Наталия Чеснокова

Корейские мифы. От Тангуна и хваранов до кумихо и продажи снов

Глава 1. Корейские мифы о сотворении мира

Наталия Чеснокова

Информация от издательства

Чеснокова, Наталия

Корейские мифы. От Тангуна и хваранов до кумихо и продажи снов / Наталия Чеснокова. — Москва: МИФ, 2026. — (Мифы от и до).

ISBN 978-5-00250-907-2

Книга не пропагандирует употребление алкоголя. Употребление алкоголя вредит вашему здоровью.

Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав.

Вступительное слово

Здравствуй, дорогой читатель!

Прежде чем ты откроешь первые страницы, позволь мне крохотное напутственное слово-вступление.

Эта книга появилась благодаря инициативе издательства «МИФ» и в процессе своего создания была мной неоднократно переписана. Возможно, потому, что духи долго подбирали нужный стиль изложения. А возможно, потому, что книга должна была вызреть, как созревает на ветке дерева плод или как квасится кимчхи в больших бочках.

Потому что говорить о мифах почти настолько же сложно, насколько и интересно. Несмотря на отдельные работы по корейской мифологии у нас в России, единого издания с комментариями нет. И прежде всего это касается мифов о правителях корейских государств. Мы часто знаем их поодиночке — через книги или фильмы, но не всегда можем проследить, из каких фрагментов миф собирается, какие приемы и образы кочуют из мифа в миф и почему. Некоторые мифы в этой книге будут опубликованы на русском языке впервые.

Я очень хочу, чтобы о корейских мифах и их особенностях узнало как можно больше людей. Поэтому здесь я намерена отказаться от научного стиля в пользу более легкого и разговорного. Так, чтобы читать можно было без специальных знаний. Для научной книги о мифах будет свое время. На выбор стиля повлияла «Расскажи-ка мне ска…» писательницы Уны Харт, и я благодарна редакторам издательства «МИФ», которые дали мне полную свободу творчества. Это очень ценно! Искренне желаю каждому такого понимания и одобрения со стороны руководства!

Поэтому это книга-размышление и книга-беседа. Я буду писать о корейской мифологии так, как если бы делилась историями с друзьями или студентами. Я надеюсь, что корейские духи простят такое вольное обращение, и обещаю, что приложу все силы, чтобы эти истории были понятны не только с точки зрения сюжета, но и с точки зрения корейской культуры, истории и религий.

Кванхвамун — главные ворота дворца Кёнбоккун в районе Чонно, Сеул, Республика Корея.

Mongkol chai / Shutterstock

Так как большинство классических мифов о героях-первопредках и духах уже опубликованы в блестящих научных переводах современных русскоязычных корееведов, я позволю себе шалость и изложу мифы в виде пересказов. Обещаю сохранить отсылки, намеки и все то, что поможет нам разобраться, что именно скрывает та или иная история.

Корейские слова я записываю согласно российской транскрипции, разработанной Львом Концевичем. Поэтому, если в другой книге, дорогой читатель, ты встретишь точно такие же слова, но вместо «дж» будет «чж», то ничего страшного: это другая система транскрипции, а герой, скорее всего, тот же самый, кроме тех случаев, когда и прочие буквы не совпадают. Что касается ударений, то в корейском языке понятия «ударение» нет, но советую читать большинство слов с ударением на последний слог.

Итак, напутственное слово сказано, багаж погружен, лавки на телеге заняты согласно выданным билетам. Наш бычок-тяжеловоз под мой мерный рассказ отправляется в путешествие по пространству волшебной Кореи! Пристегиваем ремни и не встаем с мест до полной остановки в конце пути.

Древний Чосон(Ко Чосон): 2333–108 гг. до н. э.

↓

Период Трех государств(Самгук: Когурё, Пэкче, Силла): I в. до н. э. — VII в.

↓

Объединенное Силла(Тхониль Силла): 676–935 гг.

↓

*Период Трех поздних государств(Ху Самгук): 900–918 гг.

↓

Корё: 918–1392 гг.

↓

Чосон: 1392–1897 гг.

↓

Корейская империя(Тэхан чегук): 1897–1910 гг.

↓

Колониальный период: 1910–1945 гг.

↓

КНДР(Чосон минджуджуый инмин конхвагук)и РК(Тэхан мингук): с 1948 г.

Хронология государств на Корейском полуострове

Предисловие. Мифология — важная и вечная

Вместо эпиграфа:

«Позовите нашего проводника, и я расскажу ему, почему нет счастья в Корее. Когда Оконшанте создал землю, то ко всякому государству послал особого старца покровителя. Послал и в Корею, наделив старца всеми богатствами: пашней, лесом, золотом, серебром, красной медью, железом, углем. Все это старец уложил в свой мешок и пошел. Шел, шел, устал и остановился на ночлег в Маньчжурии. Предложили ему маньчжуры своей сули, соблазнился старец и думает: на ночь выпью, а до утра просплюсь. Не знал он, что китайская водка такая, что стоит на другой день хлебнуть воды, как опять пьян станет человек. Вот проснулся старик на другой день, глотнул ключевой воды и пошел своей дорогой. Пошел и охмелел — так и шел весь день пьяный. Перебрел через какую-то речку, и показалось ему, что перешел он Амноку, и стал разбрасывать повсюду пашни, леса, золото, серебро, медь, железо, уголь. Когда пришел к Амноке, остались у него только горы да разная мелочь от всех прежних богатств. Так и осталась Корея ни с чем, а хуже всего то, что диплом на счастье корейское охмелевший старик оставил тоже у китайцев».

17 октября 1898 г. Из записок Н. Г. Гарин-Михайловского во время его путешествия по северной части Корейского полуострова

Слово «мифология» часто ассоциируется с чем-то древним и покрытым пылью веков. Хотя это совсем не так: мифология сосуществует с каждым из нас бок о бок, и даже сейчас, в XXI веке, мы сталкиваемся с новыми мифами, даже если они не похожи на истории о чудесных громовержцах или чарующих волшебницах.

Слово «мифология» пришло к нам из греческого языка. Первая часть слова означает «предание» или «сказание», а вторая — «учение». Можно сказать, что мифология — это особый способ видения мира, который сформировался у людей на ранних этапах развития общества.

Первобытный человек едва ли отделял себя от природы. Все вокруг казалось опасным, живым и имеющим собственную волю и собственные цели. Небесные знамения представлялись как проявление высших сил. Они могли покарать, они могли спасти. Чтобы получить поддержку и защиту, нужно было задобрить это неизвестное могущественное существо. Так и рождались мифическое мышление и связанные с ним ритуалы, обряды и традиции.

Для древних людей все было одухотворено. Природа,

Мифы передавались из уст в уста. На Корейском полуострове большая часть населения — фактически все простолюдины, рабы и «подлый люд», к которым относили шаманов, знахарей, певичек-кисэн, акробатов и прочих средневековых фрилансеров, — была неграмотна вплоть до конца XIX века. Поэтому истории сохранялись в устной форме на протяжении веков, меняясь от деревни к деревне и от региона к региону. Параллельно мифы воспроизводились в культурной традиции: в обрядах, танцах, праздниках. Например, миф о сыне дракона хваране Чхоёне, который спас жену от духа лихорадки, бытовал в устной традиции, а также был отражен в танцах и изобразительном искусстве.

Вид на уютную старую узкую улочку и традиционные корейские дома-ханок района Пукчон в Сеуле, Республика Корея. Дома в районе специально сохраняют так, как они выглядели в период Чосон. На фоне неба видна Сеульская башня на горе Намсан.

Efired / Shutterstock

Мифы помогли развиться религиям, философии, собственной культурной традиции Кореи и даже зачаткам науки, например географии. Старые символы переосмыслялись, становились культурным кодом, насыщались новыми значениями. В наши дни мифы все еще важны для любого из народов, поскольку отражают его идентичность, уникальные представления о мире и всем, что в нем есть.

Какие существуют подходы для изучения мифологии?

Долгое время корейцы не исследовали собственную мифологию, воспринимая ее как неотъемлемую часть культуры или как нечто низкое и популярное в народе. Лишь к концу XIX и в ХХ веке корейцы стали обращать внимание на то, что легло в основу их культурной традиции, что делало корейцев корейцами, отличными от других этнических групп (и прежде всего от японцев).

В западной научной традиции существует большое количество подходов к изучению мифологии. Многие из них используются и в Корее для интерпретации сюжетов. Например, это:

— лингвистическая школа (М. Мюллер), которая утверждает, что мифы возникли из-за «болезни языка»: древние метафоры забывались, и их буквальное прочтение порождало сказочные сюжеты;

— антропологическая (или эволюционистская) школа, которая видит в мифах первобытную науку: человек пытался объяснять мир через анимизм (веру в души и духов), а со временем мифы стали пережитком;

— ритуалистическая школа (Дж. Фрейзер), для которой мифы предстают отражением магических обрядов, то есть сначала был некоторый ритуал, а затем появлялся рассказ о нем;

— функциональная школа (Б. Малиновский) акцентирует, что мифы имели особое значение для поддержания традиций и сплочения племени;

— социологическая школа (Э. Дюркгейм, Л. Леви-Брюль) выделяет в мифах структуру родового общества;

— символическая теория (Э. Кассирер) рассматривает миф как особую символическую форму культуры, уникальный способ моделирования мира;

— психоанализ искал в мифах проекции бессознательного, причем Зигмунд Фрейд — вытесненные желания, а Карл Юнг — архетипы, то есть универсальные образы коллективного бессознательного;

— структурализм, ярким представителем которого является Клод Леви-Стросс, анализирует миф как инструмент первобытной логики, сосредоточивая внимание на структуре мифологического мышления, а не на самом повествовании;

— этнографический подход к изучению мифов предполагает глубинную связь мифов с религией и социальной жизнью группы;

— семиотический же подход обращается к языку мифа, его древним смыслам, символам и связи с литературной традицией.

Словом, изучать мифологию можно совершенно на разных уровнях и с разной методологией, что может приводить всякий раз к новым открытиям. И да, до сих пор корейская мифология хранит в себе множество тайн, которые пытливым исследователям еще предстоит раскрыть.

Как связаны миф и история?

Мифы, конечно, не настоящая история в строгом смысле. Опираясь на миф, мы не можем утверждать, что, например, Хёккосе, основатель государства Силла, родился из яйца, над которым плакала летающая лошадь. Зато, изучив миф и сравнив его с другими, мы можем найти в нем отражение солярного культа и сохранение представления о том, что до оригинального появления Хёккосе регионом управляла группа старейшин. То есть мифы сохраняют для нас историческую память о минувших днях в некоторой собственной символической упаковке, которая требует бережного и аккуратного обращения.

Что мы можем найти внутри этой упаковки, если ее развернуть? Ядро может быть самым разным. Конечно, прежде всего это могут быть реальные факты, скрытые от нас за завесой удивительных событий. Герои прошлого становятся близки к божествам, а эпидемии превращаются в козни мстительных духов. Также через мифы мы можем увидеть, как в далеком прошлом правители объясняли свою легитимность — право находиться у власти. Чаще всего это было «божественное происхождение»: из яйца, в священном месте, в окружении знамений. Также в мифе может скрываться ожидаемая модель поведения: «почтительный сын» или «верная жена». Мифы могут создавать чувство единства и коллективной идентичности — к таким мифам, например, отнесем широко известный миф о Тангуне, легендарном основателе первого корейского государства Древний Чосон (Ко Чосон) в 2333 году до н. э. Некоторые мифы сохраняют исторические события, которые к настоящему времени даже трудно подтвердить при помощи археологии! Например, связь основателей государств Пуё, Когурё и Пэкче в мифах прослеживается, но исторически, хотя и объясняется действительной миграцией населения Корейского полуострова с севера на юг в веках до нашей эры, пока не подтверждена археологическими находками.

Мифы намного глубже и сложнее, чем кажется на первый взгляд. Это не просто сказка и не просто вымысел, созданный для развлечения или нравоучения. Миф — это система представлений о мире, закодированная своим собственным шифром, над которым и по сей день ученые ломают головы во всем мире.

Сегодня мы начнем погружение в корейскую мифологию, а для этого нужно сразу определиться с тем, каким источникам мы можем верить, где именно мы можем искать мифы и на что полагаться. Поэтому следующий раздел посвящен именно первоисточникам.

Откуда мы знаем корейские мифы?

Корейская мифология долгое время существовала исключительно в устной форме: родители рассказывали детям сказки, а шаманки заклинали духов историями о великих героях и героинях. Сказки не записывали, а самобытные шаманские песни и танцы казались обычным людям чем-то непристойным. Поэтому много сюжетов, распространенных в устной форме, до нас не дошли, а записаны были впервые в конце XIX и в XX веке.

Если когда-либо в детстве вы читали корейские сказки (или, может быть, вам их читали родители?), то, скорее всего, они были из собрания Николая Гарина-Михайловского, который в 1898 году

Николай Георгиевич Гарин-Михайловский.

Wikimedia Commons

А среди корейских ученых обязательно стоит назвать Сон Джинтхэ, который стал собирать корейский фольклор и корейские шаманские песнопениямугав Колониальный период (1910–1945). Часть корейского фольклора была записана и японскими исследователями. Позднее корейцы сами организовывали этнографические экспедиции и собирали местечковый фольклор в деревнях полуострова. Тем не менее многие сюжеты оказались потеряны, другие вобрали в себя характерные приметы позднего времени и новых религий, а третьи существуют в таком многообразии, что трудно установить, какая из историй лежит в основе.

Для изучения же истоков корейской мифологии самые важные письменные источники — это книги о периоде так называемых Трех государств (Самгук): «Исторические записи Трех государств» («Самгук саги») и «Оставшиеся записи о Трех государствах» («Самгук юса»). Казалось бы, полный комплект: и исторические хроники, и все, что к ним трудно было отнести, — истории о чудесах, удивительных и загадочных событиях. В чем подвох? Подвох в том, что обе книги повествуют о том, что случилось задолго до их создания. «Исторические записи Трех государств» были составлены придворным историографом Ким Бусиком в XII веке, а «Оставшиеся сведения о Трех государствах» принадлежат кисти буддийского монаха Ирёна, который жил в XIII веке. А те самые Три государства, о которых в сочинениях идет речь, благополучно существовали с I века до н. э. по VII век н. э. Назывались государства Когурё, Пэкче и Силла. Хотя, положа руку на сердце, признаем, что вообще-то их было четыре: государство Кая, хотя и оставило для нас интересные мифы, было уничтожено совместными усилиями Пэкче и Силла. Так что можно предполагать, что не все было именно так, как описывали Ким Бусик и Ирён, но при отсутствии иных корейских хроник нам остается только верить им на слово.

В этих книгах мы можем прочесть о чудесном рождении правителей первых корейских государств и правлении их потомков. Харизматичный лучник Чумон, странники Пирю и Онджо, удивительный малыш Хёккосе… Благодаря мифам ярче становятся не только их дела, но и мышление корейцев в раннюю эпоху, их система ценностей и ожидания от правителя. Ведь не бывает лишних чудес — бывает недостаточно легитимности. А потому в Средневековье, где не знали о голосовании и выборах, обязательно следовало объяснять простому люду, что тот или иной правитель выбран Небом, — и чем больше тому доказательств, тем лучше. Полный комплект всех элементов чудесного рождения, которые не считаются ни с географическими особенностями регионов, ни с логикой и развитием религиозных верований на полуострове, представлен в сконструированном позднем мифе о происхождении короля Ван Гона. Основатель новой династии должен был превосходить всех современников, и анонимные чиновники, которым, хочется верить, платили рисом за каждый иероглиф, на комплименты не поскупились. Проблема лишь в том, что биография Ван Гона и его предков записана в королевской летописи «История Корё» («Корёса») и потому представляет собой официальное изложение вымышленных событий.

Каменный страж и его конь перед гробницей короля Чумона (Тонмёна) в Пхеньяне, КНДР.

yeowatzup. Tomb of King Tongmyong, Pyongyang, North Korea.jpg. 27 September 2008. Wikimedia Commons. Лицензия: Creative Commons Attribution 2.0 Generic

Не хотим королей, хотим дела и заслуги военных или гражданских чиновников и чудеса буддийских монахов? «Исторические записи Трех государств» и «Оставшиеся сведения о Трех государствах» снова в деле! Максимальное погружение, максимальная детализация, но главное правило все то же: если источник написан много позже излагаемых событий и для определенной аудитории, не стоит принимать все факты в нем на веру.

Позднее, с XII и вплоть до ХХ века, о мифах корейского Средневековья нам рассказывают произведения жанрапхэсоль— развлекательные собрания историй, где наравне с географическими очерками могли присутствовать рассуждения о поэзии и прозе, а рядом — этнографические зарисовки от лица очевидца. А еще там есть лисы. Те самые лисы-оборотни, которых сейчас так часто вспоминают в фильмах, сериалах и книгах.

Корейские чиновники на досуге писали личные развлекательные произведения и собирали фольклор, легенды и предания. Нередко двигали ими не амбициозные замыслы, а обыкновенная скука: что еще можно делать в глуши, вдали от развлечений и друзей? Все чиновники прекрасно умели писать стихи и прозу на классическом китайском языке, обладали чувством языка и широтой кругозора, легко цитировали чужие китайские и корейские сочинения, пересыпали отсылками на другие — корейские и китайские — сочинения. Так заметки постепенно превращались в интересные произведения и находили своих читателей. Поэтому если лень — двигатель прогресса, то скука — двигатель фэнтезийных миров корейских средневековых авторов.

Закономерно, что так в корейских мифах можно обнаружить два культурных пласта: исконно корейский, но различный по регионам, и китайский, связанный с распространением на Корейском полуострове с IV века буддизма и конфуцианства. И именно потому, что все корейские произведения, в которых включены мифы, были созданы в период расцвета буддизма и конфуцианства, трудно выявить первоначальную канву корейской мифологической модели. Трудно, но мы попробуем!

Увидел во сне дракона, значит, жди дорогого сына!

Повесть о Хон Гильдоне (Хон Гильдон чон, XVI век)

У многих народов есть сказания о том, как появился мир и как появились первые люди. Некоторые из таких сказаний записаны, другие нет. Некоторые из них широко известны, другие не достигали ничьих ушей за пределами общины. К какому типу можно отнести корейские мифы о сотворении мира? Насколько хорошо они были известны обывателям? Кем распространялись и как?

Начать повествование о корейской мифологии необходимо прежде всего с собственной корейской шаманской культурымусок, которая и сохранила для нас в своих песнях и ритуалах отголоски прошлого. И именно благодаря шаманкам и шаманам мы сейчас знаем хотя бы некоторые из старинных мифов о сотворении мира. Эти мифы передавались в устной форме через шаманские песнимуга, исполнявшиеся во время камланий, которые назывались (и называются)кут.

Кут— большое шаманское камлание, ритуал. Во время кута исполняются шаманские песни.

Муга— корейские шаманские песни. Другое название —понпхури. Дословно это можно перевести как «развязывание основы», гдепон— «основа», апхури— форма от глаголапхульда(«освобождать», «распутывать»). Иногдапонпхуриможет записываться какпхури.

Мусок— общий термин для всех шаманских практик на Корейском полуострове.

Шаманская традиция

Шаманка.

National Folk Museum of Korea

Важно также, каким образом шаман или шаманка могли встать на свой мистический путь: по наследству или благодаря некой болезни духовсинбён?На севере Корейского полуострова было меньше наследственных шаманских семей, но больше тех, кто пришел в шаманизм через «синбён». На юге же ситуация полностью противоположная. На юге Корейского полуострова и острове Чеджудо проживали наследственные шаманки и шаманы, которые передавали шаманские традиции своим детям с малых лет. Поэтому и сохранность традиционной шаманской культуры там выше.

Хотя стоит признать, что в ХХ веке, особенно после корейской войны (1950–1953), многие шаманки и шаманы переселялись, а некоторые традиционные практики были утрачены уже в первой половине ХХ века.

Так вот, существуют две группы сюжетов.

Первая группа — мифы о сотворении мира, распространенные на Корейском полуострове. К ним относят восемь разных сюжетов. Эти мифы, исполняемые в песенной форме, корейские ученые собрали в период 1920–1980-х годов, и некоторые из песен сохранились только на бумаге. Эти восемь сюжетов ученые далее группируют в блоки по региональному распространению: четыре северных мифа, три восточных и один, широко известный в западной и центральной частях Корейского полуострова.

Давайте посмотрим, какие это мифы и где они распространены.

[1], [2], [3]

Таким образом, мы видим, что часть песен, записанных фольклористами в 1920–1930-е годы, исполнялись шаманками и шаманами как отдельные ритуальные песни, в то время как другие связаны с большим «Песенным сказом о Чесоке» и дошли до наших дней именно в контексте его нарратива. Впрочем, некоторые из песен (как, например, «Песнь о сотворении мира», 1923, или «Кут совершенномудрого») были исполнены всего единожды, поэтому известно лишь о существовании песни, но не о степени ее распространения по региону.

Что касается второй группы мифов о сотворении мира, то это всего одна шаманская песня. Зато какая! Она называется «Песенный сказ о Небесном владыке» («Чхонджи-ван понпхури»). Песню по-прежнему исполняют во время некоторых камланий, и она широко известна. Почему же ее выделяют в отдельную группу? Потому что песня одна, а вариаций — множество. Разве так бывает? Конечно!

Танец шаманки. Художник Син Юнбок.

Kansong Museum of Art / Wikimedia Commons

Исторически шаманки и шаманы, призывая духа, исполняли песни и танцы для ублажения духа, его развлечения, задабривания. Коммуникация между шаманками и шаманами на полуострове была развита не слишком хорошо, поэтому песни могли изменяться по ситуации. Кроме того, они не были записаны и передавались от шаманки-наставницы «духовной матери»син-омоник ее ученицам и ученикам — «духовным детям»син-тталь. Заучивался текст, заучивались движения. И все же каждое выступление уникально, каждое обращение к духу требовало индивидуального подхода. Да и во время камлания шаманки и шаманы часто так быстро или громко проговаривали текст, что его было трудно разобрать (некоторые современные шаманки признавались, что порой забывали слова или строки и подменяли их другими). Поэтому при отсутствии единого текста песни менялись. Эта практика совершенно нормальна, поскольку ключевая задача ритуала — коммуникация с духом — в большинстве случаев благополучно осуществлялась, несмотря на спонтанные изменения в речитативах.

Так и с «Песенным сказом о Небесном владыке». На данный момент обнаружено двадцать разных вариантов мифа. Самый ранний из них датируется 1930-ми годами, а самый новый — 2017 годом!

Рассмотрим по очереди самые популярные шаманские мифы о сотворении мира и разберем их варианты.

Миф первый. «Песнь о сотворении мира» («Чхансега»)

Много сотен тысяч веков назад не было ни неба, ни земли. Было ничто. Был хаос. Беспросветная тьма, бесконечная и безначальная. Из хаоса появился гигант Мирык. Мирык отделил небо от земли и подставил под него четыре медные колонны. Огляделся и, увидев два солнца и две луны, оставил на небосводе одно солнце и одну луну, а лишние светила превратил в звезды.

Довольный результатом, Мирык решил приодеться. Негоже создателю мира разгуливать неглиже. Поэтому из длинных плетей пуэрарии Мирык смастерил одежду. Пока возился с созданием, пока подбирал крой и фасон, проголодался. Вспомнил, что забыл сделать телеги для доставки еды, да и саму еду. Создал тогда Мирык деревья и птиц, цветы и животных. На первое время хватало: можно было есть фрукты и ягоды, что росли повсюду в изобилии. Но творец никогда до конца не доволен своей работой, вот и Мирык подумал, что в этом прекрасном мире не хватает огня и чистой воды.

Конечно, можно было поднапрячься и создать их самому, но Мирык понадеялся, что какие-то умные существа изобрели все до него. Из любопытства хотя бы. Самым умным показался кузнечик. Поэтому Мирык спросил его: «Знаешь ли ты, где найти огонь и воду?» Кузнечик не знал, потому что никогда не задумывался об этом. Он был мал и довольствовался росой и солнечным светом. Поэтому кузнечик посоветовал Мирыку обратиться к лягушке, которая сидела на листе лотоса в пруду, но все обо всех знала и обо всем имела собственное мнение. Такое умное существо наверняка расскажет Мирыку об огне и воде! Но и лягушка не оправдала ожиданий. Она готова была поделиться новостями о мошках и комарах, но огонь и чистая вода совсем ее не интересовали. Напоследок посоветовала лягушка спросить у мыши: та постоянно голодна и потому повсюду сует свой нос. Нашел Мирык крохотную серую мышку. Она чуть не затряслась от страха, увидев гиганта. Но стоило Мирыку объяснить свою проблему, как мышь приосанилась. «Что мне будет, если я помогу тебе?» — пропищала она, давая понять, что владеет ценной информацией. Очень ценной. Такой ценной, что создатель мира должен еще постараться с наградой. Возможно, мышь действительно была умна. А возможно, Мирык перестарался с совершенствованием мира и забыл создать чувство самосохранения у мелких грызунов. Но демиург он был добрый и бескорыстный, поэтому пообещал мыши, что отдаст ей на откуп все хранилища мира. Не то чтобы у

Захотел тогда Мирык создать людей. В одну руку он взял золотое блюдо, а в другую — серебряное. Распрямился во весь рост, обратился к небу и запел. С неба, словно привлеченные его песней, на блюда упали насекомые. Пять упали на золотое и пять — на серебряное. Миг — и из насекомых появились люди. Из тех, что на золотое блюдо упали, появились мужчины. Из тех, что на серебряное, — женщины. Люди научились готовить пищу и шить одежду, строить дома и заботиться о детях. Мирык радовался, глядя на них. Не было ни зависти, ни зла, ни обид меж ними. Разные семьи, жили они все сообща и заботились друг о друге как о самих себе.

Но появился из пустоты еще один всесильный гигант. Назвался он Сокка. Захотел он править миром, что создал Мирык. Захотел, чтобы подчинялись ему и животные, и природа, и люди. Едва появилась эта мысль в голове у Сокка, появилась она и в мире. Появилась в мире алчность, появилась зависть, появилась корысть. Сокка потребовал у Мирыка отступить и отдать власть ему, но Мирык лишь добродушно усмехнулся. Овладел тогда гнев Сокка — и проявился тотчас в мире.

Понял тогда Мирык, что чем больше раздражается Сокка, тем хуже становится всем вокруг. Поэтому решил Мирык устроить состязание, чтобы выиграл достойный. Если таковым окажется Сокка — пусть будет так. А если проиграет — так и спорить больше не будет. Сокка же, услышав о состязании, мигом возгордился и стал рассказывать о своих талантах. Так появились спесь и тщеславие.

Решили гиганты проверить свою силу. Но как именно? Деревья с корнем рвать скучно, реки вспять поворачивать мокро, горы крушить муторно. Взяли Мирык и Сокка по цепи драгоценной и по кувшину. У Мирыка цепь и кувшин золотые, а у Сокка — серебряные. Каждый из гигантов обвязал кувшин одним концом цепи и, держа в руке другой конец, бросил груз в морские волны. Тут ведь как: и узел завязать надо умеючи, и цепь держать крепко, чтобы кувшин в пучину не унесло. Не сказать чтобы навыки эти были нужны в управлении миром, но Мирык явно знал, что делает, потому что Сокка проиграл. Цепь вдруг натянулась, дернулась, и кувшин затонул, оставив в руках у разъяренного гиганта только несколько звеньев.

Потребовал тогда Сокка реванш. На сей раз, в разгар лета, решено было заморозить полноводную реку Сончхонган. Первым вышел Сокка и стал дуть изо всех сил, пытаясь пригнать облака и холодный воздух. Но река не замерзала даже зимой, и попытки Сокка оказались напрасны. Он едва держался на ногах и тяжело дышал, но Сончхонган не покрылась даже тонкой корочкой льда. Тогда отступил Сокка и вышел Мирык. Не пытаясь бороться с природой, он привел свой разум в состояние покоя и представил перед мысленным взором образ замерзшей реки. И воды Сончхонган, подчиняясь его желанию, обратились в лед. Такой толстый и плотный, что по нему можно было идти, как по полю. Сокка ничего не оставалось, как смириться со своим поражением и убраться во тьму, откуда пришел.

Но гигант не унимался. Он потребовал новое испытание, и Мирык, который не любил спорить, согласился и на этот раз. Чтобы управлять миром, важно понимать ценность жизни. Поэтому договорились Мирык и Сокка вырастить из своего колена по цветку.

Каждый, кто хотя бы раз пытался вырастить цветок из семечка или хотя бы в школе наблюдал за ростом репчатого лука, знает, что это процесс небыстрый. Вот и Мирык прикрыл глаза и заснул, пока из его колена поднимался тоненький росток. Сокка сидел рядом и с завистью смотрел за формированием листьев и бутонов. У Сокка же колено оставалось лысым и гладким, как яичная скорлупа.

Решил тогда Сокка, что хочет Мирык его обмануть, — в современном мире мы бы назвали это проекцией. Но в древнем мире таких слов не знали, хотя благодаря Сокка эмоцию испытывать уже научились. Чем больше Сокка сидел и думал о том, как Мирык зол и коварен, тем больше поднималась в нем ярость. Вскочил тогда Сокка, вырвал расцветший пион и посадил себе на колено, словно и должен он там быть. Мирык проснулся и сразу понял, что произошло.

Сокка гордился тем, что смог выиграть, пусть и обманным путем. Мысленно он хвалил себя за хитрость и не видел ничего в том дурного. А Мирык понял, что устал. Устал соревноваться с тем, кто не умеет проигрывать и ради победы готов пойти на подлог. И пусть не хотел Мирык расставаться с любовно созданным им миром, другого варианта он не видел. Прощаясь с Сокка, Мирык лишь напомнил ему, что у цветка не было корней, потому что цветок был сорван. А значит, он завянет через десять дней и не сможет никогда расцвести. То же будет и с миром, если Сокка будет нести в него гнев, злость, алчность, зависть, обман и другие темные чувства.

Но Сокка лишь посмеялся над Мирыком. Время же подтвердило, что Мирык был прав, — но он ушел, и всем и сейчас управляет безнравственный Сокка.

У этой песни нет хорошего конца. Напротив, она подтверждает тяготы человеческой жизни и несовершенство мира. Почему так? Потому что такова реальность. В том числе того мира, в котором жили крестьяне, поклонники шаманизма. Обратим внимание на имена двух гигантов — Мирык и Сокка. В данном случае они не имеют специального значения, но в буддийском контексте Мирык — это будда Майтрейя, а Сокка — Шакьямуни.

Мирык / Майтрейя нам еще неоднократно встретится на страницах книги. Это будда грядущего, который появится, когда учение Будды Шакьямуни будет забыто. Он почитается всеми школами буддизма как учитель человечества, который установит эпоху мира, любви и процветания, пребывая сейчас на небесах Тушита. А то, вы видите, не справляется, судя по этой песне, Сокка.

Каменное изображение стоящего бодхисатвы Майтрейи. Храм Кванчхокса.

National Folk Museum of Korea

Влияние буддизма на шаманские практики начинается уже в первых веках

Но обратим внимание, что если считать Мирыка буддой Майтрейей, то его уход оказывается временным. Когда Сокка совсем перестанет справляться с человеческими тяготами, то Мирык / Майтрейя вернется и, уничтожив тьму и хаос, снова создаст новый мир. Это ожидание мы будем видеть и в других историях.

Теперь перейдем к следующему мифу. Может быть, что-то вам покажется похожим — это неслучайно! Мифы существовали в устной традиции и влияли друг на друга.

Миф второй. «Песенный сказ о Небесном владыке» («Чхонджи-ван понпхури»)

Давным-давно, когда начался только первый круг первого цикла времен, в первый день первого месяца появилось бескрайнее небо. На второй день второго месяца второго года возникла земля. Сначала они соприкасались, но со временем зазор между ними все рос, пока не стали небо и земля различны. Но небо не забыло о земле. Оно посылало на землю дождь, посылало росу. Земля впитывала их и давала жизнь всему сущему.

В темном мире появились первые звезды. Еще тусклые, они никак не могли осветить мир. И тогда появился… петух. Конечно же, это был небесный петух на специальном небесном насесте. Он кукарекал изо всех сил, и небо на востоке стало светлеть. Тогда Небесный владыка решил помочь миру и послал два солнца и две луны.

Послать послал, а ценные указания дать забыл. Или, как сейчас правильнее, промпт не дал. И как пришли светила парами, так парами они и выходили на небосклон. Днем два солнца, а ночью две луны. Поэтому днем было слишком жарко, а ночью — слишком холодно. Небесный владыка явно любил игры на выживание, поэтому больше в дела нового мира не вмешивался. Тем временем в этой безумной чехарде появлялись растения, животные и в конце концов — люди. Приспособились они к постоянной смене температуры, но оставалась еще одна сложность: все в этом мире умели говорить. И растения, и животные, и, конечно, люди. Шум, гвалт, гомон. В этой суете не сразу и заметишь, что мертвецы на тот свет не уходят. И не потому, что у них остается большое важное дело, как в традиционных историях о призраках, а потому, что нет «того света», не сделали его. Небесный владыка подустал от шума и перенаселения и собрался было создать «тот свет», но оказалось, силы его простирались исключительно на небесные чертоги. А земля осталась сама по себе.

Небесный владыка в этой истории ни в коем случае не злодей, поэтому, обнаружив ограничение своих возможностей, стал думать, как его преодолеть. И однажды приснился ему сон. В этом сне сияли на небе пара солнц и пара лун. Смотрел-смотрел он на них во сне да и проглотил из каждой пары по одному светилу. Проснулся Небесный владыка и понял, что сон тот особое значение имеет. Но думают великие люди нестандартно. Обычный же человек как: приснится сон о том, как избавиться от одной из бед, — так сразу проснется, ноги в руки и бегом творить гармонию. Небесный же владыка потому и владыка, что подумал не о сиюминутном решении, а о долгосрочном: решил он, что нужны ему два сына. И одного из сыновей он пошлет управлять миром живых, а другого — миром мертвых. Профессионалом делегирования был Небесный владыка.

Поэтому, отложив в сторону дела насущные, занялся потенциальный жених подбором кандидаток себе в жены и будущим детям в матери. По основному критерию — жить на земле — подходило много девушек, но выбрал Небесный владыка скромную и красивую девицу Чхонмэн. Жила она одна-одинешенька в бедной хижине и, когда спустился к ней Небесный владыка, ужасно смутилась. Ни рисинки нет на ужин, а тут еще и гость необыкновенный! Поспешила Чхонмэн к соседу, богачу Сумёну.

По дороге на свадьбу. Картина из альбома жанровой живописи Ким Хондо.

National Museum of Korea

Сумён одолжил ей рис, но в мешке почти половина оказалась песком. Лжив был Сумён и крайне жаден. Вернуть-то Чхонмэн должна была рис чистый! Знала об этом Чхонмэн, да выбора не было. Гостю в доме не откажешь, а с долгами она как-нибудь разберется. Промыла Чхонмэн рис не один и не два раза. Вымыла почти весь песок и из остатков риса приготовила кашу. Небесный владыка приступил к трапезе, но романтический момент так и не наступал. Каша скрипела на зубах, на языке оставался посторонний привкус. Небесный владыка и не знал, что хуже: взять в жены хозяйку плохую или скаредную. Задавал он вопросы так и эдак, и Чхонмэн призналась, что рис дал ей сосед. Рассказала и о его скупости, бесчестии и зависти. Вошла в раж и вспомнила все темные дела детей и жены его. Небесный владыка не знал, что люди могут быть настолько злы. Рассвирепел он и решил уничтожить Сумёна и его семью, надеясь искоренить зло на земле. Призвал вестников грома и молнии, духа огня и приказал разобраться с Сумёном и его семьей. Тотчас в очаге дома поднялось пламя и стало сжирать изнутри комнату за комнатой. В небе сверкнула молния и ударила в Сумёна, изжарив его до самых костей. А члены семьи Сумёна в одночасье обратились в насекомых!

История умалчивает, преподнес ли Небесный владыка девице Чхонмэн подарок на свадьбу, но как минимум от долгов ее он избавил. Однако счастье молодых длилось недолго: Небесный владыка вскоре покинул Чхонмэн и вернулся на небо. Как мы помним, спускался он на землю не из-за большой любви, а прагматизма ради. Но урок с лишними светилами научил его давать внятные ценные указания, поэтому Небесный владыка проинструктировал Чхонмэн, что родятся у нее два сына и одного следует назвать Тэбёль-ван, а другого — Собёль-ван. «Большое разделение» и «Малое разделение». А как подрастут дети, пусть приходят. В качестве отцовского наставления и грин-карты передал Небесный владыка им два тыквенных семечка.

Инструкция была четкая, и родила Чхонмэн двух близнецов. Старшего назвала Тэбёль-ван, а младшего — Собёль-ван. Хотя они не знали, кто их отец, вели

Небесный владыка к тому времени уже продумал наперед, что старший сын, Тэбёль-ван, станет управлять миром живых, а младший, Собёль-ван, возьмет на себя мир мертвых. Но Собёль-ван не оценил открывающиеся перспективы и попросил пересмотреть план. Он предложил брату сойтись в интеллектуальном споре. Кто выиграет, тот и будет управлять миром живых. Умный же должен быть человек, не пенек трухлявый.

Тэбёль-ван, конечно, подозревал, что игру младший брат предложил именно для того, чтобы в ней выиграть, но мама с детства твердила, что младшим надо уступать. И Тэбёль-ван согласился, но с условием, что будут они разгадывать загадки, — и чур он задает. Собёль-ван согласился и чуть в ладоши не захлопал от радости.

«Какое дерево всю жизнь не роняет листья, а какое роняет?» — зашел Тэбёль-ван нестандартно, с ботаники. Но младший брат тоже проводил в огороде много времени, поэтому нашелся с ответом: «Не роняют деревья с короткими междоузлиями, а роняют — с полыми стволами». Тэбёль-ван парировал: «Бамбук и тростник тоже полые внутри, но листья у них не осыпаются». Умолчав о правильном ответе, Тэбёль-ван уже решил было, что игра закончена, но младший брат попросил дать ему еще один шанс. А мы помним, что Тэбёль-ван был старшим и потому не мог не уступить.

«Отчего трава на холме растет медленнее, чем в низине?» Еще один вопрос из области ботаники, и снова Собёль-ван спешит с ответом: «Весной, когда дует ветер и идут дожди, землю с холмов смывает вниз, оттого трава на высоте растет хуже». Да, Собёль-ван смыслил в вершках и корешках. Но Тэбёль-ван знал, что побеждает самый парадоксальный ответ, поэтому парировал: «На голове человека волосы вырастают длинные, а на ступнях почти не растут». Младший брат понял, что проиграл.

Но не отступил. Он предложил Тэбёль-вану еще одно состязание — на сей раз перейти от теории к практике. Мир живых требует знаний о том, как о жизни заботиться, а потому Собёль-ван предложил вырастить цветы. Братья взяли семена цветов и два кувшина — серебряный и латунный. Ждать пришлось недолго. Скоро проклюнулись зеленые ростки и появились первые крохотные листочки. Цветок Тэбёль-вана рос и рос, и скоро на длинном стебле появились бутоны. Цветок же Собёль-вана зачах и засох. И вновь младший брат проиграл.

И вновь не отступил. Он предложил Тэбёль-вану еще одно испытание, — как говорят, «последнее-распоследнее». И Тэбёль-ван снова не отказал. Испытание называлось «Кто быстрее уснет», и, конечно, старший брат постарался выиграть и здесь. Тэбёль-ван заснул глубоким сном, а Собёль-ван, который только притворился спящим, открыл глаза и подменил цветы. Свой, чахлый и сухой, он поставил на место пышного цветка Тэбёль-вана. Уже празднуя победу, Собёль-ван поднял шум и разбудил старшего брата. Едва тот увидел кувшины, как сразу понял, какие на самом деле в испытании были правила. Но спорить не стал и отправился в новый мир мертвых, где предстояло еще устанавливать порядок, налаживать быт и бюрократию. Действительно, не младшего брата это дело.

Прощаясь, Тэбёль-ван предупредил Собёль-вана об опасных людях, которым не стоит верить: о ворах и разбойниках, об обманщиках, об убийцах и клеветниках. Собёль-ван уже предвкушал, как станет управлять миром живых, и едва слушал брата. Он ожидал почести и славу, пиры и поклонение. Но стоило спуститься на землю, как Собёль-ван искренне пожалел, что вмешался в план Небесного владыки. Хаос на земле был невероятный! На небосклон всходили два солнца и две луны, поэтому было то слишком жарко, то слишком холодно. Все живые существа разговаривали — и люди, и животные, и даже деревья! Нельзя было приготовить обед, не став чьим-то мучителем. А некоторые звери и сами были рады пугать людей, обещая жестокую расправу. Повсюду творилось беззаконие: люди убивали и грабили друг друга, причиняли друг другу зло и радовались этому. Но хуже всего было то, что бок о бок с живыми постоянно жили мертвые, которые не знали, что они мертвые, и не хотели уходить.

Собёль-ван пытался справиться с ношей, которую сам на себя и навесил, но это оказалось слишком трудно. Он мог справиться с малым делом, но не понимал, как может помочь всему миру. Поэтому пришлось ему идти каяться к старшему брату, который в полупустом мире мертвых уже начал наводить порядок. Собёль-ван боялся, что Тэбёль-ван станет насмехаться над ним из-за неудачи, но Тэбёль-ван спокойно занял его место и стал спасать ситуацию, как и должен делать старший брат.

Начать Тэбёль-ван решил с лишних светил. Тех самых, что когда-то создал Небесный владыка, да не мог потом убрать. Тэбёль-ван взял лук и стрелы и утром одним метким выстрелом сбил одно из солнц, а ночью — одну из лун. Тут же воцарилась в природе гармония, и люди больше не мучились от жары и холода.

Шаманская картина ирвольсиндо с изображением божеств солнца, луны и звезд.

Jeju National Museum

Следом Тэбёль-ван решил отделить людей от животных и растений. Только людям он решил сохранить язык, чтобы они могли создавать и передавать свои знания и культурные традиции. Для этого он собрал сосновую кору, высушил ее, растер в порошок и рассыпал по земле. Тотчас стало тихо — только люди сохранили речь, а животные и растения онемели.

Оставалась третья сложная задача — отделить живых от мертвых. Для этого Тэбёль-ван взял весы. На одной чаше лежали сто кын, что в современной мере можно приравнять к пяти-шести килограммам. На другую же он помещал всех взрослых людей по очереди. Чей вес был меньше ста кын, того Тэбёль-ван считал духом и отправлял в мир мертвых. Чей вес был больше ста кын, признавался живым.

Так наконец воцарился в мире порядок. Тэбёль-ван стал управлять миром живых, а его младший брат, Собёль-ван, как и задумывал Небесный владыка, спустился в мир мертвых и помогал каждому в его проблеме.

Это был второй корейский миф

Кроме того, в первом мифе гиганты не участвуют в жизни людей. Они именно демиурги и создают как материальные объекты, так и эмоциональный диапазон человеческой души. Во втором же мифе Небесный владыка принимает минимальное участие в построении жизни на земле и контроле над ней. Более того, он берет в жены земную девушку! Обратим внимание, что, хотя Небесный владыка и карает богатого соседа Чхонмэн, он никак не искореняет корысть и обман в мире. Эти человеческие характеристики появляются сами собой как двойственность жизни: если есть скромность, будет распущенность, а забота о ближнем превратится в корысть и расчет.

Сейчас мы познакомились с классической историей о Небесном владыке и его детях. А теперь давайте посмотрим на шаманскую песню острова Чеджудо, которая была записана в 1937 году[4]. Я передам ее содержание в прозе.

В мире людей жил богач Сумён, и был он крайне порочен. У него было девять лошадей, девять быков и девять свирепых собак. И хотя он унижал людей, они не могли ничего с ним сделать. Как-то предстал во сне Сумён перед Небесным владыкой и высокомерно заявил: «Да разве сможет в этом мире кто-то меня поймать?»

Небесный владыка удивился таким словам и сам спустился в мир людей. Он явился духом на зеленую ветвь ивы у ворот дома богача и приказал десяти тысячам призрачных воинов наслать дурные знамения. На крыши домов забрались быки и стали топтать черепицу и солому. Корзины и горшки, будто обретя ноги, стали перемещаться по двору. Но богач Сумён даже не испугался.

Тогда Небесный владыка обмотал голову Сумёна той же повязкой, что была у него самого на голове. Переложил тяготы всего мира на корыстного злодея. И заболела у Сумёна голова так сильно, что велел позвать он палача: «Ах, как сильно болит! Возьми топор и помоги мне!»

Ни извинения, ни оправдания. Так Небесный владыка понял, что голова головой, а Сумён в делах своих не раскается. Поэтому вернул он повязку на свою голову и крепко задумался, что делать. Выходило, что не наказать Сумёна в один день, — пришлось стать человеком на время и искать себе приют. Но был Небесный владыка неприхотлив в быту, потому решил переночевать в домишке по соседству, что принадлежал старухе Пэкчу.

«Я тут переночую», — поставил он перед фактом хозяйку дома, но старуха покачала головой: «Этот дом слишком беден для Небесного владыки». Но Небесный владыка ответил, что ему достаточно и соломенной подстилки. Старуха Пэкчу вновь покачала головой: «У нас даже нет плошки риса». Тогда Небесный владыка направил ее к Сумёну и сказал, что самому владыке богач не откажет. Так и вышло: Пэкчу приготовила рис, угостила им Небесного владыку и его десять тысяч невидимых воинов.

Ночью, когда Небесный владыка уже спал, его волос коснулся яшмовый гребень. Он проснулся, но виду не подал. Лишь спросил утром, кто это был.

«Это моя дочь», — ответила старуха Пэкчу и позвала ее. Вошла девушка, красивая, как небожительница. Небесный владыка не мог отвести от нее глаз. И стали с тех пор Небесный владыка и дочь старухи жить как муж и жена. О Сумёне все и позабыли.

Но длилось счастье всего три дня, а затем Небесный владыка собрался в свои чертоги. Закончился отпуск, закончилась командировка. «Как же мне жить без Вас? Как быть, если у нас будут дети?» — волновалась дочь старухи. «Ты, моя жена, — отвечал ей владыка, — будешь править земным миром, как Паги-ван. А когда у тебя появятся дети, назови их Тэбёль-ван и Собёль-ван. Я оставлю для них семена, по которым мы сможем найти друг друга. Скажи, чтобы посадили они эти семена в день быка первого лунного месяца. На четвертый день протянутся лозы до самого неба. Там я их и встречу».

На этом и распрощался владыка с дочерью старухи. А девица действительно год спустя родила двух сыновей. Когда им было по семь лет, явились они к матери и спросили, где их отец. «Он Небесный владыка, — отвечала им она. — Возьмите эти семена тыквы и посадите их в день быка в первый лунный месяц, тогда сможете вы его увидеть».

Так дети и сделали, и на четвертый день к самому небу потянулись лозы. По ним поднялись братья на самый верх, где и встретили владыку. Он не бросился с расспросами о том, как жили они эти годы, — и так следил за каждым их шагом. Но все же, хоть и знал, кто они такие, напустил суровый вид и стал расспрашивать, как зовут братьев и откуда они родом.

Когда назвались Тэбёль-ван и Собёль-ван, поведали о своей матери и чудесных тыквенных семенах, то наконец Небесный владыка принял их как детей своих. Но оказалось, вместо семейного ужина и прогулок по императорским чертогам ждет их работа — тяжелая и вечная. Пожелал Небесный владыка, чтобы дети его стали ответственны за судьбы людей в мире живых (за удачу и несчастье, добро и зло, правосудие и наказания) и гармонию в мире мертвых, потому что дети Небесного владыки не могут быть обычными детьми: не для того их создавали.

А чтобы сохранить иллюзию выбора, решил Небесный владыка провести испытания. Дал он им серебряные горшки и семена: «Чей цветок расцветет — тот будет управлять миром живых. А тот, у кого зачахнет, — миром мертвых». Братья посадили семена, и поднялись цветы. У Тэбёль-вана в горшке скоро оказался прекрасный пион, а у Собёль-вана — сухой и чахлый стебелек, потому повелел Небесный владыка старшему сыну управлять миром живых, а младшему — миром мертвых.

Но Собёль-ван негодовал. Он хотел остаться в мире живых, чтобы наказать Сумёна, который все еще мучил людей и богател за чужой счет. Собёль-ван знал, что его брат, Тэбёль-ван, слишком добр и не сможет, как подобает, покарать злодея.

«Старший брат, давай поспим перед долгой дорогой», — предложил Собёль-ван. Тэбёль-ван согласился, и братья расположились в одной из комнат небесного дворца. Серебряные горшки стояли тут же, рядом с их ногами. Дождался Собёль-ван, когда заснет старший брат, и подменил горшки. Через некоторое время он разбудил Тэбёль-вана и указал, что цветок-то его завял. Но Тэбёль-ван тут же понял уловку

Собёль-ван извинился и предложил сыграть в загадки. Тэбёль-ван согласился и приготовился отвечать. «Почему зимой лепестки камелии не осыпаются, а при увядании опадает сам цветок?» — «Они не опадают, потому что полые внутри». — «Почему тогда опадают листья бамбука, если бамбук тоже полый?» Тэбёль-ван не знал ответа. «Почему зерно плохо растет в горах, но хорошо — на полях внизу?» — «Вниз течет с гор вода, поэтому зерно в полях хорошо растет». — «Значит ли это, что то, что наверху, хуже, чем то, что внизу?» Тэбёль-ван снова не нашелся с ответом и признал свое поражение.

Собёль-ван тихо произнес в ответ: «Брат, если ты выше и старше, но не справляешься, разве не будет хорошо, если смогу справиться я, кто ниже и младше?» Тэбёль-ван замолчал, а потом кивнул: «Хорошо, управляй миром живых, а мне достанется мир мертвых. Пусть наши цветы так и останутся перепутаны».

Когда Собёль-ван стал управлять миром живых, он сразу направился к дому богача Сумёна. «Ты слишком много творил беззакония и мучил людей. Я не прощу тебя». С этими словами Собёль-ван создал помост и топор. Своими руками он заточил острие и сам казнил Сумёна. Но и этого ему показалось мало — он раздробил кости и плоть злодея и развеял их по ветру. Они разлетелись как комары, мошки, клопы и мухи. После того как был казнен Сумён — да так, что и следа от него не осталось, — Собёль-ван стал учить людей вести себя правильно и различать добро и зло. Так мир людей остался в руках младшего брата.

От оригинального мифа остались братья, рожденные от союза земной девушки и Небесного владыки, и человеческое зло, воплощенное в богаче Сумёне. При этом Небесный владыка показан не как демиург, а как некий сильный дух, который стремится к установлению гармонии, но не готов брать на себя роль судьи. Именно младший брат, Собёль-ван, чей цветок засох, оказывается способен на управление миром, поскольку понимает значение жизни и смерти и готов брать на себя сложные решения.

Обратим внимание, что эта версия песни была записана в Колониальный период (1910–1945), когда Корея была японской колонией Тёсэн. В этот период постепенно уничтожалась традиционная корейская культура, в том числе шаманские практики. Поэтому в данном случае, как мне кажется, можно говорить и о том, что песня прямо указывает на невозможность достижения блага для всех без жертв и что идеальный гармоничный мир невозможен, поскольку изначально один из братьев был готов к обману во благо. Кроме того, этот эпизод оставляет и философское послевкусие: насколько далеко можно зайти ради великой идеи? Корейские борцы за освобождение, в числе которых, например, Ан Джунгын (1879–1910), считали, что достижение цели оправдывает любые средства.

И прежде чем перейти к следующему мифу, посмотрим еще одну шаманскую песню, которую можно перевести как «Слова чаши с подношением» («Сиру маль»). Она существует в одном экземпляре и первый раз записана в 1937 году, опубликована позднее — в 1980-х. Я снова запишу ее в прозе.

Сиру.

National Folk Museum of Korea

Развлеку я сейчас великих гостей! Гостей, что прибывают на зов чаши с подношением! Духи деревни, духи города. Развлеку их сейчас! Приходят они с семью звездами Восточной Медведицы, семью звездами Южной Медведицы, семью звездами Западной Медведицы, семью звёздами Северной Медведицы, Венерой, Вегой и Альтаиром![5]

Когда пришел владыка Семи звезд? Когда на дубах росли хлеба, а на кустарниках — рис. Когда птицы в небесах и животные в лесах все могли говорить. А люди говорить не могли.

Тогда владыка Семи звезд из Небесных чертогов спустился в Земные чертоги и захотел посмотреть на дома и жителей в них. Луна, что поднималась на востоке, тогда тонула в речных водах на западе. По дорогам ходили звери, а в воздухе летали насекомые. Повсюду была жизнь, а вот домов жилых нигде не было. Но вот где-то на горизонте забрезжил огонек.

«Слуги мои, вы все слышите и везде бываете, — обратился владыка Семи звезд к животным, растениям и мошкаре. — Что там за свет вдалеке?» Отвечали ему его земные глаза и уши, что это дом девицы Мэхва[6], что стоит на сливовом поле. Приказал владыка Семи звезд повернуть лошадей и отправиться туда.

Вот добрался он до дома девицы Мэхва посреди сливового поля. Посмотрите только, как красива девица и почтительна! Приказала она привратникам отпереть замок и открыть ворота. На востоке в то время стоял мороз, на юге были холодные ночи. А в доме ее постель без постели и подушка без подушки. Провел владыка Семи звезд ночь в комнате девицы Мэхва.

В первую стражу[7] ей приснилось, что солнце взошло над ее правым плечом. Во вторую стражу ей приснилось, что луна взошла над ее левым плечом. В третью стражу ей приснилось, что синие и желтые драконы переплелись — и казалось, поднимаются они к Небесным чертогам.

Прошла ночь, тонкая полоска рыже-розового восхода показалась над восточной стороной. Владыка Семи звезд уже собирался уходить, когда девица Мэхва попросила растолковать для нее эти сны.

«Солнце, что появлялось над твоим правым плечом, — моя звезда судьбы. Луна, что появилась над твоим левым плечом, — твоя звезда судьбы. А два дракона — это знак того, что отныне ты носишь наших сыновей».

Ушел владыка Семи звезд, а девица действительно оказалась беременна. Она старалась заранее дать своим детям все самое лучшее. Не оставалась в дурных местах, не слушала пустых речей, не смотрела на отвратительное, не ела неаккуратно нарезанное, не стояла на одной ноге, не лежала на боку — и родила, как положено, через десять[8] месяцев. Старшего сына назвала она Сонмун, а младшего — Хумун. Фамилию им дала Сонсин, что значило «звездный дух».

В один или два года они научились ходить, в четыре или пять — говорить. А чуть позже пошли в школу. Но другие дети дразнили их безотцовщиной, и братья, не стерпев, однажды пришли к матери: «Мама, даже насекомые и животные знают, кто их мать и кто отец[9]. Почему же мы не знаем?»

Рассказала тогда госпожа Мэхва, что давным-давно спускался из Небесных чертогов владыка Семи звезд в свои Земные чертоги, хотел узнать о людях и их жизнях. А как стемнело, заночевал он в ее

Когда Сонмун и Хумун узнали о своем происхождении, то захотели познакомиться с отцом. А раз они наполовину божественные дети, то поднялись они на темных грозовых облаках к небу, пересекая мосты-радуги и ориентируясь на маяк — Полярную звезду. Затем пересели на белые облака и оказались в Небесных чертогах. Отыскали они владыку Семи звезд, и тот расспросил их, как зовут и какая их фамилия. Все рассказали братья, и признал в них владыка Семи звезд своих сыновей.

Так Сонмун стал управлять Великой Хан, а Хумун — Малой Хан[10]. В те времена были на небе две луны и два солнца. И тогда братья натянули стрелы на железные луки и сбили одно солнце и одну луну. Солнце повесили в одном дворце, а луну — в другом. И поклонились Будде в обоих дворцах[11].

Так и мы во всей Корее, к востоку от северного и южного морей, в любом городе и любом селении, вверяем себя духам.

Эта песня относится к типу песен-приглашенийчхонбэ. Шаманы и шаманки исполняют их для того, чтобы вовлечь духов в беседу. Бывают также песни-откровения, просьбы и благодарности[12]. Песня выполняет развлекательную функцию, что мы видим сразу в первых строках. При этом сюжет явно напоминает «Песенный сказ о Небесном владыке»: в центре истории — встреча божества со смертной девушкой, в результате чего появляются два брата, которым предстоит править некоторой частью мира. Конфликта в песне как такового нет, нет и испытаний. Зато есть бесправное положение женщины, которое оправдать можно только необходимым для сюжета функционалом: союз небесного и земного нужен для рождения героя-мироустроителя. Или, как во всех мифах выше, пары героев-мироустроителей.

Отдельно остановлюсь еще на солнце и луне, которые восходят за плечами Мэхва. Это популярное изображение женского духа-хранителя на шаманских картинахмусиндо. Таким духом могут быть как представительницы драконьей семьи, так и духи-хранительницы домашнего очага и запечатленные покойные шаманки, которые, как считается, помогают своим потомкам. Женщина обычно занимает центральную часть картины. Она одета в корейскую традиционную одеждуханбок, и за правым и левым плечами у нее солнце и луна. Кроме того, подобное положение, когда оба светила есть на картине, встречается нам на королевских ширмах «Солнце, луна и пять горных пиков» («Ирволь обондо»). Ширма ставилась за троном, и по центру, между солнцем и луной, которые оказывались как раз над плечами, сидел правитель государства. На картинах и на ширме, кроме солнца и луны, никогда нет указания на время: нет тени, нет бликов, нет объема. Это статичное положение, которое показывает контроль того, кто в центре, — будь то король или дух, — над временем и пространством[13].

Ширма с изображением солнца, луны и пяти горных пиков («Ирволь обондо»). Обычно ставилась за троном правителя и символизировала его центральное положение относительно пространства и времени.

National Palace Museum of Korea

В этой песне, как и в других песнях ранее, присутствуют лишние светила: два солнца и две луны. Подобный образ всегда характеризует нарушение естественного природного цикла и миропорядка, а значит, требует героя-мироустроителя. Хотя в пересказе «Песенного сказа о Небесном владыке» я подтруниваю над тем, что Небесный владыка сам ошибся в числе солнц и лун и переложил исправление своей ошибки на чужие плечи, на самом деле тут спрятано испытание. Только тот, кто может избавить мир от лишних светил, способен упорядочить хаос. На дисгармонию в корейских произведениях нам могут указывать неожиданные засуха или ливни: в первом случае — переизбыток энергии ян, а в другом — энергии инь (по-корейски читается как «ым»). Хотя в некоторых мифах Чеджудо парные светила — это не результат хаоса в управлении, а естественный ход вещей.

Другая популярная интерпретация появления лишних светил и затем избавления от них заключается в собственном развитии человеческой деятельности. Первые шаманские представления складываются, судя по всему, в бронзовый период — около X века до н. э. и позднее, — и человеку еще предстояло справляться с природой и подчинять ее себе. Избавление в мифах от лишних солнца и луны, которые создают то жару, то холод, может быть отражением того, как человек становится более самостоятельным и менее связанным с природными катаклизмами. Эта точка зрения также согласуется с нежеланием Небесного владыки решать проблему самостоятельно: его дети, люди, уже достаточно сильны, чтобы справиться с задачей.

Теперь перейдем к заключительной песне — «Песенном сказе о Чесоке», который связан с другими мифами о создании мира большим камланием-кут. Сказ существует в разных вариантах, да и с самим Чесоком не все ясно. Но когда речь идет о периоде «все получилось из великого ничто», трудно быть уверенным в деталях.

Понпхури «Песенный сказ о Чесоке» («Чесок-понпхури»)

Фабула, то есть последовательно и в хронологическом порядке выстроенные эпизоды этой песни, легко укладывается в идею «девушка встретила монаха — монах чудесным образом заставляет девушку забеременеть — у девушки рождается ребенок». Вопрос в том, на каком из этапов появляется Чесок, кто он такой и сколько их — Чесоков — вообще бывает. Начнем с самого популярного сюжета.

Чесок — юноша-сирота. Он живет в доме у своего дяди, а от родителей унаследовал ряд волшебных особенностей, о которых даже не подозревает. К счастью, у него нет шрама в виде молнии на лбу и одержимого темного лорда в анамнезе. Всего лишь отец был божеством, а мать — дочерью дракона. Чесок красив, талантлив и умен, а также добр и справедлив. Он во всем помогает своему дяде, и тот относится к нему как к сыну.

Как-то раз Чесок отправился в горы за хворостом. Практика абсолютно для средневековой Кореи нормальная, разве что из-за обилия тигров в горах не все возвращались. В пути Чесок встретил монаха-странника. Буддизм вдохновил юношу, и, испросив разрешения у дяди, он поселился в буддийском храме. Там он стал одним из самых усердных послушников, проводя дни и ночи в служении Будде.

Жила в то время прекрасная Тангым. Добрая и скромная, она слыла одной из самых достойных девушек на выданье. Многие отправляли свах в ее дом. Но Тангым не спешила замуж, потому что хотела как можно дольше заботиться о своей семье. Отец и мать тоже не торопили ее.

Чесок слышал о Тангым от мирян, что заезжали в буддийский храм. Хотя буддийские монахи не должны интересоваться женщинами, Чесоку очень хотелось взглянуть на Тангым. Поэтому он молил Будду о возможности —

Он старался держаться строго и отчужденно, как подобает монаху, но сам едва мог справиться с волнением. Тангым казалась совершенством. Белая кожа, изящная шея, легкий румянец на щеках и застенчивая улыбка. Как она говорила, как ходила, как кланялась — в каждом жесте и движении сквозила грация. Тангым тоже смущалась и не смела поднять на гостя взгляд. Было тут дело в конфуцианских нормах или симпатичный буддийский монах действительно приглянулся девушке — это мы уже не узнаем. Зато история сохранила для нас дрожь руки Тангым и упавшую на землю тарелку с рассыпанным рисом для пожертвования.

Статуя Будды.

National Folk Museum of Korea

Тангым с извинениями бросилась собирать рис, и, когда у нее это получилось, пунцовый румянец покрывал все ее лицо. От смущения она хотела тотчас запереться на женской половине дома. Но Чесок не спешил уходить. Понимая, что, скорее всего, это их последняя встреча, он попросил Тангым съесть три рисинки. Девушка повиновалась — и так чудесным образом зачала. (Корейское предупреждение не есть то, что предлагают незнакомые люди, даже буддийские монахи.)

Когда перепуганная Тангым обратилась к родителям, они ей не поверили и выгнали из дома. Оставшись одна-одинешенька, девушка скиталась по чужим домам, пока не разродилась наконец тройней. Три мальчика, как на подбор, были столь очаровательны, что каждый, кто видел их, сравнивал с небожителями. Когда дети подросли, Тангым пожелала найти монаха, который накормил ее тремя рисинками, — потому что его таинственные манипуляции с рисом казались веским поводом для подозрений в отцовстве. Долго искать не пришлось. Тангым смогла узнать и его имя, и название монастыря. Когда Тангым вместе с детьми пришла в храм, Чесок без колебаний признал в мальчиках своих сыновей, увидев в том волю Будды. История заканчивается на том, что Чесок, Тангым и их дети стали жить вместе и после смерти обратились в духов.

Чудесная история, готовый сюжет для многосерийной мелодрамы. Вот только сериалов под названием «Чесок» мы можем снять очень много. Если в сюжете выше Чесок — это буддийский монах и муж Тангым, то в других историях он может оказаться сыном ее и Сокка. Здесь Сокка — это именно Будда Шакьямуни. То есть если в первом варианте Чесок похож на мистического героя, у которого мать и отец — представители стихий неба и земли, то в версии с Буддой Чесок — герой буддийского пантеона. При этом сюжеты с Сокка различаются. В некоторых Сокка встречается с Тангым и тоже просит ее съесть три рисинки, а в других обманом проводит ночь в ее комнате. После рождения Чесока Сокка может признать его сразу, а может потребовать доказательств и прохождения испытаний.

Есть и шаманская песня, в которой у Тангым от союза с Сокка рождаются три сына. Тангым и Сокка счастливо вместе живут до семидесяти лет, а их дети после смерти родителей уходят в горы Кымгансан, где посвящают свою жизнь познанию буддизма. «Где же Чесок?» — спросите вы. Чесок в этой песне — это духи-хранители, которыми становятся три сына Тангым и Сокка после смерти.

Картина с изображением Чесока в святилище в честь генерала Нам И в районе Ёнсангу, Сеул.

Wikimedia Commons

Такое многообразие историй о Чесоке объясняется тем, что в корейской культуре и религии до конца нет четкого понимания, кто такой Чесок. Если мы будем искать его буддийские корни, то окажется, что Чесок — это еще одна ипостась Индры, громовержца и царя богов. Но стоит нам принять его связь с Индрой, как окажется, что для шаманского пантеона Чесок — это домашний духкасини в его заботы входит материальное благополучие домочадцев. А прислушаемся к другим шаманским песням — и обнаружим, что Чесок может быть кем угодно: и духом предковчосансин, и покровителем урожаясегёнсин, и покровителем деторождениясамсин(притом что существует даже отдельная песня для этой хранительницы!).

А еще есть Чесок-Самбуль. Это одновременно буддийский и шаманский Чесок. Он един в трех лицах и олицетворяет трех Будд: Будду Амитабхи и бодхисатв Авалокитешвару (по-корейски — Кваным) и Махашаму (по-корейски — Тэседжи).

Поэтому, каким именно духом становится Чесок-монах или Чесок — дети Тангым и Сокка после смерти, сказать трудно. Возможно, сразу всеми — в зависимости от желания исполнителя песни. Согласитесь, такой Чесок — палочка-выручалочка: и от домашних проблем избавит, и с детьми посидит, и наставит на путь истинный, собрав заодно урожай со всех полей. Лучший дух-хранитель, без сомнения!

Общие мотивы шаманских песен о сотворении мира

А теперь давайте подытожим, что общего у шаманских песен о сотворении мира, которые мы рассмотрели выше. Сходства у них определенно есть, и их немало.

Во-первых, это слияние неба и земли. Небо и земля были единым целым, пока не появились какой-то гигант или особая сила и не разделили их, установив порядок. Отметим, что в «Песенном сказе о Небесном владыке» у нас присутствует также чудесная птица — петух, который своим криком заставляет солнце появиться. Корейские исследователи мифов описывают эту птицу так: «Она участвует в разделении неба и земли, поднимая голову на восток, затем крылья на север и юг и, наконец, хвост на запад. Поэтому она обращена в сторону восхода солнца, подобно петуху, кукарекающему на рассвете. Подобно тому как петух возвещает о наступлении нового дня, движения такой птицы возвещают о приходе нового мира»[14].

Во-вторых, в ряде мифов (и не только о сотворении мира, как мы увидим позднее) наблюдается природная избыточность. У нас не одно солнце, а два или более. Не одна луна, а две или более. Соответственно, в подобных мифах главный герой-мироустроитель устанавливает гармонию. Уничтожает лишние светила и вносит порядок в хаос мироздания. Аналогичный сюжет мы видим в китайском мифе о стрелке И или Хоу И и многих других[15].

Третий мотив — это состязание. Чаще всего это состязание в выращивании цветов: доброе божество выращивает живой и прекрасный цветок, но его антипод, злое божество, коварный соперник, крадет цветок и становится правителем мира, принося в него зло и страдания. В результате современный мир — вотчина именно обманщика, отчего и несовершенен. С точки зрения географического распределения мифы, где герои — Мирык и Сокка, распространены на материке, а братья Тэбёль-ван и Собёль-ван популярны на острове Чеджудо. Но в мифах есть важное различие: братья делят

Во многих мифах есть и четвертое сходство — отсутствие деления между человеком и животным. Они могут быть одинаково свободны, что невозможно в реальном мире. Также в мифах о создании мира животные могут разговаривать, как и растения.

В некоторых версиях мифов, в том числе в поздних, записанных в ХХ веке, животные не всегда разговаривают и играют вспомогательную роль. Например, в одной из «Песен о сотворении мира» Сокка отправляется на охоту с тремя тысячами буддийских монахов. Сокка убивает косулю и велит зажарить ее на костре, но двое из монахов отказываются есть и превращаются в камень и сосну — олицетворения благородных мужей. В другой версии песни Сокка отправляется с приспешниками уничтожить лишние солнце и луну, но по пути видит удивительного оленя, которого убивает забавы ради. Сокка велит зажарить мясо особым образом на костре. Во время еды он то и дело выплевывает кусочки: раз выплюнет в воздух — появятся птицы; другой раз в воду — рыбы; в третий раз он бросает их на землю — и появляются тигры, волки и олени. Двое из монахов, которые путешествуют с Сокка, не хотят есть мясо, говоря, что предпочли бы стать буддами. Они не превращаются ни в сосну, ни в камень, ни в будду. Но не могут путешествовать дальше, ведь путь лежит через полноводные реки, а рыбы отказываются перевозить тех, кто не ел мяса. Тогда Сокка оставляет их. Вернувшись через некоторое время, он видит, что оба монаха стали огромными скалами. Чтобы сохранить память об их стойкости, Сокка превращает скалы в духов Большой Медведицы — тех самых, что известны как Чхильсон, Семь звезд.

И да, владыка Семи звезд из чеджуского мифа о Мэхва и ее детях — совсем не эти монахи. Хотя он тоже дух Большой Медведицы, дух Семи звезд.

Почему в Корее много мифов, которые иногда выглядят как пересказ друг друга или новые ремейки уже забытого сюжета? Возможно, потому, что действительно когда-то очень давно сюжетов было меньше и они распространялись на ограниченной территории независимо друг от друга. Но расселение людей по Корейскому полуострову, контакты с Китаем и Японией, кочевыми племенами и влияние религий на местную культуру отразились на мифических представлениях и их форме. Сейчас из-за отсутствия ранних текстов шаманских песен о сотворении мира трудно сказать, какая из историй была первой и как именно она звучала. Так, парадоксально, самые старые мифы оказались записаны позднее всех и потому в меньшей степени могут объяснять, как именно корейцы представляли себе начало времен.

Поэтому следующие наши главы будут посвящены корейским мифам, записанным в XII и XIII веках. Как ни странно, но самым ранним из сохранившихся.

Глава 2. Великие и чудесные: основатели первых корейских государств

Среди множества бесчисленных вещей между небом и землей именно человек — самое ценное. То, почему человек столь ценим, — это благодаря соблюдению им пяти принципов. По этой причине Мэн-цзы сказал: «Между отцом и сыном наблюдается родственная близость; между правителем и подданным соблюдается справедливость; между мужем и женой соблюдается различие; между старшим и младшим соблюдается порядок; между товарищами и друзьями соблюдается доверие».

Начальное обучение юных отроков (Тонмон сонсып)

Настало время обратиться к мифам об основателях Трех государств в порядке «официального» хронологического появления этих государств согласно историческим записям. В период IV–VI веков на Корейский полуостров проникают буддизм, даосизм и конфуцианство, что, как мы увидим, находит свое отражение в сюжетах.

Начнем с южного государства Силла (57 г. до н. э. — 935 г.), затем будет государство или, скорее, союз племен Кая (легендарно — 42 г. до н. э. / 242–562 гг.). Миф о нем представлен в «Оставшихся сведениях о Трех государствах». Оба мифа имеют общие элементы, поэтому логично рассмотреть их по очереди.

Следом отправимся на северную часть Корейского полуострова и будем спускаться с севера на юг: от государства Когурё (37 г. до н. э. — 668 г.) до Пэкче (18 г. до н. э. — 660 г.). Эти два государства тоже связаны между собой. Конфуцианство проникает на Корейский полуостров в IV веке, в Силла — в V веке. Буддизм распространяется в Когурё и Пэкче также с IV века, в Силла — с VI века.

Картина VII века эпохи династии Тан, изображающая послов из трех корейских королевств: Пэкче, Когурё и Силла.

Taipei Palace Museum / Wikimedia Commons

В следующей главе мы поговорим об основателях Позднего Пэкче (900–935) и Позднего Когурё (901–918), коварных злодеях и хитрых политиках. Затем о Ван Гоне, основателе Корё (918–1392), «первом среди равных». И лишь после этого мы рассмотрим Тангуна — легендарного основателя первого корейского государства (Ко) Чосон (2333–108 гг. до н. э.). Я специально оставляю Тангуна напоследок, так как миф о нем впервые был записан в «Оставшихся сведениях о Трех государствах», то есть в XIII веке. Соответственно, если рассматривать его после остальных мифов, то можно будет заметить разницу в том, как строились ранние мифы о первопредках и более поздние.

В четвертой главе мы рассмотрим комплекс мифов, которые окружали Ли Сонге (1392–1897) — основателя государства Чосон. И если вы успели соскучиться по Майтрейе из мифов о сотворении мира, он обязательно нам еще встретится!

Но сейчас на очереди — чудесный малыш, который родился пусть не с золотой ложкой, но с золотым сиянием вокруг себя. И звали его…

Хёккосе — основатель Силла

Когда появился Хёккосе, на юго-востоке полуострова процветали шесть селений. Согласно «Оставшимся записям о Трех государствах», назывались они Янсан-чхон, Кохо-чхон, Тэсу-чхон, Чинджи-чхон, Кари-чхон и Коя-чхон. В каждом из селений управляли старейшины. Старейшиной Янсан-чхона был Альпхён, основатель рода Ли из Кымнян-пу. Первоначально он снизошел на пик Пхёам-пон. Старейшиной Кохо-чхона был Собольдори, основатель рода Чон из Сарян-пу. Он снизошел на гору Хёнсан. Старейшиной Тэсу-чхона был Ку, основатель рода Сон из Чомнян-пу. Он снизошел на гору Исан. Старейшиной Чинджи-чхона был Чибэкхо, основатель рода Чхве из части Понпхи-пу. Он снизошел на гору Хвасан. Старейшиной Кари-чхона был Читха, основатель рода Пэ из части Ханги-пу. Он снизошел на гору Мёнхваль-сан. Старейшиной Коя-чхона был Ходжин, основатель рода Соль из части Сыппи-пу. Он снизошел на гору Кымгансан. Впрочем, сейчас уже трудно доподлинно установить, как кого тогда звали.

Все шесть старейшин не могли договориться, кто из них главнее, потому что все спустились на горы с небес. Трудно соревноваться в избранности, когда отличается только место приземления. Собрались они и стали решать, где же отыскать подходящего человека, чтобы он мог основать государство и всеми править. И вдруг видят — один из старейшин или все сразу — удивительное явление: блеск молнии в лесу средь бела дня! Дальше — больше. В лесу том оказалась белая

Старейшины омыли мальчика в источнике Тончхон, и стал он еще прекраснее. От тела его исходило сияние, и птицы и звери следовали за ним. Даже солнце и луна, казалось, стали ярче. Назвали поэтому его Хёккосе, или Пульгунэ, что означало «тот, кто, ярко блистая, правит миром». Мальчик, когда стал говорить, назвал себя косоганом, так этот титул за ним и закрепился. Всех потомков его так косоганами-правителями и звали.

Прекрасному Хёккосе, чье величие превосходит любую диснеевскую принцессу, требовалась достойная супруга. И как раз решил у колодца Арён разродиться петушиный дракон. Из бока его или из чрева родилась девочка, единственным недостатком которой был куриный клюв. Местные жители омыли ее в реке, и клюв отпал, поэтому реку назвали Пальчхон («река, где зашатался клюв»), а саму девочку взяла на воспитание неизвестная женщина. Назвали девочку Арён в честь колодца, где ее нашли.

Когда стало Хёккосе тринадцать лет, он взошел на престол и женился на Арён. Много позже Хёккосе дадут фамилию Пак по корейскому слову, обозначающему тыкву, которая напоминала то яйцо, из которого он явился на свет. Хёккосе правил государством шестьдесят один год, после чего вместе с супругой вознесся на небо. Спустя семь дней его останки упали на землю. Жители хотели собрать их вместе и похоронить, как подобает, но огромная змея мешала им, и части тела похоронили по отдельности. Отсюда и происходит название Орын — «пять захоронений» — для курганов на юго-западной окраине современного города Кёнджу, который был столицей Силла.

Сама же страна называлась тогда не Силла, а Сораболь или Соболь, Сара, Саро. Также в художественных произведениях можно встретить название Керим, что тоже означает Силла. Керим дословно — «петушиный лес».

Ксилограф периода Чосон с изображением карты королевских гробниц и королевского дворца Силла.

National Museum of Korea

В этом мифе нас интересует, что к моменту появления Хёккосе уже был совет старейшин, — это важно, поскольку вплоть до VI века разные роды в Силла будут играть весьма значимую роль. Эти роды — Пак, Сок и Ким. Только после Чуда Ичхадона и установления буддизма власть укрепится в руках клана Ким. Здесь же, как мы видим, Хёккосе получает фамилию Пак.

Герой-основатель рождается из яйца, которое похоже на тыкву. И вот наш первый сельскохозяйственный квест: что роднит эти продукты питания, помимо того, что их без труда можно найти в любой деревне? Уверена, вы догадались: они округлой формы и напоминают этим солнце. Красивая и легкая загадка сразу выделяет особый для мифов южного региона Корейского полуострова элемент — важность рождения чудесного героя из яйца или иного круглого предмета.

Похожий мотив легко обнаружить в другом мифе о правителе Силла — Сок Тхархэ.

Сок Тхархэ

Отца Тхархэ звали Хамдальпха, и он был царем загадочной страны Ёнсон, что можно перевести как «драконья крепость», либо же правил землями на острове Чеджудо. Мать Тхархэ была принцессой из страны Ёгук. Когда она забеременела, то долго-долго не могла разрешиться — и только через семь лет родила, но не младенца, а огромное яйцо.

Хамдальпха не знал, что и думать. В одних сказаниях говорится, что он велел поместить яйцо в ларец вместе со слугами и семью драгоценностями, поставить на лодку и пустить по морю. В других — что он вовсе выбросил яйцо, но любящая мать подобрала его, бережно завернула в шелк, спрятала в сундук и все-таки отправила в плавание. В любом случае яйцо было спущено на воду и доверено волнам. Чтобы в пути ничто ему не угрожало, лодку охранял могучий красный дракон.

Сначала лодка прибилась к берегам страны Карак. По другой версии — к берегам страны Кымгван. Местные жители испугались и не захотели забирать находку. Тогда лодка устремилась дальше и наконец причалила в бухте Аджинпхо на востоке страны Керим (или, как уже знаем, Сораболь, или Силла).

На том берегу жила старуха-рыбачка. В тот день она заметила в море нечто странное: словно за ночь возникшую огромную скалу, вокруг которой кружились сороки. Любопытство заставило старуху выйти в море на своей утлой лодчонке и доплыть до удивительной скалы. Но не скала то оказалась, а лодка с огромным ларцом на ней. Закрепив странную лодку за своей, старуха доставила находку на берег. Что бы ни было, а на берегу открывать сложный замок куда безопаснее, чем на неспокойных волнах. Красный дракон посчитал, что чудесный груз доставлен по адресу, и транспортировке не мешал.

На берегу старуха открыла ларец. Кто-то говорит, что замок щелкнул от одного ее прикосновения. Другие говорят, что, мол, заклинание там было. Третьи, возможно, подумали про рассохшиеся от долгого пути доски, но вслух ничего не сказали. Внутри ларца вместо сокровищ оказался мальчик. Ростом он был невелик, но гордо восседал посередине, окруженный слугами.

Старуха сразу смекнула, что непростой малыш ей достался. Семь дней носила она ему и его слугам еду. А на восьмой день мальчик поднялся на гору Тхохамсан, что к востоку от города Кёнджу, и провел там еще семь дней. Здесь хотелось бы сказать, что на природе в уединении обрел он гармонию и просветление. Но нет, сказать бы хотелось, но против мифа не пойдем. На природе в уединении осматривал мальчик окрестности на предмет пригодного для жизни дома. С высоты он приметил жилище, уже занятое неким Пхогоном[16], прозванным князем Тыквой, у подножия горы Янсан. Тхархэ так понравился дом, что решил он заполучить его во что бы то ни стало.

Посему ночью закопал он возле дома точильный камень и горсть древесного угля. Утром же явился к Пхогону и заявил, что дом и земля принадлежат его предкам из рода кузнецов. Раскопали землю — и да, вот камень, вот уголь. Ничего не оставалось Пхогону, как уйти.

Нечестно поступил Тхархэ? Нечестно. Но когда государь узнал о его хитрости и ловкости, то вместо наказания решил вознаградить, выдал за него свою старшую дочь и завещал

Предание о Тхархэ (или, как его ранее записывали, Тхальхэ) дошло до наших дней в трех разных версиях. Выше я описала наиболее известную версию из «Оставшихся записей о Трех государствах» XIII века. Судя по всему, она опиралась на более ранние варианты. Например, в варианте IX века в тексте нет красного дракона-хранителя, зато на берегу яйцо помогает разломать сорока, которая прилетает и стучит по скорлупе клювом. Да и Тхархэ не сразу ринулся выселять Пхогона, а сначала подрос, обучился грамоте и стрельбе из лука, изучил историю и описания других стран. И Тхархэ закапывает в саду не уголь, а бронзовую посуду и представляется потомственным торговцем, который на время уезжал из дома и все самое ценное припрятал от воров в землю.

Сравним теперь эти версии с изложением приключений Тхархэ в «Исторических записях Трех государств».

Король Тхархэ (иногда его называют Тхохэ) вступил на престол в возрасте шестидесяти двух лет. Фамилия была его Сок, а его супругу-королеву звали Ахё. Родом Тхархэ был из государства Тапхана, что лежит в тысяче ли к северо-востоку от государства Вэ. Когда-то давно король той страны женился на дочери правителя из государства Ёгук. Семь лет она была беременна и в итоге разродилась огромным яйцом. Король испугался и пожелал выбросить яйцо, но его супруга не смогла это сделать — всего лишь обернула яйцо в шелковые ткани, положила в сундук и отправила по морским волнам.

Прибило сначала сундук к берегам государства Кымгван. Жители испугались и не стали его открывать. Тогда сундук поплыл дальше, к берегам земель Чинхан, и остановился в бухте Аджинпхо. Было то в тридцать девятый год правления Хёккосе.

В то время жила на берегу женщина, одна-одинешенька. Она привязала к сундуку веревку и вытащила его на берег. Открыла сундук и увидела там младенца. Родителей его никто не знал, поэтому взяла эта женщина его себе как родного сына. Был он не по годам смышлен и лицом пригож. Но задумались чинханцы, как малыша назвать. Самое же сложное — имя выбрать! Наконец кто-то вспомнил, что над сундуком кружилась сорока, и решил продемонстрировать широту своего мышления и знание иероглифики: «Если разделим мы знак “сорока”, то левая часть будет значить “древность” и читаться Сок. Пусть это будет фамилия мальчика. А так как он появился из сундука, то назовем его Освобожденный: сложим имя из знаков “тхаль” (освободиться) и “хэ” (избавиться)».

Так Джанго — простите, Тхархэ-Освобожденный — получил фамилию и имя. Стал вопрос о профессии, и решил мальчик стать рыбаком, чтобы заботиться о своей матери. Он не ленился, и в доме всегда был порядок. Но однажды мать сказала ему, что зря просиживает он с сетями дни напролет, а лучше бы учился.

Тхархэ прислушался к совету матери и стал учиться. Изучил он китайскую письменность и описания земель. Как-то раз увидел Тхархэ под горой Янсан дом чиновника Хо, и дом этот очень Тхархэ понравился. Завладел он хитростью этим домом и поселился там. А позднее на земле этой появилась крепость Вольсон.

На пятом году правления государь Намхэ услышал о мудрости Тхархэ и женил его на своей дочери. А через два года дал ему чин министра и поручил вести государственные дела. Наследником его был Юри, и на смертном одре пожелал он передать престол Тхархэ как старшему по возрасту и мудрейшему.

Несмотря на сходство сюжетов, эта версия заметно отличается. На первый план в ней выходят конфуцианские достоинства Тхархэ: его сыновья почтительность, усердие в обучении, послушание. А вот эпизод с обманом упоминается вскользь. Почему так? Мы имеем дело с двумя разными вариантами изложения: официальным чонса и неофициальным яса.

«Исторические записи Трех государств» — эточонса(«правильная история»). В ней биография героя раскрывается по определенной схеме, построенной на пятичастной модели: предыстория появления рождения героя, предпосылка для подвига, сам подвиг, награждение и точка зрения историка. В данной ситуации мы видим, что подвигом является мудрость Тхархэ, которая проявляется не в коварном захвате чужой собственности (повторюсь, мы видим лишь упоминание!), а в готовности Тхархэ постоянно совершенствоваться и быть преданным сыном и подданным.

Мистическая же сторона истории такова: дракон-хранитель или волшебная сорока либо полностью исчезают из повествования, либо имеют функциональное упоминание. Использование конкретных дат, периодов правления, определенных географических мест — все это также часто имеет функциональное значение вчонса, поскольку представляет миф как реальное историческое событие.

В некоторых поздних пересказах истории Тхархэ упоминается и правитель Суро — основатель государства Кая. Якобы сундук с Тхархэ проплывал мимо берегов Кая, люди высыпали на берега, приветствуя его, и даже сам правитель бил в барабаны. Но… яйцо поплыло дальше, пока не оказалось в Силла.

А ведь миф о государе Суро тоже южного типа, подтверждение чему — «Исторические записи Трех государств». Монах Ирён приводит следующие поэтические строки:

Один шар пурпурный ниспал [как знаменье],

Яиц круглых шесть снизошли [вниз на землю].

[В] удел каждый [князь из] пяти удалился,

[А в] городе сём [князь] один поселился[17].

Суро — это и есть тот один правитель, который появился из чудесного небесного яйца. Согласно «Историческим записям Трех государств», в 42 году с небес спустились шесть яиц; из них вылупились шесть мальчиков, которые всего за двенадцать дней выросли во взрослых мужчин. Один из них, Суро, стал первым государем Кымгван Кая и возглавил создание всего союза Кая, а остальные основали соседние малые княжества[18]. В поздней традиции Суро носит фамилию Ким и считается родоначальником могущественного клана Ким из Кимхэ — одного из крупнейших родов Кореи.

В легендах о Ким Суро есть любопытный эпизод его встречи и спора с Тхархэ. В одном из поздних источников, текст которого цитируется в «Оставшихся сведениях о Трех государствах», рассказывается, что Тхархэ, тоже пришедший «из-за моря», однажды явился ко двору царя Суро и заявил, что намерен унаследовать трон Кымгван Кая.

Суро не стал отвечать отказом в лоб и предложил решить вопрос состязанием. В разных пересказах оно описывается как испытание боевого мастерства и ловкости, а также магических сил: кто окажется сильнее и искуснее, тот и имеет больше прав на власть. Однако, по легенде, Тхархэ в итоге отказывается продолжать борьбу. Он объясняет это

Изображение чудесного рождения Ким Альджи, родоначальника семьи Ким из Кёнджу, которая стала правящей династией королевства Силла. Золотой сундук, висящий на ветке дерева, и белый петух, кукарекающий под ним, иллюстрируют тексты из «Исторических записей Трех государств». Считается, что фигура в официальной одежде — это Хогон (瓠公), посетивший Керим, что означает «петушиный лес», по приказу короля Тхархэ (脫解), услышавшего кукареканье петуха. Внутри сундука находился младенец, которому дали имя Ким Альджи. Позже его потомок в седьмом поколении, Мичху (味鄒, правил в 262–284 гг. н. э.), стал первым королем из семьи Ким.

National Museum of Korea

Чумон (Тонмён) — основатель Когурё

От мифов южного типа давайте перейдем к северным, и здесь самым значимым является миф о Чумоне, или Тонмёне, — основателе государства Когурё.

Давным-давно жил в государстве Пуё правитель, которого звали Хэбуру. У него не было наследников, и он день-деньской молил духов гор и рек о даровании сына. И духи сжалились. Как-то раз прискакала лошадь Хэбуру к месту под названием Конён и начала плакать у огромного камня. Камень перевернули, и под ним оказался младенец с телом золотого цвета, но по виду напоминавший лягушку (иногда говорят — улитку). Лошади — животные честные, плохого не посоветуют, поэтому обнаруженного младенца решено было сделать наследником Хэбуру. Не подумав о том, что малыша могут дразнить сверстники (хотя кто бы осмелился?), советники решили назвать его «золотым лягушонком» Кымва.

Пока Кымва рос, страной по-прежнему управлял Хэбуру. Старался управлять он справедливо и прислушиваться к чиновникам, поэтому, когда министр Аранбуль признался, что получил откровение от Неба, сразу пригласил его на аудиенцию. Небо же, как оказалось, выставило ультиматум: «В будущем я поселю здесь своих потомков, чтобы они возвели свое государство, поэтому вы должны уйти отсюда. На побережье Восточного моря есть страна Касобвон, где земли тучны и пригодны для произрастания пяти хлебов. Там можете основать столицу». С Небом не спорят, тем более когда оно уже все продумало, поэтому Хэбуру подчинился и со всеми чиновниками переехал к востоку. Так было основано Восточное Пуё (Тон Пуё). А на месте прошлого государства, которое стали называть Северным Пуё (Пук Пуё), откуда-то появился новый человек, который объявил себя Сыном Неба и назвался Хэмосу.

Шли годы. Хэбуру умер, и вместо него на трон взошел Кымва. И однажды от местных рыбаков пришла дурная весть: в реке Убальсу поселилось чудовище. Чудовище выловили, и на берегу оказалось, что это девушка-красавица с обезображенным ртом. Ее подлечили и расспросили. Призналась девушка, что зовут ее Юхва и она дочь речного владыки Хабэка. Более того, изуродовали ее именно по его приказу, поскольку опозорила себя Юхва связью с мужчиной. Да не с простым, а с тем самым Хэмосу — новым правителем Северного Пуё.

По всему выходило, что Юхва с сестрами решили отдохнуть на природе. Но коварный Хэмосу обманул их, подложив еду и питье да устроив роскошный шатер. Когда он появился, бросились сестры бежать, но Юхва не успела, и Хэмосу овладел ею. Когда она вернулась к родителям, то Хабэк, речной владыка, рассвирепел и выгнал дочь из дому. Такая вот очень житейская история с моралью не пить и не есть ничего, что предлагают незнакомые люди в подозрительных местах. Кстати, исторически это чуть ли не первое упоминание преступлений в Корее под влиянием алкоголя!

Но не почувствовала себя в безопасности Юхва и во владениях правителя Кымва. Он велел заточить опороченную девушку в отдельной комнате. Трудно сказать, что именно им руководило при принятии решения. Беспокоился, что явится разъяренный Хабэк? Или, наоборот, хотел удержать Юхва заложницей? История об этом умалчивает.

Четыре стены не спасали Юхва от солнца, что постоянно преследовало свою жертву. Как бы она ни пряталась, лучи продолжали светить на нее, и Юхва забеременела. Кымва закономерно решил, что это ребенок Хэмосу, который объявлял себя Сыном Неба. Но, вопреки ожиданиям, родился не ребенок, а огромное яйцо.

Кымва велел уничтожить яйцо: его бросали собакам и свиньям, выбрасывали на дорогу и в поле, но оно оставалось нетронутым. В конце концов Юхва завернула яйцо в одежды и положила в теплое место. Так, благодаря любви и ласке, яйцо треснуло и на свет появился мальчик. Тот самый будущий правитель Чумон, основатель Когурё, о котором пойдет далее речь.

Возможно, назвала Юхва сына как-то иначе, но в народе закрепилось Чумон. Так пуёсцы звали лучших лучников, а он был как раз из таких. Уже в семь лет мальчик поражал всех способностями: сам сделал лук и стрелы, выучился стрелять и стрелял без промаха, чем вызывал массу недовольств у детей Кымва.

Всего у Кымва было семь сыновей, и все они уступали Чумону в боевых навыках. Шло время, Кымва старел. Дети его, боясь, что отец предпочтет им Чумона и сделает его наследником, всячески старались оговорить Чумона и очернить. Но Кымва не опасался юношу и в качестве доказательства добрых намерений повелел Чумону ухаживать за лошадями.

Смекалистый Чумон понимал, что на Кымва надейся, а сам не плошай, и потому заранее продумал, как ослабить опасных конкурентов. Самых резвых скакунов Чумон кормил меньше, доводя их почти до истощения, а слабых, напротив, кормил лучше, чтобы со стороны они казались бодрыми и здоровыми. Кымва сам отбирал лошадей, и на откормленных ездила королевская семья и он сам, а тощие доставались Чумону.

Напряжение между Чумоном и сыновьями Кымва продолжало расти. Как в исторических событиях всегда есть причина и повод, так и в противостоянии юношей затяжной конфликт перерос во вражду из-за единственного события. Что это было? Успехи Чумона в охоте. Состязались все, но Чумон добыл больше дичи, использовав меньше стрел. Для одержимых конкуренцией сыновей Кымва этого оказалось достаточно, и они задумали убить выскочку. Мать Чумона узнала об этом и вовремя предупредила сына.

Так, Чумон вместе с тремя друзьями — Ои, Мари и Хёппу — бежал к реке Омхосу. За ним мчалась погоня, и пути назад не было. Не было на реке и моста, и Чумон обратился к реке, приняв грозный вид: «Я — сын Небесного владыки и по матери внук речного владыки Хабэка. Сейчас, когда я спасаюсь бегством, неужели настигнет погоня, преследователи вот-вот догонят меня! Как же быть?» Удивительно, но рыбы и черепахи прислушались к нему. Они всплыли и образовали мост, по

Чумон же с друзьями продолжил путь. У реки Посульсу встретил он трех загадочных странников. Один был в одежде из пеньки, другой — в стеганой (что часто носили монахи), а третий — в ткани из водорослей. Все трое назвали Чумону свои имена: первого звали Чэса, второго — Муголь, а третьего — Мукко. Но фамилий у них не было, и тогда Чумон сам придумал для них фамилии. Первому он дал фамилию Кык, второму — Чунсиль, а третьему — Сосиль. Решив, что такая встреча не случайна, предложил Чумон странникам отправиться вместе с ним и помогать ему в управлении новым государством, которое еще предстояло создать. Первый стал бы помогать в сельском хозяйстве и ткачестве, второй — в религиозных делах, а третий — в рыболовстве.

Прибыли они в Чольбон-чхон (или иначе, селение Чольбон). Земли там были плодородные и красивые, а горы и реки неприступные. Поэтому, как прирожденный геостратег, Чумон велел заложить там государство.

По другой версии, Чумон был стратегом политическим. А земли назывались Чольбон Пуё, что напрямую связывало их с другими, более ранними, выходцами из Пуё. В Чольбон Пуё уже было государство, и у правителя не было детей, но была дочь или даже три дочери. Поэтому, когда Чумон сообщил о своем происхождении и продемонстрировал свои уникальные способности, местный правитель решил сделать Чумона своим наследником и отдал свою дочь ему в жены. Иногда указывают, что дочь не простую, а вторую — очень красивую.

В любом случае на трон Чумон взошел в двадцать два года, а Когурё основано было в 37 году до н. э., если верить «Историческим записям о Трех государствах». В 19 г. до н. э. к Чумону прибыл из Восточного Пуё сын Юри со своей матерью, первой женой Чумона, и Чумон сделал его своим наследником. Практически как героиня «Титаника», всю жизнь грезившая о коротком романе, несмотря на семью и детей. Вторая жена Чумона, дочь бывшего владыки Чольбон Пуё, явно не была готова к такому повороту, как и ее дети.

Скончался Чумон в возрасте сорока лет. Похоронили его в Ёнсане и нарекли посмертным именем Тонмён-сонван — «священный ван Тонмён».

Миф о Чумоне — один из самых известных и популярных мифов в Корее. Он встречается не только в корейских, но и в китайских источниках. Например, в «Лунь хэн», «Сань-го чжи», «Хоу Ханьшу», «Вэй шу», «Суй шу», «Бэй ши», «Тундянь», упоминается на стеле Квангэтхо, гробнице Модуру, надгробной плите Ён Намсана, в «Исторических записях Трех государств», «Оставшихся сведениях о Трех государствах», поэме «Сказание о Тонмёне» и других. Но контекст может быть разный. Например, в отличие от мифов в «Исторических записях Трех государств» и «Оставшихся сведениях о Трех государствах», в учебном пособии для конфуцианских чиновников «Начальное обучение юных отроков» («Тонмон сонсып») Чумон представлен не как внук Речного божества и сын Небесного владыки, а как потомок легендарного древнекитайского императора Ку. По-видимому, автор «Начального обучения…» считал, что через связь с Китаем легитимность Чумона выглядит более весомой, чем родство с незримыми духами.

Гробница короля Тонмёна в Пхеньяне, КНДР.

Richie Chan / Shutterstock

Но композиционно все вариации данного мифа состоят из четырех сцен, следующих друг за другом в строгой последовательности: неестественная беременность => рождение героя => бегство героя => основание государства.

Почти всегда сюжет начинается с чудесной беременности. В самых ранних версиях, зафиксированных в китайских текстах «Лунь хэн» и «Сань-го чжи», беременеет не дочь божества, а придворная служанка. По обычаям ее за внебрачную беременность должны казнить, однако женщина объясняет: с небес к ней опустилось облачко или пар в форме большого яйца, от которого она и зачала ребенка. Услышав это, правитель решает пощадить ее. Так в ранних записях появляется мотив сверхъестественного зачатия от небесной энергии.

Позднее роль матери будущего героя усложняется. В большинстве более поздних источников это уже не безымянная служанка, а дочь Хабэка — божества реки Амноккан (Ялуцзян), важной для северной части Кореи. В XII веке, в хронике «Исторические записи Трех государств», эта героиня получает собственное имя — Юхва (Люхва), и повествование обрастает новыми подробностями.

Описание чудесного зачатия в разных текстах заметно отличается. В «Суй шу» (VII век) говорится, что Юхва, заточенная правителем в комнате, зачинает от солнечного луча и рожает яйцо, — уже не облачко-яйцо спускается к ней, а ребенок буквально появляется в форме яйца, из которого затем «вылупляется» наш будущий герой. В «Тундянь» сохраняется мотив небесной энергии, но исчезает образ яйца.

Меняется и образ отца Чумона. В ряде ранних источников правитель, при дворе которого происходит чудесное зачатие, остается безымянным. Только в более поздних корейских текстах XII–XIII веков он получает имя Хэмосу и прямо называется сыном Небесного владыки. В этой версии мифа именно Хэмосу — настоящий отец Чумона, а солнечные лучи, которые преследуют Юхва и от которых она не может укрыться, лишь помогают ребенку развиться и появиться на свет. Однако на стеле Квангэтхо Чумон представлен уже не внуком Небесного владыки, а его прямым сыном, без упоминания Хэмосу. В других вариантах, напротив, именно луч солнца или небесное облако становятся единственной названной причиной зачатия, а отцовская фигура полностью растворяется в божественной энергии. Таким образом, в зависимости от текста, Чумон может быть либо сыном небесного принца Хэмосу, либо непосредственным сыном Небесного владыки, но в любом случае его происхождение подчеркивает связь с небом и право управлять государством.

В легендах о Чумоне его имя тоже символично. Большинство источников сходятся в том, что прозвище Чумон (вариант — Чхумо) на местном — пуёском — языке означало «меткий стрелок» или что-то близкое по смыслу. Это напрямую связано с образом героя: Чумон прославился как непревзойденный лучник, и со временем это прозвище превратилось для него в полноценное имя. После смерти он получает еще одно, уже торжественное обозначение — посмертный титултонмён, который обычно переводят как «светлый государь Востока». Реже в источниках Чумон и Тонмён представлены как два самостоятельных человека.

Интересно, что в самых ранних письменных источниках картина иная. В китайских текстах «Лунь хэн», «Сань-го чжи» и «Хоу Ханьшу» ребенка с самого начала называют Тонмёном, и там нет ни объяснения имени через стрельбу из лука, ни упоминания прозвища Чумон вообще. Так можно сделать вывод, что связь между словом «чумон» и «меткий стрелок» является опорой для легенды героя, а различение «личное имя Чумон» и «титултонмён» — более поздняя переработка мифа. Отметим здесь, что образ правителя-война очень важен для корейской культуры и, особенно, северной

Сравним еще один важный элемент — переправу через реку. Это одна из самых запоминающихся сцен: Чумон / Тонмён, за которым гонятся воины, добирается до широкой и глубокой реки (в разных источниках ее называют по-разному) и понимает, что переправиться обычным способом невозможно. Именно здесь проявляется его божественное происхождение, которое и помогает ему преодолеть препятствие.

Но как именно оно проявляется? Давайте посмотрим.

Во всех основных версиях мифа присутствует один и тот же эффектный мотив: мост для Чумона «строят» сами обитатели водной стихии. Рыбы и черепахи всплывают на поверхность и выстраиваются так, что по их хребтам герой может перейти на другой берег. Разница лишь в том, как именно он вызывает их на помощь. В ранних китайских текстах вроде «Лунь хэн» и «Сань-го чжи» Чумон просто выпускает стрелу в воду, сразу после этого рыбы и черепахи появляются и складываются в мост. В более поздних корейских версиях акцент смещается: Чумон обращается к реке с речью, представляя себя как внука владыки реки Хабэка по материнской линии, а иногда еще и как сына Солнца и сына Небесного владыки. Он прямо просит стихию о помощи, и весь водный мир отзывается, поднимая мост из живых существ.

Хабэк.

Wikimedia Commons

Есть и более лаконичные варианты: например, в сочинении «Тундянь» подробно не объясняется чудо, лишь говорится, что Чумон переправился. Но в большинстве версий сцена завершаетcя одинаково: как только герой оказывается на другом берегу, живой мост из рыб и черепах тут же исчезает. Преследователи не могут пересечь реку, и Чумон спасается. В мифологической логике это подчеркивает: божественная помощь доступна только законному — небесному — герою, а не тем, кто пытается его уничтожить.

Онджо и Пирю — основатели Пэкче

Вспомним о семье Чумона, которая появилась у него в Чольбон Пуё или Когурё. Что мне больше всего нравится в истории Когурё и Пэкче, это относительный хеппи-энд для всех, поэтому и дети Чумона не остались внакладе даже после того, как трон занял первый сын Чумона Юри.

Итак, было у Чумона три сына. Первый сын, Юри, пришел из Восточного Пуё и стал наследником Чумона в Когурё. Второго сына звали Пирю, а третьего — Онджо, и либо им нужно было отказаться от всех притязаний и уступить престол новому старшему брату, либо искать альтернативы. Пирю и Онджо были под стать Чумону (настолько, что в кровном родстве можно было не сомневаться даже без ДНК-тестов), поэтому они отправились искать себе новые земли, чтобы править там.

Отправились братья на юг вместе со своими подданными и простолюдинами, которые искали себе лучшую долю. Но у горы Хансан возник между братьями спор, куда идти дальше. Пирю хотел жить на берегу моря, но Онджо был более рационален и считал, что безопаснее двинуться южнее и перейти реку Ханган. Тогда на востоке будут высокие горы, на юге — плодородные долины, на западе — море, а с севера — река. Но Пирю не внял рациональным доводам брата и вместе с частью людей ушел к морю, в местечко Мичхухоль. Онджо тоже от плана отклоняться не стал и южнее Хангана основал столицу с крепостью Вире. Десять подданных он назначил своими помощниками и потому назвал государство Сипче, что означало «десять семей» или «десять переправившихся». Произошло это важное событие в 18 году до нашей эры.

Что до Пирю, то это могла быть красивая история о старинном курорте на берегу Желтого моря (или Западного, как его называют корейцы), но чуда не случилось. Почва слишком влажная, вода слишком соленая, жить слишком сложно. Пришлось Пирю и его людям последовать за Онджо. Братья воссоединились, но радость была неискренней: Пирю погрузился в пучину самокопания. Он упрекал себя в том, что выбрал не ту дорогу, что подверг народ опасности и что теперь все наверняка считают его недостойным правителем. Самокопание не идет никому на пользу, вот и Пирю тоже не пошло: он умер от стыда и раскаяния. Хотя никто ему в лицо ничего не говорил и в целом пожить у моря было не такой плохой идеей. Время года бы только другое.

После того как подданные Пирю вернулись и государство разрослось, рациональный Онджо решил переименовать Десять Переселившихся в Сто Переселившихся. Отсюда и идет название Пэкче, где «пэк» значит «сто». Поскольку оба брата были детьми Чумона, а Чумон происходил из Пуё, то фамилией Онджо и Пирю стало Пуё.

Да, и если вдруг вы задумались, почему у Чумона фамилия Ко, а у его детей — Пуё, то это тайна, покрытая мраком. Скорее всего, в первые века до нашей эры фамилий не было ни у кого, но в XII–XIII веках, когда мифы были записаны, без фамилий ходить было уже неприлично, к тому же так можно было серьезно заявить о своих правах на северные земли!

В большинстве версий брат, который основал Пэкче, — это Онджо. Мне даже доводилось видеть в Корее табличку около озера недалеко от Сеула, что, мол, здесь когда-то очень давно было поселение Онджо. Но есть и другие, более редкие варианты этой истории. В частности, в «Исторических записях Трех государств» упоминается и совсем неожиданная трактовка родственных отношений Пирю и Чумона.

Разворот «Исторических записей Трех государств».

National Museum of Korea

Согласно ей, основателем Пэкче был Пирю. У него действительно был брат Онджо, но отцом их был Утхэ. Помните Хэбуру, который приютил маленького «золотого лягушонка» Кымва? Вот Утхэ — это побочный внук Хэбуру. Утхэ женился на Сосоно, но потом умер, оставив ее вдовой с двумя детьми на руках. Чумон стал вторым мужем Сосоно и воспитал ее детей как своих, но когда появился его сын Юри от первого брака, то Сосоно ушла на юг вместе со своими детьми.

Таким образом, общая канва истории более-менее похожа, основное отличие лишь в том, кого из братьев считают основателем. Ключевая же идея состоит в том, что Пэкче каким-то родственным образом связано с Когурё и Пуё. С точки зрения миграционной теории сюжет объясняется переселением жителей полуострова с севера на юг. Однако археологически связь между Пуё и Пэкче доказать совсем не легко, поскольку трудно выделить непосредственно пуёскую культуру и отделить ее от других древних культур региона. Соответственно, в данном случае мы можем говорить о том, что миф позволяет восстанавливать (пусть и частично) утраченные страницы истории.

Глава 3. Переосмысление традиционных мифов в государстве Корё (918–1392)

Рассказ этот, хотя кое в чем и неправдоподобен, однако исстари многими людьми из уст в уста передается. Поэтому публикую.

Запись из пхэсоль XII–XIII веков о деяниях генерала Кан Гамчхана (949—1032)

Третья глава этой книги посвящена на первый взгляд только двум героям — Ван Гону, объединителю поздних Трех государств, и основателю Древнего Чосона Тангуну. Но за каждым из них скрывается собственный пласт исторических личностей и культурных кодов.

Ван Гон — основатель Корё

Государь Ван Гон (877–943, правил 918–943) — это, на мой взгляд, скрытый герой всей корейской мистической традиции Средневековья. Суровый военный на троне, о котором мы знаем больше легенд, чем реальных фактов.

Соглашусь с религиоведом Джеймсом Грейсоном, что в корейской истории было немного харизматичных лидеров — основателей династий, а потому смена правящих кланов часто опиралась на действия ключевых аристократических семей. Ван Гон — как раз такой тип правителя. Нехаризматичный и несвободный. С темными пятнами в биографии.

Но без Ван Гона корейская мифологическая традиция была бы совсем иной. Почему? Во многих своих исследованиях я доказываю (и сейчас буду это делать и здесь), что именно благодаря Ван Гону формируется новый тип средневековой легитимации власти в Корее, для которого была важна вера в чудесное.

Современное изображение Ван Гона в храме Кэтхэса. Автор Ким Джонгук. В качестве образца он опирался на бронзовую статую Ван Гона.

Wikimedia Commons

Ван Гон, основатель новой династии и нового государства, в отличие от всех героев первых двух глав, был человеком из плоти и крови: не рождался из яйца, не был сыном Небесного владыки и не спустился на священные горы. И тем не менее для его легитимации нужен был миф — и не один.

Самый простой и короткий — это история о встрече Ван Гона и буддийского монаха Тосона (827–898). Считается, что Тосон предсказал восхождение Ван Гона на престол на основе расположения семейного дома Ван Гона. Не подлежит сомнению, что монах Тосон изучил китайский фэншуй, «теорию ветров и вод», и решил переложить его основы на ландшафт Корейского полуострова — более горный и менее равнинный. Странствуя, Тосон увидел, что дом отца Ван Гона расположен в крайне выгодном с точки зрения фэншуй месте. В таком доме мог родиться великий человек, правитель, военачальник. И Тосон пожелал познакомиться с жильцами дома и оставить им для будущего наследника ценные советы.

Трудно сказать, когда именно эта история получила широкое распространение (и встречались ли Тосон и предки Ван Гона на самом деле), но Тосон неоднократно упоминается в политическом завещании Ван Гона «Десятичастное наставление» («Хунё сипчо»,X–XI века). Так, Ван Гон утверждает, что надлежит править, опираясь на советы Тосона, и строить храмы только в разрешенных Тосоном местах. Можно сказать, что Тосон — это буддийский проводник Небесной воли. Поэтому я считаю, что Тосон был нужен Ван Гону как способ легитимации через мистическую теорию.

Приход Ван Гона к власти описан в «Исторических записях Трех государств», но косвенно — через биографии недостойных самопровозглашенных правителей, которых Ван Гон сменил, объединив весь Корейский полуостров. Звали их Кунъе и Кён Хвон. Можно сказать, что через принижение этой пары недобродетельных героев текст возвышал Ван Гона и легитимировал его право занять престол.

Давайте взглянем на эту историю подробнее.

Ван Гон против главных злодеев Средневековья: Кунъе и Кён Хвона

Представьте королевство Силла на Корейском полуострове. Примерно IX век. Оно переживает не лучшие годы: повсюду разруха, во власти временщики, цель которых — наполнить собственные амбары.

У правителя от наложницы рождается сын, драгоценный наследник. Но придворный гадатель в растерянности: мальчик родился пятого числа пятого лунного месяца, а над домом его матери засияла будто бы длинная белая радуга, уходящая в небо. Покачав головой, гадатель докладывает королю: «Ваш сын родился в день двойной лошади, что само по себе нехорошо, но так он и с зубами родился, и под мистическими лучами. Это принесет беды королевству!»

Король был человеком суеверным, зря рисковать не любил. Поэтому приказал слуге расправиться с младенцем. Тот долго не думал и, завернув ребенка в ткани, бросил под крыльцо. Отчитался, что миссия выполнена, получил похвалу и лишнюю плошку риса. Все это видела рабыня-кормилица, которая не смогла бросить ребенка и вырастила как своего, несмотря на все тяготы. Единственное — повредила она ребенку глазик случайно. Хотя если рассуждать логически, вряд ли бы кто и признал в одноглазом хулигане королевского сына, если бы увидел. А мальчик действительно безобразничал. Да так сильно, что однажды рабыня не выдержала да и сказала в сердцах: «Страна тебя при рождении отвергла, а я спасла и тайком вырастила. Но нас казнят, если ты и дальше продолжишь свои выходки!» Как ни странно, но мальчик к ней прислушался и решил уйти в буддийский храм.

Покинув королевский двор, он сбежал в монастырь Седальса, обрил голову и стал монахом по имени Сонджон. Взрослея, он не вписывался в монашеские правила: был упрямым и безрассудным. Буддийские посты и молитвы нисколько не помогали усмирять его пыл.

Каждый раз перед принятием пищи монахи выстраивались в очередь, держа перед собой чашу для подаяний. И все началось именно с этой чаши и с этой очереди. Как-то днем раздался глухой стук, и Сонджон, наклонив голову, увидел, что в чаше лежит кусок костяной закладки с иероглифом «ван» — «король». Словно пролетевший ворон дал ему знак о настоящем предназначении.

В то время в Силла было неспокойно. Центральная власть слабела, а управление на окраинах постепенно переходило в руки мятежников или крупных землевладельцев. На дорогах же все чаще встречались разбойничьи отряды. Эти лихие девяностые IX века вдруг вдохновили Сонджона на подвиги во славу собственных амбиций.

Теперь Сонджон — Кунъе. Он покидает монастырь и начинает искать единомышленников для захвата страны или какой-то ее части. То к одной группе пристанет, то к другой. Наконец он стал приспешником военного Янгиля. Ночуя в монастырях, группа Кунъе днем захватывала восточную часть Корейского полуострова. Помня о буддийском опыте, он предлагает для своего войска новую бессословную систему: командиры делят с солдатами и тяготы, и радости, решения о наградах и наказаниях принимаются сообща. Это создает сильное чувство единства, и войско отвечает полной преданностью, называя его уже не монахом, а генералом.

Но чем больше земель захватывает Кунъе, тем более становится ненасытным. Уже и восток ему подчинился, и север Корейского полуострова. Все больше мятежников

И вот здесь судьба Кунъе пересекается с судьбой Ван Гона: тот пришел в ряды Кунъе из покоренных земель. Происходил Ван Гон из зажиточной семьи, был талантливым и смекалистым военным — и Кунъе решает приблизить его к себе, поставив управлять стратегически важным округом Чхорвон.

К началу Х века в подчинении у Кунъе — весь север и восток Корейского полуострова. Время выбирать столицу. Предварительно выбор его падает на город Сонак, современный Кэсон. А войска Кунъе захватывают все больше и больше земель, совсем зажимая Силла на юго-востоке. Ван Гон становится одним из ближайших командиров, ключевой фигурой в окружении Кунъе.

Музей Корё в Кэсоне, КНДР. Расположен на территории учебного заведения Сонгюнгван.

Richie Chan / Shutterstock

Наступает 901 год. Кунъе провозглашает себя государем-ваном Позднего Когурё. Он объясняет, что восстанавливает справедливость: когда-то Силла позвала китайскую империю Тан, чтобы уничтожить Когурё, и теперь древняя столица Пхеньян стоит в руинах и заросла травой. Кунъе объявляет, что хочет восстановить былое величие северных земель и отомстить Силла. Учитывая, что он силласец, а никак не когурёсец, месть здесь скорее личная: семья отвергла его еще во младенчестве, и он хочет свой «кусок пирога» с рисом и женьшенем. К слову, о том, что Кунъе из королевской семьи, мы знаем только со слов Кунъе (аккуратно передаваемых историками). Он мог быть и обычным сыном рабыни, но об этом мы никогда не узнаем.

Кунъе играл свою роль со всей душой. Как-то раз он отправился на юг и посетил храм Пусокса в области Хынджу, где заметил на стене фреску с изображением силлаского правителя. Тотчас выхватил Кунъе свой меч и изрубил изображение так, что следы якобы оставались еще на много веков.

То ли роль так подействовала, то ли изначально был Кунъе немного психопатичен, но начинает его штормить. Сначала он решает, что Позднее Когурё — это несолидно и нужно свое. Так в 904 году на смену появляется государство Маджин с девизом «Воинское величие». А в 911 году он переименовывает Маджин уже в Тхэбон с девизом «Беспредельные и вечные добродетели». Возможно, Кунъе хотел поставить рекорд по числу государств, в которых последовательно может править один и тот же человек.

После, став королем аж в трех государствах по очереди, он, как та старуха из известной сказки Пушкина, решил быть «владычицей морскою», а вернее буддой. Трудно угодить человеку, у которого все есть, вот и Кунъе уже не знал, как еще себя развлекать. А с другой стороны, сам себя не провозгласишь Майтрейей, никто не провозгласит.

Так Кунъе стал божеством хотя бы в собственных глазах. Майтрейя — это будда грядущего, мы встречали его в мифах о сотворении мира. Майтрейя в какой-то мере спаситель мира и новый создатель. Работа тяжелая, но Кунъе решил, что идеально сможет с ней справиться. К делу подошел серьезно. Придумал себе легенду, подобрал соответствующую одежду: на голове — золотая корона, на теле — монашеская накидка. Старшему сыну дал имя Чхонгван-посаль, «бодхисатва Чистого света», а младшему — Сингван-посаль, «бодхисатва Божественного света», как будто вся его семья — уже не люди, а небожители. Каждое его появление на людях превращалось в религиозно-политический спектакль. Кунъе выезжал только на белом коне, украшенном цветными шелковыми лентами в гриве и хвосте. Впереди шли мальчики и девочки с флагами, зонтиками, благовониями и цветами; за ними — две сотни монахов, которые исполняли буддийские гимны. Так он показывал подданным: перед ними не просто правитель, а земное воплощение буддийского спасителя.

Кунъе не ограничился внешними эффектами. Он сочинил более двадцати книг, якобы буддийских сутр, и время от времени, усевшись в торжественной позе, лично их толковал. Но тексты были полны выдумок и странных сюжетов, которые явно выходили за рамки канона. Один из монахов, Сокчхон, прямо сказал, что это ложь и ересь, которой нельзя следовать. Узнав об этом, Кунъе пришел в ярость и забил его до смерти железным прутом. Так религиозный ореол все больше превращался в инструмент жестокой диктатуры.

Тем временем его ближайший соратник Ван Гон продолжал подниматься по служебной лестнице. В 913 году Кунъе пожаловал ему высокий дворцовый чин и сделал первым министром, фактически своим главным помощником в управлении страной. Уже в следующем году он еще раз сменил девиз правления и назначил Ван Гона командующим флотом ста кораблей, передавая тому в руки и крупные военные операции, и ключевые государственные дела.

Но чем выше поднималась его держава, тем более мрачным становился характер самого Кунъе. В 915 году его жена, госпожа Кан, попыталась вразумить мужа и упрекнула за жестокости и беззакония. В ответ он обвинил ее в измене, при этом уверяя, что узнал об этом «божественным провидением». Затем он прилюдно убил ее и своих детей, которых еще недавно называл небожителями. Казнь была чудовищна и жестока. И с каждым днем все страшнее становилось людям. Кунъе не терпел инакомыслия, был подозрителен и вспыльчив. Хватался за оружие всякий раз, как что-то нарушало его планы.

И на этом фоне в 918 году происходит странный и почти легендарный эпизод. В городе Чхорвон жил купец Ван Чанцзинь, приехавший когда-то из Танского Китая. Однажды на рынке он увидел необычного старика: крепкого, седого, в старинной одежде и шапке. В левой руке тот держал фарфоровую чашку, в правой — старое зеркало. Странник предложил купцу купить зеркало, и Ван Чанцзинь заплатил ему рисом. Мудрец тут же раздал рис нищим детям на улице и бесследно исчез. Когда купец повесил зеркало у себя дома, солнечные лучи упали на отражение и на поверхности проступила тонкая надпись — древние стихи-пророчество. В глазах современников это выглядело как знак: над царством Кунъе и самим буддой грядущего сгущается не только людское недовольство, но и сама судьба.

«Верховный владыка Шан-ди ниспошлет сына на земли Чин и Ма, чтобы сначала схватить курицу, а потом поймать утку. В год Змеи появятся два дракона. Один скроется в синем (зеленом) дереве, второй проявится в черном железе на востоке».

Чаша периода Корё.

Фото: Jens Mohr, Hallwylska museet/SHM, CC BY4.0

Когда Кунъе доложили об этой надписи, он потребовал срочно разыскать того старика, но никто не мог его найти. Лишь только глиняная статуя судьи загробного мира в храме Пальсапса напоминала его лицом и фигурой. Да

Рассмотрев пророчество так и эдак, чиновники пришли к неутешительному выводу: их казнят и за отсутствие расшифровки, и за ее верную интерпретацию, поскольку говорится в ней явно о скором крахе Кунъе.

«Верховный владыка Шан-ди ниспошлет сына на земли Чин и Ма» означало, что Небо пошлет достойного на земли Чинхан и Махан, что на юге Корейского полуострова. Курица — это Керим, другое название Силла. А утка — это первый иероглиф реки Амноккан. Если «сначала он схватит курицу, а потом поймает утку», то значит, захватит весь полуостров.

Два дракона — это два правителя. Нынешний и будущий. Дракон из синего дерева, то есть сосны, означает человека из города Сонак, что переводится как «сосновая гора». А дракон, что появится в черном железе, — это человек, что родом из Чхорвона, поскольку «чхор» (или «чхоль» без озвончения) — это «железо».

Подумали чиновники, кто каким драконом может быть, и пришли к выводу, что это олицетворения Кунъе, что жил в Чхорвоне, и Ван Гона, который родом из города Сонак. А это значило, что Ван Гон должен стать новым правителем, и говорить об этом Кунъе нельзя ни в коем случае. Поэтому придумали чиновники лживое объяснение строчкам на зеркале да и передали Кунъе. Он, конечно, Майтрейя, но годы службы ему оттачивают навык вранья до совершенства.

Спустя пару месяцев в дом Ван Гона постучали военачальники и предложили поднять восстание. Ван Гон отнекивался, как положено почтительному вассалу, но, когда в дело вмешалась его супруга и настояла, протянув доспех, отказать уже не мог. Кунъе попытался сбежать в лес, переодевшись в простую одежду, но трудно не разглядеть в одноглазом крестьянине недавнего Майтрейю. Так его и убили — либо простолюдины, либо военные.

Ван Гон взошел на престол. Было это в 918 году, и с этой даты можно считать начало государства Корё. Но на полуострове все еще было неспокойно: в 900 году на западе, в землях прежнего Пэкче, некий военачальник Кён Хвон провозгласил Позднее Пэкче и уж очень активно вмешивался в дела разоренного Силла. Военачальник он был талантливый — это можно объяснить тем, что его кормилицей в младенчестве была тигрица. Когда мать Кён Хвона оставляла малыша в поле и относила еду отцу-крестьянину, то к Кён Хвону из леса выходила тигрица и кормила своим молоком. Конечно, это должно было повлиять на его склонность к насилию.

Однако в «Оставшихся сведениях о Трех государствах» есть другая история о Кён Хвоне, которая показывает его с совершенно иной стороны. Якобы Кён Хвон родился от внебрачного союза благородной девицы из приличной семьи и мужчины-оборотня, что в своей истинной форме был… слизнем. А не состоялась свадьба с оборотнем, поскольку решила девица разузнать, кто к ней такой повадился по ночам, и воткнула в одежду мужчины иголку. А как отошел он из дома подальше да стал обращаться в истинную форму, тут пришел ему конец. Трудно сказать, какие качества ожидались у Кён Хвона от такого родства, история об этом умалчивает, но ясно, что в XIII веке его не слишком любили.

Не любили Кён Хвона и в X веке — ни чужие, ни свои: он воевал с Кунъе, воевал с Ван Гоном, пытался свергать правителей Силла и в итоге оказался низложен собственными сыновьями. Было наследников у Кён Хвона больше десяти, и едва решил он передать трон четвертому, как прочие дети договорились заточить отца в буддийском монастыре и самим поделить власть.

Как ни странно, но спас Кён Хвона Ван Гон. Новый правитель Корё обменял свободу Кён Хвона на присоединение земель Позднего Пэкче — и Кён Хвон, разочарованный в сыновьях, вполне был доволен такой сделкой. Впоследствии под управление Ван Гона перешли оставшиеся земли Силла и остров Тхамна, который ныне мы знаем как Чеджудо.

Это сокращенная история о приходе Ван Гона к власти, и я постаралась сохранить именно те части, которые могут помочь нам в интерпретации мифологических сюжетов и связи между ними. Обратим внимание, что в этом мифе, который был записан в конфуцианском сочинении, отчетливо виден буддийский мотив: Кунъе выдает себя за будду грядущего, но именно в буддийском храме появляется знамение о его скором крахе и приходе нового государя. Кунъе в этой истории постоянный оборотень: он не сын правителя, не буддийский монах, не достойный правитель, не отец своих детей и не муж жены своей; он нарушает все конфуцианские нормы и полностью дискредитирует себя. И напротив, Ван Гон остается ему верен и не хочет поднимать восстание.

Эта история — чонса, «официальная история». Она создана по правилам конфуцианской биографии: мы видим предысторию Кунъе, обстоятельства его рождения и чудесные знамения, ситуацию в стране во время его взросления, подвиг (создание государства и одновременно разорение его) и убийство Кунъе как результат. С этой точки зрения Ван Гон является героем-мироустроителем, поскольку способствует уничтожению недостойного правителя, который перестал слышать Небо и ведет себя неподобающе.

Разворот одного из томов «Истории Корё».

National Museum of Korea

Теперь посмотрим на следующий сюжет о Ван Гоне — достаточно обширный. Трудно сказать, когда именно он был создан, поскольку в письменном виде он представлен в «Истории Корё» («Корёса», XIV век), но элементы его упоминались и ранее. Я приведу его в пересказе, сохраняя основную канву и делая акценты на наиболее важных для нас элементах.

Биография Ван Гона во «Всеобщих анналах» («Пхённён тхоннок», XII–XIV века)

Жил-был человек по имени Хогён из рода Кан. Имя его означало «тигриный свет». Он говорил, что является представителем аристократии Силла и спустился с горы Пэктусан. Он женился и поселился к востоку от горы Пусосан, и жили они с женой хорошо, но детей не имели. Хогён был превосходным лучником и зарабатывал на жизнь охотой. Как-то раз вместе с девятью односельчанами он отправился в горы за тетеревами. Дело это небыстрое, и с закатом солнца они укрылись в пещере. Вдруг появился тигр и, громко зарычав, встал у входа в пещеру. Запертые мужчины посовещались и решили рискнуть — бросить тигру свои шапки: чью шапку тигр схватит, тот и выйдет наружу, покормит тигра.

Тигр схватил шапку Хогёна, и тому ничего не оставалось, как выйти. Он уже приготовился сражаться, но тигр внезапно исчез, а пещера обрушилась. Никто из девяти мужчин выбраться не смог.

Хогён вернулся и рассказал о случившемся жителям округа Пхённа. Обвалы в горах не редкость, поэтому никто не заподозрил ничего дурного. Но когда все собрались вновь

Поставив жителей перед фактом, что отныне Хогён — правитель этой горы, она забрала с собой новоиспеченного мужа и исчезла. Пришлось жителям подчиниться, даровать ему почетный титул и построить кумирню. Гору же назвали Курёнсан — «горой девяти драконов», в честь девяти погибших односельчан.

В этой части мы видим традиционный для корейской литературы мотив единения небесного и земного — где небесное представлено духом горы, а земное — человеком. Но Хогён — человек непростой. Его имя связано с тигром, а тигр — спутник горного духа. Таким образом, судьба его была предрешена еще до встречи с мистической вдовой.

Дух горы здесь представлен в виде женщины. Для средневековой Кореи это неожиданно, поскольку чаще дух представлен в виде мужчины — старца. Но духа-женщину, которая сама инициирует свой брак и встречу с суженым, мы можем найти, например, в шаманском мифе «Побу-хвасан и Сонмо чхонван»,где дух горы Чирисан завлекла к себе буддийского монаха и благодаря их браку появились первые шаманки.

Также здесь мы видим отголоски традиционного представления о том, что у каждой горы может быть собственный дух-хранитель. Это дух-хранитель конкретного региона, не всей Кореи, как общее представление о горном духе сансине. Поэтому, когда Хогён женится на духе горы, он также становится хранителем конкретного региона.

Но Хогён не забыл и свою прежнюю жену. Он навещал ее по ночам и во сне — и у них родился сын, которого назвали Кан Чхун. В наши дни он точно стал бы звездой «корейской волны»: красивый, высокий, сильный и талантливый — все умел Кан Чхун, все его любили и им восхищались. Кан Чхун женился на дочери богатого чиновника и вместе с ней поселился на горе Огван.

Жил в то время гадатель Пхарвон, который хорошо разбирался в «теории ветров и вод». Странствуя, он пришел в округ Пусо, что к северу от одноименной горы. И гора его впечатлила своими характеристиками. А так как Кан Чхун был всеми любим и уважаем, то Пхарвон сразу сообщил ему о своей находке. Он посоветовал перенести дом на юг горы и посадить там сосны, чтобы позднее из этих мест родился тот, кто объединит Три Хан. Кан Чхун сделал, как посоветовал Пхарвон. Кроме того, он назвал поселение Сонак — «сосновые вершины». В семье Кан Чхуна родились два сына, и дальше речь пойдет о них.

Прежде чем перейти к следующей части, обратим внимание, как представлен Кан Чхун. Он тоже соединение земного и божественного. Сын человеческой женщины от мужа духа горы (как бы странно это ни звучало). Таким образом, мы уже заранее можем сделать вывод, что он будет являться носителем особых качеств.

Тем не менее в этом эпизоде акцент сделан не на них. О Кан Чхуне сказано лишь, что он был достойным и благодетельным человеком. А суть фрагмента в том, что Кан Чхун встретил гадателя Пхарвона и тот посоветовал, как с помощью фэншуй, без шаманских танцев и плясок с бубнами, улучшить условия жизни для рождения великого потомка. Да, потомком и будет Ван Гон, который объединит южные земли протогосударств Чинхан, Махан и Пёнхан. Кроме того, Три Хан — это часто и метафора для государств Корейского полуострова в средневековый период. Объединитель Трех Хан — это всегда герой-мироустроитель.

Но что здесь еще: Пхарвон — специалист по теории фэншуй, или теориипхунсу чири соль, если называть ее по-корейски. Официальная корейская история отмечает, что первым, кто принеспхунсуна корейскую землю, был Тосон. О Пхарвоне информации нет. Зачем же он здесь? Как я считаю, затем же, зачем и Тосон: обращение кпхунсуявляется еще одним способом упрочения власти Ван Гона. У нас получается, что Пхарвон встретил предка Ван Гона и сказал ему, что вот в этом месте есть особая энергия и ее можно использовать, если переместить дом и посадить сосны. А Тосон впоследствии снова подтвердит это, передав отцу Ван Гона инструкции для сына. Иными словами, приход Ван Гона к власти не случаен. Как сорока, которая летит рядом с Тхархэ, указывая на его избранность, такпхунсу— критерий избранности Ван Гона.

Младшего сына Кан Чхуна звали Кан Боюк. Он живо интересовался устройством мироздания и потому на некоторое время покинул родной дом и стал изучать буддизм в горах Чирисан. Позднее он вернулся домой и однажды увидел странный сон. Снилось ему, что он поднялся на гору, повернулся лицом к югу и справил малую нужду. Моча затопила горы и реки Трех Хан, которые превратились в серебряное море. Кан Боюк рассказал об этом сне старшему брату Кан Иджегону, и тот воскликнул: «Ты породишь столб, поддерживающий небеса!» И так Кан Иджегон вдохновился этими перспективами, что тотчас отдал брату в жены свою дочь Токчу. И нет, это никого не смущало, потому что близкородственные браки были привычны для корейцев вплоть до периода Чосон.

Кан Боюк же вместе с женой вернулся на гору Чирисан, где построил небольшой деревянный домик. Порой к нему захаживали другие буддисты, и один из них как-то сказал: «Если ты продолжишь тут жить, то можешь быть уверен, что твоим зятем станет великий Сын Неба из Тан».

У Кан Боюка и Токчу родились две дочери. Младшую звали Чиный, и она была не только красива, но и не по годам мудра. Когда она чуть подросла и могла уже выходить замуж, ее старшей сестре приснился сон, в котором та поднялась на вершину горы Огван и справила там малую нужду, затопив весь мир. Когда она проснулась и рассказала об этом Чиный, то Чиный упросила сестру отдать ей этот сон в обмен на юбку. Сестры договорились, и бартер состоялся.

И сложилось так, что как-то раз император Су-цзун из династии Тан (711–762, правил 756–762), будучи еще наследником престола, решил отправиться в путешествие по горам и рекам. И пересек он море, и добрался по рекам до селения Сонгак. Он поднялся на гору и, оглядевшись, заметил, что это место непременно станет столицей государства. На ночь Су-цзун инкогнито остановился в доме Кан Боюка. Увидев, что у того есть дочери, он попросил зашить разрыв на его одежде. Кан Боюк догадался, что перед ним непростой человек, и решил выдать за него свою старшую дочь. Но едва она переступила порог, как

Горы Чирисан.

eimoberg. Korea-Mountain-Jirisan-11.jpg. 6 October 2006. Wikimedia Commons; originally published on Flickr. Лицензия: Creative Commons Attribution 2.0 Generic

Су-цзун прожил у Кан Боюка месяц, и к его уходу Чиный призналась, что беременна. Тогда Су-цзун признался, что он наследник престола, и подарил Чиный лук и стрелы со словами: «Если ты родишь мальчика, отдай ему это».

Родился у Чиный действительно мальчик, и назвали его Чакчегон. Кан Боюк и Чиный посмертно были удостоены почетных титулов.

Здесь мы видим сразу несколько традиционных корейских мифических сюжетов, собранных вместе. Похоже, когда чиновникам дали цель обеспечить Ван Гону идеальную биографию, они решили зайти сразу с козырей и собрали полный комплект представлений о чудесном.

Итак, у нас есть два сна, и оба сбылись. Сны, хоть и однообразные, но необычные: в них герой или героиня поднимается на гору и там облегчает себе жизнь и мочевой пузырь. Запомним этот момент: сны с мочеиспусканием на гору — это уникальный силлаский троп.

Самый популярный эпизод, связанный с подобным сном и продажей его, — это сон младшей сестры Ким Юсина (595–673), военного-хваранаиз Силла. У него было две сестры — Похи и Мунхи. Как-то раз Похи приснилось, что она поднялась на Западную гору, помочилась с нее и затопила столицу. Когда Похи рассказала наутро Мунхи этот сон, то Мунхи выменяла его на парчовую юбку. Спустя некоторое время в дом к Ким Юсину пришел его друг Ким Чхунчху — будущий правитель Силла. Ким Юсин и Ким Чхунчху играли в мяч, и во время игры у одежды Ким Чхунчху оторвалась завязка. Ким Юсин попросил Похи пришить, но она отказалась, и вместо нее появилась Мунхи. Ким Чхунчху и Мунхи полюбили друг друга, Мунхи забеременела, вышла замуж за Ким Чхунчху и родила ему шесть сыновей.

Не правда ли, сюжеты о сестрах и продаже сна похожи? Две сестры меняют сон на юбку, и младшая сестра оказывается в выигрыше. В эпизоде из «Всеобщих анналов» сон снится и Кан Боюку, и его старший брат толкует этот сон как знамение о выдающихся потомках. Указание на Ван Гона? Возможно. Отметим также, что нам снова указывают на особое географическое расположение, которое влияет на будущее человека: если Кан Боюк будет жить в одном и том же месте, то станет зятем правителя из Тан, что и произошло. Оказалось, что правитель из Тан в гостях куда более реален, чем «небесный пирожок»ханыль-тток— метафора недостижимого.

В эпизоде выше есть еще один знакомый нам элемент — это передача некоторого дара будущему достойному наследнику: Су-цзун отдает Чиный лук и стрелы. В конфуцианской Корее умение стрелять из лука — неотъемлемое достоинство благородного мужа, и мы можем вспомнить миф о Чумоне, великом лучнике, который стал основателем Когурё. В данном контексте Су-цзун дает не просто абстрактный предмет, по которому его сын сможет найти отца, а отец — узнать его, а предмет семантически окрашенный. Лук и стрелы — это достойный конфуцианский муж, потенциальный правитель.

Давайте посмотрим теперь, что произошло дальше с Чакчегоном — сыном Чиный и Су-цзуна.

С детства Чакчегон был умным и проницательным. И уже в пять или шесть лет спросил у матери: «Кто мой отец?» Чиный на это ответила: «Из Тан». (Судя по всему, именно так написано во «Всеобщих анналах». Она попросту не знала его имя.)

Когда Чакчегон подрос, он освоил все шесть конфуцианских искусств: умел верно выполнять ритуалы, исполнять и понимать музыку, стрелять из лука, управлять колесницей, читать и писать, владеть счетом. Больше всего ему нравились и удавались каллиграфия и стрельба из лука. На шестнадцатилетие Чиный подарила Чакчегону лук и стрелы его отца.

От радости Чакчегону не терпелось попрактиковаться, он выпустил из лука сто стрел и сто раз попал в цель. После этого он пожелал навестить отца и на торговом корабле решил пересечь море. Но едва исчез берег, как все вокруг скрыл плотный туман и корабль застыл на месте. Совершив гадание, капитан постановил: «Нужно избавиться от человека Когурё». Чакчегон — как был, с луком и стрелами, — бросился в воду. Благодаря его самопожертвованию тут же поднялся попутный ветер и корабль поплыл. Но и Чакчегон не умер: он нашел большой валун и залез на него. Когда корабль скрылся из виду, перед Чакчегоном появился древний старец: «Я король-дракон Западного моря. Каждый вечер здесь появляется старый оборотень-лис, принимая облик монаха. Он появляется из пустоты и скрывает солнце, луну и звезды туманом. А потом играет на барабанах и, придя сюда, забирается на этот валун и читает сутры. От его проделок у меня ужасно болит голова! Пожалуйста, помогите. Я слышал, что вы искусный лучник. Умоляю, избавьте меня от страданий».

Украшение в виде головы дракона. Период Корё.

National Museum of Korea

Чакчегон согласился. И когда пришло время, из ниоткуда зазвучала музыка. Кто-то шел. Старик снова появился и убедил Чакчегона стрелять, не колебаться. Прозвенела, натянувшись, тетива — и старый мертвый лис упал на землю. Восхищенный, старик предложил Чакчегону посетить подводный дворец.

Дракон хотел отблагодарить своего спасителя и, расспросив, предложил семь сокровищ. Но Чакчегон улыбнулся: «Чего я действительно хочу, так это править Восточным государством». На что старик, тоже улыбаясь, ответил: «Дождитесь — в третьем поколении ваших потомков это будет гарантированно. Не стоит торопить судьбу!»

Пока Чакчегон размышлял над выбором сокровищ, за спиной раздался голос: «Почему бы тебе не попросить дочь дракона себе в жены?» Так Чакчегон и поступил. Старик, не колеблясь, согласился и отдал в придачу к дочери и семь сокровищ.

Когда Чакчегон и его супруга собирались вернуться на берег, девушка, судя по всему раздосадованная поворотом судьбы, вдруг сказала: «У моего отца также есть ивовый посох и свинья. Они важнее, чем семь сокровищ, попроси их». Чакчегон в этот день решил ни с кем не спорить и снова обратился к старику. Дракон поколебался: «Посох и свинья — мои талисманы, но могу ли я отказать тебе в этой просьбе?» В виде компромисса он оставил себе посох, а Чакчегону и дочери отдал свинью.

Статуя свиньи в храме Пульгукса, 2013.

Фотография Н. Чесноковой

Чакчегон и дочь дракона вернулись на сушу, в родной край Чакчегона.

Это еще не окончание истории Чакчегона, но здесь уже много важных структурных элементов, которые мы можем вместе проговорить. Интересно самое начало истории, где Чакчегон растет без отца, потом спрашивает у матери, кто он, и получает лук и стрелы на совершеннолетие. Аналогичный троп мы видим в шаманских песнях о сотворении мира. Правда, здесь Чакчегон увлекается приключениями и до отца не доезжает. Что, скорее всего, к лучшему, поскольку Су-цзун к этому моменту либо скончался, либо близок к концу своей жизни.

Но обратим внимание, что если в шаманских песнях девушка рожает от небесного божества, то в этой истории его роль передана китайскому императору. А идея между тем одна и та же: союз небесного и земного, где небесное — это Сын Неба, император, а земное — дочь буддийского монаха.

В сюжет же внезапно у нас встраивается чужой эпизод, и в корейской литературе это история о лучнике Котхаджи. Записана она также в «Оставшихся сведениях о Трех государствах».

Согласно этой истории, Котхаджи был воином в отряде некоего вельможи Янвона, который отправлялся в Танский Китай. По пути корабль, на котором плыл Янвон и его подчиненные, остановился у острова Кокто и не мог двинуться дальше. Так прошло два дня, и Янвон велел гадателю разъяснить, что делать. Тот сказал, что на острове есть чудесный пруд, где нужно принести жертву.

Подготовили ритуальные подношения, положили. Вода в пруду взметнулась, но корабль так никуда и не поплыл. Зато ночью Янвону приснился некий старик, который попросил оставить на острове одного хорошего лучника. Проснувшись, Янвон рассказал о сне своим подчиненным, и те решили положиться на волю случая: написали на деревянных дощечках свои имена, окунули их в пруд и стали ждать, какая дощечка быстрее утонет. Утонула дощечка Котхаджи, ему и выпало оставаться на острове. Корабль же под попутным ветром поплыл в Тан.

Когда Котхаджи печально размышлял о своей участи, стоя в одиночестве на берегу пруда, оттуда появился тот самый старик. Он представился драконом, владыкой Западного моря и пожаловался на монаха, который спускается с неба, читает заклинания и обходит пруд. И если в рассказе о Чакчегоне у старика просто болела голова, то несчастный владыка Западного моря из истории о Котхаджи постепенно лишался своей семьи. От действий монаха вся семья его всплывала на поверхность, и монах каждую ночь пожирал одного из драконов, разрывая тела и выгрызая кишки и печень. Когда прибыл Котхаджи, в живых оставался сам владыка, его жена и их дочь.

Котхаджи дождался ночи и появления монаха. Когда тот уже решил убить и съесть старика, Котхаджи выстрелил в него и попал первой же стрелой. Монах обернулся лисом-оборотнем да тут же и издох. В награду Котхаджи получил дочь владыки Западного моря и вернулся на корабль на двух драконах (которыми были, очевидно, старик со старухой).

Словом, Чакчегон и Котхаджи — почти братья-близнецы по сюжетным поворотам. Откуда же берется свинья? По-видимому, свинка здесь — это элемент уже из старой культурной традиции Когурё. В «Исторических записях Трех государств» находим такую запись:

В девятнадцатом году (1 г. до н. э.).

Осенью, в восьмом месяце, сбежала свинья, [предназначенная] для жертвоприношения. Ван повелел Тханни и Саби поймать ее. [Они] обнаружили ее в болотах Чаноктхэк, перерезали ножом жилы на ногах. Узнав об этом, разгневанный ван сказал: «Как [они] посмели ранить животное, [предназначенное] для жертвоприношений Небу?» Затем бросил их обоих в яму и убил.

В девятом месяце ван серьезно заболел, и прорицатель сказал: «Это мстят духи Тханни и Саби». Когда ван повелел умилостивить их, наступило облегчение[19].

В Когурё существовала практика позволять свинье искать подходящее место для жизни — и не только место. Так, в 208 году, есть такая запись:

Зимой, в одиннадцатом месяце, сбежала свинья, предназначенная для жертвоприношения. Сторож гнался за ней до деревни Чутхон, но там замешкался и не мог схватить ее. [В это время откуда-то] появилась женщина лет двадцати, восхитительно красивая. Со смехом она опередила его и схватила [свинью]. Тогда преследователь и взял [свинью]. Прослышав об этом, ван крайне удивился и захотел увидеть эту женщину. Ночью в простой одежде [он] направился в дом женщины и велел [своему] слуге доложить о себе. Узнав о прибытии вана, в этом доме не посмели отказать [в приеме]. Ван вошел в покои, позвал эту женщину. Когда он хотел ею обладать, женщина сказала [ему]: «Не осмелюсь перечить повелению великого вана, но, если случится так, что родится сын, прошу вас не оставлять его без внимания». Ван пообещал ей. К третьей страже ван поднялся и вернулся во дворец. <…> Осенью, в девятом месяце, женщина из Чутхона родила сына. Счастливый ван сказал: «Это Небо ниспослало мне наследника!» Ранее случай с жертвенной свиньей помог найти его мать, и поэтому ван решил назвать сына Кёчхе («жертвенный поросенок»), а его мать возвел в [сан] младшей супруги (соху) вана[20].

Да и в средневековый период изображение свиньи было частью ритуала в северных провинциях. Так, в провинции Пхёнандо на обеденный стол перед невестой ставили тведжи-тток, дословно «свиной тток». Тток — это рисовая клецка, и в данном случае она была приготовлена в виде свиньи. Считалось, что если невеста съест такое блюдо, то будет ее брак счастливым, полным благополучия и радости, а в семье появится много детей.

Вернемся же к Чакчегону и трудностям его личной жизни.

Однажды дочь дракона выкопала колодец прямо за окном спальни нового дома. Через этот колодец ходила она туда и обратно во дворец драконов Западного моря. Как-то раз она договорилась с Чакчегоном: «Когда я ухожу домой, не подсматривай за мной, иначе я не вернусь!»

И конечно, когда есть строгий запрет, страшно хочется его нарушить. Примеров этому много в любой литературе. Вот и Чакчегон не смог. Ну казалось бы, ходила его жена домой и раньше, никакой интриги. А теперь поставила условие — и Чакчегон сразу же решил проверить, как работает система наказаний. Он подсмотрел за тем, как его жена с дочерью залезают в колодец и, обернувшись в желтых драконов, ныряют. Окружает их при этом пятицветное облако. Чакчегон восхитился, но не понял, что тут такого удивительного. Зато жена, едва

Нефритовые предметы в форме свиньи.

National Museum of Korea

Нарушение уговора — действительно частый элемент сюжетов в культуре разных народов. Интересно, что в корейском фольклоре похожий эпизод и схожие отношения между героями мы можем найти в народной сказке «Небесная фея и дровосек».

Говоря о Чакчегоне, нельзя упомянуть еще и некоторую особенность его имени. Дело в том, что ни в одной из хроник нет указаний на то, какая у него фамилия. Если современные исследователи приписывают Хогёну и его потомкам фамилию Кан, то Чакчегон стоит особняком — и после него потомки получают фамилию Ван, что дословно значит «правитель». Возможно, Чакчегон — первый носитель этой фамилии по своему статусу непризнанного побочного сына китайского императора. Хотя можно предположить, что на тот момент это была не фамилия, а прозвание, указание на происхождение.

Также обратим внимание на слог «гон» в его имени, а также в имени его деда Иджегона и, как мы увидим позднее, его потомков. Единого мнения о том, что этот слог значит, у ученых нет. Возможно, это искаженный силлаский титулкан. А, возможно, этот иероглиф присутствовал в именах всех старших детей в семье вместо фамилии, как сейчас в Корее у братьев и сестер есть общий иероглиф-слог в именах.

Дочь дракона до того, как вернуться к семье, родила четырех сыновей. Старшего из них звали Ван Ёнгон, но он позже оставил от имени только первый слог Ён. А прозвище у него было Мунмён.

Он был высок и силен, имел красивую бороду и внушительный облик. Считал, что сможет подчинить себе Три Хан. Как-то раз во сне он увидел удивительно прекрасную женщину и там же, во сне, сделал ей предложение, которое она приняла. Но сны не вечны — и Ван Ён проснулся. Позже, когда он переезжал из Сонака в Юнань, на дороге он увидел словно свое ожившее сновидение. И так как он был человеком решительным, то женился на незнакомке, не откладывая. Фамилии у незнакомки не было, и решено было дать ей фамилию Хан[21].

Несколько лет они жили вместе в старом доме в Сонаке, но затем Ван Ён решил построить новый дом южнее. В то время Тосон — тот самый специалист по корейской «теории ветров и вод»! — отправился в путешествие по Корейскому полуострову. Он поднялся на Пэктусан, откуда обозрел все территории, и далее направился на юг.

Вот и дошел Тосон до строящегося дома Ван Ёна. Посмотрел и пробормотал себе под нос: «Зачем вы посадили коноплю в месте, где выращивают просо?» — и пошел своей дорогой. Но та самая девица из сновидения, госпожа Хан, услышала эти слова и побежала за мужем. Ван Ён поспешил догнать Тосона — и вот уже двое болтают о том о сем.

Решили они вместе подняться на горы и исследовать «артерии гор и рек» — так и называются по-корейски цепи гор с отрогами и русла: артерии как кровеносные сосуды. Изучив ландшафт, Тосон постановил, что если построить в нужном месте Сонака дворец определенной формы, то в следующем году непременно родится чудесный наследник. Также Тосон подготовил для него свои записи, подписав их «Объединителю Трех Хан». И в этом месте и был заложен дом, где впоследствии родился Ван Гон.

Это третий и самый большой миф о Ван Гоне — даже не столько миф, сколько биография Ван Гона и его предков, посмертно возведенных в статусы правителей. Как вы видите, текст не самостоятелен, а состоит из множества фрагментов из корейской, китайской и общей дальневосточной литературной и мифологической традиций. Однако сквозь разные эпизоды проходит идея о связи между человеком и природой — теорияпхунсу чири соль, корейский фэншуй. До Ван Гона к ней никто не обращался для утверждения легитимности, но именно благодаря ему и частым отсылкам кпхунсув мифах Корё, развлекательных рассказах, политических решениях и дебатах эта географическая теория прочно стала ассоциироваться с правителем.

От Ван Гона теперь перейдем к другому историческому герою — Тангуну.

Тангун — легендарный первопредок

Одним из самых известных и важных, но при этом самых сложных для интерпретации является миф о Тангуне — основателе первого корейского государства Чосон, впоследствии прозванного Древний Чосон (Ко Чосон). Впервые миф был записан только в XIII веке в «Оставшихся сведениях о Трех государствах», поэтому мы говорим о нем только сейчас, после мифов о других основателях. Древний Чосон был основан в 2333 году до н. э. и просуществовал до 108 года до н. э. Сам период принято делить на три: период Тангуна (2333–1122 гг. до н. э.), период Киджа (1122–195 гг. до н. э.) и период Вимана (194–108 гг. до н. э.). Даты внутри периодов достаточно условны.

Многие корейцы верят, что Тангун действительно существовал. Например, в опросе 2011 года более 40% корейцев сказали, что считают Тангуна реальной исторической фигурой. Это неслучайно: сначала правители Корё и Чосона, а затем президенты Республики Корея немало для этого сделали. Более того, в КНДР есть мавзолей Тангуна, где хранятся останки его и его супруги, поэтому без Тангуна обойтись никак нельзя.

Давным-давно на небесах жил Хванин, по-другому — Индра. И была у него семья, и был у него сын от второй жены, которого звали Хванун. Хванун любил смотреть с облаков на землю и как-то раз упросил отца отпустить его вниз. Сепарация, все дела, пора начинать собственную жизнь.

Хванин, как заботливый отец, проверил, куда Хванун собрался, затем снабдил его бирками для правления и ценными указаниями. И Хванун в сопровождении слуг отправился на землю. На горе Тхэбэксан под большим алтарным древом основал он Город Духов Синси, потому что был он дух и все сопровождавшие его тоже были духами.

Однажды к Хвануну под алтарное древо пришли медведица и тигрица. Они просили помочь им стать людьми. Хванун дал им двадцать зубчиков чеснока и стебель полыни и пообещал, что сотворит чудо, если тигрица и медведица останутся на сто дней в пещере и за это время ни разу

Портрет Тангуна. Художник Чхэ Ёнсин (1850–1941).

한국데이터베이스산업진흥원

Здесь можно пошутить, что медведица впала в спячку и провела сто дней как одну ночь, — и кто знает, как много будет правды в этой шутке. Но тигрица действительно не смогла выдержать веганскую диету и клаустрофобию, а потому сошла с дистанции. Медведица же благополучно пережила и скудный паек, и сто дней темноты.

По окончании испытания она вернулась к Хвануну, и тот превратил ее в прекрасную девушку. И казалось бы, все здорово, живи и радуйся, но через некоторое время опять появилась бывшая медведица у алтарного древа. Плакала она, что хочет создать семью, а не с кем, потому что людей нет, одни животные кругом. Пришлось Хвануну брать дело в свои руки: обернулся он человеком из плоти и крови и взял ее замуж. От этого брака родился сын — Тангун Вангом.

В 2333 году до н. э. основал он столицу государства в городе Пхеньян и назвал государство Чосон. Позднее перенес столицу в Асадаль (и никто до сих пор до конца не уверен, где это находилось). Через тысячу пятьсот лет правления Тангуна из Китая появился Цзи-цзы (или, по-корейски, Киджа). Тангун передал государство ему и позднее стал горным духом. К этому моменту было Тангуну уже тысяча девятьсот восемь лет.

Этот миф повествует о появлении первого корейского государства и одновременно о Тангуне — сыне небесного божества и превращенной в человека медведицы.

Интересно, что, хотя с Кореей чаще ассоциируется тигр, в мифе человеком становится медведица. Возможно, это связано с тем, что первоначально миф существовал в устной форме и распространялся среди представителей племени, тотемом которых был медведь. Эти люди с тотемом медведя прогнали тех, у кого был тотемом тигр, и так появилось это противостояние. Проверить едва ли возможно, но в целом ничто гипотезу не опровергает.

Обратите внимание, Тангун не является демиургом! Он создает государство, а не мир. Не создает мир и Хванун, который лишь управляет тем, что уже существует! Уже есть горы и реки — как минимум; точно есть пещеры, чеснок и полынь! Хванун наблюдает с небес, а значит, уже есть разделение на земное и небесное пространства! Почему так? Потому что к моменту записи этого мифа Корея уже прочно входила в китаецентричную систему и демиургом в таком случае мог быть только демиург китайской мифологии. Не мог корейский — даже величайший — герой создать мир раньше героя китайского, не соответствует это суровой конфуцианской иерархии. Все демиурги у нас будут либо связаны с шаманскими мифами, либо с островом Чеджудо.

Тогда как появился миф о Тангуне и почему он так важен для корейцев, если Тангун не демиург и никогда им не являлся? Попробуем разобраться.

Миф о Тангуне был записан в XIII веке. Словосочетание «тринадцатый век» применительно к азиатской части Евразии — это монгольские завоевания. Да, Русь тоже была завоевана монголами. Подчинилось монгольской империи Юань и Корё после пяти кровопролитных набегов. К слову, скорее всего, первый контакт между русскими и корейцами произошел именно в XIII веке, в ставке монгольского хана. Но письменных свидетельств контакта не сохранилось, можно только говорить о том, что представители обоих государств были в одном и том же месте в одно и то же время.

Календарь с летоисчислением от Тангуна, где 1946 год записан как 4279-й.

National Folk Museum of Korea

При чем же тут Тангун? Как считают ученые, миф о Тангуне появился для того, чтобы сплотить корейцев перед лицом внешней угрозы. В таких условиях правителям и интеллектуалам требовалась мощная идеологическая опора, способная объединить общество. Образ Тангуна как легендарного основателя Древнего Чосона оказался удобным решением: он превращается в национальный символ и начинает восприниматься не только как прародитель государства, но и как отец единого корейского народа.

В XV веке интерес к древней истории Кореи усиливается еще заметнее. Выходят новые исторические сочинения, первые главы которых посвящены Тангуну, но интерпретация мифа меняется: теперь Тангуна чаще описывают как небесное существо, которое непосредственно нисходит с небес, а не как сына небесного существа и медведицы, прошедшей через испытание (та версия, что сохранилась в «Оставшихся сведениях о Трех государствах»).

Интерес к Тангуну был связан и с политическими задачами. Новая династия Ли в государстве Чосон сознательно укрепляла свои позиции через апелляцию к глубокой древности: само ее название отсылает к Древнему Чосону, государству Тангуна. В это время Тангун окончательно закрепляется как общий предок корейцев и их главный символ. Уже с 1412 года, при короле Тхэджоне (1367–1422, правил 1400–1418), в Пхеньяне регулярно проводят обряды жертвоприношения великому предку Тангуну, а в 1425 году, при Седжоне (1397–1450, правил 1419–1450), там строят его храм; источники также упоминают храм в горах Кувольсан, связанный с этим культом.

В середине XV века образ Тангуна получает и «календарное измерение». В «Истинных записях Седжона» («Седжон силлок») упоминается алтарь Тангуна на острове Канхвадо, а параллельно вводится особое летоисчисление от времени его правления — танги. В хронике «Всеобщее зерцало Восточного государства» («Тонгук тхонгам», конец XV века) говорится, что Тангун взошел на престол в двенадцатый год правления китайского императора Яо, в год дракона; пересчитав это в привычные даты, ученые обозначили 2333 год до н. э. как начало его царствования и отправную точку нового летоисчисления. Эта система датировок на протяжении долгого времени использовалась в Корее и в измененном виде продолжает циркулировать иногда и в наши дни, подчеркивая значимость Тангуна как символического начала корейской истории. Например, в Москве, в Государственном музее спорта, я увидела корейский документ 1988 года, который подписан при помощи танги.

В XVI веке интерес корейцев-интеллектуалов к Тангуну заметно ослаб. Однако во время корейско-японской Имджинской войны (1592–1598) древний прародитель снова оказался востребован. Насильно вывезенные в Японию корейские гончары ставили в своих новых поселениях статуи Тангуна и совершали перед ними обряды, как перед духом предка. Это показывает, что для простых людей он оставался живым символом корейской земли и корейского происхождения даже вдали от родины.

В XVII веке интерес к Тангуну вспыхнул с новой силой. После маньчжурских завоеваний 1630-х годов Корея была вынуждена признать зависимость от династии Цин (1644–1912), которую в конфуцианской Корее воспринимали как варварскую. Привычная картина мира, где Китай — безусловный культурный центр Поднебесной, дала трещину. На этом фоне распространилась идеясоджунхва, согласно которой именно Корея наследует подлинную китайскую культурную традицию и сама становится Малым Китаем, хранителем истинного конфуцианского порядка. Одновременно усиливается интерес к собственным, подлинно корейским истокам — к мифу о Тангуне и государству Древний Чосон.

Отдельные интеллектуалы пытались рассматривать миф о Тангуне уже в рациональном ключе: доказывали его историчность и говорили о широких границах

В XIX веке Корея переживала глубокий кризис: социальное неравенство, экономические трудности, ослабление конфуцианской системы ценностей и нарастающее давление западных и японских держав. В этих условиях традиционная картина мира переставала работать и фигура Тангуна вновь оказалась в центре внимания. В прокламациях крестьянских восстаний того времени часто звучали призывы вернуть золотой век древнего корейского государства, основанного Тангуном, — прошлое представлялось как потерянное время справедливости и порядка, к которому нужно вернуться.

В новое время миф о Тангуне не исчез, а, наоборот, получил новое звучание и стал частью политической и культурной борьбы. В период японского колониального правления в начале XX века корейский национализм активно опирался на образ Тангуна как на доказательство древности и самостоятельности корейской истории. Для многих деятелей независимого движения он был не просто мифическим правителем, а символом того, что у корейцев есть собственные корни, не сводимые к китайскому или японскому прошлому. Неслучайно в документах Временного правительства Кореи за рубежом иногда использовали летоисчислениетанги, подчеркивая непрерывность национальной традиции.

Японская колониальная историография, напротив, стремилась ослабить значение Тангуна. Часть японских ученых представляла его исключительно как легенду, стараясь показать, что Корея не имела полноценной древней государственности и потому естественным образом должна находиться под внешним управлением. Отголоски этих споров в науке ощущаются до сих пор: одни исследователи видят в Тангуне прежде всего мифологический образ, другие подчеркивают, что в течение веков корейцы воспринимали его как вполне реального прародителя нации.

После раздела полуострова и образования двух корейских государств миф о Тангуне стал использоваться по-разному. В Республике Корея он остался частью школьной программы и национальной символики: о нем вспоминают по случаю Дня основания государства и в популярных пересказах мифов, хотя официальная историческая наука, как правило, относится к нему с осторожным скепсисом. В КНДР, напротив, образ Тангуна сделали важной частью государственной идеологии. В районе Пхеньяна был «обнаружен» и затем монументально перестроен мавзолей Тангуна; власти КНДР представляют его как могилу реального государя, от которого ведут происхождение все корейцы.

Мавзолей Тангуна, КНДР.

Laika ac. Laika ac Mausoleum of Tangun (7987312460). jpg. 10 August 2012. Wikimedia Commons; originally published on Flickr. Лицензия: Creative Commons Attribution-Share Alike 2.0 Generic

Говоря о Тангуне, обязательно нужно сказать и о таком явлении, как фальсификация истории. И самым ярким примером подобной практики является псевдоисторический труд «Древние записи [о временах царства] Хван[гук] и Тан[гуна]» («Хвандан коги»).

«Древние записи [о временах царства] Хван[гук] и Тан[гуна]» — одно из самых спорных произведений в корейской историографии. Согласно этой книге, в глубокой древности на территории Корейского полуострова существовали огромные державы — сначала Хвангук, якобы правивший тысячелетиями, затем Пэдаль, а затем Древний Чосон с сорока семью поколениями правителей Тангуна — задолго до традиционно признаваемых корейских государств и почти параллельно с ранними цивилизациями Месопотамии. В предисловии сказано, что текст был собран в 1911 году, в эпоху японского колониального господства, но современный читатель знаком с книгой только в виде списанной и изданной в 1979 году версии, подготовленной активистом Ли Юрипом.

Именно вокруг происхождения книги и ее содержания и разгорелся главный скандал. Профессиональное сообщество историков практически единодушно считает «Древние записи [о временах царства] Хван[гук] и Тан[гуна]» подделкой и примером псевдоистории: по их мнению, это текст, созданный уже в XX веке, который только выдает себя за древнюю компиляцию. На это указывают и необычный язык, и отсутствие надежной цепочки передачи рукописей, и явное стремление автора «дорастить» корейскую историю до многотысячелетнего масштаба и приписать древним корейским государствам огромные территории вплоть до значительной части Азии. Историки подчеркивают, что подобных данных не подтверждают ни археология, ни независимые письменные источники, и рассматривают книгу скорее как продукт националистической фантазии и самоутешения в условиях колониального и постколониального опыта.

Тем не менее у «Древних записей [о временах царства] Хван [гук] и Тан[гуна]» есть и сторонники: энтузиасты и ультранационалисты, для которых этот текст стал почти предметом веры. Они видят в нем истинную историю Кореи, якобы замалчиваемую академической наукой, и используют книгу как аргумент в пользу идеи о том, что корейская цивилизация старше и масштабнее, чем принято считать. По этой причине книга регулярно возвращается в общественные дискуссии: то как объект критики со стороны ученых, то как символ альтернативного, мифологизированного взгляда на прошлое.

Глава 4. Политические мифы Чосона (1392–1897)

Дождь. Прежде была долгая засуха. Как [Тхэджо] взошел на престол, [начались] проливные дожди. Сердца людей [полны] большой радостью.

Истинные записи правящего дома Чосон, 1392 год

Основатель династии — Ли Сонге

Одним из моих любимых вопросов на наблюдательность, которые я задаю студентам, является вопрос о датах существования королевства Чосон.

Почему это вопрос «со звездочкой»? Потому что в российском корееведении мы указываем период с 1392 года по 1897 год. А в западном корееведении и порой в ряде корейских исторических книг это период с 1392 года по 1910 год. Удивительная математика, верно? На самом деле объяснение простое: королевство Чосон существовало с 1392 по 1897 год, а вот правила им династия Ли, и представитель ее Ли Мёнбок (1852–1919), известный нам как Коджон, провозгласил себя императором в 1897 году. Королевство Чосон стало империей Тэхан чегук, которую иногда переводят как империя Великая хан. С 1864 по 1897 год Коджон правил как король, а с 1897 по 1907 год — как император. В 1907 году Коджон отрекся от престола в пользу своего сына Сунджона (Ли Чхок, 1874–1926). Тот правил в период 1907 по 1910 год, пока империя Тэхан чегук не стала колонией Японской империи. Поэтому получаются две даты: 1392–1897 годы — это существование королевства Чосон, а 1392–1910 годы — это правление династии Ли.

Другой вопрос: а кто был первым королем Чосона? Конечно, если вы смотрели корейские фильмы или читали исторические книги, то вы сразу назовете Тхэджо (Ли Сонге, 1335–1408, правил 1392–1398). Так как же быть с ним? Он все-таки Тхэджо или Ли Сонге?

Король Тхэджо Ли Сонге.

Jo Jung-muk, Pak Gijun, Baek Eunbae, Yu Suk. King Taejo Yi 02.jpg / Портрет Тхэджо, короля Чосона. 1872. Источник изображения: Gyeonggijeon Shrine, Jeonju / Wikimedia Commons

Как и Ван Гону, Ли Сонге было присвоено храмовое имя Тхэджо — Великий Предок. А Ли Сонге — его настоящее «взрослое имя», под которым его знали друзья и семья. И так как Ли Сонге был основателем государства, то ему и его потомкам требовалась достойная легитимация. В этой главе мы поговорим о мифах, связанных с Ли Сонге, и о загадочном Чоне, который веками был призрачной угрозой для клана Ли. Но для начала разберемся с реальной исторической ситуацией.

Приход Ли Сонге к власти

История правления династии Ли начинается с семнадцатого числа седьмого лунного месяца 1392 года, когда

Сразу после того, как в 1398 году Ли Сонге во всеуслышание объявил, что следующим наследником будет восьмой сын, его пятый сын, Ли Банвон, убил восьмого и седьмого сыновей Ли Сонге — оба были от второй жены (и, возможно, более любимой). В корейских фильмах и сериалах обычно объясняют, что Ли Банвоном двигала алчность, но, скорее всего, не только: передача власти младшим детям, не подходящим по возрасту для правления страной, предполагала наличие регента, и это место хотел заполучить чиновник-конфуцианец Чон Доджон (1342–1398). По договоренности с Ли Сонге, Чон Доджон хотел построить в Чосоне ограниченную монархию с сильной властью советников-конфуцианцев. Ли Банвон же считал, что настало время монархии абсолютной с сильным властным королем. Их интересы столкнулись, и все закончилось массовой резней во дворце. (Чон Доджон нам еще пригодится, запомним его.)

После гибели своих младших детей Ли Сонге отрекся от престола в пользу своего второго сына Ли Бангва (Чонджон, 1367–1422, правил 1398–1400). В 1400 году, после неудачного заговора против Ли Банвона, Чонджон также отрекся от престола, и Ли Банвон, пятый сын Ли Сонге, стал новым правителем Чосона. Его посмертное имя — Тхэджон (1367–1422, правил 1400–1418). Если мы хотим сухие факты, то вот они: в результате «войны принцев» два младших сына Ли Сонге (седьмой и восьмой) были убиты, два других сына (второй и четвертый) — сосланы, а братоубийца — пятый сын Ли Сонге — в 1400 году занял трон, и все последующие правители — его потомки.

Отношения между Ли Сонге и Ли Банвоном, его пятым сыном, были хуже некуда. И это в стране, где неоконфуцианство в почете и не быть хёджа, почтительным сыном, почти преступление!

Кстати, если вы слышали о том, что один из чосонских правителей упал с лошади и велел летописцам это не записывать под угрозой смерти, а те, наоборот, записали и эпичное падение, и желание скрыть правду, то это тот самый Ли Банвон. Несмотря на ряд неплохих в целом законов — например, о создании аналога паспорта, деревянной таблички хопхэ, — Ли Банвон из-за «войны принцев» представлен в истории как человек жестокий, алчный и властный. Хотя эпизоды его споров с Ли Сонге вполне могут составить сокровищницу средневекового троллинга.

Например, когда Ли Банвон пришел к власти, Ли Сонге уехал из столицы в знак протеста. Всех направленных к нему послов он велел казнить и смилостивился, только когда Ли Банвон отправил к нему старого друга. Ли Сонге его тоже казнил, но все же к сыну вернулся.

Вернулся и сказал, что пусть хотя бы после смерти Ли Банвон похоронит его в родной земле. Хотел Ли Сонге быть как можно дальше от дворца и всего того, что там случилось. Ли Банвон пообещал и обещание выполнил: но оказалось куда проще привести в столицу землю, чем вывести к северной границе труп почившего основателя государства. А если Ли Сонге против — то это уже его личное загробное дело.

Вряд ли может быть более драматичный приход к власти, чем убийство кровных родственников. Хотя в этой истории, помимо Ли Сонге и погибших принцев, есть еще один страдалец — Чонджон, второй правитель Чосона. Его два года у власти были настолько среднестатистическими, что даже приз «За лучшую роль второго плана» давать не за что. Поэтому несем гармонию и порядок, не забываем о Чонджоне между Тхэджо и Тхэджоном!

Но вернемся к Ли Сонге. Что мы о нем точно знаем? На самом деле немало. Ли Сонге родился на северо-востоке государства Корё, в городе Хварён[22]. Правда, на момент рождения Ли Сонге эта территория принадлежала монгольской империи Юань и только после 1356 года вернулась к Корё. У Ли Сонге даже было монгольское имя — Агибатор. Отец Ли Сонге, Ли Джачхун (монгольское имя Улусбукха, 1315–1361), до 1356 года был военным чиновником в Юань и затем предложил свою помощь корёскому правителю Конмин-вану (1330–1374, правил 1351–1374) и как раз помог в возвращении северных земель в Корё. Отметим, что, хотя этнически оба родителя Ли Сонге считаются корейцами, родился он в Юань.

Происходил Ли Сонге из семьи, в которой исповедовали буддизм. Сам Ли Сонге тоже был буддистом. Поэтому, хотя в Чосоне буддизм с XV века начал подвергаться гонениям, сам Ли Сонге к буддизму относился позитивно и советовался с одним из своих соратников — буддийским монахом по имени Мухак (1327–1405). (Мухак нам позднее еще пригодится, поэтому запомним его.) Хотя не все так гладко. Точных сведений о встречах Ли Сонге и Мухака у нас нет, поэтому остается только закрыть глаза и полагаться на средневековые источники. При этом кореевед Сэм Вермеерш, специалист по корейскому буддизму, склонен источникам не доверять, поскольку в биографии Мухака упоминаний о Ли Сонге нет, да и сама идея связи правителя с буддизмом, такая притягательная для Корё, не подходила Чосону[23]. Мы будем держать это в голове, но, вслед за большинством корейских обывателей, примем знакомство Ли Сонге и Мухака за аксиому.

Ли Сонге, вслед за отцом, также шел по военной стезе. В 1384 году он был назначен военным губернатором как раз на северо-востоке Корё — в земли, которые он хорошо знал. Наравне с военачальником Чхве Ёном (1316–1388) Ли Сонге считался одним из достойнейших военных. Он пользовался уважением у своих подчиненных и мог в короткие сроки организовать боеспособную армию. Это и пригодилось ему в 1388 году, когда Ли Сонге замыслил государственную измену. Впрочем, возможно, я сгущаю краски и опережаю события. Давайте будем последовательны.

Шаманская картина с изображением генерала. Предположительно, это генерал Чхве Ён.

National Folk Museum of Korea

В 1380-е годы у власти в Корё находился государь с коротким и звучным именем У. Специального посмертного храмового имени у него нет, поэтому он король-ван Ван У, или У-ван (1365–1389, правил 1374–1388). Сын Конмин-вана У-ван полагался на «старую аристократию» — влиятельные кланы, интересы которых представляли при дворе три чиновника: Ли Иним, Лим Гёнми и Ём Хынбан. И не считаем спойлером, но умерли они все в 1388 году. Год

Столкнулись внешние и внутренние противоречия. Ли Иним, Лим Гёнми и Ём Хынбан были обвинены У-ваном в заговоре и казнены. А китайская империя Мин (1368–1644) решила усилить свои границы и вернуть себе те самые земли, которые в 1356 году отошли к Корё. Два ключевых военачальника периода — Чхве Ён и Ли Сонге — имели противоположные точки зрения на потенциальные земельные приобретения Мин. Чхве Ён считал, что необходимо нанести упреждающий удар и продемонстрировать силу Корё. Ли Сонге, который ранее, в 1356 году, принимал участие в захвате тех самых земель, был не столь воодушевлен перспективами. Но У-ван принял сторону Чхве Ёна.

Судя по дальнейшим действиям У-вана, был правитель неосмотрительным и доверчивым. В наши дни он наверняка легко стал бы жертвой телефонных мошенников. Либо же У-ван настолько был горд и самовлюблен, что не принимал отказов, и нарциссизм сыграл злейшую из всех шуток.

У-ван не учел, что Ли Сонге со всей своей армией планом был недоволен. А ведь когда у тебя под управлением 50-тысячная армия и с большой долей вероятности нападение обречено, есть смысл задуматься об альтернативах. Итак, на одной чаше весов — мучительная и вряд ли скорая гибель от рук превосходящего силами врага, а на другой — отказ от подчинения и мятеж, который тоже закончится гибелью, если не удастся. Но тут есть крохотное слово «если», ведь мятеж может быть и успешен.

Ли Сонге выбрал жизнь и риск. На подступах к пограничной реке Амноккан, у острова Вихвадо, он повернул войска назад, на столицу. Как считается, при этом он провозгласил, что не может младшее государство нападать на старшее, тем самым начисляя себе будущие бонусы в международных переговорах. В столице, Кэгёне (ныне это Кэсон в КНДР), Ли Сонге захватил под стражу Чхве Ёна и объявил о низложении У-вана, которого сослали сначала на остров Канхвадо, а позднее — в город Каннын провинции Канвондо, где У-ван и скончался.

После казни Чхве Ёна и ссылки У-вана Ли Сонге не сразу пришел к власти. Сначала он посадил на трон сына У-вана по имени Чхан (1381–1389, правил 1388–1389), при котором стал регентом. Но прошло немного времени, и поползли слухи: а действительно ли У-ван был сыном Конмин-вана? Или же он был тайным сыном буддийского монаха Синдона (1323–1371), который имел на Конмин-вана большое влияние?.. А если У-ван — не сын Конмин-вана, то какое право имел он управлять страной и какое право управлять страной имеет его сын? Если вы сейчас тоже об этом задумались, то спешу вас огорчить: вряд ли мы когда-либо узнаем, была ли в этих слухах истина, или все было сделано для того, что свергнуть Чхан-вана и расправиться с потомками Конмин-вана. Все эти слухи были записаны уже в правление Ли Сонге и его клана, и нам теперь остается только сослагательное наклонение.

Но дело было сделано — народные массы и элита всколыхнулась против семилетнего правителя, и он был низложен и сослан. На следующий год ему и его отцу У-вану королевским приказом было дозволено покончить с собой с помощью яда. Смерть при помощи яда, несмотря на жестокость, считалась почетной, и ее применяли по отношению к знатным персонам.

Королем после Чхан-вана стал пожилой уже Конъян (1345–1394, правил 1389–1392). Он действительно относился к королевской семье, но влияния в Позднем Корё уже не имел. В течение трех лет правления Конъян-ван был марионеткой при Ли Сонге и поддерживающих его конфуцианцах-реформаторах. Именно при Конъян-ване были проведены нужные для Ли Сонге и его сторонников земельные реформы, проведена ротация среди приближенных к власти чиновников. Впоследствии Конъян-ван также был низложен, и власть наконец перешла к Ли Сонге.

Оставим за кадром вопрос, был ли серым кардиналом сам Ли Сонге, или за него важные вопросы решали конфуцианцы-реформаторы, в том числе Чон Доджон. Мне думается, что Ли Сонге, как и другие правители, были пешками в руках интеллектуальной элиты страны, но доподлинно это никогда не узнать.

Но мы познакомились с фактами и хронологией событий, а теперь обратимся к тому, как вокруг Ли Сонге постепенно стал создаваться миф. Ли Сонге оставался человеком из плоти и крови, но нужно было доказать законность его притязаний на трон. Адресатов для этого было сразу несколько: китайская империя Мин и население Корейского полуострова. Поэтому и методы были очень разные.

Одной из популярных историй, которая, как корейскийсоджу, куда сложнее, чем кажется, является легенда о том, как монах Мухак выбирал будущую столицу. Первые годы после основания Чосона столицей оставался город Кэгён (Кэсон), который ранее был столицей Корё. Но новое государство не могло существовать на месте старого, поэтому требовалось найти новое подходящее для него место. Ли Сонге попросил Мухака это место найти.

Мухак отправился в путь. Шел он с севера на юг, шел он долго по горам и долинам. Красивые места проходит, а все не то. Устал, но на отдых нет совсем времени. И тут проходит Мухак мимо бескрайнего поля, на котором старик, один-одинешенек, понукает упрямого осла: «Что ты идешь-то не туда, неуч! Как Мухак!» Мухак прислушался. Иероглифы его имени действительно были «не» и «учеба», но в таком контексте никто еще к нему не обращался. А старик-крестьянин знай все ворчит на застывшего на борозде осла.

Мухак приблизился к ним и, поздоровавшись, объяснил свою задачу: что идет он дни и ночи, а по пути нет никакого пригодного для столицы места. Старик тогда сказал: «Поворотись-ка отсюда на десять ли назад, там и будет город». Мухак поблагодарил его, поклонился, а когда поднял голову — ни старика, ни осла, а вместо поля — обычная горная долина. Непростой то был человек, посланный Мухаку наставник-дух. Последовал Мухак его совету и вернулся на десять ли назад. Там он нашел город Ханян, который и стал новой столицей Чосона. В память о встрече Мухака и того загадочного крестьянина в Сеуле есть район Вансимни, что дословно и означает «вернуться на десять ли».

Пророческий сон, летящие драконы и воля Неба

Как мы помним по предыдущим главам, правителя в средневековой Корее всегда выбирает Небо. Указывает на подходящего человека Небо всегда нестандартно. В случае с Ли Сонге все началось с пророческого сна, который сейчас знает каждый кореец от мала до велика.

Когда Ли Сонге был еще военным и служил на северной границе, приснился ему странный и красочный сон. Якобы бродит он по крестьянскому двору, окруженный курами, и те громко шумят, хлопают крыльями, кудахчут. В этом сне Ли Сонге зачем-то заходит в сарай и выносит оттуда на своей спине три

Узнав подробности, Мухак обрадовался, ведь кудахтанье кур означало, что Ли Сонге займет высокий чин, а три горизонтальные деревянные балки на сильной вертикальной спине Ли Сонге напоминали иероглиф «ван»— 王.А это означало, что Небо послало Ли Сонге весть о его избранности.

Эта короткая история сейчас встречается во многих корейских исторических мультфильмах о Ли Сонге, книгах, рассказах. Сюжет схож, но могут быть добавлены описания животных на постоялом дворе, одежда Ли Сонге и прочие детали. Тем не менее суть сна всегда передана одним образом: перенос звучания и образа на известные корейские слова — высокий чинкодын, иероглиф «ван» — правитель.

В «Оде о драконах, летящих к Небу» («Ёнбиочхонга»), помимо сна, есть и упоминание некоторой детской песенки, в которой также прославляется некоторый «деревянный ребенок» или «деревянный человек»мокча— 木子. Это тоже Ли Сонге, и шарада легко объясняется с помощью принципа кодированияпхаджа— 破字: фамилию Ли (李) можно представить как сочетание иероглифов «дерево» (木) и «ребенок» (子). Дословно же иероглиф «ли» означает «слива». Согласно тексту той детской песенки, «Мокча сядет на свинью и спустится до самых границ Самхан», то есть в год свиньи придет к власти и станет управлять всем полуостровом[24]. Другая же детская песенка еще более конкретна: «За стенами Согёна — огненный свет, за стенами Анджу светится дым, между ними ходит полководец Ли: хочет помочь простому народу»[25].

«Ода о драконах, летящих к Небу» — первый поэтический памятник корейской литературы, который был написан с применением собственной корейской письменности. Строфы были записаны и по-корейски, и по-китайски, причем привилегированная первая позиция отдавалась именно собственной корейской записи, что в то время было революционным событием.

Всего в «Оде о драконах» 125 строф. Основная часть стихов ориентирована на параллелизм между деяниями великих китайских императоров и корейских ванов. Подготовлена «Ода о драконах» была по приказу короля Седжона (1397–1450, правил 1419–1450). Дата создания текста — 1447 год.

Разворот книги «Ода о драконах, летящих к Небу».

National Museum of World Writing Systems

«Ода о драконах, летящих к Небу» для определения мифов о Ли Сонге — замечательный источник, потому что одной из причин создания произведения было именно укрепление легитимности правящей династии. Выше мы говорили, что Ли Сонге нужно было доказать легитимность и населению Корейского полуострова, и правящей элите империи Мин. Так для кого же была написана «Ода…»? Как ни странно, но целевой аудиторией были именно китайцы. Почему же?

Всему виной события конца XIV века. Предвосхищая восхождение Ли Сонге на трон, двое его идейных противников — Юн И (Юн Саган, годы жизни неизвестны) и Ли Чхо (годы жизни неизвестны) — в 1396 году отправились в империю Мин. На аудиенции во дворце они рассказали, что Ли Сонге — сын чиновника Ли Инима, одного из членов триумвирата при У-ване, противника империи Мин. Заговорщики не поскупились на детали и, войдя во вкус, обвинили и Конъян-вана, правившего в Корё на тот момент, в том, что он не связан с королевским кланом. И словно этого было недостаточно, добавили, что Ли Сонге и его соратник Чон Доджон планируют военный поход на Китай и жестокие репрессии против несогласных.

Поверила ли китайская сторона? Еще как! В том же году из Мин в Корё прибыл китайский посланник и выразил недовольство императора подобным положением дел. И самозванец на троне, и план по покорению северных земель, и антиминская элита у власти. Каждый из пунктов грозил обернуться карательным походом на Корё и свержением «узурпатора».

Поэтому, хотя при иных условиях происхождение Ли Сонге не должно было интересовать Китай, в данном случае сразу после основания нового государства, летом 1392 года, ко двору китайского императора отправился посол, который вез список двадцати двух предков Ли Сонге, доказывающий отсутствие родственных отношений с Ли Инимом. Корейская сторона очень старалась доказать навет и заговор, но нет ничего сильнее устоявшейся бюрократии. Раз до прихода к власти Ли Сонге был записан как сын Ли Инима, еще двести лет он оставался в китайских документах сыном Ли Инима. Это можно увидеть, например, в «Собрании установлений Великой Мин» («Да Мин хуйдянь», XVI век). Лишь в 1589 году китайская сторона внесла изменения в свои внутренние документы, касавшиеся Чосона. Проблема генеалогии Ли Сонге в корейских источниках называется «Опровержение клеветы о происхождении» («Чонге пёнму»), ее хронологические рамки — с 1394 по 1589 год.

Помня об этом, обратимся к «Оде о драконах, летящих к Небу». Составлена она была при короле Седжоне, сыне Ли Банвона и внуке Ли Сонге.

Летят шесть драконов Страны, что к востоку от моря,

В каждом деянии — благословение Неба.

С древними совершенномудрыми схожи, как половинки

Верительной бирки[26].

Название произведения отсылает к китайскому классическому памятнику — «Книге перемен» («Ицзин»), а именно к первой представленной гексаграмме, состоящей из шести горизонтальных черт. Эти черты символизируют светлую янскую энергию, Небо и, согласно толкованию, представляют шесть драконов. В «Оде…» эти шесть драконов — шесть предков Седжона, каждый из которых имеет храмовое имя: отец Ли Банвон (Тхэджон), дед Ли Сонге (Тхэджо), прадед Ли Джачхун (Хванджо), прапрадед Ли Чхун (Тоджо, ум. 1342), прапрапрадед Ли Хэнни (Икчо, годы жизни неизвестны) и прапрапрапрадед Ли Анса (Мокчо, ум. 1274). И если вы сейчас вдруг вспомнили Ван Гона и его «Всеобщие анналы», то да, принцип здесь такой же: через демонстрацию особенных возможностей, верных действий и человеческой избранности предков укрепляются все представители династии. Также любопытно, что в обоих случаях мы видим, как миф о правителе складывается в первую очередь в текстах, а не в устной традиции.

И чтобы китайская сторона понимала суть произведения, представлена не только запись на китайском языке, но и комментарий к каждому из стихотворений. Часть о Ли Джачхуне, отце Ли Сонге, абсолютно прямолинейна: «Наш родоначальник, живя в Кёнхыне, заложил основы правления ванов»[27].

Избранность касается не только Ли Сонге — Небо отметило и его прапрадеда Ли Чхуна.

«Когда Тоджо был в военном лагере, на дерево, растущее в его центре, сели две сороки. Тоджо захотел подстрелить их и подошел к ним примерно на сто шагов. Все воины посчитали, что он вряд ли попадет: слишком велико было расстояние до цели. Но Тоджо выстрелил, пронзив обеих птиц одной стрелой. В этот момент появилась большая змея, схватила сорок и положила их высоко на дереве, но сама есть не стала. Люди восприняли это как знамение того, что род Ли через два поколения ожидает благоприятная судьба, и воспели это в стихах»[28].

Мотив попадания одной

Есть в «Оде о драконах», летящих к Небу» и упоминание того самого пророческого сна Ли Сонге. Только без подробностей:«Многие пели песни, но он не уяснил волю Неба — разъяснена была во сне»[29]. Никаких деталей, только сам факт некоторого вещего сна, потому что важно именно то, что Небо послало избранному человеку сон. Для легитимации в массовом сознании простых людей уже этого было достаточно. В другом стихотворении рассказывается о пророческом сне Тоджо: якобы во сне к нему явился Белый дракон и попросил спасти от Черного дракона, и после того, как Тоджо застрелил Черного дракона, Белый предрек появление у Тоджо наследников[30]. Белый дракон в дальневосточной культурной традиции обычно связан с благоприятными событиями, в то время как черный дракон — это опасность, бедствие. Кроме того, драконы часто являются родителям во снах о рождении достойного потомка. Поэтому в данном случае сон Тоджо одновременно указывает на мастерство Тоджо и на скорое рождение в его семье сына.

Каким в «Оде о драконах» представлен Ли Сонге? Умный, талантливый, спортивный и имеющий отличительные черты во внешности — крупный нос и длинные мочки ушей. Это мы можем увидеть и на картинаходжин, — правда, все они были созданы после смерти Ли Сонге. При этом удлиненные мочки ушей часто встречаются на изображениях Будды Гаутамы.

Белая фарфоровая ваза с изображением облаков и дракона.

National Museum of Korea

Словом, «Ода о драконах» создает для читателей объемный мир, полный традиционных образов, отсылок, исторических параллелей. Но что из приведенных примеров действительно имело место? Трудно сказать наверняка. Даже о том, были ли мочки ушей Ли Сонге действительно необычны.

Некий загадочный Чон

Есть в дальневосточной традиции представление о времени как о цикле. Как в фильме у Ким Гидока[31] «Весна, лето, осень, зима… и снова весна» (2003). По-корейски этот цикл называетсямальсе сасан— «идея о конце времен». Согласно ей, нет ничего вечного: природные изменения, жизнь человека, расцвет и крах государства — все предопределено, у всего есть свой срок. Есть свой срок и у династии Ли.

И если «Ода о драконах, летящих к Небу» — это произведение, прославляющее династию Ли, то «Записи Чон Кама» («Чон Кам нок»), самое популярное запрещенное пророчество Чосона, обещали династии Ли скорый крах.

«Записи Чон Кама» («Чон Кам нок», XVI век) — профетическая книга, которая была распространена в период после XVI века и получила наибольшую популярность в XVIII–XIX веках. Согласно изложенным в ней пророчествам, в XIX веке (спустя пятьсот лет после основания Чосона в 1392 году) к власти должна прийти новая династия — Чон. Автор неизвестен. Точная дата составления неизвестна.

По своей форме «Записи…» — это беседа-мундапв форме «вопрос — ответ» специалистов по теориипхунсу чири сольЧон Кама и Ли Сима. Мужчины путешествуют по горам, изучают ландшафт Корейского полуострова и на основании него предсказывают периоды расцвета и упадка государств. Чон Кам и Ли Сим — герои вымышленные, но один из них явно связан с действующей династией, а другой — с грядущей.

Согласно «Записям…», династию Ли, которая черпает свое могущество благодаря энергии горы Пэктусан, должна сменить династия Чон, которая, в свою очередь, будет связана с горой Керёнсан. Представитель новой династии появится со стороны островов и называть его будут спасителем народа Чемином (濟民) или истинным человеком, сверхчеловеком Чинином (眞人).

Точная дата, автор и условия создания первой версии «Записей Чон Кама» неизвестны. Но, скорее всего, на возникновение пророчества повлияло восстание чиновника Чон Ёрипа (1529–1589) в конце XVI века. Восстание не удалось, но идея о свержении клана Ли и прихода к власти нового лидера начала проникать в сознание масс. Так, в летописи «Истинные записи Сонджо» («Сонджо силлок») встречаем предсказание-чхамсоль:«Поколения позднее Чон-сси [клан] придет к власти. Местом его будет храм Кэтхеса в горах Керёнсан уезда Ёнсан-хён»[32]. Однако Ким Синхве утверждает, что еще за сотню лет до указанных событий, в конце XV века, уже существовало пророчество, в котором говорилось об окончании династии Ли (деревянного ребенка) и смене ее кланом Чон[33]. То есть вот он, деревянный ребенок из «Оды о драконах, летящих к Небу».

Фамилия Чон и раньше упоминалась в контексте борьбы с Ли Сонге и его семьей. Например, по приказу того самого братоубийцы Ли Банвона (Тхэджона) был убит и популярный корёский чиновник-неоконфуцианец Чон Монджу (1337–1392). Причиной стал отказ Чон Монджу переходить на сторону Ли Сонге.

Свой отказ Чон Монджу выразил в стихах:

Пусть я умру, умру,

Сто раз умру.

Белые кости в прах обратятся,

А душа останется иль нет,

Но сердце, преданное государю,

Разве может изменить?

Отказ был столь явный, что спорить не имело смысла. На кэсонском мосту Сонджуккё прислужники Ли Банвона размозжили Чон Монджу голову булавой. Согласно городским легендам Чосона, на мосту до конца XIX века в дождь проявлялся темно-красный отпечаток, похожий на кровь. О происшествии скоро стало известно, и Чон Монджу вошел в историю как идеал верноподданного.

Мост Сонджуккё и гора Чурёнсан, где закопаны пояс и чиновничья одежда Чон Монджу, стали символами преданности. Находятся они в КНДР, но в Сеуле также в 1970 году была установлена статуя Чон Монджу у моста Янхвадэгё.

Самое примечательное в этой истории — это то, что Чон Монджу стал посмертным героем благодаря своему убийце. Ли Банвон в 1401 году велел присвоить Чон Монджу почетный титул мунчхунгон («верный гражданский сановник»), написал о Чон Монджу стихи и пригласил его детей на высокие должности. В 1432 году, уже в правление вана Седжона, Чон Монджу было даровано первое место в списке «Биографии верных вассалов» («Чунсин джон»), а в 1439 году были опубликованы его работы.

В 1628 году в городе Вонджу (провинция Канвондо) было распространено пророчество, которое, как считается, было связано с «Записями Чон Кама», и в нем упоминалась гора Керёнсан, однако имя спасителя корейского народа не было указано. В конце того же года впервые появляется пророчество, в котором упомянут «настоящий человек»чинин, и после этого термин все чаще упоминается в пророчествах и личных записях интеллектуалов. Историк Чон Хынсу считает, что первое появление термина относится к 1631 году и связано с историей о некоем полумистическом человеке по фамилии Чон, который жил в горах Каясан, имел необычную внешность и изображение солнца и луны на плечах[34].

В XVII веке продолжались восстания, осложненные тяжелым экономическим положением крестьян Чосона, а

Национальный парк Керёнсан.

Wirestock Creators / Shutterstock

К концу XVII века появились первые предположения о том, что спаситель может быть не корейцем[36]. Предположительно, возникла эта идея из-за того, что в 1675 году распространился слух о возможном нападении Чжэн Цзина (1642–1681), сына Чжэн Чэнгуна, на Корейский полуостров. Загадочный Чон ожидался из-за моря, с юга, из-за некоторой водной преграды. И нет никакой ошибки: Чжэн и Чон записываются одним и тем же иероглифом.

В королевской летописи «Истинные записи правящего дома Чосон» («Чосон ванджо силлок») «Записи Чон Кама» упоминаются трижды: дважды в 1782 году (квон 14, день 20, месяц 11; квон 14, день 10, месяц 12) и однократно — в 1785 году (квон 19, день 16, месяц 3). В «Подневных записях королевского секретариата» («Сынджонвон ильги») — десять раз: семь раз — в 1739 году, дважды — в 1782 году, однократно — в 1787 году. И в большинстве своем это сведения о восстаниях, пытках и казнях.

Время шло, спаситель все не приходил. Но люди продолжали верить, ассоциируя его то с конфуцианским совершенномудрым, то с буддой грядущего Майтрейей. Упоминания подобного ожидания есть и в дневниковых записях нашего соотечественника Николая Георгиевича Гарина-Михайловского (1852–1906), который побывал на Корейском полуострове с исследовательской экспедицией, возглавляемой А. И. Звегинцевым (1869–1915) в 1898 году. Их основной задачей было изучение горы Пэктусан и возможного развития судоходства в северной части полуострова. В то же время Н. Г. Гарин-Михайловский собирал этнографический материал и кропотливо описывал встречи и беседы с корейцами и китайцами. Больше всего его интересовали корейские сказки.

А теперь, зная предысторию о некоем Чоне, давайте вместе посмотрим на два любопытнейших эпизода, записанных Н. Г. Гариным-Михайловским.

— Он (кореец. — Н. Ч.) говорит, что теперешняя династия царствует лишнее, оттого все так плохо и пошло в Корее. Что против предсказаний она уже двадцать пять лет больше царствует, а должен бы царствовать Пен.

— А где же этот Пен? <…>

— А этот Пен на острове живет, а только верно это или нет, он [кореец] не знает, и никто не знает, потому что, кто до сих пор попадал на этот остров, назад больше не возвращался: задерживают там… в солдаты, что ли, берут?.. Ему ведь тоже войско надо, чтобы прогнать старую династию[37].

Фамилия Пен — это, скорее всего, Чон в диалектной форме. На севере Корейского полуострова она звучала обычно как Тен. Возможно, здесь Гарин-Михайловский не расслышал переводчика.

Это обычная беседа с корейцем, который знает о грядущем явлении спасителя Чона и недоумевает, почему тот никак не идет. И династия-то уже лишнее правит, и проблемы в государстве с каждым годом лишь нарастают. Еще обратим внимание, что есть указание на воду и остров.

А теперь взглянем на другой пример того же сюжета. Гарин-Михайловский беседует со старостой в деревне, где остановились путешественники. И староста рассказывает ему, как умеет, собственную сказку.

В сказке речь идет о противостоянии двух кланов: Ли и Пак. Пак — это местный клан, представителем которого староста и является. Согласно региональной легенде, оба рода происходили из одного округа и боролись между собой за престол пятьсот лет назад. Причем это были не простые люди, а «богатыри, рожденные от женщины и луча священной горы». Богатыри, согласно сказке, после рождения становились невидимыми и улетали на священную гору, где выучивались у покровителя горы(сансина).

Когда настало время выбирать нового правителя, богатырю Ли приснился его покойный отец и сказал, что на следующий день будут драться два дракона: синий и желтый, и синий — это отец Пака, а желтый — это он сам. Богатырю Ли нужно было добить раненого синего дракона, что он и сделал. После этого к Паку явился его отец, который сказал: «Сын Ли не убил меня, отец его не догнал меня, и через пятьсот лет твой род сменит на престоле род Ли. Но берегись Ли и свое потомство спрячь от него»[38].

Тогда Пак со своими воинами ушел в буддийский храм. Согласно сказке, этот храм по-прежнему существует, но весь прямой род Пака был унесен драконом в небо. Произошло это пятьсот четыре года назад, и Н. Г. Гарин-Михайловский уточняет, что «это тем более интересует корейцев… Пак с минуты на минуту должен появиться»[39].

При этом описывается, что, возможно, потомок Пака по прямой линии живет на одном из островов Японского моря, но мы пока его не видим: «С моря слышны иногда с того острова песни, топот, шум. Но что там — никто наверняка не знает, потому что никто еще из пристававших к тому острову назад не возвращался. Предполагают, что именно из них и комплектует себе Пак то войско, которое понадобится ему, когда он явится законным претендентом на корейский престол»[40].

В этих двух примерах мы видим схожую идею (смена династии другой династией), также присутствует известное ограничение во времени — пятьсот лет — и указание на приход представителя новой династии с некоего острова, где в настоящий момент он готовит войско. А еще есть чудесный герой-богатырь, который рождается от «женщины и луча священной горы». Настоящее комбо! И горы, и солнце, и тайное рождение. А ведь это конец XIX века!

Похожий троп с невидимым богатырем упоминает исследовательница Ким Санджу: некогда в деревне Коэголь в уезде Сончхон родился ужасный видом младенец, мать закопала его, а соседи, не слыша детский плач, решили, что этот ребенок — чангун, то есть генерал[41]. Важным являются обстоятельства, при которых данная история упоминается: о малыше рассказывает лидер одного из массовых крестьянских восстаний Хон Гённэ (1780–1812)! По словам Ким Санджу, эта история случилась в середине XVIII века и была чрезвычайно популярна в регионе, что и вдохновило заговорщиков использовать ее, чтобы объяснять всем и каждому: младенец-генерал и есть будущий Чон Чинин[42].

Важным является и само название для подобного ребенка —чангун, «генерал». По-видимому, именно это слово скрывается в текстах Н. Г. Гарина-Михайловского под звучным «богатырь».Чангун— термин, который мы находим в шаманских практиках, где генерал — один из ключевых духов-защитников.

Например, выделяюттэ-чангун— «великий генерал». Такие генералы могут быть двух типов: «великий генерал Поднебесного» (чхонха тэ-чангун) и «великий генерал Подземного» (чиха тэ-чангун) или «женщина-генерал Подземного» (чиха нё чангун)[43]. Также они

Обратим внимание, что в символизме великих генералов мы видим дуализм мужского и женского, Неба и Земли, а также посредничество генералов-заступников в установлении гармонии между миром живых и миром мертвых.

Другим важным генералом в традиционных корейских представлениях о мире являетсяобан чангун— «генерал пяти направлений».Обан чангун, хотя и дух, по значимости уступает только Небу и его подчиненным. Джеймс Грэйсон предлагает оригинальную метафору дляобан чангун— центральное положение на компасе, так как действительно этот генерал отвечает за четыре направления и центр[46].

Два из четырех Небесных правителя у ворот Онхомун храма Тонхваса, гора Пхальгонсан, город Тэгу, — северный и восточный Небесные правители. Задача таких статуй — охранять учение (Дхарму), защищать храм и верующих от злых духов, а также символически управлять четырьмя сторонами света.

Фото: HwangHuang, 2023. Источник: Wikimedia Commons, CC BY-SA 4.0

Генерал пяти направленийобан чангунруководит, соответственно, другими генералами, а именно: лазурным генераломчхондже чангун, в чьем ведении восточное направление; белым генераломпэкче чангун, в чьем ведении западное направление; южное направление оберегает красный генералчхокче чангун; северное — черный генералхыкче чангун; центральное — желтый генералхвандже чангун. Символику пяти цветов и пяти направлений мы еще раз вспомним в следующей главе.

Святилища в честьобан чангунчасто можно найти в домах слепых шаманов, гадателей-пансу. Это связано с различным отношением к генералам со стороны шаманок и шаманов: шаманки проводят камлания и задабривают духов непосредственно, а слепцы-гадатели обращаются к генераламчангунили духам-генераламсинджанкак к помощникам, через которых изгоняют злых духов. Путешественница Изабелла Бёрд Бишоп приводит описание подобной церемонии:пансу, используя палочку персикового дерева, читает определенные заклинания и вызывает духа-чангуна, чтобы тот в обмен на дары поймал злого духа[47].

Помимо двух обозначенных групп генералов, в шаманских практиках есть обращения непосредственно к духам ранее живших генералов. Среди таких генералов на особом положении стоит знакомый нам генерал Чхве Ён — тот самый противник Ли Сонге! Он один из самых популярных духов у шаманок. В честь него в деревнях строили святилища, куда помещали, помимо его изображения, также изображения членов его семьи. В честь его жены (которая описывается просто как госпожа-пуин) также ставился алтарь. Одним из любопытных элементов шаманской церемонии в честь генерала Чхве Ёна является стрельба в каждую из сторон света[48]. Это напоминает нам о генерале пяти направлений.

Кроме Чхве Ёна, в шаманских практиках встречается почитание и других генералов. Например, это отказавшийся поддерживать Цин генерал Лим Гёноп (1594–1646), считающийся покровителем боевых искусств и также особенно почитаемый рыбаками; верноподданный генерал Нам И (1441–1468) и др. Хотя часто шаманы могли включать в пантеон своих духов отдельных персон, почитание Чхве Ёна оказалось распространено по всему Корейскому полуострову.

Напоследок хочется мрачно пошутить, что Ли Сонге и Чхве Ёна после смерти объединяет неупокоенность: один лежит не там, где хотел, а другой веками работает без повышения в чине, откликаясь на призывы шаманок. Один Чон где-то прохлаждается, так и не явился, столько людей подвел.

Глава 5. Чудовища, духи и загадочные существа рядом с человеком

Ах, рыба-дракон пострашнее тигра и барса!

Из средневекового сочинения пхэсоль

Когда я задумалась о содержании этой главы, то сначала решила узнать, каких мифических животных чаще всего называют корейцы. Для этого я изучила различные сайты, где корейцы пишут о своей истории и культуре. Результат превзошел все мои — даже самые смелые — ожидания! Оказалось, что в современной Республике Корея большая часть молодежи чаще всего называет тех мистических животных и существ, которые встречаются в фильмах и сериалах! Или, во всяком случае, считают их наиболее репрезентативными.

Загибаем пальцы: токкэби, кумихо, драконы, хранитель Сеула хэчхи, чхоллима, кирин, четыре духа-хранителя сторон света сасин, трехлапая ворона, лунный заяц и призраки-квисины. Итого у нас десять пальцев, если посчитать сасин и квисинов за одну штуку. Я предлагаю все же привлечь в дело все двадцать пальцев (а заодно и чужие) и расширить наши знания о духах и мистических существах в Корее. Только сразу оговорюсь: мы не будем рассматривать домашних духов — и потому, что они похожи на людей, и потому, что более подробно о них уже рассказано минимум в трех книгах МИФа. Особенно рекомендую «Корейские мифы: от Небесного владыки и принцессы Пари до королей-драконов и духов-хранителей».

Каменные животные

Черепахи-проводники

Начнем знакомство с корейским мифическим бестиарием мы с вполне материального — петроглифов Корейского полуострова. Самые известные — это петроглифы Пангудэ у города Ульсан. Они являются национальным достоянием Республики Корея № 285 и были включены в Список объектов всемирного наследия ЮНЕСКО в 2025 году. Благодаря петроглифам можно понять древних обитателей полуострова: как они жили, что ели, кого боялись, кого почитали и как представляли себе границу между реальным и сверхъестественным.

На петроглифах Пангудэ выгравировано более трех сотен фигур. Из них сто шестьдесят шесть — животные. Это морские (разные виды китов, тюлени, рыбы, морские черепахи), наземные (олени, кабаны, коровы, зайцы, тигры, леопарды, волки, небольшие хищники вроде ласки) и птицы.

Китов здесь столько, что комплекс считают уникальным мировым памятником «культуры китобойного общества» эпохи неолита и бронзы: киты показаны сверху, с узнаваемыми спинами и фонтанами, рядом — лодки с людьми и орудиями охоты. На той же плоскости — сцены наземной охоты на оленей и хищников: по количеству и детализации изображений можно восстановить и экосистему побережья, и ключевые промыслы тогдашних общин.

Петроглифы Пангудэ.

Фото: Ulsan Petroglyph Museum, 2010. Источник: Wikimedia Commons, CC BY-SA 3.0

Но особенное место на петроглифах Пангудэ занимают морские черепахи. Они вырезаны рядом с группами китов, и исследователи отмечают композиционный эффект: черепахи словно ведут стаю крупных морских животных. В мифологической перспективе это не случайно: древние культуры Восточной

В российском корееведении есть уникальное большое исследование о роли черепахи в конструировании древних корейских мифов, которое провела Марианна Никитина (1930–1999). В ее работах реконструируется миф очерепахе, рождающей Солнце: черепаха появляется как особое существо, из головы которого рождается Солнце, после чего она постоянно перевозит его через море. Этот мотив Никитина фиксировала в ряде локальных корейских преданий, связывая его с представлением о черепахе как об острове-горе — опоре мира и посреднике между стихиями воды и суши. Также Марианна Никитина на основании археологических исследований указала на возможные общие нижнеамурские и корейские корни подобного сюжета о черепахе. В ее интерпретации черепаха выступает медиатором между мирами: к ней обращаются, чтобы вызвать дух умершего, вытащить его из иного пространства, потому что сама черепаха связана и с водой, и с сушей, и с подземным миром. Также черепаха участвует в ритуале плодородия: песнь об обращении к черепахе входила в комплекс действий, призванных «поднять плодоносящую силу земли», и черепаха здесь — образ самой земли-матери, которую просят «выдвинуть голову», проявить скрытую жизненную энергию. Ниже я перепечатаю восстановленный Марианной Никитиной миф «О Женщине-Солнце и ее родителях», характерный для многих традиционных культур Востока.

В море обитает огромная Черепаха. Когда она всплывает на поверхность, ее можно принять за плавающий остров-гору. На голове Черепахи располагается Дракон (Змей). Черепаха и Дракон — супружеская пара, которая то всплывает на поверхность, то погружается в воду. Они производят на свет Дитя — Дочь-Солнце. Дитя появляется из головы Черепахи поначалу в стадии Предмета — в виде цветка, красной яшмы, жемчужины и т. п. Дракон вымогает Предмет у Черепахи, прячет его в пояс и держит при себе. Так он донашивает Дитя. Однажды пара Черепаха и Дракон встречается с Юношей, который забирает Предмет у Дракона. Юноша относит его в свой дом, где он и превращается в красавицу-девушку — Женщину-Солнце, которая становится женой Юноши. Жена готовит яства и потчует мужа (или занимается ткачеством или другой хозяйственной деятельностью). Муж без причины бранит жену. Жена в обиде покидает дом мужа и уходит в море, возвращаясь в свое исходное состояние: она вновь оказывается в голове Матери-Черепахи[49].

Этот сюжет нам очень хорошо знаком в разных вариантах. Выше мы видели его вариант в истории о Чакчегоне и его супруге, которая ушла от мужа из-за нарушения договора. Согласно исследованиям Марианны Никитиной, круговорот превращения Женщины-Солнца от предмета на голове черепахи и трансформации к возвращению в состояние предмета — это есть путь Солнца. Каждый день, год за годом. Сначала Солнце только появляется: рождается в стадии предмета. Затем днем превращается в красавицу и выходит замуж. Вечером оно угасает, что можно связать с нарушениями супружеских отношений и разрывом. Ночь — пребывание Солнца в материнском лоне: смерть и рождение одновременно. Также этот путь можно проследить и во временах года: весной Солнце еще слабое, летом расцветает, осенью угасает, зимой совсем не греет.

И именно этот сюжет, путь изменения Солнца, был одним из основополагающих мифов в Силла, Пэкче, Когурё и Кая. А для нас важно, что, возможно, именно в Корее этот сюжет впервые был оформлен в подобной форме. Книга у Марианны Никитиной потрясающая, очень информативная. Поэтому, если вы хотите лучше разобраться в алгоритмах традиционных корейских мифов, адресую вас сразу к ней.

Обычные животные — олень, кабан, тигр — на корейских петроглифах тоже имеют некоторые собственные функции. Так, олени часто показаны динамично, в прыжке, в группах; их связывают и с охотой, и с образами изобилия / успеха промысла. Тигр, судя по силуэтам, уже тогда маркируется как главный хищник суши: фигуры крупнее, заметнее и чаще связаны с охотничьими сюжетами. Так формируется ранняя визуальная иерархия: море — за китами, суша — за оленями и тигром; человек стоит между ними, то как охотник, то как участник ритуала.

Совсем фантастических зверей (как, например, драконы) на петроглифах мы не найдем. Изображения очень привязаны к реальному животному миру побережья и гор. Но есть интересные переходные случаи. Те композиции, где черепахи как бы руководят движением китов, можно читать и как реалистическое наблюдение (миграция, сезонность), и как зарождающийся мифологический сюжет о животных-проводниках. А крупные киты, показанные вертикально с явным «выдохом» воды, выглядят почти как стилизованные тотемы: не просто добыча, а существа, с которыми община вступает в особые отношения через ритуал охоты.

Если смотреть шире — от петроглифов к последующей традиции, — видно, как постепенно складывается корейский бестиарий: от животных настоящих к волшебным. Так, на стенописях в погребальных комплексах Когурё появляются уже настоящие мифические звери — духи четырех сторон света.

Сасин — духи четырех сторон света

Терминсасиндословно переводится как «четыре духа». Означает он четырех духов-хранителей: синего или зеленого (иногда говорят «лазурного») дракона, белого тигра, красную птицу (иногда переводят как «феникс»), а также черную черепаху, обвитую змеей (иногда переводят как «черный страж»). Они связаны с четырьмя временами года, сторонами света и многим-многим другим. Для того чтобы лучше понимать корейскую культуру и литературу, желательно выучить и сасин, и их соотнесения с цветом, пространством и временем.

У центра своего животного нет, потому что центр — это как раз идеальное положениемёнданв пространстве. В гробницахмёндан— это положение тела относительно четырех духов. В ритуальных же практиках пятый участник может присутствовать (например, в танце Чхоёна, о чем мы поговорим далее).

Четырех духов-хранителей мы встречаем в гробницах Когурё. Поначалу, в ранних росписях IV–V веков, преобладают сцены быта и небесные мотивы: Солнце, Луна, созвездия. Но примерно с конца VI — начала VII века появляются четыре духа-хранителя и сразу занимают целые стены. На потолках гробниц изображались звезды, Солнце и Луна, бессмертные, фантастические птицы и облака — все создавало некоторое абсолютное гармоничное пространство, куда попадал умерший. Кстати, в Национальном музее Кореи в Сеуле есть зал, который воспроизводит изображение духов в гробнице Когурё. Маленькая комната в серых оттенках, на стенах которой — огромные мифические хранители. Всякий раз, как я прихожу туда, ощущаю свою человеческую маленькость по сравнению с изображенными духами. Это потрясающее ощущение.

Копия надгробной росписи Когурё с изображением дракона в Национальном музее Кореи.

National Museum of Korea

Позднее, в период Корё или Чосон, мы находим четырех животных

Отмечу, что все четыре духа-хранителя равны. Но если мы посмотрим на противостояние дракона и тигра в шаманской традиции, то увидим, что дракон будет ассоциироваться с водной стихией, а тигр — с горной. Кроме того, дракон будет восприниматься как более позитивное существо, а тигр — как более враждебное. Поэтому в пространстве, когда хранители-сасинбыли связаны с идеямипхунсу чири соль, восточную гору-дракона следовало выбирать такой, чтобы она была крупнее горы-тигра на западе.

Животные у захоронений королей-ванов и императоров

Продолжая говорить о каменных животных, наделенных мистической силой, нельзя не упомянуть статуи у захоронений корейской аристократии. Хотя эти статуи и интересны сами по себе, для любования они не предназначены. Это символы статуса, а также система символической защиты усопшего.

Если неподалеку от гробниц периода Силла и Объединенного Силла мы можем найти разве что огромных черепах, держащих на себе каменные прямоугольники с текстами, повествующими о захоронении, то, начиная с Корё, все усложняется. Черепахи, правда, сохраняются, потому что куда мы без черепах, они великолепны и основа основ.

Каменный гроб, украшенный изображениями четырех божеств-хранителей сасин: лазурного дракона, белого тигра, красной птицы и черной черепахи, обвитой змеей

National Museum of Korea

Так вот, именно в период Корё и Чосон формируется представление об аллее каменных зверей, которая ведет к захоронению или комплексу захоронений. Подобная практика восходит к китайской погребальной традиции, но при этом имеет собственную корейскую специфику. Меньше животных экзотичных, больше привычных и родных. Кроме того, в Китае высший правитель — это император, а в Корее — король-ван, и он на ступеньку ниже[50]. Поэтому декор королевских захоронений никак не мог полностью копировать имперский.

Три самых популярных и частых — животные-хранителисоксу, которых мы можем встретить у королевских захоронений периода Корё и Чосон: каменный коньсонма (сок-ма), каменный тигр сокхо и каменная овца / каменный барансогян (сок-ян). Первый слог названий «сок» означает «камень», а второй — непосредственно животное.

Каменный конь обычно стоит позади пары каменных чиновников (гражданского и военного), напротив захоронения — справа и слева. Единственный король Чосона без военных чиновников — это Танджон (1441–1457, правил 1455–1457), у захоронения которого стоят только гражданские чиновники, но с лошадьми — в любом случае. Функция каменной лошади — служение. В загробном мире правитель не мыслится без коня и без слуг, готовых явиться в любой момент.

Каменный тигр и каменная овца обычно противоположны друг другу. Тигр ассоциируется с движением, силой. Овца же — с мягкостью и умиротворением, жертвенной чистотой и кротостью. Иными словами, это олицетворение баланса инь и ян (по-корейски — ым и ян).

Эти три каменных животных — традиционный бестиарий у королевских захоронений, но есть и исключения. Например, около захоронения Конъян-вана есть каменная статуя собаки, в честь его любимого домашнего животного. Также археологи предполагают, что в период Корё и по большей части ранее у захоронений аристократии могли ставить и каменные фигуры животных зодиакального круга или животных-сасин. Но позже подобная практика исчезает.

Королевские захоронения Ыйрын. Здесь находятся могилы вана Кёнджона (1688–1724, правил 1720–1724) и его второй жены Соный-ванху (1705–1730).

photo_jeongh / Shutterstock

После провозглашения корейской империи Тэхан чегук в 1897 году набор каменных животных у захоронений правителей заметно меняется: к классической триаде (тигр, овца, конь) добавляются экзотические и мифические существа, подчеркивающие имперский статус и связь с широкой восточноазиатской традицией. Подобное мы можем видеть, например, у захоронений императора Коджона и его сына Сунджона.

Какие же животные в ХХ веке заботятся о покое императоров Кореи? Верблюды, львы, слоны, кирин (китайский цилинь) и мифические львоподобныехэчхи[51]. Эти животные стоят попарно, по обе стороны дороги духа, перед захоронением-курганом, и очевидно отсылают к китайским императорским некрополям Мин — Цин. При этом традиционный бестиарий сохраняется. Тигры, овцы и лошади стоят рядом с захоронениями, в так называемом внутреннем поясе. А снаружи, вдоль дороги, во внешнем поясе, уже представлены имперские экзотические звери, для которых Корейский полуостров родиной не является. Так, при помощи каменных изваяний животных императоры Кореи демонстрировали свою власть и свой статус.

Домашние животные

Одомашнивание животных на Корейском полуострове началось задолго до нашей эры. Среди первых животных были собаки, свиньи, крупный рогатый скот и куры. В целом можно говорить о том, что для корейского сельского хозяйства характерен фокус на рогатом скоте как на тягловых животных. Лошади и появляются позднее, и используются чаще аристократией. Кроме того, выращивали овец и коз. Представление о домашнем животном, которое просто есть для радости и заботы о нем, широко распространяется только с конца ХХ века.

Животные часто упоминаются в мифах и легендах, развлекательных историях, а также встречаются в искусстве Кореи и современном кинематографе и мультипликации. Так, благодаря оскароносному мультфильму «Кей-поп-охотницы на демонов», ряды домашних животных пополнили тигр и сорока — и как мы увидим далее, их образ взят не с пустого места! И все же начнем нашу беседу о братьях наших меньших мы с более классических образов, а именно… с кошек!

Памятник кошкам

Удивительно, но факт: в Корее есть средневековый памятник кошкам! Находится он у храма Санвонса в горах Одэсан. И это не просто скульптурное изображение любимого питомца мирян, а самая настоящая часть придворной легенды, которой уже больше пяти веков. Пару каменных кошек установили в XV веке, во времена короля Седжо (1455–1468). Он пришел к власти в результате переворота, низложив предыдущего вана — своего племянника — и потом казнив его (о чем есть немало корейских фильмов, в том числе недавний «Королевский страж» (2026) или «Читающий лица» (2013)). При этом Седжо истово верил в буддизм, совершал паломничества по храмам и старался приучить к этому всю семью.

Кошки. Художник Чо Джиун (1637–1691).

National Museum of Korea

Особое место в его жизни занимал храм Вольджонса и вся горная округa Одэсан. Источники и поздние легенды утверждают, что Седжо тяжело болел кожным заболеванием: на теле появлялись болезненные гнойники, от которых он страдал годами. Рядом с Вольджонса

Неподалеку от Вольджонса, глубже в горах, стоит храм Санвонса. Во время паломничеств на Одэсан Седжо обычно заходил и туда: маршрут «горячие источники — Вольджонса — Санвонса» стал для него привычным. И вот однажды, рассказывает популярная легенда, король, уже искупавшийся и чувствовавший себя лучше, подходил к храму, когда прямо у входа в его одежды вцепился кот. Животное настойчиво тянуло короля назад, мяукало и мешало идти дальше. К нему присоединились другие коты, которые явно пытались что-то показать. Седжо был человеком суеверным и внимательным к знакам, поэтому распорядился сначала послать вперед стражу. Коты, будто понимая задачу, повели охранников к одной из построек. Там, под ступенями или за храмовой статуей (варианты отличаются), нашли наемников, которые готовили покушение на короля. Заговор сорвался.

В благодарность за спасенную жизнь Седжо разрешил держать кошек дома и повелел воздвигнуть каменные статуи в виде котов-спасителей. Они должны были увековечить память о животных, которые увидели опасность раньше людей. Эти фигуры стоят у Санвонса и сегодня, став частью местного ландшафта и туристической мифологии: кто-то воспринимает их как защитников храма, кто-то — как символ внимательности к знакам судьбы.

Собаки

В традиционной корейской культуре собаки обычно представлялись как хранители и защитники. Редкая порода сапсари (она же сапсаль, сапсальгэ) даже входит в список Природных достояний Республики Корея под номером 368, поскольку, как считается, эти собаки еще тысячелетия назад помогали изгонять злых духов. Дословно ее корейское название сапсальгэ означает «собака, которая прогоняет призраков и неудачи». Корейцы датируют распространение сапсари в семьях аристократии уже в период Силла-Корё, но доподлинно это трудно подтвердить из-за отсутствия упоминаний в источниках. И да, хотя существует много шуток на тему собак как продуктов питания в Корее (и, как кореевед, я могу собрать уже коллекцию), но сапсари не предназначались для питания. Это именно собаки, которые охраняли дом. А вот в Колониальный период численность сапсари значительно уменьшилась и собаки были почти все истреблены.

Выше я упоминала, что около могилы Конъян-вана из Корё стоит каменная статуя его собаки. Эта собака была сапсари, и вот какая есть о ней местная легенда.

В конце XIV века правители Корё уже не были самостоятельны. В прошлой главе мы как раз говорили о приходе к власти Ли Сонге. Сначала он низложил У-вана, затем его сына Чхан-вана, а после посадил на престол Конъян-вана, который был правителем-марионеткой — удобной фигурой, выполняющей то, что от нее ждут, и своего голоса не имеющей. Учитывая, что в дальнейшем практически со всем королевским кланом Ван Ли Сонге расправился, позиция короля-соглашателя выглядела безопасной. Но, конечно, только пока Конъян-ван был Ли Сонге нужен.

Свержение было скорее формальным. В чем бы Конъян-вана ни обвиняли, все на самом деле было предрешено задолго до обозначенного дня. Он провел все требуемые реформы, расчистил приход к власти новой династии и новых групп аристократии. Он все сделал и больше был не нужен. Справедливо опасаясь за свою жизнь, свергнутый король бежал из столицы и какое-то время скрывался в районе нынешнего города Коян. По легенде, местный монах тайно приносил ему еду в горный павильон, поэтому окрестности стали называть Сиксари — «место кормления». Рядом с королем почти всегда была его собака — сероватый сапсари.

Далее легенды разнятся. По одной, Конъян-ван при очередном побеге не успевает взять с собой собаку, и сапсари ищет хозяина по запаху, чем невольно помогает преследователям. Когда короля уводят для казни, сапсари, словно ощущая свою вину, бросается в пруд перед горой и тонет. По другой версии, Конъян-ван взял собаку с собой, но когда преследователи вышли на их след, то нашли только собаку. Сапсари бегал около пруда и оглушительно лаял, а потом, как и в первой версии, бросился в воду. После чего военные осушили пруд и нашли на дне тела низложенных короля и королевы.

В любом случае верный пес умирает. И в честь преданного животного около захоронения короля и королевы до сих пор стоит каменная статуя собаки-сапсари.

Но не все собаки в Корее пользовались почетом. Были и мифические собаки, которые назывались пульгэ. Дословно — «огненные собаки». Они связаны с мифом об исчезновении Солнца и Луны — солнечных и лунных затмениях.

В подземном царстве Мрака, или Камак-нара, правил завистливый государь Хвагун, который ненавидел яркий свет небесных светил, ведь его страна утопала в вечной тьме. Чтобы погрузить весь мир во мрак, он выпускал своих верных слуг — огненных собак пульгэ (или хвагу). Огромные псы с пылающими пастями неслись по небу, пытаясь сожрать Солнце и Луну, и именно их атаки объясняли затмения — те жуткие моменты, когда день превращался в ночь.

Но пульгэ не были злы сами по себе, и нападения на Солнце и Луну совсем их не радовали. Солнце обжигало им пасти нестерпимым жаром, заставляя выть от боли и отступать. Луна, напротив, была холодной и скользкой — собаки хватали ее, но та ускользала, оставляя лишь временную тень. А на земле люди не дремали: они били в барабаны, гремели посудой, стреляли из луков и кричали во весь голос, отпугивая тварей. Шум помогал: светила вырывались, и небо снова сияло.

Этот миф, уходящий корнями в шаманские верования древних корейцев, превращал астрономическое явление в битву добра и тьмы. Затмения пугали как предвестие бед, но ритуалы спасения Солнца и Луны сплачивали общину. Хотя, конечно, собачек Хвагуна можно только пожалеть: не повезло им с хозяином.

Порода пульгэ в Корее — не миф. Пульгэ похожа на шпица, но у нее темно-бордовая шерсть и когти, янтарные нос и глаза. К 2012 году их оставалось всего двадцать во всей Республике Корея, и в настоящее время продолжается процесс по разведению и селекции пульгэ.

Лошади

Как мы видели в предыдущих главах, у лошадей периода Трех государств есть уникальный талант отыскивать яйца с младенцами. Некоторые из таких лошадей еще и летают (вспомним миф о Хёккосе).

А еще естьчхоллима.

Чхоллима упоминается в северокорейских песнях, лозунгах, слоганах. Так описывают невероятно талантливого человека, способного «одним скачком» продвинуться дальше других, или ситуацию, когда общество, войско или художник добиваются поразительно быстрых успехов. Для КНДР это особенно важно, чтобы подчеркнуть, что страна может добиться успехов за короткое время.

Cтатуя Чхоллима в Пхеньяне, КНДР.

Фото: Nicor, 2012. Источник: Wikimedia Commons, CC BY-SA 3.0

От лошадей настоящих и мистических перейдем к кукольным.

В корейских придворных обрядах эпохи Чосон существовал любопытный ритуальный предмет — бамбуковая лошадь. Под названиемчуканма(竹鞍馬, буквально «бамбуковая оседланная лошадь») скрывался макет коня, сделанный из бамбукового каркаса и бумаги. Его использовали в государственных похоронных церемониях и поминальных ритуалах, когда нужно было символически сопроводить умершего правителя или высокопоставленного сановника в загробный мир. Существовало и близкое по форме, но иное по смыслу изделие —чуксанма(竹散馬, «бамбуковая расседланная лошадь»). Это тоже была условная бамбуково-бумажная лошадь, но уже без седла, что подчеркивало другой статус или стадию ритуала: в одних описаниях оседланная лошадь связана с достоинством и властью умершего, в других расседланная символизирует окончательное снятие земных обязанностей и званий.

После завершения церемонии такие лошади не хранились. Их обязательно сжигали: считалось, что именно в виде дыма, поднимающегося к небу, ритуальные предметы лучше всего достигают мира духов и могут сопровождать душу умершего. Подобная логика передачи в загробный мир через огонь и дым характерна для многих восточноазиатских культур: материальный макет на время нужен живым, а затем, будучи уничтоженным, он как бы переходит в распоряжение предков.

По корейскому средневековому этикету чиновник, проезжая мимо дома уважаемого конфуцианского ученого или посвященного ему святилища, обязан был слезть с коня и пройти этот участок пути пешком — так он демонстрировал почтение. Если же он сознательно не спешивался, а продолжал ехать верхом, это считывалось как тонкий, но очень понятный знак протеста. В обществе, где открытая критика могла стоить карьеры или жизни, подобные немые жесты становились частью политического языка.

Давайте посмотрим, как это работало, на примере Квон Гына (1352–1409) — одного из первых и наиболее влиятельных неоконфуцианцев раннего Чосона, который сыграл важную роль в идеологическом обосновании смены династии Корё на Чосон. Переход власти в 1392 году сопровождался заговором, казнями и радикальным переломом привычного мировоззрения, поэтому к тем философам, кто поддержал новый порядок, относились очень неоднозначно: их одновременно считали строителями новой эпохи и предателями старой династии.

Квон Гын выступал за легитимность новой власти и фактически отказался от верности дому Ван, который правил в Корё. Для части чиновников это было неприемлемо. Они не устраивали публичных демаршей, но, проезжая мимо дома Квон Гына или святилища в его честь, демонстративно не слезали с лошади. Так они показывали: да, внешне мы подчиняемся новому порядку, но этого человека не признаём. Напротив, те, кто уважал Квон Гына и соглашался с его ролью в обосновании династии Чосон, обязательно спешивались и тем самым встраивались в противоположный лагерь памяти.

Примечательно, что подобные ритуальные жесты могли жить дольше самих участников событий. Место, где жил или почитался философ, превращалось в своего рода тест на позицию: спешился или нет. И эта немая формула согласия и несогласия могла передаваться из поколения в поколение, делая политическую и моральную оценку людей прошлого частью повседневного движения по городу или дороге[52].

И еще одна история — не совсем мистическая, зато широко известная в Корее благодаря детской песенке. История о том, как хваран Ким Юсин неудачно съездил к возлюбленной.

Ким Юсин нам уже встречался в истории о проданном сне. В корейской литературе очень много разных историй о нем и его семье, поскольку явно он был незаурядной личностью и хорошим военачальником. Но среди историй о том, как он мог вдохновить своих подчиненных, сымитировав возвращение на небо упавшей звезды с помощью обычного лука и подожженной стрелы, или как он мог общаться с животными и понимать знаки природы, есть немало личных, и ниже — одна из них.

Была у Ким Юсина любимая девушка. Он не был на ней женат, и, говорят, была она и вовсе певичка. Любовь отвлекала Ким Юсина от военных сражений, потому что мысли все крутились вокруг очаровательной красавицы. Решил он с ней порвать, и, хоть тяжело это было им обоим, Ким Юсин оставался тверд и страдал на расстоянии.

Но однажды он выпил лишнего и заснул, сидя на лошади. А лошадь пошла привычным маршрутом к дому, где ей расчесывали гриву и вкусно кормили овсом. К дому красавицы. Едва девушка увидела Ким Юсина, как сбежала по ступеням и кинулась к возлюбленному. Но и Ким Юсин очнулся от своей дремоты и обнаружил себя посреди дома той, к кому ни в коем случае обещал не приезжать. Клялся-обещался, а вот он, нарушает все обеты. Разгневался Ким Юсин на себя и на лошадь, но сам он нужен еще был Силла, а вот лошадь, предательница, жизни была недостойна. Потому отрубил Ким Юсин ей голову одним ударом.

История умалчивает, как к этому отнеслась красавица, на чьих глазах и в чьем дворе была убита лошадь. И как дальше до своего дома добирался Ким Юсин.

Овцы, козы и бараны

Как таковых мифов именно об овцах нет, но они тем не менее были важны для корейских ритуалов, поэтому

Особенно активно овец разводили в период подчинения Корё монгольской династии Юань (XIII–XIV века). Лучшими условиями отличался остров Чеджудо — теплый, зеленый, относительно безопасный. Там существовали крупные пастбища, где содержали завезенных монголами лошадей и овец. Но даже так овцы не стали привычным продуктом корейской кухни. В Позднем Чосоне баранина была скорее дворцовой редкостью и шла в основном на ритуальные жертвоприношения при дворе, а не на повседневный стол.

Китайский селадон в форме овцы.

National Museum of Korea

Причина особого отношения к овце — не только в хозяйстве, но и в символике иероглифа. Слово «овца» записывается иероглифом 羊 (кор. ян) — тем же звуком, что и ян в паре «ым — ян» (кит. инь — ян). Ян ассоциируется с солнцем, теплом, активностью, жизненной силой, поэтому овца в восточноазиатской традиции воспринималась как благой светлый зверь и подходящая жертва в важных обрядах. Отсюда ее особый статус в ритуалах: мясо считалось несущим янскую энергию и подходило не всем. В медицинских трактатах Позднего Чосона баранина описывается как «мясо ян», то есть продукт, усиливающий огненную, активную составляющую организма. Его рекомендовали взрослым мужчинам при недостатке жизненной силы: от сексуальных проблем и преждевременного старения до общего истощения и некоторых хронических заболеваний. Женщинам и детям такое мясо обычно не советовали: считалось, что избыток ян нарушит внутреннюю гармонию. Исключение делали для рожениц: сразу после родов им, напротив, рекомендовалось восполнить утерянный ян, и баранина считалась одним из возможных средств.

Интересно, что многие корейцы традиционно не различали овец и коз: обоих животных называли одинаково и представляли как нечто вроде вариантов одной и той же живности. Известный мыслитель Чон Ягъён (Тасан, 1762–1836) в начале XIX века прямо писал, что «овец в Чосоне нет, есть только черные овцы», — и под черными он имел в виду обычных коз. Директор Национального музея фольклора Кореи Чон Чинги уже в наши дни объяснял: до XX века овцами в текстах часто называли либо коз, либо длиннохвостых горалов — диких горных парнокопытных, внешне отдаленно напоминающих овцу. Поэтому, встречая в старом документе овцу или барана, историк никогда не может быть до конца уверен, о ком именно идет речь.

Для придворных ритуалов овец все равно требовалось много. Известно, что в конце XIX века король (с 1987 года — император) Коджон регулярно отправлял корабли в Китай за овцами и бараниной: собственных поголовий хронически не хватало. В 1880-х годах он даже обращался к американскому представителю в Сеуле с вопросом, нельзя ли найти фермера из США, который взялся бы наладить в Корее разведение овец, крупного рогатого скота и производство масла и сыра, предлагая оплатить проезд и весьма высокую по тем временам зарплату в 150 долларов в месяц.

Поэтому овца в корейской культуре — это интересный парадокс: с одной стороны, она наделена высоким символическим статусом (янское животное, связанное с добродетелью и благополучием), но в реальной жизни до XX века оставалась редкой и плохо приспособленной гостьей, которую то почитали на алтарях, то безуспешно пытались приучить к местным условиям. А около могильников мы можем увидетьсок-ян (согян)— каменные изображения овец, которые должны были отгонять злых духов и защищать душу покойного.

Дикие животные

Львы

В известном клипе Big Bang «Fantastic Baby» в кадре появляется традиционный ритуальный танец льва. Почему же? Да и с чего бы корейцам создавать танец в честь существа, которое на Корейском полуострове и не бегало никогда? Да и не похожи два коричневых длинношерстных существа с улыбчивыми мордами на хищников. Все дело в том, что танец льва создан не для почитания этого грозного животного. Его задача — отпугнуть злых духов и вернуть в мир гармонию. Полный постапокалиптики клип, в котором герои в белых противогазах борются с угнетателями, как раз заканчивается возвращением гармонии, а потому присутствие львов вполне логично. Поэтому поговорим мы сейчас именно о львах в Корее и о существах, которые похожи на львов, хотя ими и не являются.

Образ льва вошел в корейскую культуру через буддизм и китайскую традицию. Он символизирует силу, мудрость и защиту. Это индийский образ льва как царя зверей и метафора Будды: его проповедь сравнивают с львиным рыком, от которого разбегаются злые духи. В храмовой скульптуре львы стоят у входа или у пагод, охраняют святилище и подчеркивают тем самым величие учения. Иногда львы стоят не по одному, а парой — с открытой и закрытой пастью, как знак начала и конца, рождения и завершения пути.

Хэчхи около дворца Кёнбоккун.

Фото: Mobius6, 2019. Источник: Wikimedia Commons, CC BY-SA 4.0

Есть и «народный» лев — тот, который выходит на улицу во время зимних обрядов. В традициипукчхон саджа норым(танец (или игрища) львов из Пукчхона) артисты надевают массивную львиную маску и в лунный Новый год ходят по домам, исполняя шумный танец. Считалось, что такой лев выгоняет злых духов, приносит мир и удачу. А уж если на спину льва залезал ребенок, то родители могли радостно выдохнуть: все болезни, от простуды до оспы, малыша минуют. Здесь лев уже предстает как буддийско-китайский лев-хранитель и одновременно дух-защитник из шаманских практик.

Словом, лев — это существо чудесное и великое. Может что-либо быть еще замечательнее? Лучше львов могут быть только симбиотические львоподобные существа, как, например, хэчхи или хэтхэ. В корейской культуре они появляются из китайской мифологической традиции. Это удивительные звери с львиным телом, покрытым чешуей или густым темным мехом, и на лбу у них, словно прочего недостаточно для величия, есть еще здоровенный рог.

Согласно легендам, хэчхи безошибочно распознает правду и ложь, кусает злодеев и охраняет государство от бедствий, особенно пожаров. Поэтому часто каменных хэчхи ставили у дворцов и ворот: считалось, что так хэчхи усмиряют опасную огненную энергию. Сегодня стилизованный хэчхи — официальный маскот Сеула, так что львоподобный дух-страж незаметно мигрировал из мифологии в городской брендинг.

О хэчхи как о символе Сеула

Хэчхи — это символ Сеула, который отражает исторические традиции и уникальный культурный образ города, вселяя надежду и мечты в его жителей. Словарное определение хэчхи — «мифическое существо, различающее добро и зло, правильное и неправильное». Это словарный термин для более распространенного хэтхэ. Помимо того что хэчхи ценит праведность, он считается также божественным существом, защищающим людей от огня и других стихийных бедствий. Также хэчхи является хранителем Сеула, который блокирует все виды негативной энергии и приносит удачу и счастье.

В декоративном искусстве львы и львоподобные существа обозначают власть, статус и защиту. На них «навешивают» сразу несколько смыслов: буддийскую святость, аристократическое достоинство, способность судить и карать, а также банальную, но важную функцию защитника от огня и нечистой силы. В результате в корейском воображении лев редко живет сам по себе — чаще он превращается в особого духа-стража, который одновременно немного зверь, немного судья и немного домашний талисман, охраняющий ворота, дворец или целый город.

Есть о львах еще забавная история из «Исторических записей Трех государств», которая датируется VII веком. Наш главный герой — полководец Ким Исабу из Силла. Он отправился завоевывать государство Усангук, что можно соотнести с территорией современного острова Уллындо и острова Токто.

Как писал Ким Бусик, автор «Исторических записей Трех государств», жители Усангука считались воинственными и упрямыми, и просто так сдаваться они были не намерены. Но Исабу (которого все так и зовут по имени) был тоже человеком непростым. Он придумал очень бюджетную хитрость: велел изготовить много деревянных львов, которых погрузил на военные корабли. На подходе к острову львов выставили на палубе, и издалека они выглядели как живые. Жителям Усангука передали, что если они не сдадутся, то свирепые хищники ринутся на берег и разорвут всех без пощады.

Жители испугались. Не столько потому, что верили в угрозу, сколько потому, что никогда не видели львов, лишь слышали легенды, слухи и страшные истории. А потому вид гигантских фигур на корабле, да еще и в сопровождении войска, вполне казался убедительным. Так Усангук капитулировал без боя, а Исабу внезапно освоил тактику информационной манипуляции.

Эта история примечательна еще тем, что действие ее разворачивается в районе островов Уллындо — Токто. Токто сейчас — спорная территория с Японией. Вернее, корейцы твердо убеждены, что это их земля, а японцы — что земля их и называется Такэсима. Все дело в том, что этот крохотный архипелаг стал известен в обоих государствах в начале ХХ века, и каждая из стран считала его своим (потому что на тот момент он был необитаем, да и сейчас там живут южнокорейцы только для охраны маяка). В документах Японии Такэсима фигурирует с 1905 года как часть империи. А как часть Корейской империи Токто упоминается в 1900 году, причем в российских документах. По окончании Второй мировой войны Япония должна была вернуть земли своим колониям, и Япония вернула Корее все, что считала корейским. А вот статус Токто / Такэсима прописан нигде не был, и по сей день спор продолжается. Поэтому для корейцев тем более важно, что Исабу еще в VII веке в тех краях плавал и покорял земли.

Надпись «Токто принадлежит Корее» на ремонтной мастерской в Сеуле, 2024.

Фотография Н. Чесноковой

Сороки

В корейской культуре сорока — одна из самых разговорчивых птиц: она постоянно появляется в сказках, картинах и приметах как вестница, посредник и чуть-чуть трикстер. Почти во всех контекстах это прежде всего птица хороших новостей, но ее роль и оттенки значения меняются в зависимости от сюжета.

В народной традиции ее считают вестником удачи, и с ней связано немало примет. Например, если сорока утром кричит рядом с домом, то в скором времени прибудут гости. А если у ребенка выпадал зуб, то родственники советовали бросить его на крышу и сказать заветные слова: «Сорока, сорока, старый зуб тебе — новый мне!»

Восточный Новый год, в отличие от привычной нам середины зимы, связан с наступлением весны и происходит в январе или феврале — каждый год по-разному в зависимости от лунного календаря. Сорока — предвестник весны, поэтому ночь накануне лунного Нового года называли часто сорочьей, а детскую новогоднюю одежду — сорочьим нарядом.

В начале года также в домах могли вешать изображение сороки и тигра вместе — народные картиныминхвас сюжетомккачхи-хорани, что дословно так и переводится — «сорока-тигр»[53]. Тигр здесь — обозначение весны, поскольку в восточном зодиакальном цикле ему соответствует третий месяц — как раз начало весны.

Ноккачхи-хоранитакже могут отсылать нас к сатирическому противостоянию аристократии-янбан, которую символизирует тигр, и простого народа, олицетворяемого сорокой. В таких сюжетах тигр изображается крупным, часто комично растерянным или глуповатым, а сорока, напротив, маленькая, живая, и в чертах ее видны сообразительность и насмешка. Кстати, похожий момент мы видим как раз в мультфильме «Кей-поп-охотницы на демонов».

Ккачхи-хорани.

National Folk Museum of Korea

Самая популярная история о сороках — это романтическая драма о Волопасе и Ткачихе.

Давным-давно жили Ткачиха и Волопас. Ткачиха была внучкой Небесного владыки. Усердная и талантливая, как и все в ее семье, она ткала для духов и божеств, и благодаря ее трудам весь мир был упорядочен единым узором. Волопас же заботился о небесных коровах и следил, чтобы стада не разбредались кто куда.

Небесный владыка решил, что Волопас станет отличным мужем для его внучки, и устроил брак. И вот тут-то и оказалось, что Небесный владыка не учел самое важное: любовь оказалась для молодых важнее долга. В мире людей это медовый месяц, в мире древних богов — отлынивание от прямых обязанностей. Не ткет Ткачиха — и у божеств нет новой одежды, а узоры мира провисают и блекнут. Не следит за стадами Волопас — и небесные коровы бродят где угодно и жуют то, что жевать им нельзя. Например, тыквенные поля из другого мифа о братьях.

И что Небесный владыка? Гневается и создает развод и раздельное проживание. Между Ткачихой и Волопасом он проливает широкую Небесную реку — Млечный Путь — и требует от молодых вернуться к работе. Грустят и тоскуют несчастные влюбленные, а сделать ничего не могут. Работают, как прежде, и только глядят друг на друга через реку.

Следил за Ткачихой и Волопасом Небесный владыка и думал, как быть. Позволить им видеться — так дела все опять встанут, весь порядок нарушится. А не позволить и удерживать вдали друг от друга — так

Но как быть? Нет моста через Небесную реку! И раз в год, седьмого числа седьмого месяца, слетаются сороки и вороны и делают через Небесную реку мост из своих тел. По этому мосту и идут Ткачиха и Волопас навстречу друг другу. Мост так и называется — Вороний (Оджаккё). А если вы присмотритесь, то увидите на головах ворон и сорок светлые перья или даже проплешины — это стерлись перья под ногами небесных влюбленных.

Эта печальная история о любви связана с праздником седьмого числа седьмого лунного месяца —чхильсок. Если начхильсокидет дождь, то это слезы радости от встречи и печали из-за скорого расставания Ткачихи и Волопаса. Также эта история встроена в астрономию: Ткачиха и Волопас — это реальные звезды по разным сторонам Млечного Пути, Вега и Альтаир. А еще у нее есть суровая мораль: любовь мешает работе, а долг важнее любви.

Если вернуться к сороке, то ее можно считать вестником — чаще добрым, но могут быть исключения. Также сорока — символ порога: мост между влюбленными, временной мост между зимой и весной, старым и новым годами.

Соколиный камень, или Что общего у сокола и молока?

Возможно, вы знаете героя-адмирала Ли Сунсина (1545–1598), который не проиграл ни одной битвы во время корейско-японской Имджинской войны (1592–1598)? Перефразируя цитату из известного мультфильма, Ли Сунсин — адмирал и памятник в центре Сеула, а еще создатель особых корейских кораблей-черепахкобуксон. Но речь пойдет не о нем, а о его сыне.

В XVII веке в горах около Сеула строили крепость. Она называется «горная крепость Намхан», или по-корейски Намхансансон. Одним из ответственных за работы был генерал Ли Хве (1567–1625) — сын Ли Сунсина. По характеру он был человек упрямый, педантичный и, как говорят легенды, почти болезненно честный. Ему поручили самый сложный участок на юго-восточном склоне: камень за камнем он проверял кладку, заставлял переделывать криво уложенные блоки и не позволял строителям идти короткими путями. В результате стены там вышли образцовыми, но сроки и бюджет — наоборот: работы затянулись, денег ушло больше, чем планировалось, и этим воспользовались завистники при дворе (из-за успехов Ли Сунсина таковых было немало).

Ли Хве обвинили в растрате: якобы он задержал стройку, наживался на поставках и использовал государственные средства в личных целях. Чиновники, которым нужен был козел отпущения, охотно поверили доносам, и дело закончилось приговором. Так как речь шла о невыполнении долга перед государством, наказание было назначено одно из наиболее тяжелых — обезглавливание. В качестве места для казни выбрали пространство перед командной башней там же, у крепости. И дальше начинается удивительная история. Согласно легендам, Ли Хве в этот момент сохраняет спокойствие и твердо заявляет присутствующим, что Небо все видит и знает, и, если после его смерти не случится ничего необычного, значит, он действительно виновен, но, если будет знак свыше, это станет доказательством его невиновности.

Площадь замерла. И тут, когда меч палача опустился на шею Ли Хве, случилось то самое удивительное. По одной версии, из шеи вылетел сокол с будто бы изуродованными крыльями и устремился к западному склону крепости. По другой версии, сокол спикировал с неба и сел на камень у помоста палача, пронзительно крича. Когда люди начали приближаться, он взлетел в небо и исчез. Остался только камень со следами когтей, который назвали «соколиный камень» и стали считать местом, где проявился дух несправедливо убитого генерала.

Позднее люди еще раз осмотрели ту часть стены, за которую отвечал Ли Хве, и убедились, что злоупотреблений не было и именно там крепость сложена особенно надежно, без щелей и отклонений. Но голову генералу назад уже было не поставить. Поэтому для местных жителей он стал духом-защитником несправедливо оговоренных, его стали называть духом великого короля-сокола(мэдэван-син). В его честь построили святилище внутри крепости и в Сеуле. Позднее стали появляться картины с Ли Хве в воинских доспехах, но это шаманские картины, и Ли Хве представлен как дух-защитник в окружении своей семьи — тоже шаманских духов. Сейчас одна из картин передана в Музей шаманизма в Сеуле.

Но что интересно, мотив «если вы меня убьете, то увидите чудо» в корейской культуре уже был ранее в истории о принятии буддизма в Силла, в VI веке. Героя звали Ичхадон.

Согласно «Оставшимся сведениям о Трех государствах», буддизм уже какое-то время присутствовал при дворе, но встречал ожесточенное сопротивление аристократии и сторонников местных культов, и король Попхын не мог официально объявить его государственной религией. Тогда Ичхадон — не просто буддийский монах, а представитель аристократии! — предложил пожертвовать собой ради буддизма.ВанПопхын, которому принятие буддизма помогало в укреплении власти, конечно же, согласился. Но хочется верить, хотя бы пытался отговорить.

Что произошло? Ичхадон и поддерживающие его буддисты начали строить храм в священном лесу Керим в Силла — том самом, где нашли Хёккосе и Арён. И мало того что храмы не строят абы где, так в священном лесу делать это точно не следует. Ичхадона поймали, решили наказать по всей строгости — отрубить голову. И, как считается, перед смертью Ичхадон сказал, что если буддизм — истинная религия, то сейчас произойдет чудо.

И чудо произошло: когда Ичхадону отсекли голову, вместо крови из шеи фонтаном брызнуло белое «молоко», земля задрожала, солнце померкло, а на небе появились необычные знаки. Придворные истолковали это как прямое вмешательство высших сил, признали невиновность Ичхадона и правоту буддизма, после чего Попхын смог официально утвердить буддизм в качестве легальной, а затем и фактически государственной религии. В память о событии был основан храм Хыннёнса.

В научной перспективе этот сюжет рассматривают как идеологический миф, созданный задним числом для оправдания и сакрализации перехода Силла к буддийской модели государства: он объясняет, почему чужая религия вдруг получает высший статус, и одновременно превращает политическое решение элиты в результат чудесного знамения и добровольной жертвы святого. Но обратите внимание, как он похож на историю о Ли Хве! Абсолютно шаманскую.

Мистические существа и животные

Сансин

Одними из самых популярных сюжетов в корейской мифологии являются истории о горах или о духах, которые там обитают. Ключевым горным духом считаетсясансин— иногда его называют ещесангун, «правитель гор». Скорее всего, это один из самых древних духов, который возник еще в первобытный период. Что неудивительно, учитывая гористый ландшафт Корейского полуострова.Сансин, кстати, поэтому почти не представлен в сюжетах острова Чеджудо, где главным героем становится море и все, что с ним связано. Дух гор

Картина с духом Сансин в действующем буддийском храме, 2018.

Фотография Н. Чесноковой

В период до середины Корё он, скорее всего, был не один на всю страну, а свой у каждой горы. Скорее всего, это был местный защитник. Но в «Оставшихся сведениях о Трех государствах» мы уже видим, что горным духом становится Тангун, а значит, он уже защитник всей страны, независимо от региона.

Спутником горного духа является тигр. Иногда сам горный дух путешествует на тигре, либо превращается в тигра, либо отправляет тигра в качестве посредника. Хотя сансин — дух очень старый и небуддийского происхождения, во многих корейских буддийских храмах можно найти кумирни в его честь.

Трехлапая ворона и лунный заяц

В корейской традиции трехлапая воронасамджогои лунный заяцтальтхокки— это два зеркальных образа Солнца и Луны: птица в Солнце и зверек в лунном диске. Они соединяют мифологию, астрономию и государственную символику. Образы популярны не только в Корее, но и в других мировых культурных традициях. С большой вероятностью оба животных пришли в корейскую культуру из Китая.

Начнем с птички.

Обычно, когда вспоминаем трехлапую ворону, следом думаем о Когурё (не спорю, кто-то может подумать о Китае, а кто-то о Чернобыле или генной модификации). Именно в Когурё трехлапая ворона — это, по-видимому, главный солярный символ. Его изображают внутри солнечного диска на стенах гробниц и на флагах. Это явно указывает, что образ напрямую связан с правлением и властью, а также культом Солнца. При этом в культуре Когурё парное представление о вороне и «ком-то на Луне» достаточно устойчиво. Разве что это может быть не заяц, а черепаха или жаба.

Исследователи объясняют три ноги как триединство «небо — земля — человек» и три времени «прошлое — настоящее — будущее». Но также можно говорить о сверхсовершенстве — птице, которая своим внешним видом превосходит любое живое существо.

В настоящее время трехлапая ворона встречается часто в символике, при этом не только в реконструкции знамен периода Когурё или в исторических сериалах. Эффектная птица часто появляется на логотипах, например на эмблеме футбольного клуба «Чонбук Хёндэ Моторс» (Jeonbuk Hyundai Motors). Или на украшениях — серьгах или кольцах. Еще с трехлапой вороной часто можно увидеть кулоны или броши, а также корейские сувенирные закладки из золота.

А что же с зайчиком? Или он все же черепаха или жаба? (Я вам по секрету скажу: зайцы еще бывают тиграми, но об этом в другой раз.)

Украшение для веера с изображением зайца, который толчет в ступке эликсир бессмертия.

National Folk Museum of Korea

Лунный заяц по-корейски называетсятальтхокки, что означает «Лунозаяц». Он связан с Луной, урожаем и долголетием. Есть несколько вариантов объяснения действий зайца. Во-первых, он толчет зерно, превращая его в пищу. Во-вторых, он готовит эликсир бессмертия. Есть и популярная легенда о зайце из буддийской традиции. Якобы некоторое божество, в разных версиях разное, просит животных поделиться пищей. И заяц, у которого ничего не было, бросился в огонь сам, принося себя в жертву. Божество, которое не ожидало такой самоотверженности, переносит зайца на Луну, чтобы его подвиг не был забыт. Ну или чтобы зайцы не творили еще каких-нибудь бед, пытаясь угодить всем и вся. Мы же и сейчас знаем, что зайцы — это не только ценный мех, как бы кровожадно это ни звучало.

В Корее лунный заяц связан с праздником урожая чхусок и первым полнолунием года — чонволь тэборым. В эти дни люди смотрели на полную луну и загадывали желания о достатке и долголетии. Кроме того, заяц — труженик, поэтому всегда был популярен у простого народа.

Образ лунного зайца широко используется в детских книгах, анимации, праздниках, иногда — в дизайне сладостей и подарков. Например, на русском языке есть современная детская книга «Лунный сорбет» корейской писательницы Пэк Хина в переводе Екатерины Похолковой и Ивана Сиротина. И зайцы там снова страдают: их Луна растаяла. Несчастные существа эти лунные зайцы: либо жить и постоянно работать, либо не работать, потому что жить негде. Вот так вот задумаешься — практически метафора человеческих будней.

Но вернемся к солнечной и лунной паре. Трехлапая ворона и лунный заяц в корейской мифологии образуют пару. И пусть в Когурё первоначально вместо зайца действительно была жаба или черепаха, позднее их хладный образ канул в Лету.

Трехлапая ворона — это солнечный символ, светлое начало, власть, военный потенциал.

Лунный заяц — это лунный символ, темное начало, урожай, забота о людях, долголетие и мир.

Драконы

В корейском языке есть пословица «Дракон поднимается из ручья»(кэчхон-есо ён-и нанда)— так говорят о человеке, который вышел из низов и многого добился. Благородных людей часто ассоциируют с драконами, особенно в традиционной Корее, где с драконом ассоциировался монарх: он был одет в одежду с драконами на плечах и на животе, восседал на «драконьем троне», а на потолке над его головой драконы в бесконечном танце тянулись к жемчужине. Но драконы в корейской культуре могли быть самые разные!

Слово «дракон» сейчас по-корейски читается какён. Но старое его название, скорее всего,миры. Помните Майтрейю, будду грядущего из первых глав, чье имя по-корейски звучит как Мирык? Наш крупнейший кореевед Лев Концевич, обращаясь к этимологии этого слова, предположил, что Мирык и дракон-миры имеют единое происхождение[54]. По крайней мере, такое могло быть в языке Силла.

Восточных драконов обычно легко представить. У них длинное тело, похожее на змеиное, четыре лапы, оленьи рога, усатая морда, гребень и грива. Хорошо, что мы уже привыкли к таким оригинальным существам, потому что на западных драконов они едва ли похожи. Да и если западные драконы предпочитают пещеры, скалы и похищать принцесс, то восточные драконы чаще плещутся в воде — морях, реках, озерах. И иногда драконам бросают прекрасных девушек на ужин, как в истории о достойной дочери Симчхон, которая ради отца обменяла свою жизнь на рис. Еще бывает, в водные просторы драконам бросают отрубленные тигриные головы. Обычно подобному акту вандализма предшествует засуха и человеческое отчаяние. Драконы управляют дождями и туманами, облаками и ливнями. А потому, если поля страдают от затянувшихся солнечных дней, самое время дракона либо задобрить, либо запугать.

Задобрить можно девушками, можно тиграми. Можно тиграми, которые съели девушек, но этот вариант редкий и официально популярностью не пользующийся (а неофициально, уж как повезет ловцам). Ко всему прочему во дворцах проводили церемониикиудже, которые отправляли многочисленные шаманки и шаманы, буддийские монахи и

Дракон-король, илиён-ван, — отец большой семьи. У него есть жена или жены, дети, наложницы и, конечно, много слуг самых разных рангов. Потому, если поймать ящериц, поместить их в чашу и оставить на солнце, дракон сжалится над своими подданными и прольет дождь. Или оплачет их утрату. Ящериц обычно собирали дети, и ритуал мог включать в себя также постукивание по чашам: шум и вибрация пугали рептилий, и потому повышался шанс быстрее вызвать реакцию дракона.

Этнографическое описание проведения киудже в одном из пхэсоль (перевод Д. Д. Елисеева, 1926–1994)[55]

Порядок моления о дожде таков. Сначала спускается правительственный указ всем Пяти районам[56] вычистить в городе канавы и подмести улицы. Затем совершается жертвоприношение духу короля в Чонмё, а также духам земли и плодородия[57]. После этого делаются жертвоприношения и в Четырех воротах[58]. И уже потом проводятся жертвоприношения драконам Пяти районов: в Восточном — зеленому дракону, в Южном — красному, в Западном — белому, а в Северном — черному. А в центре Сеула, на Колокольной улице[59], ставят изображение желтого дракона, и жертвоприношения ему совершают чиновники. Эти жертвоприношения совершаются в течение трех дней.

Кроме того, жертвоприношения дракону делаются на острове Чоджадо: собирают даосов и велят им читать «Сутру короля-дракона», а в Янджине топят тигровую голову.

Еще в саду дворца Чхандоккун, около башни Кёнхыйну, около дома Мохвагван[60] — в этих местах, где есть лотосовые пруды, в кувшины пускают ящериц и велят нескольким десяткам мальчиков, одетых в зеленое, стучать ивовыми ветками по кувшинам и громко выкрикивать: «Ящерица! Ящерица! Собери тучи, сделай туман, пролей обильный дождь, и тогда мы тебя выпустим!»

Чиновники, наблюдающие за жертвоприношениями, и камчхаль[61] одеты по полной форме. Эти моления также продолжаются в течение трех дней.

Еще на всех улицах столицы наполняют кувшины водой и ставят в них ивовые ветви, воскуряют фимиам. Делают повсюду небольшие открытые навесы и, собрав под ними детей, велят кричать им: «Ой, дождь идет!»

А еще переносят рынок в Южный район города, запирают Южные ворота, а Северные отворяют. И если засуха очень сильная, то государь меняет местопребывание и уменьшает количество пищи за завтраком и ужином, в барабаны не бьют, дела преступников пересматриваются и правительственным указом им объявляется помилование.

В «Оставшихся сведениях о Трех государствах» есть множество историй о драконах. Одна из них повествует о хваране Чхоёне — одном из любимейших героев корейской мифологии.

Однажды силлаский правитель Хонган отправился к заливу Кэунпхо. История умалчивает о цели визита, но хотелось бы верить, что пребывал Хонган в хорошем здравии и настроении. Но стоило ему собраться назад, в столицу, как потемнели облака и сгустился туман. Ни тропинки, ни широкой дороги — ничего. На вопрос Хонгана о причинах столь резкой смены погоды чиновники бодро ответствовали, что то воля дракона Восточного моря. Хонган понял намек и тут же повелел ради дракона построить буддийский монастырь поблизости. Дракон тоже понял намек и природный беспредел остановил, а позднее даже появился вместе со своими сыновьями рядом с сопровождением Хонгана.

И не просто появился, а спел и станцевал вместе с детьми. А заодно оставил Хонгану одного из своих сыновей, чтобы по хозяйству помогал. Верим, то был самый взрослый, а не самый нелюбимый сын. Звали юношу Чхоён. Король женил его на красавице и дал высокий чин.

Скорее всего, вступил Чхоён еще и в ряды хваранов — прекрасных юношей-цветов. Это исключительно силлаский военный институт, в который допускались только юноши особой привлекательной внешности. Считается, что они не только умели сражаться, но и знали заклинания и могли управлять мирозданием, устанавливая гармонию (такие вот силлаские BTS).

Но закончим с лирическим отступлением и вернемся к Чхоёну. Жизнь его была чудесна и легка, но неприятность подкралась оттуда, откуда не ждали. Жена Чхоёна была настолько хороша собой, что возжелал ее дух лихорадки. Обернувшись человеком, он соблазнил ее и разделил с ней ложе. Чхоён в тот день задержался на работе, поэтому пришел уже глубоко в ночи. Казалось бы, типичный сюжет семейных драм для канала «Россия 1» или криминала для «НТВ», но Чхоён не стал хлопать дверью или вспоминать, что он сын великого дракона, и бросаться с кулаками на обидчика. Вместо этого он, как достойный хваран, сложил песню, исполнил танец и отступил, глядя, как деформируется облик духа лихорадки.

Что же это была за песня? Волшебное заклинание, которое на первый взгляд выглядит как успешный заход на рэп-баттл.

В столице при ясной луне

До глубокой ночи гулял.

Вошел, взглянул на ложе,

Вижу — четыре ноги.

Две — мои,

Две — чьи же?

Изначально первые две были мои,

Однако ими завладел другой. Как быть?[62]

Дух лихорадки в речитативе силен не был, поэтому развоплотился, раскланялся и удалился. Более того, пообещал, что если где-то еще увидит Чхоёна, то и близко туда не подойдет. Поэтому с древних времен корейцы прикрепляли к дверям, особенно под Новый год, изображения Чхоёна. Чхоён также стал одним из шаманских духов, который защищает людей от бед и болезней. Танец Чхоёна называется чхоёнму и в 2009 году был включен в Список нематериального культурного наследия ЮНЕСКО в Республике Корея. Согласно описанию, он относится к «придворным танцам и является единственным танцем среди придворных, исполнение которого происходит в образе человека». Также танец называют обан чхоёнму — «танец Чхоёна по пяти направлениям». Лайфхак, как его узнать: если на сцене пять человек, каждый одет в одежду черного, красного, желтого, зеленого или синего цвета, а на голове у них странные конструкции (маски с темным лицом и массивные шапки) — перед вами чхоёнму. А образ Чхоёна — темнокожего, с крупным мясистым носом, кустистыми бровями и усами — часто встречается в сувенирных лавках.

Некоторые исследователи предполагают, что Чхоён — неизвестный араб-врачеватель, который благодаря Великому шелковому пути оказался в Силла и помог кому-то из королевских придворных. Это объяснило бы и его внешность, и популярность в Древней Корее. Но как

Танец чхоёнму.

National Folk Museum of Korea

Так что там с драконами? В конфуцианской культуре экзаменов и чиновничьей карьеры дракон становится символом удачного экзамена, продвижения и большой удачи: появление дракона во сне могло считаться знаком грядущего возвышения. Есть даже выражение «подняться через драконьи врата»(тын-ёнмун). Так могут говорить о человеке из низов, скромного происхождения, который поднялся по карьерной лестнице. Могут говорить о том, кто прошел через трудности и с ними справился. Хотя в оригинальной истории главный герой — карп, который поднимается против течения и превращается в дракона. Драконов мы легко можем найти в королевском дворце: на одежде монарха, в названии символов власти.

Если говорить о драконах, то надо обязательно сказать, что они бывают разного цвета. И ранее мы уже встречали зеленого или синего дракона — одного из четырех духов-хранителей, который защищает восточную сторону. Но не все драконы одинаково справедливы и добры. В корейской мифологии представлены и драконы-разрушители. Они обычно черного цвета.

А еще есть имуги — это промежуточный этап между змеей и драконом. Обычно его описывают как гигантскую водную змею, которая живет в реках, озерах или морях и никак не станет драконом. Сразу напрашивается ассоциация с подростком, который вроде уже не ребенок, но еще и не взрослый. Ассоциация возможна, но не совсем правильна. Дело не столько в возрасте, сколько во внутренней готовности перейти на другой уровень. Впрочем, и у людей тоже так бывает.

Существует много разных историй об имуги, но их все объединяет одно — испытание. Имуги должен прожить тысячу или тысячи лет, прежде чем станет драконом. Он должен жить в аскезе, не поедать других существ и не нападать на них, иногда должен добыть какую-то ценность — жемчуг или иной небесный знак. Развитию имуги может способствовать и помощник, часто человек. Лишь когда имуги успешно завершает испытание и начинает понимать свою суть, сильные и слабые стороны, он становится драконом. Поэтому имуги — это символ становления, порога, поиска себя.

Тигры

Говорить о корейских тиграх почти так же тяжело, как о драконах. Пожалуй, можно был бы написать книгу только о них двоих! Или, вернее, о том многообразии драконов и тигров, которые существуют в корейской мифологии и народных сказаниях и легендах. Учитывая, что тигры на Корейском полуострове аж в ХХ веке свободно могли заходить в столицу, множество историй о них кажется естественным. Как и то, какие разные роли в этих историях они могут играть.

В корейской культуре тигр одновременно и страшный, и смешной: он может играть роль защитника и властителя, но может быть подвержен совершенно человеческим порокам. Тигр разный, и через отношение к нему можно оценить, как сами корейцы в Средневековье смотрели на природу, на власть, на свои страхи, успехи и неудачи.

Ранее мы говорили о рождении Тангуна — полубожества и получеловека, матерью которого была превращенная в женщину медведица. А ведь матерью Тангуна могла быть и тигрица! Более того, если мы спросим любого человека на улице, каким животным потенциально могла быть мать первого корейского легендарного правителя, большинство уверенно скажет, что тигрицей. Но нет. Тигрица не выдерживает испытание и убегает. Остается зверем. И в одном документальном корейском видео о гробницах Когурё исследователи даже заявляют, что именно на эту тигрицу ведется нарисованная охота на одной из стен. Учитывая, что охотятся люди на лошадях и с луками, а в мифологический период до Тангуна и людей-то не было, звучит сомнительно, но предупреждать вас на страницах этой книги о таких увлекательных историях я считаю еще одной своей задачей.

В мифе о Тангуне тигрица (или тигр: пол в мифе не указан) — воплощение силы и импульсивности: мощная, но нетерпеливая, проигрывающая там, где важны выдержка и внутренняя дисциплина. Этот контраст будет важен и позже: корейский тигр почти всегда сильный, но не слишком умный.

Одновременно тигр — фигура сакральная. Он страж. В традиционных представлениях он хозяин гор, земное воплощение горного духасансини его спутник, король всех горных зверей. Его считали существом, умеющим отгонять злых духов и защищать местность от бедствий, поэтому тигры — реальные или нарисованные — присутствуют в роли оберегов. В буддийской и народной живописи тигр часто сопровождает горного духа или сам выступает как его животная форма, охраняющая монастырь и деревню. В свадебных обрядах на крышу носилок невесты натягивали ткань с рисунком тигровой шкуры, веря, что «шкура тигра» прогонит прочь злых духов.

Но в сказках все усложняется. Тигр, который в горах священный и страшный, в деревенских рассказах часто объект смеха и морали. Он неповоротлив, глуповат, легко пугается ерунды.

Тигр. Народная картина минхва.

National Museum of Korea

Одна из самых популярных историй такого рода — «Тигр и хурма». Страшный-страшный тигр решает ночью поужинать в деревне (и да, это то, что вы подумали). Проходя мимо одного из домов, он слышит, как мать пугает маленького ребенка тигром, — ребенок совсем не хочет спать, он кричит и не слушается. Но стоит матери заговорить о хурме — ребенок тут же умолкает и становится послушным. Так тигр решает, что хурма — это более страшный зверь, чем он.

В других корейских сказках он может напоминать нашего русского непутевого волка. Например, по совету хитрого человека тигр опускает хвост в прорубь, чтобы наловить рыбы, и остается без хвоста, когда вода замерзает. Знакомо? Очень! Скорее всего, подобные сюжеты были призваны показать, что человек сильнее тигра — пусть не физически, но при помощи смекалки, осторожности, знаний.

В народных верованиях и пословицах тигр закреплен как образ крайней силы и предельной ситуации. Выражения вроде «когда тебя утащил тигр, если не потеряешь голову — выживешь» или «ради денег и у тигра волосок из брови выдернут» используют полосатого хищника как метафору границы риска или огромной власти. Здесь он уже не персонаж сказки, а форма некоторой идеи: если что-то связано с тигром, это значит «на пределе возможностей, очень опасно, но все еще преодолимо».

В мифологическом воображаемом особое место занимает белый тигрпэкхо, один из четырех духов-хранителейсасин. Согласно поздним легендам, тигр, прошедший множество испытаний и постигший истинный смысл жизни, становится белым и превращается в священное существо. Такой тигр уже не охотится за людьми, а наблюдает за правителями, гневается на несправедливых и заставляет сильных быть скромнее, а богатых

Наконец, тигр в корейской культуре еще и символ современной корейской идентичности. И вот тут самое время вспомнить, что я выше рассказывала о зайчике, который иногда становится тигром. И заяц (не лунный, правда, а обычный), и тигр — это два изображения Корейского полуострова в начале ХХ века. Изображение зайца принадлежало японскому географу Кото Бундзиро (1856–1935), и такой образ мягкого беззащитного зверька совсем не понравился молодому корейскому националисту Чхве Намсону (1890–1957), который предложил видеть в Корейском полуострове тигра, который смотрит в сторону материка. Современные корейцы в шутку порой добавляют: «И лупасит лапами по Японии».

В материалах Национального музея Кореи и современных культурных проектах тигра сейчас называют символом корейцев — и в художественном, и в историческом смысле. Он воплощает горный ландшафт, воинскую храбрость, способность выдерживать трудности, но одновременно и самоиронию, готовность смеяться над собственной силой, если она превращается в глупую браваду. Поэтому на Олимпиаде-88, ЧМ-2002 и в современной моде корейский тигр легко перескакивает из шаманских картин и буддийских фресок в логотипы, маскотов и стрит-арт, оставаясь узнаваемым знаком страны.

Нет, серьезно, рождение Тангуна от медведицы действительно можно объяснить только историческим захватом территории племенем с тотемом медведь!

Страшные и ужасные

Великаны

В провинции Чхунчхондо в древние времена жила семья великанов: мать, брат и сестра. Жили они у подножия горы Амисан. Брат и сестра все время спорили, кто из них лучше, — ни дня не проходило без состязания. Как-то раз решили брат и сестра проверить свою силу и выносливость. Ставкой стала жизнь. Брат должен был в башмаках на железной подошве пройти за день 150 ли до столицы и обратно, а сестра — построить каменную стену вокруг горы Амисан. К вечеру стена уже была почти готова, но мать позвала дочь ужинать, и та отложила инструменты. Когда брат вернулся и увидел, что стена недостроена, то отрубил сестре голову. Никто и слова сказать не успел. Опомнившись, мать стала причитать, что из-за ее просьбы дочь погибла. Тогда брат понял, что натворил, и вонзил себе в грудь меч. От удара клинок отлетел, ударился о гребень горы и сделал на Амисан впадину, как у двугорбого верблюда.

Сказка на этом заканчивается. Мы не знаем, что было в семье дальше. Спасся ли брат, если меч сломался? Достаточно ли наказала его мать за безрассудство? Одно мы знаем точно: в Корее великанов в Средневековье не было. Похоже, азартные игры уничтожили редчайший генофонд.

Оборотни

Корейская мифология не столь богата на оборотней, как китайская, но порой истории кочуют из страны в страну. Начать мне бы хотелось именно с такого сюжета — о любви чиновника и тигрицы-оборотня. Он представлен и в «Оставшихся сведениях о Трех государствах», и в более позднем китайском собрании удивительных историй чиновника Пу Сунлина (1640–1715).

На одном из праздников встретил благородный и инициативный юноша Ким Хён прекрасную девушку. Встретил и понял, что это любовь и что, раз оба чертовски привлекательны, зачем время тянуть. Девушка была не слишком против, и тем же вечером они уединились. Но неслучайно в книгах отмечено, что юноша был благородный, — решил он после приятно проведенного времени любимую проводить до дома. Как ни странно, но девушка совсем не хотела, чтобы Ким Хён ее провожал. Упорствовала и спорила, но Ким был благородный и инициативный, а потому дошел с ней аж до подножия Западной горы. Тут уже поздно разворачиваться, и пригласила девушка его зайти в маленькую хижину.

Внутри их встретила старушка. Она удивилась, увидев Ким Хёна, но ругаться не стала. Напротив, она поторопила девушку: жениха нужно было спрятать до прихода братьев, которые непременно разгневаются. И только Ким Хён скрылся за ширмой — появились три тигра и заговорили человеческими голосами: «Запах человека в нашем доме! Съесть бы его и утолить голод!» Ким Хён испуганно вжался в стену. Но девушка отвлекла братьев, и те прошли мимо.

Вдруг раздался голос Небесного владыки, который требовал казнить одного из братьев за многочисленные убийства и зверства, что они творили. Три тигра тут же испугались и поджали хвосты. В тишине заговорила девушка, их сестра. Она обещала, что примет наказание вместо них.

Три тигра убежали в лес, радуясь, а Ким Хён вышел из-за ширмы к плачущей девушке. Она рассказала, что из-за своего происхождения и не думала никогда встретить такого прекрасного и достойного человека, как Ким Хён. А уж то, что они провели вместе время, подобно высшему счастью. Поэтому сейчас, когда ее семье грозит беда, девушка готова предстать перед высшим судом. Но чтобы жертва ее не была напрасна — братья едва ли остановятся в своей жестокости, — пусть ее убьет именно Ким Хён, чтобы государь отметил его заслуги.

Ким Хён, конечно, сразу стал все отрицать. Он хотел хорошо провести время, поухаживать за девушкой, познакомиться с семьей, а не оказываться невольным палачом. Но девушка, чье имя история так и не раскрывает, осталась непреклонна, и в конце концов Ким Хён согласился.

А на следующий день огромная тигрица напала на людей на площади. Никто не мог одолеть ее, пока не вызвался Ким Хён. Увидев его, тигрица побежала к роще, и Ким Хён — за ней. Убедившись, что они одни, тигрица вновь обернулась девушкой, чтобы попрощаться. Последние слова были сказаны, слезы пролиты, а Ким Хён все не решался убить ту, которую с первой минуты полюбил всем сердцем. Тогда девушка выхватила у него нож и перерезала себе горло, приняв опять свою тигриную форму.

Ким Хён, утирая слезы, рассказал, что это он убил опасную тигрицу, и государь пожаловал ему и должность, и всяческие блага. И все же до конца жизни не мог он забыть самоотверженную девушку-тигрицу.

Хотя самые популярные оборотни в корейской литературе — это лисицы-кумихо, не ими одними жив корейский фольклор. Хотя лисицы однозначно доминируют. В истории выше мы видим более редкий образ — тигрицу, которая пожертвовала собой ради семьи и любимого. Ключевое отличие этой истории от многих историй о лисицах — именно преданность и благородство девушки-тигрицы. Тигры могут быть коварны и опасны, но часто в качестве оборотней они демонстрируют свои лучшие качества. Иногда тигры — это анималистический аналог горного духасансина, иногда они проверяют человека по своей инициативе.

Что же касается лисиц, то их задача — обмануть и съесть. И чем больше жертв, тем вкуснее и сытнее трапеза. Среди популярных историй часто встречается народная сказка о лисе, которая заменила собой настоящую девушку, а затем по очереди

Самая вкусная часть человека, по мнению лисиц-кумихо, — это печень, средоточие жизненной энергии и силы человека. Поэтому, кстати, во многих корейских сказках злые мачехи просят именно печень приемных детей для поправки здоровья. Широко известна и корейская сказка о морском короле-драконе, который заболел и отправил черепаху на сушу за печенью зайца. Когда заяц узнал об этом, то обманул черепаху и дракона и умчался на сушу быстрее ветра. Печень — это очень важный орган в системе не только кровоснабжения, но и концентрации жизни.

Лисы-оборотни обычно чрезвычайно стары, как бы молодо ни выглядели. Само их название кумихо дословно значит «лиса с девятью хвостами». Такая лиса прожила уже тысячу лет и может отрастить девять хвостов, чтобы превращаться в человека и самой выбирать себе ужин. В некоторых историях делается акцент на желании лисицы стать человеком, либо собрав достаточно жизненной энергии из чужих тел, либо, наоборот, воздерживаясь от убийств оговоренное время.

Кумихо.

National Institute of the Korean Language

Самым ценным для лисиц в корейской мифологии часто является бусина либо жемчужина. Своего рода контейнер, в котором лисица хранит собираемую энергию и свою силу. Утрата жемчужины может повлечь ослабление лисицы или полную смерть.

К сожалению, образ лисицы-оборотня не совсем корейский. Он приходит из китайского фольклора и китайской мифологии и переосмысляется на корейской земле. В основном истории о лисицах мы находим в «Оставшихся сведениях о Трех государствах» и в развлекательных сборниках пхэсоль. В современной корейской массовой культуре лисица-оборотень постепенно теряет свои негативные характеристики и, напротив, часто может быть одним из положительных героев или героев с серой моралью.

И прежде чем перейти к следующему разделу, расскажу одну из моих любимых историй об оборотничестве.

Шел как-то раз по горному перевалу путник и услышал вдруг звуки: тук-тук, тук-тук. Удивился путник, а потом присмотрелся и увидел, что невдалеке стоит маленькая хижина. Заинтересовался наш герой, да и устал пешком идти. Постучался в двери: вдруг хозяева радушные, на постой пустят. Вскоре ему открыл старичок — худой, но бодрый. В руках он держал деревянную коровью голову. Оказалось, что у него такое развлечение — мастерить существ разных. Пригласил он путника зайти да подождать. Тот не возражал и с любопытством наблюдал, как старик умело и быстро прилаживает дощечки и забивает их гвоздями. Наконец работа была завершена, и старик шутки ради предложил путнику примерить деревянную коровью голову. Заодно принес шкуру коровью из закромов. Современный бы путник точно сказал, что тамада хороший и конкурсы интересные, а потом бочком и бочком до двери. Но наш средневековый путник на своем пути успел встретить тигров-хранителей, поклониться драконам и прислушаться к жабам. Странные старички с деревянными коровьими головами — эка невидаль, весеннее обострение.

Потому он радостно напялил весь комплект и, конечно, превратился в быка. Старичок не стал охать и ахать, а накинул на быка упряжь и отправился продавать парнокопытного гостя на рынке. Приближалась весна — время пахоты. Коровы и быки для крестьян были на вес золота, и коварный старичок, не стесняясь, заламывал цену. Несчастный бык пытался поведать о своей участи, но с одним «му» даже Тургенев бы не справился. Так что в считаные часы продали бычка богатому крестьянину, и напоследок предупредил старичок, чтобы ни в коем случае не давали редьку: помрет животинка.

Настали для путника-быка ужасные дни. Новый хозяин пахал на нем, таскал тяжелые грузы, мало кормил и иногда даже бил. Чудо не случалось, чары не спадали. Решил тогда бычок съесть наконец редьку, чтобы не мучиться. Нашел на огороде грядку, раскопал, откусил и… превратился в голого человека с грязной редькой в зубах посреди чужого огорода.

Прибежал хозяин быка. Посокрушался о финансовых потерях, обмане и временах и нравах, а потом вместе с расколдованным путником отправился в ту хижину, где жил старик. Конечно же, ни хижины, не старика они не нашли.

С тех пор и стали то место называть Лисьим перевалом.

Злые духи

Корейцы верят, что духи живут с ними бок о бок. И добрые духи, и, что неприятнее, злые. При этом духи не наблюдатели, а такие же деятели, как и люди. Они могут радоваться, печалиться, горевать, благодарить или злиться. И злые духи, увы, чаще всего именно злятся. В монографии «Корейский шаманизм» я останавливалась на типах духов и их классификации более подробно, поэтому здесь затрону основные характерные признаки злых духов. И нет, это не реклама. Но если вас заинтересуют злые духи, вы точно будете знать, где о них прочесть.

Самая большая группа — духи-квисин. Это общее название для духов умерших, которые не нашли покоя. Причем это не обязательно страшные чудовища или кровожадные призраки.Квисинне перешел в загробный мир и по какой-то причине остается среди живых. Так может быть, если человек умер насильственной смертью, без погребения, с незавершенными делами или остается «голодным», поскольку семья о нем не вспоминает. Такие духи могут жить везде: в темных углах, заброшенных домах, развалинах храмов, в болотах, пещерах.

Квисинпохож на человека, но часто у этих духов нет ног, поэтому они парят в воздухе. Они прозрачны и бесплотны, обычно одеты в ханбок или в ту одежду, в которой расстались с жизнью. Часто в страшных историях характерной чертойквисинаназывают синюшную бледность и распущенные длинные волосы.

Маска призрака-мужчины. Относится к типу масок могу (мок-у) для изгнания духов из тела человека и используется в шаманских камланиях.

National Folk Museum of Korea

Среди группыквисинможно выделитьёнсан. Это души, которые полны обиды и всю ее изливают на живых родственников, часто — племянников или племянниц, сестер или братьев. Те, кто становятся после смертиёнсан, часто умирают вне дома, насильственной смертью или не имея потомков. Интересно, что кёнсанможно отнести и первых жен, которые не могут расстаться с мужем после смерти и продолжают навещать его и его новую супругу. Внутриёнсанможно также выделить две группы:вонгвииволлён. Вонгвине может попасть в загробный мир три года после похорон, аволлённе могут туда попасть без помощи шаманки или шамана, настолько они переполнены страданиями или яростью.

И еще один вариантквисин, которых мы часто можем увидеть в корейских ужастиках, —

В средневековой Корее среди историй о происхождении духов, особенно злых и мстительных, особняком стоят духи несправедливо обиженных, и чаще всего женщин. Во многом потому, что женщины находились в зависимом положении: сначала от своих родителей, затем от мужа и его семьи, а после от детей.

Одним из популярных сюжетов можно назвать историю о духе девицы Аран. Он представлен в средневековых художественных текстах, а также в виде страшной сказки о мстительном духе.

Согласно одной из версий, Аран — певичка-кисэн, которая жила и работала при местной управе в неком уезде N. Однажды ее стал домогаться чиновник. Не слушая ее отказов и просьб быть милостивым, он возжелал ее тело, но Аран, хоть и была кисэн, оставалась благородной в своих помыслах и делах и предпочла самоубийство осквернению. Она нанесла себе пару ударов, но умерла от меча разъяренного чиновника. Не желая отвечать за убийство, чиновник приказал слугам спрятать тело — и те засунули его вверх ногами в дупло старого дерева. Неупокоенный дух кисэн стал вонгви, злым духом, и всячески старался найти и извести своих обидчиков. Одна смерть вела за собой другую, а дух так и оставался на земле и не мог перейти в иной мир, пока история смерти Аран не станет известна людям и пока не совершат для несчастной все погребальные ритуалы. Спасение пришло в лице чиновника Ли — нового начальника уезда. Дух Аран явился к нему и рассказал о своей беде. Ли велел найти всех, кто был прямо или косвенно виновен в смерти Аран, и судить, а отчет обязательно предоставить государю.

Согласно другой версии, Аран, наоборот, не певичка-кисэн, а невинная девушка благородного сословия. Любимая дочь начальника уезда Мирян в провинции Кёнсандо. Мать Аран умерла, и воспитывала девочку кормилица. Посыльный из управы решил посвататься к Аран, чтобы стать зятем начальника уезда и продвинуться по службе. Но отец Аран, конечно же, не хотел выдавать дочь за человека ниже по статусу, поэтому посыльный замыслил обманом завладеть Аран. Он убедил кормилицу, что безмерно влюблен в юную девушку, которую видел лишь мельком, и попросил о тайном свидании. Посыльный был недурен собой, в речах искусен и красноречив, и кормилица решила помочь пылкому влюбленному познакомиться с Аран. Поэтому как-то ночью она пригласила Аран полюбоваться лунным пейзажем с башни Ённамну. Но в темноте они были не одни. Кормилица тайком ушла, а посыльный вышел на свет и стал склонять испуганную Аран к сближению. У каждой благородной девицы с собой всегда был крохотный ножик, и стоило посыльному коснуться ее груди, как Аран ударила себя ножом, чтобы не быть оскверненной. Посыльный добил ее и спрятал тело в зарослях бамбука возле реки Нактонган. Наутро искали Аран и отец, и кормилица, и все слуги, но никто не мог найти. Поползли слухи, что сбежала юная красавица с возлюбленным. За спиной отца Аран вместо сочувствия звучали лишь смешки да осуждение. Пришлось тому подать в отставку и покинуть Кёнсандо, вернуться в столицу. На его место приехал новый начальник, но вот незадача: в первую же ночь по приезде он умер. Из Ханяна прислали нового чиновника, но и тот умер, не дожив до рассвета. Третий, четвертый, пятый… На лицах их застывала маска ужаса: распахнутые глаза, открытый в отчаянном крике рот. Никто не хотел ехать в Мирян и рисковать жизнью, пока не нашелся некто Ли Санса. В первую ночь он остановился на постоялом дворе и сел за книги, чтобы не уснуть. Ближе к полуночи потянуло могильным холодом, стихли звуки и перед Ли появился прозрачный образ — девушка в белом одеянии. В груди ее чернела рана с подтеками крови, а в горле зияла дыра. Ли Санса испугался, но виду не подал и приветствовал призрак как важного гостя. Аран оценила выдержку и благородство нового начальника уезда и рассказала ему свою историю, попросив найти виновных. Ли Санса пообещал ей это. Кормилица и посыльный были допрошены и казнены, а труп несчастной Аран был найден и захоронен со всеми почестями. Только после этого дух упокоился.

Страшная история с относительно хорошим концом, где закон карает виновных и прославляет безвинно умерших, часто встречалась в разных произведениях корейской и китайской культуры. Порой историю Аран связывают с китайской легендой о девушке Чжи-сань из «Записок Ицзяня» («Изянь чжи») Хун Мая (1123–1202). В Колониальный период (1910–1945) распространилась теория о влиянии мифа об Аран на национальную корейскую песню «Ариран» — вернее, на форму «Ариран», широко распространенную в Кёнсан-Намдо, так называемый «Мирян Ариран». Однако уже 1948–1949 годах корейские ученые опровергли эту теорию[63].

Помимо духовквисин, есть духи болезней —чильбёнсинилиёксин. Трудно сказать, это один дух или несколько, поскольку корейцы в средневековый период называли большинство болезней просто «мор». Когда человек заболевал, это означало, что к нему пришел гость-сонним. Так болезни и называли. Дух болезни мог вселиться в человека, потому что тот нарушил какое-то табу, разозлил духа или, наоборот, приглянулся ему или ей. Чтобы изгнать духа, могли провести специальные ритуалы и в сложных случаях приглашали шаманку или шамана. Часто болезнь предполагала строгую аскезу, которая касалась как больного, так и его родственников. А иногда духа не изгоняли. Например, когда дух спускался, чтобы наделить человека особыми силами. Это и естьсинбён— шаманская болезнь. Тот, кого выбирал дух, начинал слышать и видеть галлюцинации, мог чувствовать чужое присутствие или идти по неизвестному маршруту, ведомый неведомой силой. Лишь после обучения и проведения инициации можно было узнать, кто этот дух и как именно с ним следует взаимодействовать.

Чаша из селадона с надписью «Кви» (鬼, «Дух»).

National Museum of Korea

Особняком среди духов болезней стоит дух оспы —мама сонним. Его принимали как действительно дорогого гостя, потому что иначе он мог разгневаться и забрать многие жизни или изуродовать тела и лица. Духа оспы встречали в новых одеждах и с чистой головой, за накрытыми столами, ломящимися от еды. Считалось, что оспа — это

К категории вредоносных духов можно отнести еще разнообразных пакостниковчапсиниличапкви. Они так и называются — разные духи. Собственных имен у них часто нет. Чапсин прячутся под деревьями, в оврагах, ручьях, горных ущельях. Их задача — портить урожай, насылать порчу, пугать детей и вызывать бытовые неурядицы. Защититься от них можно было, не прибегая к помощи шаманок или шаманов. Например, наносили на двери благожелательные изображения вроде Чхоёна или надписи, рисовали тигров-хранителей, делали амулеты или чучела, обращались за помощью к домашним духам. В особенно тяжелых ситуациях, когда семью или деревню продолжали преследовать неприятности, к шаманкам и шаманам обращались и проводили многодневный ритуалпудаккори.

Пульгасари

Пульгасари— один из самых ярких, но малоизвестных за пределами Кореи персонажей местного фольклора. Это чудовище, которое ест металл: железо, оружие, доспехи и буквально все, что выковали кузнецы. Чем больше металла оно поглощает, тем крупнее становится, превращаясь из маленького существа в громадину, способную расправиться с целым войском.

В разных вариантах легенды происхождениепульгасариобъясняют по-разному, но общий мотив один: чудовище рождается из человеческого страдания или как плод запрещенной веры. В популярной версии рассказывают о буддийском монахе времен Корё, который прячется от преследований, когда буддизм оказывается под ударом. Он лепит маленькую фигурку из рисовых зерен, а затем начинает кормить ее железными иглами. Фигурка оживает и начинает стремительно расти, пожирая все железо вокруг. В других пересказахпульгасаривозникает из металлолома, который долго пролежал в земле, или из смеси риса и крови, то есть буквально из материальных следов человеческой жизни и насилия.

Описания внешности тоже отличаются от источника к источнику. Иногдапульгасарисравнивают с драконом или огромной змеей, иногда — с гибридом разных животных: тело как у медведя, хобот похож на слоновий, глаза носорога, когти тигра. В любом случае это существо с мощным, почти неуязвимым телом и каменной кожей, которого невозможно поразить обычным оружием, ведь оно и само питается металлом. В некоторых версиях у пульгасари есть только одна слабость — огонь или сильный жар, которые могут его уничтожить. Поэтому в народных легендах финал часто связан с тем, что люди сжигают чудовище или обманом подводят его к разрушительной жаре.

Пульгасари.

Wikimedia Commons

По смыслупульгасари— не просто монстр-металлоед, а метафора неконтролируемой разрушительной силы. Он растет на человеческих страхах, войнах и железе, отлитом в оружие, и в итоге начинает угрожать уже тем, кто это оружие создавал. В некоторых пересказах его сначала создают или призывают, чтобы защититься от притеснений властей, но со временем чудовище становится слишком опасным для всех.

В XX векепульгасаринеожиданно стал кинозвездой: в 1980-е годы в КНДР сняли фильм «Пульгасари». По сюжету крестьяне поднимают восстание против жестокого правителя, а им на помощь приходит огромное чудовище-железоед, созданное погибшим кузнецом. Картина задумывалась как пропагандистская, но со временем стала культовой и известной за пределами страны. Такпульгасарипревратился еще и в поп-культурный образ — в корейского «монстра из сказки», в котором переплетаются страх войны, память о гонениях и фантазия о силе, способной перевернуть мир. Правда, если сравнить изображенияпульгасарив средневековых хрониках и в фильме, то в фильме он немного похож на Годзиллу. Да и в целом фольклорная история претерпела серьезные изменения в северокорейском изложении.

В фольклорепульгасариобычно создает буддийский монах, скрывающийся от преследований, когда буддизм запрещен. Он лепит фигурку из риса, кормит ее иглами, и та оживает. Мотив — страдания гонимого и абстрактное зло власти; конкретного народного восстания может и не быть. А в фильме фигурку делает сельский кузнец, которого режим морит голодом и убивает за сочувствие крестьянам.Пульгасариздесь прямо привязан к крестьянскому бунту: его создает не монах-изгнанник, а народный ремесленник, и чудовище с самого начала задумано как оружие восставших против плохого феодального короля.

В мифепульгасарискорее стихийная сила: он ест железо, становится огромным, пожирает оружие солдат и может выйти из-под контроля, угрожая всем подряд. Его разрушительность двусмысленна: герой ли он, карающий зло, или бедствие, родившееся из человеческого горя. В фильме чудовище подано как союзник крестьян. Оно помогает им громить войска коррумпированного правителя, защищает слабых, а его «железная диета» работает в пользу народа: съеденные мечи и доспехи лишают противника силы. Уже потом в сюжете появляется более сложный мотив: монстр начинает пожирать и крестьянские орудия труда, намекая, что любая сила, созданная для революции, может обернуться проблемой для самих создателей.

В фольклоре конец истории размытый. Иногдапульгасариубивают огнем или с помощью монахов, иногда он исчезает или «может жить до сих пор». Важен сам мотив: существо сложно уничтожить, оно почти неуязвимо и потому страшно. В фильме же пульгасари связан с дочерью кузнеца: оживает благодаря ее крови и в итоге погибает, когда она жертвует собой, чтобы остановить монстра, который начал вредить и простым людям.

Так, в корейском фольклоре чудовищепульгасарикарает несправедливых властителей, поедая их оружие, но не выстраивает целостной революционной повести. Это скорее мораль о каре, которая обрушивается на тех, кто злоупотребляет силой. Фильм же превращает сюжет в прозрачную аллегорию классовой борьбы: король отнимает у крестьян все железо, чтобы ковать оружие против них; крестьяне создают чудовище, которое помогает свергнуть угнетателей.

Из всего корейского мифического ряда именнопульгасарипрославился как постоянный защитник угнетенных, связанный с собственной корейской традицией. Может быть, он не так элегантен, как фрески на стенах когурёских гробниц, но он однозначно очень эффективен — настолько, что страшно его будить лишний раз. Хотя я бы, пожалуй, посмотрела и современный южнокорейский экшен, где герои будут сражаться спульгасари,— хотелось бы, чтобы на одной стороне.

Заключение

Мифы продолжают жить и в наши дни, и корейские мифы — не исключение, а, наоборот, ярчайшее свидетельство того, как сюжеты мифов и привычные герои переосмысляются и вновь появляются во всем своем великолепии.

Мифические герои и сюжеты появляются в клипах и текстах корейских известных исполнителей. Например, популярнейшая группа Stray Kids часто обращается к корейской мифологии и делает отсылки к традиционной корейской культуре. Тут и драконы, и злые духи, и короли, и исполнители народной музыкисориккуны… А сколько снято фильмов и сериалов на основе корейской мифологии! Не

А сколько сюжетов, основанных на корейской мифологии, в современных книгах! Чаще всего это упоминания шаманок как посредниц между мирами. Какие-то авторы делают прямые отсылки — например, та же «Пари-теги» Хван Согёна. У других авторов отсылки на мифологию кажутся естественными — например, книга для детей «Лунный сорбет» писательницы Пэк Хина.

Современный элемент декора около королевских гробниц Чосона, 2018.

Фотография Н. Чесноковой

Мифы связаны и с формированием современного сознания. Национальные нарративы о великом прошлом или собственном пути упираются в изначальный миф. В истории Кореи это миф о Тангуне, который отражается даже в теориях корейского этногенеза в КНДР. Мифы о борьбе с врагом или о спасителях тоже пронизывают всю историю и влияют на современное мышление. Например, во время протестов против Пак Кынхе среди плакатов выделялся «Ты хуже Кунъе!». Хотя, конечно, сравнивать Пак Кынхе с кровожадным и безумным Кунъе — задачка не из легких. Мифы могут встречаться и в современной рекламе. Один косметический корейский бренд использовал в своей рекламе образ красавицы Сосоно — жены Чумона, матери Онджо и Пирю. Реклама была распространена только в Республике Корея, поскольку за ее пределами объяснить в паре кадров важность героини было бы затруднительно. Мне нравится название логистической компании «Канним», которое тоже сразу отсылает к шаманской песне о страннике между мирами.

Герои мифов появляются в изобразительном искусстве, в компьютерных играх, в анимации. Удивительныйхэчхи, например, символ Сеула, и мы можем сфотографироваться с его каменным изваянием у дворца Кёнбоккун, затем увидеть его изображение на городских такси, а потом спуститься в магазин и потискать мягкого и пушистогохэчхи-игрушку.

Мифологические сюжеты и символы используются лидерами новых религий и духовных практик, а к мифологическим моделям обращаются в апокалиптических ожиданиях, утопиях и даже в экологическом сознании! Выходя на прогулку в горы, тут и там встречаешь подношения горному духу, каменные башенки загаданных желаний.

Словом, корейская мифология продолжает иметь большое значение в современной Корее. Это глубокий культурный механизм, который сохраняет и передает историческую память в символической форме и пронизывает современную жизнь — от языка и искусства до политики и личных переживаний человека, воплощенных в образе или слове.

Знакомясь с корейской мифологией, мы можем глубже понять Корею — и традиционную, и современную. А заодно можем лучше осмыслить мифологию собственную. В эпоху глобализации, когда стираются границы, особенно важно ощущать свое «я» — историю, культуру, традиции и ценности. И важно ощущать другого — не чужого, а немного инакового.

Надеюсь, что благодаря этой книге Корея станет хотя бы чуть-чуть ближе к тебе, дорогой читатель.

Библиография

На русском языке

Акуленко В. С. «Хвандан Коги» и проблема фальсификации истории в Республике Корея // Известия Восточного института. 2020. № 3 (47). С. 6–14.

Березкин Ю. Е. Солярная мифология Восточной Азии и других регионов // Фольклор: структура, типология, семиотика. 2023. Т. 6, № 4. С. 51–79.

Болтач Ю. В. Индийские небожители в древней Корее (на материале «Оставшихся сведений [о] трех государствах») // Письменные памятники Востока. 2020. Т. 17, № 2 (41). С. 41–51.

Гарин-Михайловский Н. Г. По Корее, Маньчжурии и Ляодунскому полуострову. Корейские сказки. М.: Художественная литература, 2022.

Елисеев Д. Д. Корейская средневековая литература пхэсоль (некоторые проблемы происхождения и жанра). М.: Наука, 1968.

Жданова Л. В. Цикл Чхве Чхивона «Семисловные стихи, в которых описывается “дэ”» (в связи с представлениями о типах личности, обладающей силой “дэ”) // Письменные памятники и проблемы истории культуры народов Востока. XIV годичная научная сессия ЛО ИВ АН СССР (доклады и сообщения). Декабрь 1978 г. Ч. 2. М.: ГРВЛ, 1979. С. 175–180.

Записки о добрых деяниях и благородных сердцах / пер. с кор. и ханмуна А. Ф. Троцевич, Д. Д. Елисеева, Г. Е. Рачкова; сост. Г. Е. Рачков; предисл. А. Ф. Троцевич; прим. Д. Д. Елисеева, Л. Н. Меньшикова, Г. Е. Рачкова. Л.: Художественная литература, Ленинградское отделение, 1985.

Ионова Ю. В. Обряды, обычаи и их социальные функции в Корее. Середина XIX — начало ХХ в. М.: Наука, 1982.

Ирён. Оставшиеся сведения о Трех государствах (Самгук юса) / пер. с ханмуна, вступ. ст., коммент., указ. Ю. В. Болтач. СПб.: Гиперион, 2018.

Какхун. Жизнеописания достойных монахов Страны, что к востоку от моря (Хэдон косын чон) / исслед., пер. с ханмуна, коммент., указ. Ю. В. Болтач. СПб.: Изд-во СПбГУ, 2007.

Ким Бусик. Самгук саги. Летописи Когурё. Летописи Пэкче. Хронологические таблицы / изд. текста, пер., вступ. ст., коммент. М. Н. Пака; отв. ред. Л. Р. Концевич. М.: Восточная литература, 1995. (Памятники литературы народов Востока. Тексты. Большая серия. I, 2).

Ким Бусик. Самкук саги. Летописи Силла / изд. текста, пер., вступ. ст., коммент. М. Н. Пака; отв. ред. А. П. Рогачев. М.: Восточная литература, 1959. (Памятники литературы народов Востока. Тексты. Большая серия. I, 1).

Ким Бусик. Самгук саги. Разные описания. Биографии / изд. текста, пер., вступ. ст., коммент., прил. под общ. ред. М. Н. Пака, Л. Р. Концевича. М.: Восточная литература, 2002. (Памятники литературы народов Востока. Тексты. Большая серия. I, 3).

Концевич Л. Р. Корееведение. Избранные работы. М.: Муравей, 2001.

Концевич Л. Р. Корейская мифология // Мифы народов мира: энциклопедия: в 2 т. / гл. ред. С. А. Токарев. Т. 1. М., 1988.

Курбанов С. О. История Кореи: с древности до начала XXI в. 5-е изд., перераб. и доп. СПб.: Изд-во СПбГУ, 2024.

Курбанов С. О. Типы, порядок совершения и сущность церемоний жертвоприношений духам предков // Вестник Центра корейского языка и культуры. Вып. № 2. СПб.: Изд-во СПбГУ, 1997. С. 160–173.

Кюнер Н. В. Описание Кореи. Ч. 2. СПб.: М-во финансов, 1900.

Ли Кёндок. Корейские мифы. От Небесного владыки и Принцессы Пари до королей-драконов и духов-хранителей / пер. с кор. Л. Азариной; науч. ред. Н. Чеснокова. М.: Манн, Иванов и Фербер, 2022.

Мелетинский Е. М. Поэтика мифа. 3-е изд., репринт. М.: Восточная литература, 2000. 407 с.

Наставление царю цветов: высокая проза Кореи XI–XVIII веков / пер. с кит. СПб.: Гиперион, 2010.

Начальное обучение юных отроков (Тонмон сонсып) / публ. текста, пер. с ханмуна, коммент., указ. Ю. В. Болтач; вступ. ст. Ю. В. Болтач, Е. Н. Кондратьевой. СПб.: Гиперион, 2025.

Никитина М. И. Древняя корейская поэзия в связи с ритуалом и мифом. М.: Наука, Главная редакция восточной литературы, 1982.

Никитина М. И. Миф о Женщине-Солнце и ее родителях и его «спутники» в ритуальной традиции древней Кореи и соседних стран / сост. и ред. В. П. Никитин. СПб.: Петербургское востоковедение, 2001.

«Ода о драконах, летящих к небу» / пер. со среднекорейского, стихотворное переложение Е. Н. Кондратьевой; вступ. ст., пер. с ханмуна, прим. Е. Н. Кондратьевой, О. М. Мазо. М.: Восточная литература, 2011.

Пострелова М. Н. Мифический основатель Кореи Тангун и его восприятие в различные исторические периоды // Вопросы истории Кореи. Петербургский научный семинар. 2001. СПб.: Изд-во СПбГУ, 2001. С. 137–158.

Симбирцева Т. М. Владыки старой Кореи. М.: РГГУ, 2012.

Тихонов В. М. Представления о сакральном характере государства и личности государя в «Записках о государстве Карак» («Карак кукки») // Петербургское востоковедение. Вып. 7. СПб.: Петербургское востоковедение, 1995. С. 365–389.

Троцевич А. Ф. История корейской традиционной литературы (до ХХ в.): учеб. пособие. СПб.: Изд-во СПбГУ, 2004.

Чеснокова Н. А. История вымышленная и реальная: легитимация власти Ли Сонге (Тхэджо, 1392–1398) — основателя корейского Королевства Чосон (1392–1897) // Диалог со временем. 2024. № 86. С. 107–123.

Чеснокова Н. А. Корейский шаманизм. Болезнь синбён, камлания кут и духи квисин. М.: МИФ, 2026.

Чеснокова Н. А. Мессианство в корейском пророческом сочинении «Записи Чон Кама» («Чон Кам нок») и его влияние на мировоззрение корейцев в XX в. // Вопросы философии. 2025. № 7. С. 182–191.

Чеснокова Н. А. Ширма «Солнце, Луна и пять пиков» (Ирволь обон пён) как символ монаршей власти в средневековой Корее // Вестник Санкт-Петербургского университета. Востоковедение и африканистика. 2019. Т. 11, № 3. С. 379–390.

Чеснокова Н. А., Колнин И. С., Глазунова В. В. «Десятичастное наставление» 訓要十條 (Хунё сипчо, 942 г.?): комментированный перевод // Восток (Oriens). 2023. № 1. С. 242–258.

Чудесная жемчужина. Рассказы о необычном. Корейские предания, легенды и сказки / пер. с ханмуна; сост., предисл. и коммент. А. Ф. Троцевич. СПб.: Гиперион, 2014.

На английском языке

Baker D. Rhetoric, Ritual, and Political Legitimacy: Justifying Yi Seong-gye’s Ascension to the Throne // Korea Journal. 2013. Vol. 53, № 4. P. 141–167.

Bird I. L. Korea and Her Neighbours: A Narrative of Travel, With an Account of the Recent Vicissitudes and Present Position of the Country. Charles E. Tuttle Publishing, 1986.

Cho In-Soo. Portrait of the Founding Monarch of the Joseon Dynasty // Masterpieces of Korean Art. Seoul: The Korea Foundation, 2010. P. 60–63.

Dictionary of Korean Art and Archaeology / R. Whitfield (ed.). Seoul: Hollym, 2004.

Duncan J. The Origins of the Chosŏn Dynasty. Washington: University of Washington Press, 2014.

Gale J. S. Korean Sketches. Chicago: Fleming H. Revell Company, 1898.

Grayson J. H. Korea — A Religious History. Routledge, 2002.

Grayson J. H. Myth and Legends from Korea: An Annotated Compendium of Ancient and Modern Materials. Curzon, 2001.

Keum Jang-tae. Confucianism and Korean Thoughts. Seoul: Jimoondang, 2000. (Korean studies series, 10).

Kim Ch. S. Anthropological Studies of Korea by Westerners. Seoul: Yonsei University, Institute for Modern Korean Studies, 2000.

Kim S. J. Marginality and Subversion in Korea. The Hong Kyongnae Rebellion of 1812. Washington: University of Washington Press, 2009.

Landis E. B. Notes on the exorcism of spirits in Korea // Chinese Review XXI-6. 1895. Р. 399–404.

Lee J. Koreans’ Perception of the Liaodong Region During the Chosŏn Dynasty. Focus on Sejong sillok chiriji (Geographical Treatise in the Annals of King Sejong) and Tongguk yŏji sŭnglam (Augmented survey of the geography of Korea) // International Journal of Korean History. 2016. Korea University. Vol. 21, № 1. P. 47–85.

Lee J. Y. Korean Shamanistic Rituals. Walter de Gruyter GmbH & Co KG, 2018. (Religion and Society series, Vol. 12).

Park W. Traditional Korean Thought. Incheon: Inha University Press, 2006.

Pratt K., Rutt R. A Historical and Cultural Dictionary. Routledge, 2013.

Robinson T., Ji M. A Flying Dragon: King T’aejo, Founder of Korea’s Joseon Dynasty. Heidelberg: Heidelberg Asian Studies Publishing, 2023.

Rogers M. C. P’yŏnnyŏn T’ongnok: The Foundation Legend of the Koryŏ State // Journal of Korean Studies. 1982–1983. Vol. 4. P. 3–72.

Shin Myung-ho. Joseon Royal Court Culture: Ceremonial and Daily Life / trans. Timothy V. Atkinson. Paju, 2004.

Sîntionean C. Heritage Practices during the Park Chung Hee Era // Key Papers on Korea: Essays Celebrating 25 Years of the Centre of Korean Studies, SOAS, University of London. Brill, 2014. P. 253–274.

Song N. ‘Tributary’ from a Multilateral and Multilayered Perspective // The Chinese Journal of International Politics. 2012. Vol. 5. P. 155–182.

Vermeersch S. Yi Seong-gye and the Fate of the Goryeo Buddhist System // Korea Journal. 2013. Vol. 53, № 2. P. 124–154.

Waida M. The Flower Contest between Two Divine Rivals. A Study in Central and East Asian Mythology // Anthropos. 1991. Vol. 86. Р. 87–109.

Walraven B. Creation of the World and Suffering / Buswell Jr., Robert E. (eds.). Religions of Korea in Practice. Princeton, NJ: Princeton University Press, 2007. Р. 244–258.

На корейском языке

Ким Синхве. Влияние событий 1739 года на переосмысление «Записей Чон Кама» и восприятие данного сочинения как пророчества (Чон Кам нок киог-ый хёнсон-гва еонсо чхульхён 1739 нён саккон-ыль чунсим-ыро) // Хангук мунхва. 2018. № 84. С. 215–253.

Ким Тхак. Пророчества Чосона (Чосон-ый еон сасан). Сеул, 2016.

Ким Тхак. Чон Кам нок: народное пророчество о ожидаемом новом мире (Чон Кам нок: Сэ сесаныль ккумккунын минджундыр-е еонсо). Саллим чхульпханса, 2015.

Пак Хёнмо. Исследование особенностей руководства Ли Сонге во время возвращения армии с острова Вихвадо (Ли Сонге-ый Вихвадо хвегун-е натханан лидосип моментхы ёнгу) // Хангук чончхи ёнгу. 2012. Т. 21, № 2. С. 223–246.

Пак Чонсон. Исследование корейской поэзии о сотворении мира (Хангук чхансесосаси ёнгу): кандидатская диссертация // Архив Сеульского национального университета. Сеул, 1999.

Син Янсон. Библиография раннего Чосона. Изучение деятельности придворных ведомств в XV в. (Чосон чхоги соджиса ёнгу: 15 сеги кванчхансо-рыль чунсим-ыро). Сеул, 2012.

Со Джонмэ. Исследование вариантов и распространения песни «Миран Ариран» (Ариран версии Мирян) (Мирян Ариран-ый пёнъён-гва чонсын-е кванхан ёнгу). Мирян, 1946.

Чон Ынсу. Биография Чжэн Чэнгуна на основе «Записей Чон Кама» (Чон Кам нок-ый вончхон-ыросоый Чон Сонгон ильга) // Cобрание докладов научной конференции (Тэханильоильмун хакхве хаксультэхве пальпхё ёричип). 2018.

Онлайн-ресурсы

Сайт Мэрии Сеула. URL: https://www.seoul.go.kr/main/index.jsp (на корейском языке).

Ури ёкса-нет (Наша история-net). URL: https://contents.history.go.kr (на корейском языке).

Хангук минджок мунхва тэбэкквасаджон (Энциклопедия корейской народной культуры). URL: https://encykorea.aks.ac.kr (на корейском языке).

Хангук минсок тэбэкквасаджон (Энциклопедия корейского фольклора). URL: https://folkency.nfm.go.kr (на корейском языке).

Чосон ванджо силлок (Истинные записи правящего дома Чосон). URL: https://sillok.history.go.kr (на корейском языке).

Чхонджи-ван понпхури («Песнь о Небесном владыке»). Перевод на английский язык из книги Studies on Korean Shamanism. Volume I (1937). URL: en.wikisource.org/wiki/Translation: Studies_on_Korean_Shamanism,_Volume_I/Hymns_of_Jeju_Island/Chyeonji-wang_bon-puri (на английском языке).

МИФ Культура

Подписывайтесь на полезные книжные письма со скидками и подарками: mif.to/kultura-letter

Все книги по культуре на одной странице: mif.to/culture

#mifbooks

Над книгой работали

В оформлении обложки использованы изображения по лицензии Shutterstock.com

Руководитель редакционной группыНадежда Молитвина

Шеф-редакторКира Фролова

Ответственный редакторОльга Степанянц

Арт-директорМаксим Гранько

Дизайн обложкиАнна Чернышёва

БильдредакторЛада Комарова

КорректорыЕлена Сухова, Яна Лысь

ООО «МИФ»

mann-ivanov-ferber.ru

Электронная версия книги — ООО «Вебкнига», 2026

Примечания

Песня была воспроизведена шаманкой-беженкой из КНДР по имени Кан Чхунок. Иных источников нет.

Также песня известна как «Тангым-эги», «Тангым-эги тхарён».

Миф повторяет сюжет мифа «Девица Тангым». На корейском языке записывается как «Танго-маги».

Оригинала, к сожалению, у меня нет, поэтому в данном случае приходится опираться на перевод с японского языка на английский, представленный по ссылке: «Песнь о Небесном владыке» («Чхонджи-ван понпхури») из книги «Studies on Korean Shamanism. Volume I» (1937). URL: en.wikisource.org/wiki/Translation: Studies_on_Korean_Shamanism,_Volume_I/Hymns_of_Jeju_Island/Chyeonji-wang_bon-puri (дата обращения: 15.02.2026).

Последние две также известны в фольклоре как Волопас и Ткачиха.Здесь и далее прим. авт., если не указано иное.

В оригинале используется иероглиф «слива». Героиню можно назвать Мэхва, или Слива.

Слово «стража» тут — это измерение времени. В Средневековье вечер и ночь делились на пять страж: с 7 часов вечера до 5 часов утра, по два часа каждая.

Корейцы считают, что беременность длится десять месяцев.

В оригинале фраза «знают свой пон», то есть место рождения. Пон дается по отцу.

По-видимому, тут имеются в виду Китай и Корея, но фраза требует уточнений, поскольку у исследователей нет единой точки зрения.

Тут похоже, что фраза была записана по-корейски, но японскими исследователями, поэтому часть текста не подлежит расшифровке. Корейские ученые сходятся на том, что дворцы — это места, с которыми ассоциируются приглашенные в начале песни на камлание духи. Точнее установить на данный момент невозможно.

Подробнее о песнях см.: Чеснокова Н. А. Корейский шаманизм. Болезнь синбён, камлания кут и духи квисин. М.: МИФ, 2026.

Пак Чонсон. Исследование корейской поэзии о сотворении мира (Хангук чхансесосаси ёнгу) [Study on Korean creation narrative poetry]: кандидатская диссертация // Архив Сеульского национального университета. Сеул, 1999. С. 84–87.

Иногда его записывают как князь Пхо (Пхо-гон), хотя нет точных сведений, существовал ли титул кон / гон в первых веках до нашей эры.

Перевод стихотворения выполнен Юлией Владимировной Болтач. Болтач Ю. В. Ирён. Оставшиеся сведения о Трех государствах (Самгук юса) // перевод с ханмуна, вступ. ст., коммент., указ. Ю. В. Болтач. СПб.: Гиперион, 2018. С. 217.

Существуют разные названия: Карак, Кымгван Кая, Карагук. Все это — названия одного государства, которое располагалось на юге Корейского полуострова, существовало примерно с I до VI века и контролировало район современного города Кимхэ в устье реки Нактонган.

Ким Бусик. Самгук саги. Летописи Когурё. Летописи Пэкче. Хронологические таблицы. М.: Восточная литература, 1995. C. 39–40.

Ким Бусик. Самгук саги. Летописи Когурё. Летописи Пэкче. Хронологические таблицы. М.: Восточная литература, 1995. C. 65–66.

Имя для женщины в традиционной Корее всегда было менее важно, чем принадлежность к семье, клану. Фамилия в данном случае — способ идентификации неизвестной, форма вежливого к ней обращения.

В период Корё данное место именовалось Хваджумок. Позднее, после восшествия Ли Сонге на престол, было переименовано в Хварён, а еще через год получило название Йонхын, что можно перевести как «вечно цветущий». Оно звучало как благопожелание и потому более подходило родине основателя новой династии. Подробнее см.: Симбирцева Т. М. Владыки старой Кореи. М.: РГГУ, 2012. (Orientalia et Classica: Труды Института восточных культур и античности). С. 41.

Vermeersch S. Yi Seong-gye and the Fate of the Goryeo Buddhist System // Korea Journal. 2013. Vol. 53, № 2. P. 131–132.

Ким Тхак. Пророчества Чосона (Чосон-ый еон сасан). Сеул, 2016. С. 31.

«Ода о драконах, летящих к небу» / пер. со среднекорейского, стихотворное переложение Е. Н. Кондратьевой; вступ, ст., пер. с ханмуна, прим. Е. Н. Кондратьевой, О. М. Мазо. М.: Восточная литература, 2011. С. 52.

Возможно, вы знаете этого режиссера как Ким Ки Дук. В такой записи его имя встречается чаще, но на самом деле правильная запись — Ким Кидок / Ким Гидок.

Чосон ванджо силлок (Истинные записи правящего

Ким Синхве. Влияние событий 1739 года… С. 229.

Чон Ынсу. Биография Чжэн Чэнгуна на основе «Записей Чон Кама». P. 405.

Гарин-Михайловский Н. Г. По Корее, Маньчжурии и Ляодунскому полуострову. Корейские сказки. М.: Художественная литература, 2022. С. 331–332.

Гарин-Михайловский Н. Г. По Корее, Маньчжурии и Ляодунскому полуострову. Корейские сказки. М.: Художественная литература, 2022. С. 141.

Гарин-Михайловский Н. Г. По Корее, Маньчжурии и Ляодунскому полуострову. Корейские сказки. М.: Художественная литература, 2022. С. 142.

Kim S. J. Marginality and Subversion in Korea. The Hong Kyongnae Rebellion of 1812. Washington: University of Washington Press, 2009. P. 100.

Grayson J. H. Korea — A Religious History. Routledge, 2002. P. 223.

Pratt K., Rutt R. A Historical and Cultural Dictionary. Routeldge, 2013. P. 41.

Gale J. S. Korean Sketches. Chicago: Fleming H. Revell Company, 1898. P. 243.

Grayson J. H. Korea — A Religious History. P. 222.

Bird I. L. Korea and Her Neighbours: A Narrative of Travel, With an Account of the Recent Vicissitudes and Present Position of the Country. Charles E. Tuttle Publishing, 1986.

Lee J. Y. Korean Shamanistic Rituals. Walter de Gruyter GmbH & Co KG, 2018. (Religion and Society series, Vol. 12). P. 140.

В Корее ван — это король, высшая инстанция власти на полуострове. Но в китайской системе иерархии ван находится ниже императора, и можно сказать, что ван — это удельный правитель.

Кирина часто изображают как гибридное существо с телом оленя или лошади, покрытым чешуей, хвостом быка и одним или двумя рогами.

Keum Jang-tae. Confucianism and Korean Thoughts. Seoul: Jimoondang, 2000. (Korean studies series, 10).

Дефис в словосочетании — это мое дополнение, в оригинале нет.

Концевич Л. Р. Корееведение. Избранные работы. М.: Муравей, 2001. С. 445–446.

Елисеев Д. Д. Корейская средневековая литература пхэсоль (некоторые проблемы происхождения и жанра). М.: Наука, 1968. С. 125.

Сеул делился на пять районов: Центральный, Восточный, Южный, Западный и Северный.

То есть проводятся ритуалы в Чонмё, где хранятся таблички предков династии, и на алтаре земли и злаков — Саджик.

Основные ворота вокруг Сеула по сторонам света.

Улица Чонно.

Кёнхыйну — башня посреди лотосового пруда у дворца Кёнбоккун в Сеуле. Мохвагван — дом для почетной встречи китайских послов, расположенный за Западными воротами Сеула.Прим. Д. Д. Елисеева (1926–1994) — переводчика фрагмента.

Камчхаль — чиновник высшего ранга, на месте наблюдающий за проведением церемонии, обряда.

Перевод данного заклинания-хянга по: Троцевич А. Ф. История корейской традиционной литературы (до ХХ в.): учеб. пособие. СПб.: Изд-во СПбГУ, 2004. С. 26.

Со Джонмэ. Исследование вариантов и распространения песни «Мирян Ариран» (Ариран версии Мирян) (Мирян Ариран-ый пёнъён-гва чонсын-е кванхан ёнгу). Мирян, 1946.

Спасибо за чтение

Вернуться к книге