домов, тайных троп и секретных убежищ, поддержание которых было почти полностью заслугой женщин, катарам удавалось укрывать выживших «совершенных», совершать обряды и передавать учение вплоть до первых десятилетий XIV века.

Было бы ошибочным полагать, что катарское вероучение было феминистски ориентированным. Среди катаров господствовало мнение, что «совершенная» женщина в определенном смысле теряла принадлежность к полу и к ней следовало относиться как к мужчине. Действительно, в катарской среде женщины пользовались сравнительно большей свободой в выражении своих религиозных чаяний, однако она проистекала не столько из постулатов веры, сколько из неразвитости катарских «церковных» структур.

Вопрос о том, насколько хорошо обычные верующие, как мужчины, так и женщины, понимали религиозные постулаты — неважно, шла ли речь о католицизме или о его альтернативах, не имеет однозначного ответа. Религиозный синкретизм, то есть смешение ортодоксальных и неортодоксальных, а также языческих идей в умах простых прихожан, остается неискоренимой проблемой даже для современного общества. Несомненно, были женщины, которые, подобно Эсклармонде де Фуа, делали сознательный и самостоятельный выбор в пользу ереси. Другие лишь разделяли решения отцов, мужей или большинства соседей. Но был в истории Средневековья уникальный случай, когда женщина, именем которой было названо еретическое движение, лично не была к нему причастна.

Гильельма Богемская

В 1260 году в Милан в сопровождении взрослого сына приехала скромная вдова по имени Гильельма (1210–1281). Она отличалась благочестием и вела уединенный образ жизни в одном из городских домов. Молва о ее святой жизни быстро разошлась по городу и округе, и к Гильельме начали приходить за советом, утешением, а позднее — и за исцелениями, которые она творила. Женщина была доброй католичкой и, проведя двадцать лет в Милане, тихо скончалась. Ее похоронили с почестями в цистерцианском монастыре в Кьяравалле рядом с городом. На первый взгляд, ничем не примечательная биография. Удивительным образом скромная жизнь и смерть Гильельмы стала отправной точкой религиозного скандала.

Время, которое Гильельма провела в Милане, было

Именно из такой среды происходили самые верные почитатели Гильельмы, которых она называла своей семьей. После торжественных похорон женщины миланцы начали приходить на ее могилу и просить о заступничестве, считая усопшую святой. Образ праведницы начал быстро обрастать легендами. Первая, вполне невинная, касалась происхождения Гильельмы и гласила, что женщина была дочерью чешского короля. Неясно, пустила ли этот слух сама отшельница, или же он свидетельствовал о желании учеников видеть свою наставницу не простолюдинкой, а знатной особой. Лидер гильельмитов, Андреа Сарамита, даже отправился в Прагу, чтобы найти там родичей покойной, но вернулся, не добившись успеха. Вторая легенда была куда более экзотичной. Гильельма якобы родилась в день Пятидесятницы — в праздник, когда Церковь вспоминает излияние Святого Духа на апостолов, — и имела некую мистическую связь с этой ипостасью Святой Троицы. И в то время, как одна группа почитателей молилась у гроба Гильельмы об официальной церковной канонизации, вторая часть обсуждала все новые и новые слухи о божественности своей наставницы. Некоторые даже говорили о близком воскресении ее из мертвых, подобно Христу.

В 1284 году инквизиторы опросили самых активных гильельмитов и узнали из их уст удивительные вещи. Нам остается только гадать, действительно ли эти утверждения исходили от отшельницы и стали исходной точкой культа или были плодом воображения ее учеников. Андреа Сарамита сообщал, что Гильельма лично утверждала, будто является живым воплощением Святого Духа на земле, и без ее участия не совершается ни одна месса. Данизио Коста полагал, что благодаря Гильельме обратятся в христианскую веру иудеи и мусульмане. Другие ученики, напротив, свидетельствовали, что при жизни Гильельма всячески отрицала любые попытки отождествить ее со Святым Духом и с руганью выгоняла тех, кто говорил подобное. Все опрошенные отделались незначительными церковными наказаниями и были отправлены восвояси.

Инквизиторы, однако, недооценили одну исключительно деятельную особу из «семьи» Гильельмы — сестру Майфреду де Пировано, гумилиатку. Если Андреа Сарамита, очевидно, искренне верил в божественность Гильельмы, то сестра Майфреда решила возглавить спонтанно развивавшееся движение. Она объявила себя священницей и преемницей Гильельмы в качестве воплощения Святого Духа. В монастыре гумилиаток в Бьяссоно она быстро создала настоящий культ: помазывала «святой водой», которой были омыты останки Гильельмы, раздавала гостии, «освященные» на ее могиле, служила мессы и проповедовала. Ее идеи были очень близки учению Иоахима Флорского: скоро должно было наступить Царство Святого Духа, эпоха новой Церкви, во главе которой встанет женщина-папесса. В этой роли сестра Майфреда видела, конечно же, только себя.

Культ, созданный Майфредой, быстро распространился по округе. Верующие приезжали в Бьяссоно, чтобы поцеловать ноги «госпоже наместнице Бога на земле». Предприимчивая сестра нашла место и верному Андреа Сарамите, объявив его «единородным сыном» Гильельмы. Другие адепты получили посты «особого секретаря» и «кардинала-электа». Художники писали в храмах фрески с изображением Гильельмы как одного из лиц Троицы, а священники отправляли службы с особыми гимнами в ее честь. В кошелек сестры Майфреды быстрым ручейком текли пожертвования.

Карта «Папесса» из колоды Таро Висконти — Сфорца, созданной в сер. XV в.

The Morgan Library & Museum

Разумеется, бурная деятельность гумилиатки очень быстро привлекла внимание церковных властей, которые уже во второй раз инициировали инквизиционный процесс над гильельмитами. Выяснилось, что, как и прежде, взгляды учеников «святой Гильельмы» на ее личность были самыми разными: между теми, кто чтил память подвижницы по всем правилам католического культа, и теми, кто видел в ней инкарнацию Святого Духа, находился целый спектр мнений. Инквизиторы предъявили обвинения тридцати последователям и последовательницам секты. Из них только троим были вынесены смертные приговоры — Майфреде ди Пировано, Андреа Сарамите и еще одной гумилиатке, сестре Джакоме деи Бассани. Всем троим вменили создание и распространение ереси, а Майфреде — узурпацию священнического служения (незадолго до процесса папский престол издал специальную буллу, согласно которой наказанию подлежал любой, кто осмеливался выдавать себя за священника, не имея на то прав). В начале осени 1300 года приговоренные закончили свою жизнь на костре.

Останки несчастной Гильельмы, которая еще несколько лет назад имела все шансы на прославление в лике католических святых, были эксгумированы, сожжены и развеяны по ветру, а посвященные ей изображения и тексты уничтожены. Факты и многочисленные легенды со временем прочно переплелись друг с другом, и в первой половине XV века были записаны в виде жития, которое больше напоминало не церковный текст, а сказку или рыцарский роман. В нем Гильельма представала дочерью короля Англии и женой короля Венгрии, бесконечно спасалась от ложных обвинений и непристойных предложений, очаровывала принцев и государей, странствовала по свету и в конце получала награду, достойную святой. Однако ее литургическое почитание сохранилось лишь в одной небольшой деревне в окрестностях Милана.

Память о сестре Майфреде ди Пировано приняла не менее странную форму: считается, что именно она в монашеском одеянии и папской митре изображена на карте «Папесса» в колоде карт Таро Висконти — Сфорца, созданной в середине XV века.

Маргарита Порет

В то же время, когда на юге Франции бушевала ересь катаров, на севере Европы процветало движение бегинок. Бегинки были добрыми католичками, и настолько добрыми, что привычный для того времени темп церковной жизни — редкое причастие и исповедь, не всегда качественные проповеди, отсутствие доступа к Священному Писанию, — заставлял женщин искать новые формы религиозной жизни. Они предпочитали вести апостольскую жизнь не за стенами монастырей, а оставаясь в городе: некоторые жили в одиночку, подобно отшельницам, другие собирались в небольшие общины, чаще всего при храмах, где вместе молились,

Далее я расскажу истории двух одаренных и неординарных женщин — писательниц, бегинок. Истории, которые вначале очень похожи, в конце диаметрально расходятся, и ни одна из них не заканчивается счастливо.

Все сведения о жизни нашей первой героини, Маргариты Порет[74] (1258–1310), дошли до нас благодаря материалам инквизиционного процесса над ней. Маргарита была уроженкой графства Эно (территория современной Бельгии) и вела жизнь, типичную для бегинок своего времени. Среди остальных сестер ее выделяли глубокая духовная жизнь и поиск собственного пути к постижению Бога. Несмотря на то что бегинки, как и другие горожанки, часто были грамотными и по мере возможностей занимались религиозным самообразованием, ни одна из них не имела сколь-нибудь систематической богословской подготовки. Их знаний хватало для того, чтобы учить основам веры, но если речь шла о сложных материях — о выражении молитвенного и мистического опыта, об описании личных отношений с Богом, то словарь, доступный обычным женщинам, был абсолютно недостаточным.

И все же Маргарита Порет написала книгу. Текст быстро разошелся в копиях в епархии Камбре и попал в руки местного епископа. К сожалению, книга ему совсем не понравилась — настолько, что он объявил сочинение еретическим и приказал сжечь все имеющиеся экземпляры. Впрочем, епископ Ги де Коллемедио не был кровожадным чудовищем. Маргарита отделалась легким испугом: ей было приказано смотреть на сожжение своего литературного детища и больше никогда ничего не писать. Словом, после 1306 года у женщины был прекрасный шанс прожить долгую жизнь и умереть в собственной постели. К сожалению, она им не воспользовалась.

Скульптура бегинки во дворе монастыря бегинок. Амстердам, Голландия, 2017 г.

Pier Giorgio Carloni / Shutterstock

В 1308 году стало известно, что Маргарита Порет написала новый вариант своей книги, получивший название «Зерцало простых душ», и продолжила распространять его, заручившись поддержкой нескольких священников. Разумеется, один из экземпляров снова оказался у епископа. Тот приказал арестовать Маргариту и в 1310 году передал дело в церковный суд в Париж.

Инквизитор, которому предстояло разбираться в деле Маргариты, был необычным человеком. Доминиканец Вильгельм Парижский, исповедник и капеллан самого короля Филиппа IV Красивого, первенствующий инквизитор французского королевства, несколько лет назад был в числе главных организаторов расправы над рыцарями-тамплиерами. После этого грандиозного процесса дело скромной бегинки многим показалось бы пустяковым. Однако в Париже на тот момент бегинки были заметной и важной частью городской религиозной жизни. Самый крупный бегинаж (дом, в котором находилась община бегинок) основал святой король Людовик IX, и в начале XIV века в нем пребывало около четырехсот женщин. Бегинки занимались торговлей тканями и шелком, их дома находились преимущественно в университетском квартале, а лучшие парижские богословы читали им проповеди. Появление пророчицы — или, что гораздо хуже, лжепророчицы — в этой среде неминуемо грозило французской столице религиозными волнениями. Французское общество еще не вполне оправилось от шока, вызванного чудовищными обвинениями и казнью тамплиеров, и новые потрясения были абсолютно не нужны ни королевской, ни церковной власти.

Благодаря современному кинематографу сегодня многие уверены, что в Средние века любого подозреваемого, а особенно подозреваемую в ереси сразу же волокли на костер без особых разбирательств. В действительности средневековое общество имело вкус к длительным и хорошо организованным судебным процессам, и именно такого суда Маргарита Порет ожидала в темнице долгих полтора года. С самого момента ареста она отказалась сотрудничать со следствием и хранила молчание. Возможно, она считала, что могла нечаянно оговорить себя, возможно полностью полагалась на справедливость Божию. Вильгельм Парижский также тянул время. Изначально он намеревался не выносить строгого приговора, ведь дело Маргариты было дисциплинарным и сводилось к тому, что она нарушила запрет епископа. Публичного церковного покаяния было бы вполне достаточно.

К несчастью, у Маргариты Порет появился непрошеный защитник. Гиар де Крессонессар, бегард[75], был арестован одновременно с ней и также подозревался в ереси. В то время как Маргарита молчала, Гиар говорил, и гораздо больше, чем нужно. Он был последователем Иоахима Флорского, что само по себе не было преступлением, но объявил себя воплощенным «ангелом Филадельфийской церкви» из книги Откровения, вдобавок призванным защищать всех несправедливо гонимых бегинок. Ангел Филадельфийской церкви — предпоследний из ангелов Апокалипсиса; его появление на земле означало, что вскоре явится Антихрист, а человечество ждут катастрофы вселенского масштаба. В таком случае кем была Маргарита: обычной заблудшей бегинкой или вестницей конца времен? И не были ли эти двое симптомом глубинных нестроений в умах паствы?

Показания Гиара де Крессонессара сильно осложнили дело Вильгельму Парижскому. Вместо камерного спокойного разбирательства ему пришлось собирать внушительный трибунал, состоявший из более чем двадцати лучших богословов и юристов церковного права во Франции. Гиар, завершив свое «апокалиптическое» выступление перед судьями, спешно покаялся и тем самым спас себя от смертного приговора. Оставалось решить судьбу Маргариты Порет.

Канонисты настаивали на суровом наказании для бегинки, поскольку та последовательно не подчинялась предписаниям церковной власти, отказывалась принести присягу, объяснить свои взгляды или же совершить покаяние. С точки зрения средневекового права молчание было доказательством вины. Тогда Вильгельм Парижский предпринял последнюю попытку смягчить участь подсудимой: если Маргарита молчит, пусть говорит ее книга. «Зерцало простых душ» внимательно исследовала еще одна комиссия, состоявшая из богословов, причем текст был представлен анонимно. Этот случай был первым в истории, когда богословы-клирики изучали содержание книги, написанной мирянином. К слову, Вильгельм не назвал ни пола, ни имени автора, стремясь разделить возможные еретические идеи и персональную виновность Маргариты. В итоге комиссия осудила лишь одну идею книги: стремясь выразить свое переживание любви к Богу, бегинка писала об «уничтожении» души в любви Создателя, после которого уже нет нужды в достижении христианских добродетелей и совершении добрых поступков. Мысль совершенно неортодоксальная и потенциально вредная с точки зрения социальной морали. Впрочем, осуждение отдельных идей не было редкостью: в свое время в ошибочности мнений обвиняли даже великого богослова Фому Аквинского.

Сожжение невинной женщины. Гравюра Яна Люйкена, 1701 г.

Rijksmuseum, Amsterdam

Вильгельм Парижский должен был объявить Маргарите решения обеих комиссий. К этому моменту стало ясно, что избранная ею тактика молчания все больше раздражает трибунал. Она не отреагировала ни на официальное отлучение от Церкви, ни на увещания. Как уже было

Его отвлекло гораздо более серьезное дело. Пока тянулся суд над Маргаритой и Гиаром, во Франции работали представители папского престола. Их целью было оценить справедливость смертного приговора, вынесенного тамплиерам в 1307 году. Генеральный магистр Жак де Моле и высшие чины ордена, как известно, были сожжены на костре. Однако спустя три года многие рыцари все еще томились в заключении, ожидая оглашения своей участи, и многие из них, подобно Маргарите, отвечали на вопросы следствия молчанием. Папская комиссия открыто поставила под вопрос решения, принятые Вильгельмом Парижским в 1307 году, и, чтобы продемонстрировать верность королю и собственным принципам, инквизитор подписал смертный приговор арестованным храмовникам. В тот день, когда тамплиеры взошли на костер за городскими стенами Парижа, такой же приговор огласили и Маргарите Порет. Первого июня 1310 года она погибла в пламени на Гревской площади.

Осуждение Маргариты Порет повлекло за собой гонения на бегинок во Франции. Вьеннский собор 1311–1312 годов запретил благочестивым женщинам называть себя бегинками, при этом не осудив сам образ жизни в молитве и покаянии. Церковные власти начали строже контролировать мнения, которые высказывали сестры. Тех, кто продолжал называть себя бегинками, теперь отождествляли с последователями осужденных Церковью «братьями свободного духа». Из Франции гонения на бегинок и бегардов перекинулись в Германию, где немалое количество женщин было осуждено на смерть. Любопытно, что доминиканцы, на которых возлагалась миссия инквизиторов, одновременно выступали и в роли защитников бегинок — своих духовных чад.

Мехтильда Магдебургская

Мехтильда (1207–1282/1294), так же как и ее младшая современница Маргарита Порет, была бегинкой. Она родилась в почтенной рыцарской семье в Саксонии, и идеалы самоотверженного служения, куртуазной любви, подвижничества во имя высоких целей стали частью ее мировоззрения. Придворные празднества, в которых важны были соблюдение этикета, хорошие манеры и «вежество», умение обуздывать порывы, оставили настолько сильное впечатление в душе девушки, что эти образы будут постоянно возникать в ее духовных размышлениях. Как и Маргарита Порет, Мехтильда не имела богословского образования, не воспитывалась в монастыре, но хорошо знала Священное Писание и читала много светской литературы на родном верхненемецком языке.

Как и Екатерина Сиенская, Мехтильда росла веселым ребенком добрых родителей, и, подобно сиенской святой, в подростковом возрасте удостоилась первых видений — «привета от Духа Святого», по ее собственному выражению. Этот опыт стал переломным для ее мироощущения: праздники и наряды перестали радовать, перспектива замужества не привлекала. Около 1230 года Мехтильда приняла неожиданное решение: вместо того чтобы, как приличествовало девушке ее статуса, уйти в достойный монастырь, она покидает отчий дом и присоединяется к бегинкам в далеком Магдебурге. Несомненно, избалованной рыцарской дочке, не привыкшей к труду, было непросто среди сестер, происходивших из городских торговых и ремесленных семей. К тому же Мехтильда предается аскезе, которую она воспринимает как рыцарский поединок с лукавым. Она сурово постится, молится ночами, занимается самобичеванием, чтобы укрепить дух и стереть с лица любые признаки красоты. Одновременно бегинка находит новых друзей и наставников — братьев-доминиканцев, один из которых, Генрих Галленский, убеждал ее записывать получаемые видения и свой духовный опыт.

Святая Мехтильда Магдебургская.

Wellcome Collection

Перспектива написания книги отчаянно пугала Мехтильду. Ее действительно посещали видения, но она не была уверена в их природе. Ей являлись две пары ангелов: двое были Божьими посланниками, а двое — ангелами тьмы. Эти последние постоянно ставили под сомнение способность женщины отличать истину от лжи, дела Божьи от дел сатаны, а один даже выдавал себя за Христа. Мехтильда небезосновательно страшилась впасть в ересь. И когда она все же решилась и написала пять книг на верхненемецком, озаглавленных «Струящийся свет Божества», верующие Магдебурга разделились на два лагеря. Одни приняли сочинение с восторгом, другие — в том числе высшее духовенство города — начали обвинять женщину в гордыне, ложных видениях и ереси. Вот как сама Мехтильда пишет об этом:

От книги сей меня предостерегали

Люди мне так угрожали

Коли от нее не откажутся,

В пламени книга окажется!

<…>

И вот предстал пред моею душой в то же мгновенье

Господь, и держал Он в деснице сие творение и рек:

Не печалься, любимая моя,

Истина не боится огня![76]

Подозрения вызывал стиль текста Мехтильды: отношения Бога и души представали в ней как нескончаемый диалог двух влюбленных, «праздник при Небесном дворе». В нем использовались образы и эпитеты, в ту эпоху совершенно непривычные для религиозной литературы и тут же возмутившие церковных консерваторов. Кардинальное отличие работы над текстами у Мехтильды и Маргариты Порет заключалось в том, что вторая писала «Зерцало простых душ» совершенно самостоятельно, а первой помогал опытный в делах распознания ересей духовник Генрих Галленский.

Еще больше духовенство возмутила рассыпанная по страницам книги критика нравов священников и епископов, например такая:

«О проповедники, как неохотно шевелите вы языком своим и как неповоротливо и медлительно склоняете вы ухо свое к устам грешника!»[77]

Мехтильде больше нравилось рассказывать о радостях Небес, но ей приходилось описывать и полученные ею видения ада. Представители духовного сословия занимали там отдельные почетные места:

Видела я также в муках некоего человека духовного звания,

При жизни я была о нем доброго мнения.

В боли великой три месяца я просила за душу его.

Дабы мне не пришлось созерцать того,

Какие муки терпит душа его

До вечера Судного дня.

Когда он дух свой испустил, был он мне вдруг в моей молитве явлен, каковую я за бедные души возносила. Был он бледен и в блеклом тумане.

И спросила я:

Горе мне, почему ты не на небесах?

<…>

И сказал он: слишком дорожил я мирским — в мыслях, словах и поступках.

Два дракона лежали у ног его, они высасывали все утешение, данное ему святой Церковью[78].

Впрочем, даже конкретные инвективы бегинки против «магдебургских фарисеев», «магдебургских козлищ», плоть которых «смердит от блуда», укладывались в традицию обличения пророком нравов народа. Самым серьезным поводом, который привел к обвинению Мехтильды в ереси, стало одно из видений, в

В Магдебурге разразился религиозный скандал, о котором Мехтильда завуалированно рассказывает в шестой и седьмой книгах «Струящегося света», дописанных позднее. В отличие от Маргариты Порет, хранившей молчание перед лицом обвинителей, Мехтильда защищала свои взгляды, когда ее вызвали для объяснений. Способность Иоанна Крестителя, умершего до крестной смерти и воскресения Христа, совершать мессу была досадным заблуждением, однако Мехтильде вменили нечто более серьезное: манихейство. Слова о единении любящей души с Богом ученые мужи интерпретировали как приписывание человеческой душе и Богу одной и той же сущности.

К счастью, ей удалось отбиться от всех предъявленных обвинений. Не последнюю роль в этом сыграла группа поддержки, состоявшая из мужчин-доминиканцев. А вот отношения с сестрами-бегинками становились все хуже по мере того, как популярность Мехтильды росла. Несмотря на то что обвинения в ереси были сняты, влиятельная часть магдебургского духовенства продолжала нападки на женщину и ее ближайшее окружение — их однажды даже пытались побить камнями. Около 1270 года ей пришлось покинуть город, в котором она прожила почти сорок лет. Она нашла убежище в цистерцианском монастыре в Хельфте — обители, славившейся прекрасно образованными и благочестивыми сестрами. К этому моменту Мехтильда, измученная постоянными преследованиями и потоками изливаемой на нее ненависти, была тяжело больна и почти ослепла. Последние годы она провела спокойно, но в полном забвении, утешаясь мыслью о том, что вверенную ей Богом миссию написания книги она выполнила.

Истории двух женщин — духовных писательниц показывают, как многое в средневековом мире зависело от стечения обстоятельств. Маргарита Порет могла бы остаться в живых, если бы не громкое дело тамплиеров. Мехтильда Магдебургская могла бы окончить жизнь на костре, будь ее враги чуть более влиятельными. Вмешательство мужчины-«защитника» в лице Гиара де Крессонессара стало роковым для Маргариты, а помощь и консультации братьев-доминиканцев уберегли Мехтильду от непростительных богословских ошибок. Наконец, случай Мехтильды Магдебургской показывает: средневековые женщины были способны защищаться от обвинений в ереси. Исход такой защиты был непредсказуем, а симпатии судей-мужчин, да и общества в целом, чаще склонялись не в пользу обвиняемой.

В период Средневековья большинство инквизиционных судов занималось расследованиями обвинений женщин в ереси. «А как же обвинения в колдовстве?» — спросите вы. Конечно, в эпоху классического Средневековья немало женщин столкнулись с обвинениями в том, что они были колдуньями. Однако ересь и колдовство рассматривались как отдельные виды преступлений. Ведовские процессы и приговоры за наведение чар станут массовыми лишь в конце XV века и достигнут своего пика в раннее Новое время, в XVI и XVII столетиях. Именно в эту эпоху колдовство станут воспринимать как неизбежное следствие приверженности человека еретическим взглядам. Впрочем, печально известная охота на ведьм — это уже совершенно иная и отдельная глава в истории женщин.

Глава 7. Женщины-воительницы

В средневековом обществе, как и в любой патриархальной среде, война была уделом мужчин. Более того, женщина с оружием в руке считалась… монстром.

Самыми известными воительницами европейской культуры были амазонки — легендарный народ, состоявший исключительно из женщин. В греческой и римской мифологии племя амазонок жило на самой границе Ойкумены — заселенного людьми мира, за пределами которого обитали лишь чудовища. В сознании античных авторов женщина и оружие были настолько несочетаемы, что, вместе взятые, создавали амазонку-«монстра»[79].

Согласно античным представлениям, которые полностью усвоила средневековая христианская культура, амазонки занимались охотой и войной, отсекали (или выжигали) правую грудь, чтобы она не мешала им стрелять из лука, а мужчин использовали только для продолжения рода. С ними сражались греческие герои Геракл и Беллерофонт, и в целом амазонки, как и дикие, необузданные скифы, считались извечными врагами эллинов.

Геродот[80], первым описавший амазонок на страницах исторического труда, показывал, что амазонки по своей природе отличались от обычных представительниц женского пола. В них, с точки зрения эллинов, отсутствовала привлекательность и женская сексуальность. В уста амазонок он вкладывает такую речь:«Мы не можем жить с вашими женщинами. Ведь обычаи у нас не такие, как у них: мы стреляем из лука, метаем дротики и скачем верхом на конях; напротив, к женской работе мы не привыкли. Ваши же женщины не занимаются ничем из упомянутого, они выполняют женскую работу, оставаясь в своих кибитках, не охотятся и вообще никуда не выходят. Поэтому-то мы не сможем с ними поладить».

Сражение амазонки и эллинского воина. Иллюстрация А. Геника, 1883 г.

The New York Public Library

Судьба амазонок, как и других мифологических существ, на страницах античной литературы была предрешена: поскольку античные тексты создавались мужчинами для мужчин, в конце концов женщины-воины терпели поражение от героя мужского пола. Геракл умертвил царицу амазонок Ипполиту и захватил ее волшебный пояс. Тесей взял в жены царицу амазонок и победил женское войско, осадившее Афины. В роли победителя амазонок часто выступал Александр Македонский (356–323 гг. до н. э.). Его поход в Индию произвел неизгладимое впечатление на античных и средневековых европейцев, и рассказы о нем постепенно дополнялись новыми и все более фантастическими подробностями. Если в знаменитой битве на Гидаспе македонцам пришлось вступить в бой со слонами, то почему бы им не встретить на Востоке амазонок? Диодор Сицилийский (90–30 гг. до н. э.) включает в рассказ об Александре сцену, в которой царица амазонок Фалестрида приходит к молодому царю, чтобы зачать чудесного ребенка, ибо «дитя, рожденное от родителей, которые превосходят прочих людей, конечно, будет первым в мире по доблести»[81]. Однако в самом популярном средневековом тексте о македонском завоевателе — «Романе об Александре» — амазонки признают господство царя даже не в результате битвы, а после обмена письмами. Возникший в античности миф об амазонках совершенно однозначно транслировал установку патриархального общества о том, что женское начало, тесно ассоциировавшееся с необузданными силами природы, следовало подчинять и контролировать. Существовали ли аналогичные мифы в германской культуре?

Валькирии имели два важных сходства с амазонками. Во-первых, они были существами, обитавшими на грани мира людей и мира богов. Во-вторых, они, как и амазонки, не имели женской привлекательности и нежности. Валькирии считались воплощением ярости и жестокости боя — именно эту их черту сумел передать искатель «подлинного» древнегерманского духа Рихард Вагнер[82]. Главным делом валькирий было кружить над полем боя, выбирать тела доблестно павших воинов и препровождать их в Вальхаллу. Вот какие слова сказитель вкладывает в уста валькирий, парящих над битвой:

Соткана ткань

большая, как туча,

чтоб возвестить

воинам гибель.

Окропим ее кровью,

накрепко ткань

стальную от копий

битвы свирепой

ткать мы должны.

Сделаем ткань

из кишок человечьих;

вместо грузил

на станке — черепа,

а перекладины —

копья в крови,

гребень — железный,

стрелы — колки;

будем мечами

ткань подбивать![83]

Несмотря на грозный вид, валькирии не участвовали в сражениях лично и оставались наблюдателями. Любопытно, что в Вальхалле, на вечном пиру, валькирии возвращались к обычным женским обязанностям и прислуживали героям, поднося им напитки.

В некоторых сагах мы видим, как валькирии помогают воинам, кружа над ними во время сражения, и даже становятся их возлюбленными. Такова возвышенная история любви валькирии Сигрун и Хельги, изложенная во «Второй песни о Хельги Убийце Хундинга». Сигрун с другими валькириями скачет по небу, но при этом проявляет вполне человеческие чувства и рождает возлюбленному сына.

Из всех скандинавских авторов самый развернутый рассказ о женщинах, сражавшихся с оружием в руках, принадлежит Саксону Грамматику (1150–1220). Созданный им образ Ладгерды прочно вошел в современную культуру после выхода сериала «Викинги». Его сценаристы в общих чертах следовали рассказу автора «Деяний данов» о жизни Рагнара Лодброка, в том числе и о женитьбе героя:

«Среди них была и одна опытная в ратном деле женщина по имени Ладгерда, которая имела мужественное сердце, хотя и была лишь девушкой. С распущенными по плечам волосами она сражалась в числе первых среди самых отважных воинов. Все восхищались ее непревзойденными подвигами, так как ее развевавшиеся за спиной волосы выдавали, что она женщина. Расправившись с убийцей своего деда, Регнер принялся настойчиво расспрашивать у своих воинов об этой девушке, на которую он обратил внимание, когда она сражалась в первых рядах во время боя, признав, что лишь сила этой женщины принесла ему сегодня победу. Узнав, что она принадлежит к весьма известному среди варваров роду, он сразу же отправил к ней своих сватов»[84].

В «Деяниях данов» Саксона Грамматика Ладгерда и Рагнар проходят длинный путь, ведущий от ухаживаний к браку, рождению детей, совместным подвигам, а затем — к непониманию и расставанию. Исследователи этого средневекового текста сходятся во мнении, что детали занимательной истории Ладгерды — плод литературного творчества. Саксон Грамматик был благочестивым христианским монахом, который, однако, вырос на легендах о валькириях и Торгерд — то ли богине, то ли великанше-троллихе из языческого фольклора. Какое место могли занять валькирии в христианском мире Грамматика? Конечно, место амазонок, хорошо знакомых ему из античной традиции.

Связь Ладгерды и валькирий прослеживается в одном красноречивом эпизоде: когда она приходит на помощь Рагнару в битве[85], для описания обходного маневра автор использует латинское слово circumvolare — «облететь вокруг». Именно так кружили валькирии над полем сражения!

Ладгерда. Иллюстрация из книги «Северяне в Британии», 1913 г.

The Library of Congress

Возможно, существование в средневековой Скандинавии женщин-воительниц, воспетых во множестве современных фильмов и сериалов, подтверждают данные археологии? В десятках женских погребений на территории Скандинавского полуострова обнаружили небольшого размера секиры, ножи и наконечники стрел. Казалось бы, веское доказательство того, что скандинавские женщины участвовали в сражениях! Однако современные археологи весьма скептично относятся к такой возможности. Во-первых, предметы, помещавшиеся в захоронение, необязательно должны были принадлежать умершему, а могли быть приношением от родичей или близких. Во-вторых, перечисленные выше предметы использовались не только на войне, но и на охоте и в хозяйственных делах. Известно несколько погребений, в которых рядом с женскими останками находились мечи. Побывал ли он при жизни в руках женщины? Вероятно, но, скорее всего, не в качестве боевого оружия, а как атрибут языческой скандинавской магии[86].

Богатейшее литературное и историческое наследие средневековой Скандинавии позволяет нам понять, насколько важную роль играли женщины в обществе эпохи викингов. Они выступали во множестве ролей и ипостасей: королев, матриархов, верных подруг, мстительниц, жестоких убийц (таких как Фрейдис из «Саги о гренландцах»). Женщины в скандинавском обществе занимались ремеслами и торговлей, путешествовали и должны были уметь постоять за себя. Можно предположить, что многие из них имели элементарные навыки обращения с доступным оружием. Это, однако, не делало их профессиональными воинами.

Войны были постоянным фоном средневековой реальности, а следовательно, частью жизни любой женщины любого сословия и состояния. Отцы, мужья и сыновья отправлялись в походы и не всегда возвращались домой; в пожарах и осадах гибли жилища; женщины подвергались насилию, и если знатных дам и монахинь в какой-то мере охранял их статус, то простолюдинки были совершенно беззащитны перед нападавшими.

Войны Средневековья были преимущественно сезонными. В большинстве случаев кампании начинались весной и заканчивались осенью, с приходом холодов и распутицы. Кроме того, время, в течение которого вассалы были обязаны служить своему сеньору, было ограничено, и при благоприятном стечении обстоятельств хозяин замка никогда не покидал жилище и семейство на долгий срок. Все изменили Крестовые походы. Это были длительные войны на чужой, плохо известной территории, время их окончания не планировалось и зависело либо от одержанных побед, либо от поражений и истощения армии. Женщины оставались дома и были вынуждены выполнять все те обязанности, которые обычно лежали на плечах мужчин: сбор налогов, сеньориальный суд, подавление беспорядков, поддержание замкового хозяйства. Мужья доверяли своим супругам регентство над самыми крупными феодальными княжествами. Так поступили предводители Первого крестового похода: Роберт Фландрский препоручил графство Клеменции Бургундской, а Стефан Блуаский — Аделе Нормандской. Долгом женщин, оставшихся дома, была молитва о победе и благополучном возвращении своих родных.

Надгробие Альеноры Аквитанской в аббатстве Фонтевро, Франция. Фотография, 2017 г.

mountainpix / Shutterstock

Однако энтузиазм, связанный с крестоносным движением, был столь велик, что призыву взять крест и делом участвовать в освобождении христианских святынь Востока вняли не только мужчины, но и женщины. Это стало полной неожиданностью для инициатора Первого крестового похода папы Урбана II. Некоторые знатные дамы желали отправиться в Святую землю самостоятельно[87], но большинство участниц сопровождали своих мужей. У простолюдинок почти не было выбора: если глава семьи покидал дом на неопределенно долгое время, женщина оказывалась без кормильца и защитника, и эта перспектива пугала больше, чем опасности похода. Супруги лидеров Первого и последующих Крестовых походов отправлялись вместе с мужьями добровольно. Нужно сказать, что быт знатных воинов и рядовых рыцарей различался не так уж сильно. Жара, антисанитария, насекомые, болезни и другие тяготы похода сказывались одинаково на всех, поэтому нужно признать, что жены и сестры королей и князей, привыкшие к максимальному для своего

В Первый крестовый поход вместе с Балдуином Булонским отправилась его жена Годехильда, которая умерла от болезни уже в Святой земле, не увидев, как муж станет первым королем Иерусалима. Во Второй крестовый поход вместе со своим первым супругом, королем Франции Людовиком VII, последовала Альенора Аквитанская, которая публично «приняла крест» по собственной инициативе. Несколько столетий спустя в Европе возникла легенда, что Альенора возглавляла собственный женский отряд, однако это не более чем красивый вымысел. В походе супруги рассорились, и Людовику пришлось принудить Альенору не ретироваться на глазах у всех. Для детей Альеноры от второго брака с Генрихом II Английским Третий крестовый поход стал семейным делом: Ричард Львиное Сердце взял с собой сестру Джоанну, чтобы та составила компанию невесте Ричарда Беренгарии Наваррской.

Еще больше в крестоносное движение была вовлечена семья Людовика IX Французского. За ним в Седьмой крестовый поход последовала жена, Маргарита Прованская, которая таким способом смогла наконец избавиться от пристального ока свекрови, Бланки Кастильской. Рядом с королевой Маргаритой была ее сестра Беатриса. Младших братьев короля-крестоносца — Робера Артуа, Альфонса Пуатевенского и Карла Анжуйского — также сопровождали жены. В Египте милая и хрупкая Маргарита Прованская неожиданно для всех проявила недюжинные лидерские качества. Она руководила всей дипломатией похода, а в 1249 году, когда после поражения при Дамьетте Людовик IX оказался в плену, взяла на себя командование. Это был единственный в истории прецедент, когда женщина, пусть и короткое время, руководила Крестовым походом. Ей удалось быстро выкупить мужа, а через год, в 1250 году, она произвела на свет сына Жана Тристана.

Маргарита Прованская. Гравюра Жака де Би, 1643 г.

Rijksmuseum, Amsterdam

Во Втором крестовом походе Людовика IX королева Маргарита уже не участвовала, однако крест приняли ее дочь Изабелла с мужем Тибо Шампанским, Альфонс Пуатевенский — вновь в сопровождении жены Жанны Тулузской — и сын Людовика Филипп (будущий Филипп III) с женой Изабеллой Арагонской. Изабелла и Жанна Тулузская скончались в Тунисе, а Изабелла Арагонская погибла в родах по пути домой. В том же походе скончался и глава семьи, король Людовик. Смерть в равной степени не щадила ни королевские семьи, ни знать, ни простолюдинов. Не нужно забывать, что каждая знатная дама отправлялась в поход в сопровождении по крайней мере нескольких служанок, и судьба этих безымянных и скромных женщин нам неизвестна.

В середине XIII века присутствие женщин в крестоносных армиях было настолько естественной вещью, что учитывалось при планировании передвижений и военных действий. Женщины, сопровождавшие солдат, должны были получать одинаковое с мужчинами пропитание, одеваться скромно, чтобы не вводить в искушение окружающих; присутствие одиноких и особенно незамужних дам не приветствовалось. В отличие от современных войн женщины почти не участвовали в заботе о раненых. Доступные медицинские манипуляции и уход за больными в госпиталях осуществляли мужчины.

Реальность, разумеется, сильно расходилась с благочестивыми рекомендациями клириков: крестоносцев сопровождало достаточное количество сговорчивых дам, готовых за вознаграждение скрасить краткие часы воинского досуга. Известны также примеры, когда женщины, оказавшиеся на Востоке с крестоносной армией и лишившиеся мужа, вступали в брак с местными мужчинами — христианами или мусульманами. По мере того как крестоносцы расширяли свое присутствие на Востоке, подобных межрелигиозных браков становилось все больше, а обе воюющие стороны использовали женщин в качестве переводчиков и шпионов.

В истории Средневековья известны многочисленные примеры того, как женщины руководили осадами городов и замков или, что случалось гораздо чаще, обороняли их. Один из знаменитых примеров такой обороны связан с именем шотландки Агнессы Рандолф, графини Данбар, вошедшей в историю с прозвищем Черная Агнес. Достоверно известно, что в 1388-м она долгие пять месяцев обороняла свой пограничный замок от английской армии в отсутствие мужа, графа Патрика. История осады и защиты крепости Данбар женщиной обросла в шотландской исторической традиции множеством легенд и подробностей. Черная Агнес прекратилась в сказочную героиню, которая не только придумывает бесконечные военные хитрости, но и оттачивает на противнике чувство юмора, иногда такое же черное, как и цвет ее волос. В одной из версий легенды, когда англичане взяли в плен брата графини Агнес и угрожали казнить его, если та не сдаст крепость, женщина ответила: «Казните сколько угодно, мне это выгодно, ведь я — его наследница». В итоге после нескольких попыток штурма и массы ресурсов, потраченных на осаду, английская армия была вынуждена отступить из-под стен Данбарского замка.

Агнесса Рандолф, графиня Данбар. Иллюстрация из книги «История Англии Кассела», 1903 г.

Cassell’s illustrated history of England. London; Paris: A. W. Cowan, Cassell and Company. 1903 / Trent University Library

Знатные дамы самостоятельно руководили военными кампаниями и делали это не хуже мужчин. Однако необходимо сделать важное пояснение относительно природы их лидерства. Их власть на поле боя проистекала не из личных военных талантов, а из статуса полноправного феодального сеньора, власть которого признавали вассалы. Этот статус в большой мере нивелировал ограничения, связанные с женским полом героини. Созыв вассалов или поиск наемников, обеспечение армии, планирование кампании, переговоры с противником — все это требовало от женщины недюжинной твердости и практического ума, а также непоколебимого авторитета.

Конечно, при словах «средневековая женщина-воительница» мы сразу вспоминаем Жанну д’Арк. Отдавая заслуженную дань Орлеанской Деве, ее подвигам и мученической смерти, я позволю себе на страницах этой книги пропустить рассказ о ней, отсылая к изданиям, в которых жизнь Жанны реконструирована детально. В этой главе мне хочется особенно подчеркнуть, что история Жанны д’Арк, женщины, которая командовала войсками и лично участвовала в бою, была выдающейся, но отнюдь не уникальной для Средневековья. Ниже — истории жизни двух таких удивительных дам.

Сишельгайта, жена Роберта Гвискара

Сишельгайта (1040–1090) была дочерью[88] князя Салерно[89] Гвемара IV. И эпоха, в которую ей выпало родиться, и семья, в которой она росла, не располагали к тому, чтобы девочка выросла принцессой в сказочном понимании этого слова. Ее страна и ее окружение были раздираемы нескончаемыми конфликтами и самой жестокой борьбой за власть.

Роберт Гвискар. Рисунок неизвестного художника, XVIII в.

Rijksmuseum, Amsterdam

В XI веке в Южной Италии конкурировали между собой несколько очень непохожих друг на друга влияний. Княжество Салерно удерживали лангобарды — потомки германских завоевателей. К лангобардской знати принадлежал и род Сишельгайты. Соседние с Салерно Апулия и Калабрия («каблук» и «носок» итальянского «сапога») находились под властью Восточной Римской империи, там был распространен греческий язык и было сильно влияние византийской культуры. В центре и на юге Италии орудовали нормандцы — потомки тех викингов, которые двумя столетиями ранее обосновались на севере Франции и теперь

Отец Сишельгайты Гвемар считался успешным правителем. Всю свою молодость он провел, возвращая территориальную целостность княжеству Салерно. Он был смелым, щедрым, обладал хорошими для знатного человека манерами и имел лишь один недостаток, оставшийся в памяти современников: чрезмерную любовь к женщинам. А это означало, что у юной Сишельгайты было множество братьев и сестер, родных и сводных.

Во время своих войн князь Гвемар в 1052 году обрел союзника и формального вассала — Дрого д’Отвиля, второго нормандского графа Апулии. Вместе им удалось серьезно потеснить византийцев, но союз оказался роковым. Сначала в результате заговора греков был убит Дрого, а затем и сам Гвемар пал от рук убийц — четырех братьев своей жены Джеммы. В итоге трон Салерно унаследовал юный сын Гвемара — Гизульф II, а Апулию и Калабрию — брат Дрого, Роберт Гвискар д’Отвиль. «Гвискар» на нормандском наречии означало «мудрый» или «хитрый», но многие, встречая Роберта, шептали другое его прозвище — «ужас мира».

В рассказе о женщине-воительнице Сишельгайте мы не можем обойтись без свидетельства другой женщины, ее младшей современницы, тоже принцессы, но совсем другого рода. Анна Комнина, дочь императора Византии, образованная и талантливая, написала труд, прославляющий деяния своего отца, Алексея Комнина. На страницах «Алексиады» она проницательно и красочно описывает как политические хитросплетения, так и жестокие битвы. Роберта Гвискара и Сишельгайту Анна воспринимала как заклятых врагов империи, но созданные ею их портреты завораживают. Вот что Анна Комнина пишет о Гвискаре:

«Он был доблестен, весьма ловко домогался богатства и могущества знатных людей, действовал упрямо и, несмотря ни на какие препятствия, преследовал свою цель. Он был большого роста — выше самых высоких людей, у него была розовая кожа, белокурые волосы, широкие плечи… Глаза — только что огонь не искрился из них. Его фигура отличалась изяществом там, где ей полагалось раздаваться вширь, и обладала хорошими пропорциями в узких местах. Этот муж, как я не раз слышала от многих людей, был идеального сложения с головы до пят. А его голос! Крик этого мужа, как рассказывают, обращал в бегство многие тысячи. Будучи человеком такого положения, таких физических и душевных качеств, он, естественно, не терпел никакого порабощения и никому не подчинялся»[90].

Чтобы укрепить свое положение на юге Италии, Роберт избрал беспроигрышную стратегию — брак. Сишельгайта, дочь и сестра князя Салерно, была идеальной кандидатурой. Было лишь одно весьма неловкое препятствие: в этот момент Роберт Гвискар уже был женат и имел законного сына Боэмунда. Пришлось спешно объявить брак недействительным на шатком основании близкого родства супругов. В 1057 году Роберт и Сишельгайта вступили в брачный союз, который оказался настолько же счастливым, насколько и необычным.

В браке, который продлился почти тридцать лет, пара произвела на свет восемь или десять детей. Это стало возможным потому, что Роберт, посвящавший все свое время войне, не расставался со своей новой женой. Сишельгайта сопровождала его во всех кампаниях. Дадим слово Анне Комнине:

«Отправившись в путь, Роберт прибывает в Гидрунт и проводит там несколько дней в ожидании своей жены Гаиты, ибо и она обычно воевала вместе с мужем и в доспехах представляла собой устрашающее зрелище. Когда она явилась, Роберт заключил ее в свои объятия и, вновь выступив со всем войском, прибыл в Бриндизи»[91].

Нам остается только догадываться, как именно Сишельгайта приобрела военную подготовку, которая позволила ей участвовать в походах Роберта Гвискара. Примеры женщин, хорошо разбиравшихся в военной стратегии, нередки для Средневековья: вспомним героиню четвертой главы Матильду Тосканскую, или саму Анну Комнину. Эти знания девушки приобретали, сопровождая своих отцов, старших родичей и, как в случае с Матильдой, матерей, присоединяясь к военным советам и наблюдая за принятием решений. Но для того чтобы владеть средневековым оружием, требовалась нечто иное — длительная подготовка, которая у мальчиков начиналась с малых лет, и постоянные тренировки. Мы ничего не знаем о том, как прошло детство Сишельгайты, как складывались ее отношения с родителями и какой была атмосфера при Салернском дворе. Вполне возможно, что герцог Гвемар брал дочь с собой, чтобы подготовить ее к взрослой жизни. Не исключено, что рослая и физически крепкая девушка-сорванец могла участвовать в военных играх братьев и других знатных подростков при отцовском дворе.

С уверенностью можно заключить только одно: Роберт Гвискар не видел проблемы в том, чтобы жена стала его сподвижником в войнах. Еще более удивительно, что по крайней мере часть времени, которое супруги проводили вместе в походах, Сишельгайта была беременна. Нужно помнить, что нормандская армия, которая находилась в распоряжении графа Апулии и Калабрии, больше напоминала отряд грабителей, чем регулярное войско. Дисциплина в ней держалась исключительно на удаче и жестокости предводителя. Но Сишельгайта участвовала в походах мужа с момента свадьбы в 1057 году вплоть до его смерти в 1085-м и за это время стала узнаваемой фигурой среди его воинов. Очевидно, что присутствие Сишельгайты не просто не смущало нормандских витязей: в нужную минуту она становилась их лидером. Так, в 1080 году Гвискар оставил жену самостоятельно вести осаду крепости Трани — и город был взят.

В 1081 году Сишельгайта участвовала в грандиозной битве нормандцев с византийцами за калабрийскую крепость Диррахий. Армия Роберта Гвискара уже долгое время осаждала город, в стане началась эпидемия. В момент решающей атаки нормандцы, казалось, дрогнули. Вот что пишет Анна Комнина:

«В этот момент, как рассказывают, бегущих увидела Гаита, жена Роберта, сопутствовавшая ему в военном походе, — вторая Паллада, хотя и не Афина. Она сурово взглянула на них и оглушительным голосом, на своем языке произнесла что-то вроде гомеровских слов: “Будьте мужами, друзья, и возвысьтесь доблестным духом”. Видя, что они продолжают бежать, Гаита с длинным копьем в руке во весь опор устремилась на беглецов. Увидев это, они пришли в себя и вернулись в бой»[92].

Свидетельство Анны Комнины о Сишельгайте уникально прежде всего потому, что мы слышим высказывание женщины-мирянки о мирянке. Однако она была не единственной, кто отметил участие жены Гвискара в битве при Диррахии. Вильгельм из Апулии, летописец семейства д’Отвилей, знал о сражении гораздо больше:

«В этой битве жена Роберта была ранена стрелой. Устрашившись раны и не ожидая помощи, она едва не была повержена врагом. Страх приближающейся смерти побудил ее искать спасения на корабле. Однако Господь сохранил ее, не допустив осмеяния женщины столь благородной и достойной хвалы»[93].

Битва при Диррахии закончилась триумфом

Сишельгайта, впрочем, отличалась решительностью не только на поле боя, но и за его пределами. Когда в 1073 году Роберт Гвискар тяжело заболел, она привела его вассалов к присяге на верность своему сыну, Рожеру Борсе, в обход пасынка Боэмунда. Недоброжелатели поговаривали, что она даже пыталась отравить Боэмунда, но не смогла. Интересы мужа и собственного потомства стали для нее выше кровных уз, когда Роберт Гвискар решил низложить с престола Салерно Гизульфа, брата Сишельгайты, и стать господином этих земель. После смерти мужа в 1085 году она, как и полагалось вдове, отошла от дел и скончалась в 1090 году. Память о ней до сих пор жива в южной Италии, где в честь нее называют улицы и площади, а места, которые она посещала, отмечены памятными знаками.

Жанна-Луиза де Бельвиль, в замужестве Клиссон, пиратка бретонского моря

Чтобы познакомиться со следующей героиней, нам придется перенестись из согретой солнцем южной Италии в туманную и ветреную Бретань. Бретань была одним из двух[94] регионов континентальной Европы, где до конца Средневековья сохранялись древние кельтские традиции и язык. Герцоги Бретани были вассалами французского короля, но сохраняли независимость[95]. Еще со времен Карла Великого бретонцы успешно сопротивлялись французской экспансии, обретая союзников сначала в лице кельтских племен Британии, а затем в лице соседей — герцогов Нормандии, в XI веке ставших королями Англии. Противостояние между Бретонским герцогством и королевством Франции то затихало, то снова разгоралось. Неудивительно, что Столетняя война — конфликт, в который были втянуты практически все западноевропейские державы, — обострила старые франко-бретонские противоречия. На этом неспокойном фоне началась жизнь Жанны де Бельвиль (1300–1359).

Поначалу ее судьба была вполне заурядной для дочери знатного бретонского семейства. В двенадцать лет ее выдали замуж за достойного молодого дворянина Жоффруа де Шатобриана. У пары родилось двое детей, и Жанна вела ничем не примечательную жизнь, пока ее муж не скончался на четырнадцатом году супружества. Вероятно, молодая вдова была хороша собой и привлекала внимание мужчин, поскольку в 1328 году ее супругом стал Ги де Пентьевр, ни больше ни меньше как второй сын герцога Бретани. Это был вопиющий мезальянс, и отношения Жанны и Ги стали поводом для скандала в семействе герцога. О том, насколько разгневан был отец Ги, герцог Артур II, говорит скорость, с которой Пентьеврам удалось получить у папы Иоанна XXII буллу о признании брака недействительным. В 1330 году Жанна вновь была свободна — и теперь она уже была не скромной провинциальной вдовой, а местной знаменитостью, пусть и немного скандальной. В том же году она нашла себе нового мужа — Оливье IV де Клиссона, владения которого находились по обе стороны границы Франции и Бретани, а следовательно, вассала и бретонского герцога, и французского короля. Его земли в совокупности с наследством самой Жанны делали чету самыми влиятельными господами в Бретонском пограничье. Несколько лет супруги наслаждались жизнью, произведя на свет двух сыновей и двух дочерей.

Жанна де Клиссон, Жанна де Монфор, Жанна де Пентьевр. Иллюстрация из книги «Бретань», 1844 г.

Janin, J. G. La Bretagne. Paris: E. Bourdin. 1844 / University of Toronto, Robarts Library

Все изменилось в 1341 году, когда бездетным умер герцог Бретонский Иоанн Добрый и встал вопрос о том, кто унаследует власть в герцогстве. Сам Иоанн хотел сначала передать престол Жанне, дочери своего младшего брата Ги де Пентьевра (второго мужа нашей героини), а затем изменил решение в пользу сводного брата Жана де Монфора. В результате между соперничавшими родственниками началась война. Жанну и ее мужа Карла Блуаского поддержала французская корона, Монфоры выступили как защитники бретонских интересов. Местной знати, в том числе и де Клиссонам, пришлось выбирать сторону. Жанна-Луиза и Оливье присоединились к французской партии. Война за герцогский трон в Бретани совпала с войной между Англией и Францией, которая началась чуть раньше, в 1337 году, и английский король Эдуард III поддержал своих вассалов — клан Монфоров.

Оливье де Клиссон был одним из самых видных людей в стане Жанны де Пентьевр и Карла Блуаского и даже предоставил им свой замок в качестве военной ставки. Как любой знатный мужчина, участвовал в военных действиях. В 1342 году он с другими рыцарями попал в плен к англичанам, штурмовавшим бретонский город Ванн. В средневековых войнах захват пленников был важным и совершенно привычным экономическим аспектом войны, так как каждого можно было обменять или получить за него хороший выкуп[96]. Но с пленниками, взятыми при Ванне, что-то пошло не так. Англичане отпустили лишь одного, обменяв его на захваченного французами графа Стаффорда, и им был… Оливье де Клиссон. Он провел в плену совсем немного, а сумма выкупа была удивительно невелика — и этого было достаточно, чтобы Карл Блуаский начал подозревать верного сподвижника в измене. Предъявить де Клиссону формальное обвинение было невозможно, поэтому герцог Карл решил отложить месть.

Случай представился в 1343 году после перемирия, заключенного Англией и Францией. Де Клиссоны в числе прочих бретонских и нормандских рыцарей получили приглашение на турнир, проводившийся во владениях короля Франции Филиппа VI. Как только Оливье прибыл на место, его схватили, заковали в цепи и отправили в Париж. Там ему наконец предъявили обвинение в измене, спешно судили и казнили, а голову отослали в Нант, где выставили на обозрение публики. Это было неоправданным посмертным унижением, ибо по обычаю так обращались лишь с останками простолюдинов. Поскольку де Клиссон не сознался в предательстве, народ был уверен, что смерти предали невиновного.

Казнь Оливье IV де Клиссона. Миниатюра из рукописи, XV в.

Bibliothèque nationale de France. Département des Manuscrits. Français 2643

Конечно, больше всех в этом была уверена его супруга, Жанна де Клиссон. По легенде, под покровом ночи на лодке она привезла своих сыновей Гийома и Оливье к воротам Нанта, где перед отрубленной головой отца заставила их поклясться в вечной ненависти к Филиппу VI и Карлу Блуаскому. По дороге домой, в Бретань, она собрала отряд численностью в четыреста человек, напала с ними на крепость в Тебо и полностью уничтожила ее гарнизон. Ее следующий шаг на пути мести за мужа был весьма неожиданным. Поскольку после резни в Тебо на поимку Жанны отправили королевскую армию, ей нужно было всеми силами избегать плена. Госпожа де Клиссон предпочла покинуть сушу и искать спасения — а заодно и способа мести — на водах. Она приобрела несколько кораблей и начала нападать на французские суда[97], курсировавшие вдоль бретонских берегов. После серии первых удач корабль, на котором находилась Жанна со старшим сыном Гийомом, попал в шторм. Мальчик погиб. Жанна де Клиссон добралась до крепости и присоединилась к предводительнице бретонской партии Монфоров

За внезапность атак и беспрецедентную жестокость Жанна де Клиссон получила прозвище Бретонская львица. Разумеется, известия о ее деяниях быстро достигли французского двора. Жанну лишили прав на все ее владения и заочно приговорили к смерти за измену. Поскольку к этому времени Жанна сумела обзавестись доходами в Англии, ей оставалось лишь не попадаться в руки французам.

В 1350 году умер король Филипп VI, а Карл Блуаский томился в плену. Казалось бы, миссия Бретонской львицы, которая занималась пиратством уже около пяти лет, была выполнена. Однако она продолжала свои жестокие атаки еще как минимум до 1356 года. Мы не знаем, каковы были ее мотивы: преданность дому Монфоров и их правам на Бретань (сын Жанны Фландрской занял бретонский трон в 1345 году под именем Жана IV) или желание укрепить свое положение среди английской знати. В любом случае именно английская корона в лице Эдуарда III получала наибольшую выгоду от действий Жанны де Клиссон.

Как и в большинстве историй, касающихся женщин Средневековья, мы можем только догадываться, какие чувства они испытывали к своим супругам даже в тех браках, которые считались успешными. Была ли кровавая месть Жанны де Клиссон следствием ее пылкой любви к мужу или исключительно вопросом чести? Была ли крайняя жестокость Жанны, проявившаяся в постоянных декапитациях пленников, свойственна ей изначально или стала следствием травмы, полученной в результате казни супруга?

Как бы там ни было, в середине 1350-х годов воспоминания Жанны де Клиссон о муже, очевидно, померкли. Ей было больше пятидесяти пяти лет, она родила шестерых детей, много дней провела в море, проливала собственными руками кровь, потеряла все и заново обрела благосостояние. После всех этих потрясений она не утратила ни воли к жизни, ни обаяния, поскольку вышла замуж в четвертый раз за английского дворянина Уолтера Бентли, видного участника кампании в Бретани. По легенде, пара провела несколько лет в Бретани, где Бретонская львица мирно скончалась в 1359 году.

Ее сын, Оливье V де Клиссон, стал выдающимся воином и государственным деятелем. Впоследствии он добился реабилитации отца и возвращения прав на наследственные земли.

Заключение

В 1390 году в Париже молодая дама, сидя у очага, размышляла о своей незавидной участи. Совсем недавно она потеряла отца, затем чума унесла любимого мужа, на руках у нее остались малолетние дети и стареющая мать. Еще вчера ее жизнь была похожа на сказку, и вот — все рухнуло. Как быть? Она слишком бедна и незнатна, чтобы найти нового богатого мужа. Уйти в монастырь означало бросить детей на произвол судьбы. Заняться ремеслом? Но она не умела ни ткать, ни шить, ни вкусно готовить. Единственным оставшимся у нее богатством были книги, знания и живое воображение. С помощью них молодая женщина — а звали ее Кристина де Пизан (1364–1431) — и решила зарабатывать на жизнь.

Без упоминания этой удивительной женщины книга, посвященная неординарным дамам Средних веков, была бы неполной. Ее справедливо считают первой светской писательницей, которая зарабатывала на жизнь литературным трудом. Но что еще более примечательно — ее перу принадлежит первая «история женщин». Ее «Книга о Граде женском» — подлинная апология тех героинь прошлого, которые, по мнению Кристины, свидетельствовали о достоинстве, мужестве, святости и талантах женского пола.

Как вы уже поняли, Кристина стала писательницей поневоле. Ее отец, итальянец Томмазо де Пизано, перебрался с семьей из Болоньи в Париж и получил место медика и астролога при дворе короля Карла V. Кристина была настоящей папиной дочкой: к неудовольствию матери, вместо того, чтобы учить девочку домоводству, отец брал ее в королевскую библиотеку, позволяя играть среди книг, а затем и читать их. Он же устроил ранний (в пятнадцать лет), но счастливый брак дочери. Жизнь Кристины могла бы пройти обычно и незаметно, если бы она не осталась одна, без поддержки мужчин и родичей. Сочинительство — единственное, что она умела делать, и делать хорошо.

Миниатюры из книги Кристины де Пизан «О граде женском», 1405 г.

The Library of Congress

Поначалу Кристина де Пизан взялась за поэтический жанр — и не ошиблась. Стихи о любви — лэ, баллады, рондо — всегда хорошо продавались. Они легко ложились на музыку, и сама Кристина охотно исполняла свои произведения перед потенциальными покровителями. Пусть к популярности при дворе занял несколько лет, но игра стоила свеч. Патронами и заказчиками Кристины стали Жан Бесстрашный, герцог Бургундский, Людовик Орлеанский — младший брат безумного короля Карла VI и Изабелла Баварская — могущественная жена монарха. Ее творчество поддерживали современники, поэты и клирики. Кристина сама организовала сложный процесс переписывания, украшения и продажи своих книг. Казалось, она добилась всего, о чем могла мечтать. Она скопила немалое состояние, ее дочь стала почтенной монахиней, а сын — уважаемым историком. Тем не менее на протяжении всей своей литературной карьеры она то и дело сетовала на неприятие, критику и насмешки мужчин, от которых зависела ее репутация и благосостояние.

«Книга о Граде женском» — апология женщин и мечта о мире, в котором они смогут свободно реализовывать свои стремления и таланты, не сталкиваясь с осуждением. Три дочери Божии — дамы Разум, Праведность и Справедливость — являются Кристине в видении и повелевают начать строительство.

«Но ты, основав сей град, за который ты ответственна, воздвигнешь его более крепким. Помогу тебе начать строительство я, так мы решили по общему согласию. Я снабжу тебя прочным и нетленным материалом, чтобы сложить фундамент и воздвигнуть толстые стены, высокие и неприступные, с высокими башнями, укреплениями, окруженными рвами, окруженными бастионами и оборонительными сооружениями, как то подобает месту укрепленному и защищенному. По нашему замыслу ты воздвигнешь массивное сооружение, чтобы оно было более долговечным, и возведешь такие высокие стены, что никто в мире не сможет их покорить»[99], — возвещает дама Разум.

Со времен

Список источников и литературы

На русском языке

Анна Комнина Алексиада / пер. [с греч.] Я. Н. Любарского. М., 1965.

Арьес Ф. Ребенок и семейная жизнь при Старом порядке. Екатеринбург, 1999.

Бессмертный Ю. Л. Жизнь и смерть в Средние века. Очерки демографической истории Франции. М., 1991.

Гаспаров М. Л. Любовный учебник и любовный письмовник (Андре Капеллан и Бонкомпаньо) // Жизнеописания трубадуров / сост. М. Б. Мейлах. М., 1993. C. 571–573.

Геродот. История в девяти томах / под ред. С. Л. Утченко. Л., 1972.

Гильом Тудельский. Песнь об Альбигойском крестовом походе. М., 2010.

Двойной венец. Эпос и драма латинского Средневековья в переводах М. Л. Гаспарова. М., 2012.

Долгорукова Н. Сафо Средневековья. Мария Французская: круг чтения и литературные принципы автора XII века. М., 2016.

Екатерина Сиенская. Письма. М., 2013.

Жан Фруассар. Хроники 1340–1350. СПб., 2012.

Жизнеописания трубадуров / сост. М. Б. Мейлах. М., 1993.

Жуанвиль Ж. Книга благочестивых речей и добрых деяний нашего святого короля Людовика. СПб., 2012.

Зарубежная литература Средних веков: хрестоматия / сост. Б. И. Пуришев. М., 2004.

История женщин на Западе. Т. 1. От древних богинь до христианских святых / под ред. П. Патель. СПб., 2005.

История женщин на Западе. Т. 2. Молчание Средних веков / под ред. К. Клапиш-Зубер. СПб., 2009.

Кретьен де Труа. Ланселот, или Рыцарь телеги / пер. со ст. — фр. Н. В. Забабуровой, А. Н. Триандафилиди. М., 2013.

Кристина Пизанская. Книга о Граде женском / пер. с фр. Н. Долгоруковой [и др.]. М., 2025.

Ле Гофф Ж. Людовик IX Святой. М., 2001.

Лекарство от любви // Публий Овидий Назон. Элегии и малые поэмы / пер. М. Л. Гаспарова. М., 1973.

Ленгленд У. Видение Уильяма о Петре Пахаре / пер. Д. М. Петрушевского. М., 1941.

Мехтильда Магдебургская. Струящийся свет Божества. М., 2008.

Паламарчук А. А., Федоров С. Е. Средневековая Шотландия. СПб., 2017.

Перну Р. Хильдегарда Бингенская. М., 2014.

Поэзия трубадуров. Поэзия миннезингеров. Поэзия вагантов. М., 1974.

Процесс Жанны д’Арк. Материалы инквизиционного процесса / пер. А. Б. Скакальской. М.; СПб., 2008.

Саксон Грамматик. Деяния данов: в 2 т. М., 2017.

Средневековый роман и повесть. М., 1974.

Сэр Гавейн и Зеленый Рыцарь / под ред. В. П. Бетаки, М. В. Оверченко. М., 2003.

Шервуд Е. А. Законы лангобардов. Обычное право древнегерманского племени. (К раннему этногенезу итальянцев). М., 1992.

На иностранных языках

A Cultural History of Marriage in the Medieval Age / ed. J. M. Ferraro, F. Pedersen. London, 2021.

Archer J. M. Working Women in the Tirteenth Century Paris: PhD Dissertation. The University of Arizona, 1995.

Barber M. The Cathars: Dualist Heretics in Languedoc in the High Middle Ages. Abingdon, 2000.

Bennet J. M. A Medieval Life. Cecilia Penifader and the World of English Peasants before the Plague. Philadelphia, 2021.

Biller P. Women and Texts in Languedocian Catharism // Women, the Book, and the godly / ed. L. Smith, J. Taylor. Woodbridge, 1995. P. 171–182.

Bogin M. The Women Troubadours. New York; London, 1980.

Bom M. M. Women in the Military Orders of the Crusades. New York, 2012.

Boureau A. The Lord’s First Night. The Myth of the Droit de Cuissage. Chicago; London, 1998.

Classen A. The Medieval Chastity Belt. A Myth-Making Process. London, 2007.

Decker S. J. Jewish Women in the Medieval World, 500–150 °CE. Abingdon, 2022.

Donizone. Vita di Matilda di Canossa / A cura di P. Golinelli. Milano, 2008.

Duncombe L. S. Pirate Women: the Princesses, Prostitutes and Privateers. Chicago, 2017.

Eads V. Sichelgaita of Salerno: Amazon or Trophy Wife? // Journal of Medieval Military History. Vol. III / ed. K. DeVires, R. Clifford. Woodbridge, 2005.

Elliott D. Proving Women: Female Spirituality and Inquisitional Culture in the Later Middle Ages. Princeton, 2009.

Emotion, Violence, Venegeance and Law in the Middle Ages / ed. K. Gilbert, S. White. Ledien, 2018.

Evergates Th. Marie of France, countess of Champagne, 1145–1198. Philadelphia, 2019.

Field S. L. The Beguine, the Angel and the Inquisitor: The Trial of Marguerite Porete and Guiard of Cressenessart. Notre Dame, Ind., 2012.

Firth M. Early English Queens, 850–1000, Potestas Reginae. Abingdon, 2024.

Foot S. Monastic Life in Anglo-Saxon England, c. 600–900. Cambridge, 2006.

Gardela L. “Warrior women” in Viking Age Scandinavia? A Preliminary Archaeological Study // Analecta Archaeologica Ressoviensia. 2013. № 8. P. 273–240.

Gardela L. Women and Weapons in the Viking World: Amazons of the North. Philadelphia, Oxford, 2022.

Goldin S. Jewish Women in the Middle Ages. A Quiet Revolution. Manchester, 2011.

Grant L. Blanche of Castile: Queen of France. New Heaven, 2016.

Grossmann A. Pious and Rebellious: Jewish Women in Medieval Europe. Hanover; London, 2024.

Hennemann J. B. Olivier de Clisson and Political Society in France under Charles V and Charles VI. Pennsylvania, 1996.

Images of Medieval Peasant / ed. P. H. Freedman. Stanford, 1999.

Inman A. E. Hild of Whitby and the Ministry of Women in the Anglo-Saxon World. London, 2019.

Jech J. Women in the Viking Age. Woodbridge, 2003.

Love, Sex and Marriage in the Middle Ages. A Sourcebook / ed. C. McCarthey. London; New York, 2022.

McGonigle Th. C., Zagano Ph. The Dominican Tradition. Spirituality in History. Collegeville, 2006.

Medieval Families. Perspectives on Marriage, Household and Children / ed. C. Neel. Toronto, 2004.

Mitchell L. A. Family Life in the Middle Ages. Westport; London, 2007.

Monson D. A. Andreas Capellanus. Scholasticism and the Courtly Tradition. Washington DC, 2005.

Nash P. Empress Adelheid and Countess Matilda. Medieval Female Rulership and the Foundation of European Society. New York, 2017.

Newmann B. The Heretic Saint. Guilielma of Bohemia, Milan and Brunante // Church History. 2005. Vol. 74. P. 1–38.

Nicholson H. J. Women and the Crusades. Oxford, 2023.

Norman to Early Plantagenet Consorts: Power, Influence and Dynasty / ed. A. Norrie, C. Harris. London, 2023.

Pernoud R. La Reine Blanche. Paris, 1982.

Rabbi Eleazar ben Judah of Worms, Lament for Dolce of Worms // Love, Sex and Marriage in the Middle Ages / ed. C. McCarthy. London; New York, 2022. P. 154–156.

Raymond of Capua. The Life of St. Catherine of Siena. New York, 2009.

Reynolds Ph. L. How Marriage Became one of the Sacraments. Cambridge, 2016.

Schultz J. A. Courtly Love, the Love of Courtliness, and the History of Sexuality. Chicago, 1992.

Sharar Sh. The Fourth Estate. A History of Women in the Middle Ages. London; New York, 1983.

Siveky G. Blanche de Castille. Paris, 1990.

Sjursen K. E. Pirate, Traitor, Wife: Jeanne of Belleville and the Categories of Fourteenth-Century French Noblewomen // Medieval Elite Women and the Exercise of Power 1100–1400. Moving Beyond Exepcionist Debate / ed. H. J. Tanner. London, 2019. P. 135–156.

Songs of the Women Troubadours / ed. M. Bruckner, L. Shepard, S. White. Abingdon, 2000.

Spike M. K. The Significance of the Corpus Juris Civilis: Matilda of Canossa and the Revival of Roman Law // William and Mary Law School Scholarship Repository. 2015. P. 20–29.

Spike M. K. Tuscan Countess: the Life and Extraordinary Times of Matilda

Taylor C. Dualist Heresy in Aquitaine and Agenais, c. 1000–1249. Nottingham, 1999.

The Etymologies of Isidore of Seville / ed. S. Barney, W. J. Lewis, J. A. Beach. Cambridge, 2006.

The Lyrics and Melodies of Gace Brulé / ed. S. N. Rosenberg-Danon. New York, 1985.

The Routledge Companion to the reception of Ancient Greek and Roman Gender and Sexuality / ed. K. R. Moore. Abingdon, 2002.

The Voice of the Trobairitz. Perspectives on the Women Troubadours / ed. W. D. Paden. Philadelphia, 1989.

Uitz E. Women in Medieval Town. Sharlottsville, 1990.

Van Houts E. Married Life in the Middle Ages, 900–1300. Oxford, 2019.

Wack M. F. Lovesickness in the Middle Ages. The Viaticum and Its Commentaries. Philadelphia, 1990.

Women and Wealth in Late Medieval Europe / ed. Th. Earenfight. New York, 2010.

Women in Medieval Western Culture / ed. L. E. Mitchell. New York; London, 1999.

Wormal P. St. Hilda, Saint and Scholar (614–80) // Wormald P. The Times of Bede, 625–865: Study in Early Christian Society and Historian. Oxford, 1993. P. 267–276.

Wragg S. Early English Queens, 650–850, Speculum Reginae. Abingdon, 2022.

МИФ Культура

Подписывайтесь на полезные книжные письма со скидками и подарками: mif.to/kultura-letter

Все книги по культуре на одной странице: mif.to/culture

#mifbooks

#mifbooks

Над книгой работали

В оформлении обложки использованы изображения по лицензии Shutterstock.com

Руководитель редакционной группыНадежда Молитвина

Шеф-редакторКира Фролова

Ответственный редакторДарья Урбанская

Литературный редакторМария Самохина

Арт-директорМаксим Гранько

БильдредакторыЛада Комарова, Анна Русакова

ЦветокорректорАндрей Сапронов

КорректорыЕкатерина Свиридова, Зинаида Малькова

ООО «МИФ»

mann-ivanov-ferber.ru

Электронная версия книги — ООО «Вебкнига», 2026

Примечания

1

Варварские правды(лат. leges barbarorum — «законы варваров») — условное наименование сводов обычного права германских племен (вестготов, бургундов, франков и др.) в период становления раннефеодальных государств (V–XI века). На русском языке называются «правдами» по аналогии с Русской Правдой. Известны, например, Салическая правда, Баварская правда и др. (в зависимости от названий племен, которые их использовали).Прим. ред.

2

Эдикт Ротари // Шервуд Е. А. Законы лангобардов. Обычное право древнегерманского племени. (К раннему этногенезу итальянцев). М., 1992. С. 35.

3

На полях замечу, что в средневековой Европе не существовало специфических «свадебных» цветов одежды. Для жениха и невесты шились максимально яркие и богато украшенные одеяния из дорогих тканей. Элементы свадебного гардероба они впоследствии надевали по торжественным случаям, а женщины нередко передавали свои наряды по наследству дочерям. Вообще, все убранство, одежды и музыка на свадебном пире должны были рождать мысли о цветении и плодородии. Обычай надевать на свадьбу белое платье появился лишь в середине XIX века, после того как королева Англии Виктория надела наряд именно такого цвета на свое венчание с принцем Альбертом.Здесь и далее прим. авт., если не указано иное.

4

Стола— часть облачения католического священнослужителя, представляющая собой узкий длинный кусок цветной ткани. Носится на шее и символизирует агнца, которого Добрый Пастырь взял на плечи.

5

В средневековой культуре кольцо было прежде всего символом власти (поэтому неслучайно именно кольца власти фигурируют в романах Дж. Р. Р. Толкина). Так, принимая у вассала присягу на верность, сеньор дарил ему кольцо. Конечно, кольца использовали и как знак любви и часто преподносили во время ухаживаний.

6

Руодлиб // Двойной венец. Эпос и драма латинского Средневековья в переводах М. Л. Гаспарова. М., 2012. С. 170.

7

Лен(от др. — нем. lehn — «дар») — земельное владение, пожалованное верховным правителем (сюзереном) какому-либо лицу (вассалу) на условии выполнения военной или административной службы. Отсюда «ленник» — владелец такой земли и подданный сюзерена.Прим. ред.

8

Мы не знаем, насколько грамотной была сама герцогиня Матильда — по крайней мере, она могла написать собственное имя, — но об образовании детей она позаботилась специально. Сесилия, Констанция и Адела не просто умели читать и писать по-латыни, но изучали доступные для того времени науки. Обучением мальчиков занимался Ланфранк — аббат монастыря Бек и будущий архиепископ Кентерберийский, в свое время добившийся признания брака Матильды и Вильгельма легитимным. Впрочем, став взрослыми, сыновья Завоевателя не выказывали любви к интеллектуальным занятиям.

9

Многим знатным женщинам беременность не мешала переезжать с места на место и даже сопровождать мужей в походах. Так, троих из 14 (по другим данным, 17) детей королева Элеонора Кастильская (1241–1290), жена Эдуарда I Английского, родила прямо в военном лагере. Беременность не считалась препятствием к исполнению женщиной своих обязанностей, в том числе связанных с властью. Единственный период, когда она полностью исключалась из общественной жизни, были сорок дней после рождения ребенка. Это время, в течение которого роженица считалась ритуально нечистой (а заодно могла спокойно восстановиться после родов), заканчивалось обрядом воцерковления. Молодую мать торжественно вводили в храм и читали над ней молитвы очищения, после чего она могла вернуться к обычной жизни.

10

Цит. по: Gathagan L. С. Mathilda of Flanders: Innovator // Norman to Early Plantagenet Consorts. Power, Influence, and Dynasty / ed. A. Norrie, C. Harris et al. Basinstoke, 2023. P. 53.

11

Обычай приносить в монастырь «приданое» сохранялся вплоть до реформ II Ватиканского собора (1962–1965).

12

По аналогии с мужским эквивалентом — конверсом.Конверс(светский брат) — лицо, принадлежащее к монашескому ордену и живущее в монастыре, но принимающее на себя только часть монашеских обетов и занятое главным образом физической работой. Конверсы при поступлении в монастырь принимали на себя специфические для данного ордена обеты, но не постриг. Если для пострига требовался определенный уровень образования, то путь в конверсы был открыт в том числе и для плохо образованных людей, и даже для совершенно неграмотных.Прим. ред.

13

Нестроение(устар.) — беспорядок, неустройство (преимущественно о явлениях общественной жизни).Прим. ред.

14

Беда Достопочтенный. Церковная история народа англов / пер. В. Эрлихмана. СПб., 2001. С. 165.

15

Терциарии— мужчины и

16

Карнавал— дни, предшествующие началу Великого поста. Во время карнавальной недели происходили самые шумные гулянья, сопровождавшиеся обильной едой и возлияниями.

17

Цит. по: Raymund of Capua. The Life of St. Catherine of Siena. Charlotte, 2011. P. 59.

18

Екатерина Сиенская. Письма. М., 2013. Письмо 4 (209) Григорию XI. С. 21–22.

19

Екатерина Сиенская. Письма. М., 2013. Письмо 3 (206) Григорию XI. С. 19.

20

Чтобы оставить след на страницах средневековых хроник, крестьянам требовалось по меньшей мере поднять восстание. Но даже великие и ужасные мятежи Средневековья — Жакерия, восстания Уота Тайлера и Джека Кэда — не были чисто крестьянскими. К ним примыкали горожане и представители мелкого рыцарства, способные координировать и направлять стихийный крестьянский гнев.

21

Нейдгарт фон Рейенталь. Май, окруженный славой… // Зарубежная литература Средних веков: хрестоматия / сост. Б. И. Пуришев. М., 2004. С. 495.

22

Адам де ла Аль. Игра о Робене и Марион // Зарубежная литература Средних веков: хрестоматия. С. 377.

23

В Средневековье крестьянские женщины вступали в брак позже, чем горожанки и аристократки, так как отцовская семья стремилась как можно дольше использовать рабочие руки дочери. Средний брачный возраст в деревнях составлял 19–20 лет. Крестьянки сами кормили детей грудью и поэтому рожали реже, чем знатные женщины, которые отдавали детей кормилице. Наступлению беременности мог препятствовать голод и чрезмерные физические нагрузки, истощавшие организм. Деревенские жительницы охотно пользовались средствами народной медицины, которые во многих ситуациях помогали больным более эффективно, чем действия городских цирюльников или университетских медиков. Несмотря на все это, продолжительность жизни мужчин и женщин в деревнях была крайне низкой.

24

Трагизм подобной судебной коллизии описан в научном исследовании Эрика Джагера «Последний поединок: подлинная история преступления, скандала и судебного поединка в средневековой Франции» (2004). Его герои принадлежали к знати, но даже благородный статус не защищал женщину, обвинившую мужчину в изнасиловании. По книге Джагера снят фильм «Последняя дуэль» с Джоди Комер, Адамом Драйвером и Мэттом Деймоном в главных ролях.

25

Примерно в эту же эпоху возникает другой неуничтожимый миф из области средневековой сексуальности — существование «поясов верности». В его основе лежит буквальное прочтение средневековой поэтической метафоры. Выражение «опоясана поясом верности» означало лишь то, что женщина была предана мужу или возлюбленному. В эпоху Ренессанса это выражение начали понимать буквально, и европейская литература пополнилась сатирическими историями о том, как хитрые жены находили способ избавиться от замка на железном поясе, который надевал на них муж — крестоносец или паломник. Аутентичность нескольких «поясов», хранящихся в музеях, в настоящий момент поставлена под сомнение: вероятнее всего, это подделки, созданные в Новое время и никогда не использовавшиеся по назначению.

26

Напомню, что средневековая Европа не знала форм личной зависимости, подобных крепостному праву в России или рабству в США. Сервы (феодально-зависимые крестьяне Средневековья) не были прикреплены к земле, и их зависимость от сеньора выражалась в отработке барщины на земле феодала или в уплате налога, ее заменявшего.

27

Помимо жалования, в средневековом обществе гораздо большее значение имели иные материальные, а чаще нематериальные блага, приобретавшиеся вместе с той или иной работой. Хозяева могли вознаграждать служанок, кормилиц и повитух подарками (например, платьем, которое стоило дорого, или украшением, которое можно было продать); в случае необходимости могли оказать помощь или протекцию, защитить от обидчиков. Высокопоставленные заказчики могли одарить мастера или мастерицу за понравившийся заказ много сверх его реальной стоимости. Подарки были очень важным способом выстраивания отношений покровительства и служения не только в городской и профессиональной среде, но и во всех слоях средневекового общества.

28

Гильдии и цехи— автономные корпорации ремесленников и торговцев, специализировавшиеся в одном виде деятельности, имевшие собственный устав и самоуправление. Структура цеха была иерархической: на низшей ступени стояли ученики, на средней — подмастерья, а на высшей находились мастера. Допуск новых членов в гильдию совершался голосованием совета мастеров.

29

Биографии этих деловых женщин средневекового Парижа нам известны благодаря исследованиям Ш. Фармер и Дж. Арчер.

30

Ливрея— одежда в геральдических цветах или с геральдическими символами сеньора, которому служил человек, или корпорации, в которую он входил.

31

Прозвище дамы означало «та, что печет лепешки» и, вероятно, было связано с занятием ее родной семьи.

32

Перевод И. А. Кашкина.

33

Rabbi Eleazar ben Judah of Worms. Lament for Dolce of Worms // Love, Sex and Marriage in the Middle Ages. A Sourcebook / ed. C. McCarthey. London; New York, 2022. P. 154–156.

34

Солодка(лат. Glycyrrhiza) — род травянистых растений семейства бобовых. Народные названия: лакрица, лакричник. Корни и корневища солодки используют в кулинарии в виде экстрактов, сиропов, в том числе как заменитель сахара.Прим. ред.

35

В собрании франкских обычаев «Салическая правда» титул 59 «Об аллодах» запрещал женщинам наследовать земельные владения. Впоследствии, во второй половине XIV века, этот текст, ранее практически забытый, будет использован французскими юристами для оправданий того, почему Изабелла Валуа, дочь Филиппа IV Красивого, и ее сын, английский король Эдуард III, были отстранены от прав на наследование французской короны. Притязания Изабеллы послужили одним из главных поводов Столетней войны между Францией и Англией.

36

Вдова могла вступить в брак, не дожидаясь зрелости детей. Однако новый муж и потенциальные наследники пары представляли непосредственную угрозу законным правам потомства первого супруга. В случае повторного замужества женщина теряла право на вдовью долю, выделенную первым мужем.

37

Династия называлась так по имени первого графа Каноссы Адальберта Атто, жившего в X веке.

38

Напомню,

39

Сюзеренитет— права и обязательства сеньора по отношению к вассалам.

40

Евпраксия (которая после замужества приняла имя Аделаида) была дочерью Всеволода Ярославича, великого князя Киевского с 1078 по 1093 год.

41

Donizone. Vita de Matilde di Canossa / A cure di P. Golinelli. Milano, 2008. P. 10.

42

Не переживайте за судьбу Урраки. Она благополучно вступила в брак с королем Португалии Альфонсо II, и ни мужу, ни подданным не приходило в голову дразнить свою королеву.

43

Жуанвиль Ж. Книга благочестивых речений и добрых деяний нашего святого короля Людвика. СПб., 2012. С. 149.

44

Жуанвиль Ж. Книга благочестивых речений и добрых деяний нашего святого короля Людвика С. 32–33.

45

О судьбе Маргариты Прованской и участии женщин в Крестовых походах мы поговорим в главе 7, посвященной женщинам-воительницам.

46

Двое детей Бланки будут причислены к лику святых католической церкви. В 1297 году будет канонизирован Людовик IX, с той поры прозванный Святым. Единственная дочь Бланки Изабелла отказалась от замужества и удалилась в аббатство Лоншан, где вела скромную жизнь. Ее почитание как святой было утверждено в XVI столетии.

47

Публий Овидий Назон(43–17/18 гг. до н. э.) — древнеримский поэт, автор многочисленных элегий, поэмы «Метаморфозы» и двух поэм о любви — «Искусство любви» и «Лекарство от любви». В первой автор рассказывает, как добиться взаимности от объекта желаний, во второй — как избавиться от невзаимного чувства. Поэмы Овидия были основой для светских концепций любви с начала Средневековья вплоть до XVIII столетия.

48

Лекарство от любви // Публий Овидий Назон. Элегии и малые поэмы / пер. М. Л. Гаспарова. М., 1973. С. 214.

49

Лекарство от любви // Публий Овидий Назон. Элегии и малые поэмы / пер. М. Л. Гаспарова. М., 1973. С. 215.

50

Люди Средневековья не знали, что изобретенный ими способ выражения чувств вообще имеет специальное название. Термин «куртуазный» ввел в научный и культурный оборот французский филолог Гастон Парис (1839–1903). Слово «куртуазный» указывало на то, что общение между дамами и их поклонниками при княжеских и королевских дворах было особым, «придворным» (court — «двор»), и подчинялось ряду правил.

51

Лангедок— общее название южнофранцузских регионов, где говорили на собственном языке, langue d’oc. Он относился к романской группе, но сильно отличался от северофранцузских диалектов.

52

Андрей Капеллан. О любви // Жизнеописания трубадуров / сост. М. Б. Мейлах. М., 1993. С. 400–401.

53

То есть романов, в которых фигурируют король Артур и рыцари Круглого стола.Прим. ред.

54

Сэр Гавейн и Зеленый Рыцарь / под ред. В. П. Бетаки, М. В. Оверченко. М., 2003.

55

Жизнеописания трубадуров / сост. М. Б. Мейлах. М., 1993. С. 204.

56

Графиня де Диа. Кансона / пер. В. Дынник // Зарубежная литература Средних веков: хрестоматия. С. 185.

57

Настоящего имени этой женщины-трубадура мы не знаем, а ее прозвище можно перевести двумя способами: «владелица многих замков» или «дама, за которую не жалко и замок отдать». Второй вариант гораздо более романтичен.

58

Жизнеописания трубадуров. С. 164

59

Жизнеописания трубадуров. С. 168.

60

Жизнеописания трубадуров. С. 119.

61

Здесь «на» — провансальское сокращение от «донна, госпожа».

62

Жизнеописания трубадуров. С. 119–120.

63

При слове «библиотека» не стоит представлять себе комнату, уставленную книжными шкафами от пола до потолка. Личные собрания книг, принадлежавшие знати, могли состоять примерно из пары десятков томов. Лишь в крупных монастырских собраниях количество книг могло исчисляться несколькими сотнями.

64

Кретьен де Труа. Ланселот, или Рыцарь телеги / пер. со ст. — фр. Н. В. Забабуровой, А. Н. Триандафилиди. М., 2013. С. 5–6.

65

The Lyrics and Melodies of Gace Brulé / ed. S. N. Rosenberg-Danon. New York, 1985. P. 4–5.

66

Андрей Капеллан. О любви. С. 396.

67

Вернакулярный— язык повседневного общения в конкретной местности. В Средние века национальные языки с устоявшейся литературной нормой еще не сложились, поэтому даже на территории Французского королевства существовало несколько диалектов старофранцузского.

68

Вальденсы— движение, названное по имени его основателя, уроженца Лиона Пьетро Вальдо, во второй половине XII века. Они проповедовали добровольную бедность и радикальный аскетизм жизни, и в этом аспекте были близки одновременно и катарам, и харизме святого Франциска Ассизского. В Южной Франции и Италии вальденсы часто оказывались союзниками катаров, хотя никогда не разделяли их дуалистической религии, в целом сохраняя верность католической догматике. В 1215 году были осуждены католической Церковью из-за дисциплинарных расхождений в вопросах проповеди.

69

Лолларды— религиозное движение XIV–XVI веков, наиболее распространенное в Англии. Его приверженцы выступали за ликвидацию сословных привилегий и за упразднение церковной иерархии. Большинство лоллардов поддержали учение Джона Уиклифа (1320–1384), который сформулировал собственное богословие церковных таинств.

70

Гуситы— социально-религиозное движение в Чехии XV века, впитавшее идеи вальденсов и лоллардов. В целом придерживаясь католического вероучения, они подвергали критике церковную иерархию и требовали перевода богослужения на чешский язык, что было сочтено ересью.

71

Имя Эсклармонда означает «свет миру». Оно было модным и популярным на юге Франции.

72

На

73

На самом деле восстановлением и укреплением замка занимался его непосредственный сеньор Раймон де Перей.

74

Порет(фр. Porete) — прозвище женщины, которое означало «скромная, незначительная». Возможно, такой эпитет выбрала сама Маргарита, чтобы подчеркнуть свое смирение.

75

Бегарды— мужчины, которые вели образ жизни, сходный с бегинками. С момента зарождения этого движения в XII столетии Церковь относилась к бегардам с гораздо большей настороженностью, чем к бегинкам.

76

Мехтильда Магдебургская. Струящийся свет Божества. М., 2008. С. 59–60.

77

Мехтильда Магдебургская. Струящийся свет Божества. С. 66.

78

Мехтильда Магдебургская. Струящийся свет Божества. С. 88–89.

79

Латинское слово monstrum и его древнегреческий аналог téras означали «диво» или «знамение». Монстры состояли из не сочетавшихся в природе частей — например, у Медузы на женской голове вместо волос роились змеи, Минотавр был наполовину человеком, наполовину быком и т. д.

80

Геродот(484–425 гг. до н. э.) — древнегреческий историк и географ, родоначальник европейского историописания.

81

Диодор. Историческая библиотека / под ред. Э. Д. Фролова. Т. 3. М., 2021. С. 415.

82

Речь идет о «Полете валькирий» — фрагменте из оперы Р. Вагнера «Валькирия», которая, в свою очередь, входит в оперную тетралогию «Кольцо нибелунга».

83

Песнь валькирий // Беовульф. Старшая Эдда. Песнь о нибелунгах. М., 1975. C. 349–350.

84

Саксон Грамматик. Деяния данов: в 2 т. М., 2017. Т. 1. С. 323.

85

Саксон Грамматик. Деяния данов. Т. 1. С. 326.

86

Версию о ритуальном использовании мечей скандинавскими женщинами, проводившими магические обряды, впервые выдвинула профессор Дж. Йеш и развил археолог Л. Гардела, специалист в области женских погребений в Скандинавии.

87

На заре крестоносного движения походы на Восток проповедовались и воспринимались обществом не только как военное начинание, но также как покаянная практика, благочестивое деяние, паломничество, связанное с физическими лишениями и опасностями, и тем самым в высшей степени душеполезное. Это во многом объясняет энтузиазм женщин.

88

Неизвестно, была ли Сишельгайта старшей дочерью, как утверждает традиция. Возможно, она была лишь второй, поскольку еще при жизни отца ее сестра Гайтельгрима вышла замуж за Дрого д’Отвиля.

89

Салерно— княжество на юге Италии.

90

Анна Комнина. Алексиада / пер. Я. Н. Любарского. М., 1965. С. 75.

91

Анна Комнина. Алексиада. С. 85.

92

Анна Комнина. Алексиада. С. 151.

93

Eads W. Sichelgaita of Salerno: Amazon or a Trophy Wife // Journal of Medieval Military History. Vol. 3 / ed. K. De Viers, R. Clifford. Woodbridge, 2005. P. 75.

94

Вторым кельтским регионом была испанская Галисия.

95

Независимость Бретань утратит лишь в 1514 году со смертью Анны Бретонской, последней герцогини suo jure, однако сохранит автономию вплоть до революции 1789 года.

96

На полях замечу, что процесс сбора выкупа за оказавшихся в плену мужей, братьев и сыновей ложился на плечи женщин. Именно им приходилось убеждать вассалов исполнить их феодальные обязательства по выкупу сеньора из неволи, поднимать налоги или же расставаться с семейными ценностями. Для небогатых феодалов сбор выкупа мог оказаться тяжелым финансовым бременем, и нести его, иногда на протяжении нескольких лет, также приходилось женщинам.

97

Во времена Столетней войны еще не существовало специального военного флота. Любые суда могли перевозить как торговые грузы, так и солдат, которые затем сражались на суше. Недобросовестные торговцы могли нападать на конкурентов и грабить их, что случалось довольно часто. Из-за этого возникла практика конвоев: крупные торговые флотилии охранялись судами, на которых находились вооруженные королевские отряды. При этом ничто не мешало представителям знати — таким как Жанна де Клиссон — снаряжать собственные корабли, держать на них отряд вооруженных людей и заниматься пиратством.

98

Жанна Фламандская (Фландрская)(1295–1374), супруга Жана де Монфора, претендента на бретонский трон, была выдающейся женщиной. После того как в 1341 году ее муж попал в плен, она самостоятельно вела антифранцузскую военную кампанию в Бретани, защищая права сына. Она разгромила войско Карла Блуаского, осадившего ее в крепости Эннебо, а затем начала снаряжать суда, атаковавшие французские гавани и корабли. С уверенностью можно сказать, что, когда Жанна де Клиссон приобретала свой первый флот, она следовала прямо по стопам Жанны Фламандской. К сожалению, фортуна изменчива, и последние дни Жанна Фламандская провела в заточении в Англии, преданная ближайшими сторонниками.

99

Кристина Пизанская. Книга о Граде женском. М., 2025. С. 55.