Если вы меня слышите. Книга 1

Часть первая

Елена Ивановна Михалкова

Если вы меня слышите

Книга 1

Роман

* * *

© Е. Михалкова, 2026

* * *

Глава 1

Сыщики

Позже он не раз думал о том, что у него не возникло никаких предчувствий. Да, он в них не верил. Но иногда предчувствия просто обязаны быть.

Легкая дрожь в руках. Остановка времени – словно перед падением.

Ничего не было. Ничегошеньки. Совсем.

Он всего лишь открыл дверь сухопарому человеку в мешковатой, плохо сидящей куртке.

При виде этой куртки частный детектив Сергей Бабкин даже испытал облегчение. Их предыдущий клиент носил длинное ворсистое пальто верблюжьей шерсти, которое выглядело дороже не только машины Бабкина, но и квартиры Бабкина, не говоря уже о самом Бабкине.

Клиент оказался жмотом. Он требовал отчета по каждой копейке. К концу расследования Сергей чувствовал себя Прометеем, которому ежедневно выклевывает печень чрезвычайно прижимистый орел.

– День добрый. Макар Андреевич Илюшин здесь принимает?

Сухопарый выговаривал слова с избыточной четкостью.

И в этот момент Бабкина тоже должно было кольнуть предчувствие. Вместо этого он сказал:

– Так точно, здесь. Проходите, можете не разуваться.

– Да нет уж, зачем грязь тащить…

Под курткой – серый спортивный костюм. Щеки впалые, выбритые до синевы. Короткая щеточка желтоватых усов. Глаза запавшие. Возраст трудно определить – больше сорока, меньше пятидесяти.

Сергей проводил его в комнату, служившую двум сыщикам офисом, и Макар Илюшин поднялся из кресла:

– Ян Борисович? Рад познакомиться. Кофе, чай?

– Да, кофе, будьте добры. Без сахара.

Бабкин посмотрел на Илюшина долгим нехорошим взглядом.

– Сережа, и мне кофейку, – невинно попросил Макар.

«Да ты издеваешься!»

Илюшин, несомненно, издевался. Неделю назад он согласился приютить на два дня соседскую кошку – нежнейшее облако белого пуха. Бабкин при виде облака почуял неладное. Он потребовал запереть кошку на ночь в ванной комнате, но Макар только отмахнулся. Той же ночью облако добралось до кофемашины и перегрызло трубку капучинатора.

«Лучше бы она горло тебе перегрызла!» – в сердцах сказал Бабкин. Кофемашину он любил. В глубине души он даже допускал, что за серебристой панелью обитают крошечные лохматые существа, провозглашающие «Славься, Сергей!» всякий раз, когда он запускает программу.

Он взбил молоко венчиком и мстительно набухал Илюшину полную чашку пены.

Клиента звали Ян Борисович Боричев. Это удвоение Борисов в одном человеке почему-то настораживало. Бабкин не мог понять, зачем Макар согласился на встречу. У Боричева пропал тринадцатилетний племянник, а за поиск детей они не брались.

Что он сказал Илюшину по телефону? Как уломал его?

– Серафим вышел из дома в три часа дня, зашел в торговый центр «Атлас», шлялся там около получаса. – Боричев начал с места в карьер, словно продолжая начатую беседу. – Когда выходил, телефон выбросил в урну. Затем свернул куда-то и больше в поле зрения камер не попадал. Полиция предполагает, что он спустился в подземный переход и дальше – с пересадками на метро. Ну, или сел в чью-то машину, но это маловероятно. По пути к парковке очень трудно не попасть под камеры. Это было в понедельник. Где Серафим с тех пор находится, неизвестно. Его родители уверены, что он сбежал. Все предпосылки к побегу имелись.

– Какие, например? – спросил Макар.

– Ну, поссорился с матерью в очередной раз. Нормальный телефон у него отобрали, заменили на простенькую кнопочную звонилку. Перестали выдавать карманные. Ругали, естественно. Впрочем, за дело. Он прохиндей.

Сергей невольно хмыкнул. Боричев развернулся к нему:

– Серафим – бывший детдомовец. Моя сестра и ее муж его усыновили. В детдом он попал в восемь лет, и довольно быстро ему нашли приемную семью. Но те его вернули. Сестрицу предупреждали, что с Серафимом просто не будет, но она перла танком и никого не слушала. Чтоб вы понимали: этот парнишка – лжец, вор, попрошайка и мелкий интриган. На уши он присаживается практически профессионально. На моих глазах однажды чуть не развел на рынке матерую цыганку. А знаете, почему «чуть»? Потому что я ему не позволил. В школе бил окна, нецензурщиной исписал стены, у молодой учительницы спер дорогущий кардиган: обернул его вокруг себя два раза и запросто прошел мимо охранника. Это из детских шалостей, так сказать. Про более серьезное даже рассказывать не хочу. Обстоятельства нынешние я вам изложил. Его без малого трое суток ищут полиция и волонтеры.

– Плохо ищут? – понимающе сказал Бабкин.

– Ищут чрезвычайно добросовестно, – отчеканил Боричев.

Сергей ожидал услышать гневную отповедь о деградации полицейской системы, а потому удивился.

– И зачем же вы хотите подключить нас? – спросил Макар.

Боричев потер подбородок.

– Все они уверены, что Серафим сбежал из дома. Все! И моя сестра, и ее муж, и волонтеры, и полиция. Я со следователем разговаривал – въедливый такой мужик, цепкий, – он мне чуть ли не прямым текстом сказал: нагуляется и к холодам вернется.

– А вы хотите, чтобы он вернулся до холодов?

Боричев прямо взглянул на Илюшина. От этого взгляда даже Сергею Бабкину, который перевидал бессчетное количество клиентов, стало не по себе.

– А я вообще не думаю, что он вернется, – бесстрастно сказал Боричев. – Я думаю, его убили.

Повисло молчание.

– Кто убил? Вы? – мягко спросил Макар.

Сергею пришла в голову та же мысль. Боричев не походил на психа, но что-то с ним определенно было не так.

Тот как-то странно дернул подбородком.

– Я – нет. Я… я очень привязан к этому мальчику.

– А кто? У вас есть подозрения?

– Никаких. Представления не имею, что с ним случилось. Вот только о побеге и речи быть не может.

– Почему?

– Потому что он побежал бы ко мне, – просто сказал Боричев.

Макар Илюшин задумчиво рассматривал его, склонив голову набок. В пальцах он вертел маленькую пиалу, ярко-желтую, со взъерошенным воробьем.

– Макар, на секунду, – позвал Сергей. – Не ввязывайся, а? – попросил он, поплотнее прикрыв дверь в комнату, где остался Боричев. – Пацан ушел в бега. Вот подумай: бывший детдомовец, приемные родители держат в ежовых рукавицах, сам выкинул сотовый и исчез. Много вариантов, что ли?

Илюшин рассеянно покивал.

– «Ищут чрезвычайно добросовестно», – процитировал он и скрестил руки на груди. – Ищут полиция, Следственный комитет и два волонтерских отряда: «Лиза Алерт» и «Поиск пропавших детей». Работают они почти три дня, объявлениями обклеен каждый фонарный столб, всех

– Откуда такая осведомленность? – спросил Бабкин, скрывая удивление.

– А я погуглил. Чаянова разыскивают всем миром. К тому же это тебе не трехлетний ребенок на берегу озера.

– Вот именно! – Сергей начал заводиться. – Что ты мне сказки рассказываешь? Чтобы пацан в тринадцать лет не нашел, у кого перекантоваться? На камеры он не попал – подумаешь, великое дело! Сидит где-нибудь у цыган…

– Ага. Как конь! И копытом бьет.

Бабкин опешил. Почему конь? Откуда конь?

Пока он соображал, Макар уже вернулся в гостиную. Боричев поднялся ему навстречу и протянул глянцевый снимок:

– Это Серафим. Недавнее фото.

Отметив про себя, что Ян потрудился распечатать фотографии, Бабкин взглянул на портрет и подавил восклицание.

Чаянов был не просто стандартно красивым ребенком. Он выглядел как отрок с картин Зинаиды Серебряковой, на выставку которой Сергей ходил с женой. Картины ему не понравились: он нашел их открыточно-слащавыми. Но дети, очень похожие друг на друга, поразили его какой-то внутренней сосредоточенностью и ясностью.

А теперь перед ним был оживший ребенок с портрета.

Каштановые локоны. Тонкие черты. Миндалевидные карие глаза, внешними уголками поднятые к вискам. Только дети на картинах Серебряковой смотрели внимательно и серьезно, а у Серафима в глазах плясали черти. Ухмылку глумливую мальчик подавил, заметив камеру, но полностью прикинуться паинькой не успел.

– Снимал мой товарищ, – сказал Боричев. – Фотограф, без преувеличения, гениальный. Из любого вытащит суть. Для всех остальных у Серафима наготове специальное лицо. Еще в детдоме он хорошо уяснил, как ему надо сниматься и какая у него рабочая сторона.

Последние слова Боричев произнес без намека на иронию.

«Зашибись. Не пацан, а мечта педофила». Бабкин внимательно посмотрел на гостя. Сочетание «неблагополучный подросток – побег – заботливый дядя, готовый платить, чтобы отыскать ребенка» наводило на нехорошие подозрения. А какие, мил человек, у тебя были отношения с тринадцатилетним Чаяновым?

– Ян Борисович, вы сказали, Серафим в школе творил что-то еще. Что именно?

Боричев сморщился, словно укусил лимон.

– Ну вот допустим: он на физкультуре повалился на пол, лежал и мяукал, пока остальные отжимались и скакали через козла. Физрук вышел из себя. Еще бы: один паршивец срывает урок всему классу. Они же все не просто мимо бегали, а хихикали, потом тоже мяукать начали – глупость заразительна. Он вспылил и обозвал Серафима драным котом. Хотел, видимо, как-то сбить общий восторг. Ну и закончилось все тем, что… – Он вздохнул, и видно было, что рассказывать ему неприятно.

– Серафим написал ему в ботинки? – вклинился в наступившую паузу Макар.

Боричев уставился на него:

– Вы это где-то в Сети прочли? Обсуждают на форуме школы?

– Да нет. Просто это вполне логично.

– В каком смысле – логично? – Боричев поднял брови.

«Ну давай, объясни ему, в каком мире обоссать учительские ботинки выглядит логичным», – с легким злорадством подумал Сергей.

Илюшин выразительно пожал плечами – мол, а как же еще?

– После этого случая Серафима обследовали. Сестра уверена, что у него какое-то психическое расстройство. Но официального диагноза не поставили. Не знаю, имеет ли это значение…

– Все имеет значение, – возразил Макар, и Сергей понял, что дело решено: они будут искать мальчика. – Давайте сначала обсудим условия нашей работы…

* * *

С этой высоты парк был похож на ковер пятнистого мха: изумрудные, сизые и огненно-красные бугорки. Там, внизу, пылал октябрь. А напротив Сергея – руку протяни – стоял уже не ледяной осенний воздух, а целое небо. Бабкин не уставал удивляться этому превращению. Причем заметил он его не так давно. Всё пилил Илюшина за его выбор: двадцать пятый этаж, безумие же, даже от пожара не спастись, если не дай бог… А в один прекрасный день подошел к окну – и на него взглянуло небо. У Бабкина внутри как что-то перевернулось один раз, так обратно и не встало.

А вот когда это было?

Ах да! В тот самый день, когда Алисе исполнилось три месяца.

Ворчать он, конечно же, не бросил. Просто стал чаще смотреть в окно.

За спиной раздались шаги: вернулся Илюшин, проводив Боричева.

– Ну, что скажешь? – В голосе Макара звучало нескрываемое предвкушение.

Ни дать ни взять первоклассник перед горой упакованных игрушек, потирает руки, прикидывая, какие сокровища таятся под нарядной оберткой.

И Бабкин неожиданно заразился его воодушевлением. Он по-прежнему хорошо представлял, что их ждет. Пацан может быть где угодно: хоть в родном селе, хоть в привокзальном притоне. Для жмота в песочном пальто они искали его сестру-наркоманку, и после расследования у Сергея осталось ощущение, будто их с Макаром долго и тщательно валяли в грязи. Ему вдруг подумалось, что сейчас все будет иначе. В конце концов, это всего лишь мальчишка.

Позже, вспоминая, как все начиналось, он не мог простить себе именно этого щенячьего азарта.

Стоя перед окном, Сергей сунул руки в карманы, изобразил хмурую мину и обернулся:

– Скажу, что сменную трубку для капучинатора только через неделю привезут. А до тех пор кофе сам себе вари.

Илюшин схватился за сердце, словно пораженный пулей, и сполз вниз по косяку.

* * *

Как это происходит?

Мальчик возвращается домой из школы. Решение уже принято – кстати, когда? Предположим, неделю назад. В прошлый понедельник матери позвонила учительница, и после разговора с ней у мальчика отобрали смартфон, а вместо него выдали кнопочную «Нокию». «Ты его из прабабкиной могилы вытащила, что ли?!» – заорал он. Не сказать чтобы эта реплика разрядила обстановку. Мальчик заявил, что по таким телефонам динозавры друг другу звонили, потому и вымерли. И он тоже сдохнет! Как теперь музыку-то слушать? А чаты школьные? А соцсети? А фотки? Да маршрут по городу – и тот не построить!

Он даже сделал вид, что швыряет эту рухлядь в стену.

Но ему предложили не драматизировать. Раз он так хочет вернуть свой прежний телефон, пусть как следует учится и нормально ведет себя в школе. «Вменяемые люди как-то справляются с этой задачей», – сухо сказала Алина.

С подтекстом – типа, он невменяемый. «В невменозе»,

Так что неделю он живет со старым телефоном. Бесится. В классе узнали и, естественно, ржут. Фрумичев предложил ему шмотки теперь покупать в секонд-хенде. Сволочь.

Но всю неделю он делает вид, что все в порядке. Зубоскалит вместе с остальными. В среду пытался смыться после уроков – просто пошляться, то-се, ничего такого… Программки-то слежения на его телефоне больше нету!

Но фиг там. Во-первых, забыл, что при его входе и выходе из школы Алине приходит уведомление. Во-вторых, маячок, как оказалось, все-таки есть. Елы-палы! Как в концлагере.

В понедельник он возвращается из школы. Два часа дня. На улице так себе погодка. Если бы город был человеком, у него была бы затяжная простуда. Сопли, морось и грязи по щиколотку. Еще и листья под ногами скользкие, будто в них высморкались. Тьфу.

Из дома он, как обычно, отвечает на проверочный звонок Алины. Разговаривает с ней бодро, даже дружелюбно. Да, суп съел. Да, посуду вымыл (на самом деле нет). Да, сейчас за уроки (на самом деле ха-ха два раза).

Тут, конечно, повезло. Костя должен быть в это время дома. Они с Алиной чередуются, чтобы не оставлять его одного без присмотра. Даже интересно, сколько еще его будут пасти – до свадьбы, что ли? Еще вопрос, кто тут в невменозе: он или эти типа родители, комплект номер два.

С первым комплектом, конечно, нехорошо вышло. Мог бы и потерпеть. С другой стороны, сами виноваты. Если бы они только таскали его каждую неделю на службу в храм, он бы выдержал. А вот на все остальное Серафим не подписывался.

Итак, он собирает в рюкзак: толстовку, бутылку с водой, пауэрбанк, шоколадный батончик. Сгребает всю мелочь, приготовленную для чаевых курьерам. Кроссовки, куртка с капюшоном. Шапку не берет – он же не детсадовец, чтобы в плюс пятнадцать носить шапку. Выходит из дома, проезжает остановку на метро, заходит в торговый центр. Заглядывает в отдел с дорогими спортивными брендами, вертит в руках адидасовские кроссовки. Потом на фудкорте покупает какую-то дрянь. Доев, с грохотом комкает бумажный пакет, хохочет, когда за соседними столиками вздрагивают от звука, похожего на выстрел. На эскалаторе едет вниз и быстро выходит через огромный отдел промтоваров на первом этаже. Задержавшись перед дверью лишь на две секунды – чтобы выпустить из пальцев свою «Нокию» над серебристым зевом мусорного бака. Бамц – и старенькая кнопочная рыбка ныряет к фантикам и чекам.

После этого Серафим Чаянов надевает капюшон, делает шаг в октябрьскую морось и исчезает бесследно.

* * *

Возраст: тринадцать лет. Вес: сорок два килограмма. Рост: метр пятьдесят девять. Тип лица: европейский. Глаза большие, карие, волосы каштановые с рыжиной, волнистые, нос прямой, лицо худое, заостренное, подбородок с ямочкой. Телосложение худощавое. Одет: брюки черные спортивные, кроссовки черные, толстовка серая, куртка темно-зеленая с капюшоном. Близкими описывается как живой, подвижный, с активной мимикой.

Родился и жил в городе Кольчугино. Отец неизвестен. Мать – безработная, вела асоциальный образ жизни. Была сбита автомашиной ночью при переходе автомагистрали в пяти километрах от места проживания. Передан на воспитание бабушке, Ларисе Чаяновой, жительнице промышленного агропоселка Металлист. С трех до восьми лет рос с бабушкой. Склонности к бродяжничеству не проявлял, но часто прогуливал школу.

После смерти Чаяновой, наступившей от естественных причин, был передан в учреждение для детей, оставшихся без попечения родителей. В возрасте девяти лет впервые усыновлен. Меньше чем через год усыновление было отменено. Причина, указанная в заявлении родителей: «Девиантное поведение ребенка, нанесение морального вреда другим детям в семье и отсутствие взаимопонимания».

Повторно усыновлен К. Сафроновым и А. Сафроновой два года назад. Братьев и сестер не имеет. Родственников со стороны матери не имеет. Родственники со стороны отца неизвестны.

Особые приметы: вертикальный шрам длиной три сантиметра на левом боку – предположительно, ножевое ранение. Шрам на затылке от удара металлическим прутом. Шрам на правом предплечье в виде красного пятна диаметром четыре сантиметра – предположительно, ожог, полученный в возрасте от трех до пяти лет. Четыре длинных вертикальных шрама длиной от шести до десяти сантиметров в области лопаток – происхождение неизвестно.

* * *

В любом другом случае частные детективы начали бы с родителей. Но шел уже третий день поисков. Им предстояло сначала оценить работу, проделанную до них, чтобы понять, куда двигаться дальше.

Сергей, в прошлом оперативник, говорил, что его место службы бывшим не бывает. Если ты однажды попал в клан, в определенном смысле остаешься навсегда с его печатью на челе. Он недоумевал, зачем якудза татуировки. Принадлежность к своим Бабкин опознавал безошибочно – по взгляду и манере держаться.

Следователя, которого назначили на дело Чаянова, звали Егор Давыдов. Сергею потребовалось три телефонных разговора и десять минут ожидания, прежде чем последний собеседник перезвонил и продиктовал номер Давыдова.

– Я с ним связался, предупредил, что ты проявишься. Егор Иваныч так-то нормальный мужик. Резкий, может, самую малость. Но добросовестный. Прям как ты!

Хохотнув и потребовав на прощание с Бабкина пиво, собеседник распрощался. Сергей занес напоминание в записную книжку, которую всегда носил с собой. Проставиться он собирался сразу по окончании расследования. Простое дело – поблагодарить человека за услугу. Но Сергей давным-давно убедился, что даже на небольшую благодарность способны немногие.

– Есть выход на Давыдова, – отрапортовал он, войдя в кухню.

– Выход-шмыход, – раздраженно сказал Илюшин. Пытаясь взбить пенку для кофе, он облился молоком. – Взяли бы номер у Боричева, как я сразу и предлагал.

– Ага. Чтобы нас послали еще на дальних подступах? Ты как будто со следаками никогда дела не имел.

– Ладно, звони Давыдову, договаривайся о встрече.

– А время?

– Чем скорее, тем лучше.

Все сразу пошло наперекосяк. Давыдов цедил слова и разговаривал так, словно Бабкин звонил ему не в первый, а в сто первый раз. К концу разговора Сергей заподозрил, что бывший коллега подложил ему свинью и отрекомендовал его как ленивую скотину, желающую въехать в рай на мозолистой спине следователя.

Этими сомнениями он поделился с Макаром.

– Давыдов согласился встретиться, но не в кафе и не в самом комитете.

– А где же?

– Сказал, на пять минут к нам выйдет. Встреча слева у входа, ровно через час. Если опоздаем, ждать не будет.

– Это на «Бауманской»?

– Ага.

Макар посмотрел в окно.

– Хорошо хоть дождь закончился. Поехали на метро, иначе опоздаем. Похоже, со следователем в этот раз не повезло… Свитер свой не забудь.

* * *

«Хуже некуда, – думал Сергей. – Не договориться нормально со следаком! Что нам вообще тогда ловить в

Он машинально пригнулся перед спуском в подземный переход.

Вот за это Бабкин и не любил метро. За низкий вход, о который рослому человеку лоб разбить как нечего делать. За толпу. За болванов, которых хлебом не корми, дай застыть на проходе, точно коза над пропастью. За толкотню и запахи. «Что за народ такой, – мрачно думал он. – Мужики не моются. А бабы, похоже, моются духами. Смердят так, что умри все живое. Хотя это они, наверное, делают, чтобы отбить вонь окрестных мужиков».

В метро он острее, чем где бы то ни было, чувствовал себя вытесняемым средой.

То ли дело Илюшин. «Порхает, как бабочка в райском саду!» В действительности Макар не порхал, а скользил со странной неуловимостью для взгляда: вот он в десяти метрах впереди, а вот опять слева, движется бок о бок с Сергеем. Казалось, он незримо взаимодействует с толпой и изменяет ее внутреннюю структуру. Каким образом? Бабкин понятия не имел. К чему ему были объяснения? Он вставал в фарватер за Макаром и наблюдал все своими глазами. Где сам он ломился, как медведь сквозь бурелом, под писк и вопли прищемленных зверьков, Илюшин бескровно протыкал, подобно игле, рыхлую ткань любой толпы.

– Я понял, – сказал Сергей, догнав Макара уже на платформе. – Тебя воспитывал косяк форели.

– Недавно ты утверждал, что я вылупился из яйца.

– Верно. Но потом тебя выбросили в воду. Ладно, давай пока выработаем тактику разговора с Давы-довым.

Однако выработать они ничего не успели. Поезд, набитый пассажирами, долго стоял на платформе, а затем дежурный объявил, что состав дальше не пойдет.

– Что-то случилось на линии, – сказал Макар. – Это может быть надолго.

Вокруг беспокоились, переговаривались и смотрели на часы.

– Придется на машине, – решил Бабкин, скрывая радость, и резво двинулся к выходу из метро.

* * *

Егор Давыдов оказался невыразительным человеком средних лет, с длинными залысинами и недовольно поджатыми губами. Куцый плащ смотрелся на нем нелепо, с претензией на французский шик. Подобных маленьких жучил Сергей недолюбливал.

– Мне интерес ваш не совсем понятен, – начал Давыдов, когда детективы представились. – Чего вы от меня ждете? Ведутся следственные действия. Разглашать подробности всем любопытствующим я не имею права. Дальше-то что?

Сергей, которого назвали любопытствующим, не дрогнул ни единой жилкой. Главное было – перестроиться, понять, что перед тобой не свой в доску брат-сыскарь на неплохой должности, а чужеродный хмырь, и ждать от него ничего хорошего не приходится. Как только он это осознал, все остальное стало легко. Он сделал едва уловимое движение, незаметно выдвигая Макара на первый план.

У них давно была выработана собственная система сигналов. По умолчанию беседу со следователями обычно вел Сергей – как человек с невидимой, но вполне ясно читаемой печатью клана. Однако с Давыдовым все это оказалось бесполезным.

– Просто чтобы исключить недопонимание, Егор Иванович, – вступил Макар. – Нас нанял Ян Боричев. По его словам, у него были теплые отношения с мальчиком. Боричев уверяет, что нашел к нему подход. Поэтому в побег Серафима он не верит. Наша основная задача – отработать его версию, ни в чем не мешая вам. Мы специализируемся на поиске пропавших людей, но практически никогда не соглашаемся разыскивать детей.

– Это почему же? – осведомился Давыдов.

– Потому что вы справляетесь с этим лучше нас. Нет смысла. Мы не вытягиваем деньги из клиентов. Мы выполняем свою задачу: ищем их близких.

В этом месте Давыдов мог бы добавить: «И зарабатываете на этом». Что сразу показало бы направление для дальнейших действий. Но Давыдов молчал.

Налетел порыв ветра, однако Илюшин не поднял воротник пальто. Он стоял перед следователем, на ступеньку ниже, чтобы быть одного с ним роста, и едва заметно ежился. «Ай молодец», – восхитился Сергей. На промозглом ветру, без шапки, с этими своими взъерошенными волосами и чистосердечным взглядом Илюшин был похож на студента. Такого, к которому по необъяснимой причине благосклонны преподаватели, а однокурсники относятся любовно-снисходительно, прощая ему легкость в учебе за обаяние и веселый нрав.

«А потом выясняется, что именно он среди них – единственный гений».

В том, что говорил Илюшин, не было ни слова лжи. К розыску детей следственные органы всегда относились серьезно. Семьдесят процентов всех исчезнувших людей приходится на города. А город – это камеры наблюдения. Это вышки сотовой связи, при помощи которых можно определить местоположение с точностью до нескольких метров. У частных лиц нет доступа к этим данным. Сергей с Илюшиным всегда действовали в обход правил, а если называть вещи своими именами, – нарушая их. Они попросту покупали нужную информацию. Законопослушный Бабкин в этом случае шел на сделку с совестью, потому что найти пропавшего человека было важнее, чем соблюсти букву закона.

Долгое время даже следователи до решения суда не имели возможности получить информацию о последних звонках с телефона пропавшего и о том, где его запеленговали. Норма права катастрофически отставала от реальности. На получение разрешения уходили не часы, а сутки. Могла пройти неделя – бесценное время, выкинутое на проволочки. Бабкин считал эту норму прямым вредительством.

Все поменял закон об упрощении поиска пропавших детей. Сотовые операторы по-прежнему не выдавали информацию никому, кроме полиции. Об этот запрет бессильно бились волонтеры и родственники пропавших. А вот следователи получили карт-бланш. Доступ к системе городских камер у них уже был. Теперь к нему добавился быстрый доступ к геолокации.

– Ну ищете – и ради бога. Я здесь при чем? То эти вон лезут под руку… А теперь еще вы.

Бабкин понял, что речь о волонтерах. Давыдов уравнял сыщиков с теми, кто мешает работать. Это было неприятно, и Сергей, хмуро разглядывая гонористого следователя, вспомнил фразу из времен своей службы: «Каждый штопаный гондон мнит себя дирижаблем».

– Мы не станем мешать, – заверил Макар. – Со своей стороны обещаем, что будем делиться информацией.

Давыдов обидно засмеялся.

– Ты совсем уж за идиота меня не держи. Вам деньги платят за результат, а не за процесс.

– За процесс тоже, – спокойно возразил Макар. – Но дело не в этом. У нас почти нет шансов найти мальчика. Нас всего двое. Даже с привлечением дополнительных людей – максимум четверо. Все, что мы можем, – это помочь следствию. Зато у нас есть свои преимущества. Мы не связаны жесткими регламентами. Мы намного мобильнее, чем вы.

Давыдов ухмыльнулся:

– А клиенту ты, конечно, так и сказал: мол, ничего не гарантирую, перспектив не вижу.

Вместо ответа Илюшин молча достал из кармана телефон и открыл приложение. Нажал кнопку воспроизведения – и из динамиков послышался его голос:

«– Ян

– Согласен. – Хриплый голос Боричева. – Отдаю должное вашему упорству и попыткам меня переубедить. Но я хочу, чтобы было сделано все возможное, вы понимаете меня? Это ребенок. Он пропал. И он не сбежал, я это знаю…

– Хорошо. Тогда давайте обсудим, в какой форме мы будем предоставлять вам отчеты о расследовании…»

Макар остановил запись.

– Это ты, допустим, мог и для меня наболтать, – сказал Давыдов, внимательно глядя на него.

– Мог бы. Но это реальный разговор и реальная договоренность с клиентом. Собственно, легко проверить.

– Ну а от меня-то ты чего ждешь? Чтоб я тебя похвалил?

– Какие версии не получили подтверждения? – Илюшин не замечал саркастичного тона следователя. – Что вы уже отработали, куда нам соваться бесполезно?

Давыдов оскалил желтоватые зубы.

– Неслабые у тебя запросы, Макар Андреевич.

Бабкин мысленно вскинулся. «А вот Андреевича, мил друг, ты откуда взял? Никаких отчеств названо не было. Значит, ты не только пробил Илюшина, но и запомнил, что тот предпочитает обращение по имени-отчеству».

Он взглянул на жучилу другими глазами. Пасмурный октябрьский день слегка прояснился.

– Ладно, – сдался Давыдов. – Что проверили: учет задержанных, арестованных, морги, граждан по маршруту опросили, проверили наши камеры плюс регистраторы подняли. Больницами волонтеры занимались и продолжают. У них группа немаленькая, шерстят каждый день. Значит, маршруты его обычные – школа, футбольная секция дважды в неделю – отработали. Тренер. Учителя. Был конфликт с физруком. Пустышка. Отработали версию, что у Чаянова имелся второй телефон или кто-то пас его. Тоже пустышка. Одноклассников проверяем, тут еще поле непаханое.

Бабкин уставился на Давыдова с откровенным недоверием. В переводе на человеческий язык эта краткая сводка означала, что за три неполных дня его люди провернули гигантский объем работы. Опросили всех свидетелей по маршруту? То есть каждого, кто вышел из торгового центра одновременно с Серафимом, определили по камерам, установили личность, связались с ними и побеседовали. То же относилось и к регистраторам. На камеры попали номера автомобилей, проезжавших мимо. Отыскать водителей, уговорить показать записи с их регистраторов… Сергей даже не представлял, с какой стороны он сам подступился бы к этакой махине, а Давыдов утверждал, что эта линия уже закрыта.

– Почему тренера и физрука отсеяли? – спросил Бабкин, впервые включаясь в разговор.

– Первый был на сборах, сто человек свидетелей. Второй вел уроки и до шести вечера документы заполнял. Из школы не выходил.

Интерес к физруку означал, что историю с ботинками Давыдов, во-первых, знал, во-вторых, воспринял всерьез.

– Версия такая: Чаянов к побегу готовился давно, – неторопливо сказал следователь. – У него за последние две недели никакого увеличения активности в переписках или созвонах. Все ровненько. Значит, договорился сильно заранее. Либо в школе, либо на тренировке. Родители его в ежовых рукавицах держали, контролировали все перемещения. Другой возможности попросить у кого-то укрытия у него, в общем-то, не было.

Бабкин подавил острое желание почесать между лопаток. С утра он надел под куртку новый свитер, подарок жены. Свитер напоминал собачью будку и по цвету, и по объему, и по особой, не свойственной заурядной одежде твердости. Казалось, в него без труда можно забить гвоздь. Предусмотрительности Бабкину хватило, чтобы напялить вниз футболку, но за тот час, что они пробыли на улице, свитер перемолол слабенький хлопок и вцепился в кожу. Он кусался как хорошая сторожевая собака. Сергей представил, как на глазах Давыдова кинется к ближайшему столбу и начнет сладострастно почесываться. Трутся об ось медведи, вертится Земля. А почему они трутся? Потому что медведиц своих слишком любят, чтобы твердо сказать: «Дорогая, носи сама».

– Либо же это, наоборот, спонтанный марш-бросок, – рассуждал Макар. – Чисто наудачу. Тогда мальчик может быть где угодно.

Давыдов неприязненно смотрел на него, что-то взвешивая, и наконец сказал:

– Я тебе пришлю расположение камер перед торговым центром. Ты съезди, своими глазами посмотри, прикинь: мог человек наудачу там пройти или нет? Чаянов знал, что делал. Он в этом центре был завсегдатаем. Прошелся раз десять – и запомнил, где нужно прятаться от камер.

* * *

– Ерунда, по-моему, – сказал Макар. – Откуда мальчишке знать, какой участок попадает в поле зрения камеры, а какой нет?

– Уже то хорошо, что Давыдов обещал хоть что-то прислать.

Они расположились в ближайшей кофейне. Бабкин немедленно стянул свитер и принялся ожесточенно чесаться.

– Пальцами блох лови, пальцами! – посоветовал Илюшин. – Слушай, ты весь в пятнах. Чисто леопёрд.

– Не вздумай Маше сказать. Она несусветные деньги отвалила за эту дрянь. С каким-нибудь умягчителем его постирать, что ли…

– Не стирай. Это власяница тебе для покаяния.

– С тобой может работать только святой, – парировал Бабкин. – Надо мной давно уже должен нимб мигать, как маячок у скорой помощи.

– О, Давыдов прислал схему расположения камер с зонами действия. – Макар протянул ему телефон. – Прямо скажем, я ожидал от него большего участия.

– Давыдов считает, что он в лепешку расшибается, и если левый дядя нанял сыщиков, то это его, дяди, частное дело. Тебе не показалось, что он намекал на вознаграждение?

Макар покачал головой:

– Мне даже показалось, что если б мы предложили ему денег, он бы нас послал.

– Ага, вот и мне.

Сергей увеличил схему и принялся рассматривать. Как и говорил Боричев, у Серафима было два маршрута для побега. Первый – сразу после выхода повернуть налево, дойти до подземного перехода, оттуда спуститься в метро.

– В переходе камера нерабочая, как водится, – сказал Бабкин, – но на станции его должны были засечь.

– Должны были, но к вагону шла группа подростков, восемь человек, из них пятеро в капюшонах. И среди них затесались двое высоких взрослых.

– А-а, точно-точно. Черт, вот же неудачное совпадение.

– Как обычно, – отозвался Макар.

Сергей кивнул. Все, что может пойти не так, пойдет не так. За высокими фигурами мельтешат две помельче. Наш это парень или нет? Вот он заходит в вагон, сразу ныряет к дверям напротив, становится лицом к окну. Люди входят и выходят, он дожидается, когда толпа вынесет его, и снова на нем капюшон, закрывающий лицо, – случайно ли? Подземный перекресток, две новые ветки, его потеряли именно здесь. И не факт, что это Серафим в толпе мальчишек, а не пацан похожего телосложения в похожей одежде.

– Я бы капюшоны и оверсайз этот поганый запретил законодательно, – сказал Сергей. – Никого ж не вычислишь из-за них. Это вообще могла быть девчонка.

– Ты, главное, жене не

Сергей притих. Маша, когда-то любившая платья и джинсы с футболками, после беременности не вылезала из спортивных костюмов и необъятных комбинезонов, придававших ей сходство с ростовыми куклами, раздающими листовки перед магазинами. Бабкин иногда подумывал сжечь эту дрянь, точно лягушачью шкурку, но опасался, что лягушка изобьет его корягой.

А если не метро?

Тогда сразу за выходом мальчик сворачивает направо. Здесь-то он и должен попасть на камеры. Однако, если верить схеме Давыдова, возле стены остается запас полметра шириной, который камеры не захватывают.

– Вот это место надо самим проверить. – Он обвел полосу-невидимку, и Макар согласно кивнул.

Перепроверять нужно все. Особенно то, что подается как факт. Когда-то они смогли найти пропавшего человека только потому, что не поверили официальному документу, в котором был заявлен двенадцатиминутный промежуток между электричками. В реальности оказалось, не двенадцать, а двенадцать сорок три. Сорок три секунды стали ключом к делу.

Сергей даже не спрашивал, как стала возможна слепая полоса вдоль стены. Одно время он работал в службе безопасности частного банка. После этого у него не осталось никаких вопросов, почему все устроено так, а не иначе.

Итак, направо. Двести метров вдоль торгового центра. Здесь останавливаются автомобили, подбирающие покупателей, и сразу отъезжают: стоянка запрещена. Мог ли Серафим нырнуть в салон незамеченным? Нет, все машины на этом отрезке проверили. Предположим, он движется дальше и оказывается на лысом пятачке. По правую руку у него шлагбаум и парковка для сотрудников, по левую – дорога, проход к которой третий месяц перегорожен ремонтными работами. А перед ним – перекресток с круговым движением.

Бабкин открыл карту на своем телефоне. Этот пятачок, плешь эта на задворках торгового центра ему очень не понравилась.

Он поднял взгляд на Макара и обнаружил, что Илюшин тоже смотрит на его смартфон.

– Камер нет. – Бабкин постучал пальцем по экрану. – Над перекрестком тоже ни одной, если верить схеме. В этой точке пацан как раз мог сесть незамеченным в любую машину, если она свернула из проезда. Вот главная дорога… – Он повел карандашом над длинным двухполосным проездом. – На светофоре под стрелку, мимо ремонтников – и через минуту ты за «Атласом». Давыдов ни словом не обмолвился, что они проверяли тачки на этом светофоре.

– Дай-ка я его наберу, – решил Макар.

Сергей не думал, что следователь вообще ответит на звонок. Но Давыдов трубку взял. Довольно сварливо он сообщил Илюшину, что машины, которые могли свернуть из проезда, они не проверяли. Во-первых, у него не двадцать человек в подчинении. Во-вторых, это подразумевало бы сговор Серафима с водителем.

– Единственный взрослый в его окружении, который на это пошел бы, – ваш клиент. Его счастье, что он был на работе в этот день, – заключил Давыдов и повесил трубку.

– Так, а если пешком? – Бабкин увеличил карту, прикидывая маршруты мальчика.

Красные точки – камеры. Окружности пунктиром вокруг них – сектор обзора.

Задача: проведи человечка так, чтобы он не попал ни в один из секторов.

Парковку слева они исключили сразу. Там не нашлось и квадратного метра, который не попадал бы в пересечение пунктирных окружностей. Бабкин цеплялся за версию, что Серафим пробрался через раскопанный и огороженный участок. Но и ее пришлось отбросить. Ремонтники трудились под круглосуточным видеонаблюдением.

Пройдя напрямик через перекресток с круговым движением, Серафим уперся бы в бетонный забор. За ним находился медицинский центр, рекламой которого была завешана вся Москва. Бабкин пометил себе: поговорить с охранниками. Но он не верил, что Серафим за каким-то чертом среди бела дня полез через высоченную ограду.

– Понятно, почему Давыдов отрабатывает версию с метро, – сказал Макар. – Она предполагает, что Серафим действовал в одиночку. Прибился к какой-то компании, на камеру не попал, потому что двигался следом за высоким человеком, затем куда-то свернул. А вот если он сел в машину…

– Сговор с водителем… – кивнул Бабкин. – Это меняет картину.

– Причем с водителем, который либо знал о камерах абсолютно все, либо настолько глуп, что вообще не брал их в расчет. Нельзя недооценивать великую силу скудоумия.

– Ну что, поедем туда, оглядимся?

Илюшин расплатился за кофе и встал.

– Сначала поговорим с волонтерами.

– Раньше, чем с родителями? – удивился Сергей.

– Нам нужно догонять, и быстро. Придется воспользоваться чужими наработками. – Макар посмотрел на Бабкина и вдруг широко ухмыльнулся.

Сергей насторожился:

– Чего? Лицо тоже в пятнах, что ли?

– Не в этом дело. Наконец-то скажу фразу, которую хотел произнести лет пять.

– Это какую?

Илюшин набрал номер Боричева и, дожидаясь ответа, сунул наушник в ухо.

– Ян Борисович? Нам пора побеседовать с волонтерами. – Он сделал паузу, подмигнул напарнику и значительно добавил: – Представьте меня, пожалуйста, вашей команде.

* * *

Сергей Бабкин ожидал, что они поедут в офис – как водится, в центре Москвы и обязательно с неприметным названием, где будет слово «фонд» или «сообщество». Будут бледно-серые стены, копировальные аппараты, искусственные фикусы, а также любимый проект дьявола, для воплощения которого не понадобилось ничего, кроме перегородок: опенспейс.

Ничего подобного не произошло.

– Нас ждут в антикафе, – сообщил Илюшин. – Ехать недалеко, Боричев нас встретит и познакомит.

– Антикафе? – Сергей встревожился. – А нормально пообедать – не судьба?

– О небеса, какие испытания: я был лишен горячего питания, – насмешливо сказал Макар. – Не набивать твое нутро мы едем, мой ненасытный друг, а встречаться с волонтерами.

– Обычная кофейня их чем не устраивает?

– Видимо, ничем. Антикафе – это их временный штаб, они там работают.

Бледно-серые стены, фикусы и копировальные аппараты рухнули в небытие, а с ними и посрамленный дьявол.

Об антикафе Сергей слышал, но ни разу в них не бывал. Он еще помнил времена, когда их называли тайм-клубами. Англоязычное название не прижилось, а в популярности названия «антикафе» он смутно прозревал отсылку к коллективному бессознательному, взращенному на песне антиподов с пластинки «Алиса в Стране Чудес». Мы антиподы, мы здесь живем. У нас тут анти-анти-антиординаты.

– В антикафе стопудово будет антисанитария, – предсказал Бабкин, выруливая с парковки.

Его обсигналил и окатил грязью гонщик на приземистом рыдване. «Зачем только вчера на мойку машину загонял…»

– И антисемиты? – с надеждой спросил Макар.

– И антисемиты, – великодушно согласился Бабкин. – Не понимаю я популярности этих заведений. Там же только кофеек и печенье? Это просто место, где можно бессмысленно торчать несколько часов, лишь бы не дома? Почему тогда на природе не посидеть? В парке на скамейке, не знаю, или там у пруда…

На светофоре его попыталась подрезать машина. Не пуская наглеца, Сергей проехал чуть вперед и с удивлением узнал давешнего гонщика.

– Макар, как им это

Джигит тем временем выскочил из своего рыдвана с проворством человека, у которого что-то украли, и обратился к Бабкину с речью и жестикуляцией.

– О! Юноша бледный со взором горящим, – оживился Макар, оторвав взгляд от смартфона.

Водитель рыдвана жестами манил к себе Бабкина, а также разводил руками, как бы недоумевая, отчего они еще не встретились, почему злая судьба против них. При этом он ни разу не перешел воображаемой линии, словно между ними стояла невидимая стена. В конце концов до них донеслись ругательства.

– Кто обзывается, тот в морге разлагается, – нравоучительно сказал джигиту Сергей, приопустив стекло.

За рулем он превращался в совершенного флегматика, и даже нервы его, расшатанные грудной дочерью за последние шесть месяцев и Илюшиным за последние десять лет, как-то разом дубели и крепчали. В крайнем случае он выходил из машины. Едва нога Бабкина касалась земли, большую часть скандалистов осенял крылом ангел мира. Тех, кто благодати был лишен, Сергей усмирял одним добрым словом, даже без пистолета. Пистолет лежал в бардачке.

Загорелся зеленый, и они неторопливо тронулись с места.

– О чем бишь я? А, антикафе. Ну зимой еще туда-сюда. А летом? Нет, не понимаю.

– Сережа, мы живем в России, – напомнил Макар. – Здесь на свежем воздухе можно сидеть три недели в году. В остальное время тебя кусают слепни, кроты, бухие вэдэвэшники и пристает всякая пьянь. А ты приличный молодой человек, тебе даже не особенно нужен секс, ты просто хочешь потратить мамины деньги на кофе и булочку. Куда тебе податься?

– Была у меня на втором курсе одна булочка… – начал Бабкин.

Илюшин обозвал его троглодитом и сказал, что они почти приехали, вон Боричев торчит у входа, как три тополя на Плющихе.

Антикафе представляло собой анфиладу из пяти комнат. Две были заняты большими компаниями, игравшими в настольные игры. Сергей не заметил между этими ребятами и студентами своей юности существенных отличий, но вообразить, что его ровесники так же проводили бы свой досуг, он не мог.

В самой дальней комнате у окна перед ноутбуками сидели двое.

В первый момент Сергей решил, что они ошиблись комнатой. Но Боричев уже шел к этим двоим, представлял сыщиков, взволнованно расспрашивал о сегодняшних результатах и предлагал привезти что-нибудь необходимое.

– Спасибо, Ян, у нас все есть, – звонко сказала девочка.

Она была именно девочка. Лет семнадцати на вид. Неровно стриженное каре: половина волос синяя, половина – болотно-зеленая, губы в черной помаде и колечко под носом.

Она с любопытством поглядела на Бабкина, округлив глаза, но маленькую замызганную лапку, всю в детских пластиковых перстеньках и цыпках, протянула бесстрашно:

– Я – Лизавета. Но это по жизни. А в качестве инфорга – Тося. Это наш Антон, он же Качай, только он вам руку пожимать не будет, у него обостренные границы телесности, вы уж извините.

– Извиняться за меня не надо, – сказал Антон, он же Качай, – я и сам в состоянии это сделать, если понадобится. Поддерживать анахронический ритуал не считаю правильным и оправдываться в этом не стану.

Бабкин пристально посмотрел на юношу с обостренными границами телесности. Довольно крупный юный пончик с сальными волосами. Рыхлый свитер грубой вязки – кажется, такие называют рыбацкими. На рыбалке Сергей мог представить пончика только в качестве наживки для акулы.

Макар уже тащил кресло, устраивался поудобнее, гнал Бабкина за кофе и раскладывал перед собой какие-то заметки. Боричев пристроился в углу.

– Что значит «в качестве инфорга»? – спросил Сергей, поставив перед Макаром стаканчик.

Себе он кофе брать не стал. Уже было понятно, что приехали они напрасно, ничего толкового эти дети не предложат. Надо было дожимать Давыдова, следователь и половины не сказал из того, что им требовалось узнать; хоть стриптиз перед ним изобразить, только убедить его, что от них может быть польза. «Давненько мне не приходилось никому ничего доказывать», – подумал Сергей и спохватился, что Макар вовсю чирикает с Тосей.

– У всех инфоргов прозвища, так гораздо удобнее, – тараторила Тося. – Антонов может быть много, а Качай только один, правда?

– Инфорги – потому что вы ищете информацию о Серафиме?

– Ну да. И вообще. Нет, погодите, вы меня сбили… – Она смешно наморщила лоб. – Фактически мы координаторы. Например, падает заявка. Пропал человек. Знаете, сколько людей пропадает каждый день? У нас в прошлом году сорок пять тысяч заявок было. Сорок пять! Очень много тех, кого мы называем дезориентированными…

– Стариков то есть, – сказал Антон, не отрывая глаз от монитора.

– Стариков, да. – Тосю как будто смущало это слово. – Они выходят из дома и забывают, куда надо вернуться. А чаще всего, конечно, пропадают мужчины от двадцати пяти до сорока.

– Серьезно? – подал голос Боричев. – Интересно почему…

– Потому что мужчины этой возрастной категории меньше всего беспокоятся о своей безопасности, – отчеканил Антон, не дав девушке ответить.

«Ну ты-то, сокол, не таков, – подумал Бабкин. – Ты очень внимательно относишься к своей безопасности».

– Ну вот, к нам попадает заявка, – заторопилась Тося, уловив витающую в воздухе напряженность, – люди звонят, говорят, что у них родственник пропал, и дальше мы решаем, активный будет поиск или чисто информационный. Если активный, значит, наши волонтеры куда-то поедут – в лес, например, искать, и тогда нужно организовывать выезд, проживание, питание – в общем, все-все-все. В сентябре у нас больше всего активных заявок. Очень много!

– Грибники? – догадался Сергей.

– Да! Это бич какой-то, люди массово теряются, и молодые, и пожилые, всякие…

– А потом, когда потеряются, грибов своих нажрутся – и прилягут возле корзинки, – зловеще сказал Антон. – Многие так и не поднимутся больше. Вы это учтите.

Бабкин хотел сказать, что учтет непременно, но Тося снова вмешалась:

– А я так в волонтерский отряд попала, между прочим. У меня бабушка потерялась. Моя родная бабушка Люся! – Она всплеснула руками с детским удивлением. – Я когда увидела, сколько народу приехало ее искать, глазам не поверила! Я вместе со всеми ходила по лесу. Мы ее нашли довольно быстро. А потом записалась в отряд. Раз мне кто-то помогал бабусю искать, то и я должна помочь, так ведь? Хотя бы кому-то одному. А осталась на два года уже, даже два с половиной.

Она взглянула почему-то на Бабкина и неуверенно улыбнулась.

И вдруг он ясно разглядел в замарашке с кольцом, от которого его передергивало, лучистое создание, простое и теплое. Сразу перестали иметь значение и глупая ее прическа, и проколотый нос, и даже возраст. Причина

Он улыбнулся ей в ответ и молча кивнул.

– Инфорги отвечают за поиск информации и всю аналитику, – сказала Тося, явно приободрившись. – Вот Серафим, да? Сначала мы опрашиваем родителей. Это долго. Но узнать надо сразу по максимуму, чтобы потом не дергать людей. Они же вскидываются на каждый звонок, вы понимаете? Значит, мы записываем все: рост, длину волос, во что был одет, контакты друзей, любимые места, режим дня, даже что слушал чаще всего… Бывает ведь, что подростки бегут на концерт любимого исполнителя в другой город. Все это попадает в чат с координаторами, и начинается мозговой штурм. Главное – получить от полиции и родителей разрешение на сетевую активность.

– Что это значит? – насторожился Бабкин. Словосочетание «сетевая активность» ему интуитивно не понравилось.

– Мы верстаем ориентировку, забрасываем в интернет и стараемся распространить информацию как можно шире. У нас разработаны специальные алгоритмы: в какое время, где, как отвечать пользователям и тому подобное. Троллей баним. Адекватные реплики комментируем. Изучаем все открытые чаты, где сидят друзья ребенка, просеиваем информацию каждый час заново. Это и есть инфопоиск. К нему присоединяется физический поиск на местности. По делу Серафима сегодня с девяти утра работают четыре «лисы»… – Тося увидела выражение лица Бабкина и рассмеялась: – «Лисы» – это группы, отряды. В каждой по четыре-шесть человек. Округа делятся на квадраты, каждая лиса берет на себя какой-то квадрат. Все торговые центры неподалеку, все точки, которые любил Серафим, например, стадион «Лужники», ему там очень нравилось… Нравится, – исправилась Тося и покраснела. – В каждой «лисе» есть старший, он постоянно с нами на связи. Все, что они узнают, мы включаем в дневной отчет и смотрим, что нового появилось.

– И что нового за три дня по Серафиму? – спросил Илюшин.

– Слишком много, – коротко сказала Тося. – Постоянно звонят, мы принимаем по двадцать-тридцать звонков в день… Люди пишут, сообщают, где видели мальчика. Это сейчас затишье, даже удивительно.

Сергей бросил взгляд на Боричева, но тот не шелохнулся, будто не слышал.

– Двадцать-тридцать звонков? – переспросил он.

– В первый день было больше ста, – грустно сказала Тося. – Очень разные люди звонят. И сумасшедшие, и просто те, которым не хватает внимания. Разные, – повторила она. – Ни одна из наводок не подтвердилась.

– Это просто сель, грязевой поток, – подал голос Антон, не глядя на сыщиков.

– Так всегда бывает, когда разгоняется ориентировка. Это может случиться по самым разным причинам… Честное слово, иногда понять не можешь, отчего один пропавший заходит людям и его все пиарят, а другой – нет.

– Серафим, надо думать, зашел, – сказал Макар.

Тося кивнула.

– Можно взглянуть на ориентировку?

Девушка вытащила из большой грязноватой сумки, валявшейся у нее под ногами, распечатанный лист с фотографией.

«ВНИМАНИЕ! ПРОПАЛ РЕБЕНОК!» Красный и черный шрифт,не вернулся домой,полное описание внешности,в настоящее время местонахождение не установлено,вышел из дома 23 октября в 14:50,всех, кто обладает информацией о пропавшем, просим сообщить по телефонам…

Фотография была использована другая, не та, которую показывал им Боричев. На этой мальчик выглядел чистым херувимом. Невинность, пострадавшая от людской злобы. Свет небесный, задушенный тьмой. Сергей понимал, чем руководствовались волонтеры, выбрав это фото. Наверняка можно было найти такое, где Серафим больше похож на обычного пацана, но этот снимок с одного взгляда бил прямо в сердце, навылет. Мимо него невозможно было пройти, не задержавшись. «Посмотри на меня», – взывал он. И уже не посмеешь закрыть страницу, переключиться на новости, на котиков, на скроллинг соцсетей.

Но у этого призыва оказалась и другая сторона. На свет фонаря полетели все. Помешанные. Одержимые. Не принявшие вовремя таблетки. Принявшие, но не те… Одиночки, выклянчивающие внимание где придется. Сетевые побирушки, питающиеся крохами чужих эмоций. «Мы видели его! Мы видели вашего ангела!» И греются пять минут в лучах славы…

– Серафим выкинул телефон, – напомнила Тося. – Значит, не хотел, чтобы его нашли. Другого объяснения нет, вы согласны? Правда, для наших поисков телефон был бы почти бесполезен, сотовые компании не дают нам никаких данных. Между прочим, люди гибнут из-за этого! – Тося вскинулась и с таким вызовом посмотрела на Сергея, словно люди гибли персонально из-за него. – Знаете, сколько у нас было случаев, когда человек звонит из леса, умоляет его спасти, кричит, что он заблудился, а мы беспомощны, потому что понятия не имеем, откуда поступает звонок, и узнать никак нельзя? Дикость ужасная! Наш начальник говорит так: право на жизнь проигрывает праву на тайну связи. Он даже в интервью это каждый раз повторяет.

Стало ясно, что все интервью своего начальника Тося выучила наизусть.

– Вот поэтому у меня все в семье поставили на свои телефоны приложение для отслеживания геопозиции, – известил Антон. Он по-прежнему разговаривал с ними, демонстративно уткнувшись в экран. – Бабушка, мама, отец, сестра, даже муж ее согласился поставить. И сыну сестры тоже прицепили незаметно, хотя он начал возбухать. Подросток, в башке-то пусто.

– Это незаконно, – заметил Сергей.

– Это может спасти ему жизнь, – огрызнулся Антон.

– У нас был мужчина один, пожилой уже, – торопливо вмешалась Тося, – он на плече вытатуировал телефон своей дочери. Говорил, что в нашей стране все могут украсть, обчистят – глазом не моргнут, стырят все, вплоть до трусов, хоть ты в сознании, хоть без… Но вот кожу, говорил, у нас снимать не научились.

– И что, пригодилась ему татуировка? – спросил Макар.

– Мы по ней его и нашли. Он в больницу попал. Имени не помнил. Дочери не из приемного покоя позвонили, а сосед его по палате увидел. Это было несколько лет назад, тогда еще не существовало базы неизвестных пациентов. А теперь есть.

– Благодаря нам! – с какой-то тяжелой ненавистью процедил Антон.

– Благодаря нам! – радостным эхом откликнулась Тося.

Из соседних комнат доносились голоса и смех. Бабкин взглянул на часы и на мгновение позавидовал беззаботности людей, имеющих возможность посреди буднего дня, позабыв обо всем, резаться в маджонг.

Впрочем, он не знал, что такое маджонг. Просто слово выскочило в памяти. Наверняка они резались во что-то другое.

Да и не желал бы он себе такой жизни. Сидеть на неудобном стуле и пытаться понять, где искать бывшего детдомовца, – вот чего он хотел, и от неожиданной мысли, что он вообще-то занимается ровно тем, к чему лежит его душа, на сердце у Бабкина потеплело.

– Расскажите про поиски Серафима, – попросил Макар.

Девушка сосредоточилась, будто перед ответом на экзамене. Бабкин

– Так, ну, во-первых: мы обзвонили все контакты мальчика, затем – больницы, бюро регистрации несчастных случаев… Во-вторых, проверяем все свидетельства. Очень много людей утверждают, что видели Серафима, каждого нужно выслушать, расспросить, понять, относиться ли серьезно к их словам. Пока, как я сказала, сплошь пустышки. Просто сумасшедшие или тролли. Дальше: прочесываем местность. Про группы я уже вам рассказала. Расклеили ориентировки по всему району, и два человека проверяют, чтобы их не срывали. Максимальная заклейка: столбы, подъезды, входы в магазин или в аптеку. Срывают постоянно в этот раз. Ну, это потому что Серафим выглядит так… как выглядит, – сбивчиво закончила она.

«Да понятно, что извращенцев хватает», – мысленно согласился Сергей.

– Потом, когда поиск заканчивается, мы все это снимаем. А, еще столбы возле пешеходных переходов обязательно должны быть обклеены, там проходимость высокая. Мы с Антоном на телефонах, принимаем все звонки вместо родных.

Словно в ответ на ее слова, зазвонил телефон, и Тося торопливо потянулась к трубке:

– Да, здравствуйте! Слушаю вас. Да, по поводу мальчика… Говорите громче, вас плохо слышно… Что? Собака? Еще раз повторите, пожалуйста!

Пока она говорила, пальцы ее быстро бегали по клавиатуре.

– Нет, это не к нам, мы этим не занимаемся…

Тося отложила телефон и повернулась к детективам.

– Женщина хочет, чтобы мы нашли ее собаку. Говорит, ее кокер-спаниель пропал утром, а раз мы ищем детей, можем и собаку поискать. Сейчас она снова позвонит, вот увидите.

Телефон задребезжал на столе, не успели последние слова повиснуть в воздухе. Бабкин недоверчиво поднял брови. Тося отбила звонок и внесла номер в черный список.

– А еще бывает, нам звонят и объясняют, что человека разыскивать не надо, – доверчиво сказала Тося. – Если это какая-нибудь старушка, которая шестой раз за грибами идет и теряется. А как же не надо? Полиция этого делать не будет, у них и преступлениями-то заниматься некому. Родные, что ли? Так они не умеют. Этому учиться надо – в лесу человека искать.

Илюшин внимательно слушал ее, изредка поглядывая на Боричева. Тот сидел неподвижно. Лицо уткнул в сомкнутые ладони – то ли спит, то ли думает о своем. Видимого интереса к разговору он не проявлял и даже непонятно было, слушает ли.

Макар посмотрел на Сергея, привлекая его внимание, и показал взглядом на Боричева.

Бабкин старательно помялся и позвал:

– Ян Борисович, я извиняюсь, а где здесь можно еды раздобыть? Желательно горячей. Пицца бы подошла…

Мимо пиццерии они проезжали по дороге.

– Да, перекусить не помешало бы, – подключился Макар.

– Собственно, за углом как раз есть одна точка… – Боричев достал телефон. – Я сразу предлагал: давайте закажу.

Илюшин махнул рукой:

– Остынет, пока будут везти. Сережа, может, сначала здесь закончим, а потом заглянем туда? Ты же полтора часа переживешь без быстрых углеводов, правда?

Голос его прозвучал откровенно насмешливо. Бабкин пробормотал, что переживет, конечно, сник, закрыл и снова открыл блокнот.

– Да боже мой, было бы о чем говорить, – досадливо бросил Боричев.

Накинул куртку и вышел.

Сыщики переглянулись. «Пока дойдет, пока испекут…» – «Ага, минут двадцать у нас точно есть».

Макар подался вперед.

– Тося, вы занимаетесь этим делом с первого дня, правильно я понимаю? У вас есть какие-то догадки, где может быть Серафим? И как у вас налажено взаимодействие со следствием? Не перегружаю я вас своими вопросами?

Сергей про себя хмыкнул. Забота, участие и точно выверенная порция беспокойства. Кто бы не купился?

Девчонка, естественно, купилась. Захлопала ресницами, зачирикала, что все в порядке, а на Антона, который загундосил что-то скептическое, так даже и шикнула. Ну еще бы! Если с одной стороны у тебя какой-то рыбак в заусенцах, а с другой – частный детектив с серыми глазами и обаятельной улыбкой, что сердечко-то подскажет?

– Со следователем наш руководитель разговаривал один раз, в самом начале. Не очень-то налажено у нас взаимодействие. – Тося вздохнула, и Бабкин посочувствовал мысленно: ты попробуй наладь с таким, как Давыдов. – А что касается Серафима… Ян Борисович уверен, что с ним что-то случилось. Что он попал в беду. Я понимаю, сам по себе побег – это уже нехорошая история, от благополучной жизни не бегут из дома… Но он же телефон выбросил. И никого рядом с ним не было в этот момент. Значит, это его решение, и он понимал, что будет делать дальше. Я думаю, он встретил кого-то из своей прошлой жизни. Может, в школьном дворе или на тренировке… Или вообще в трамвае! Мы не знаем, с кем он дружил в детдоме. Серафим ни с кем этим не делился.

Вот поэтому они и сплавили Боричева. При нем она не была бы так откровенна.

– Они ему просто надоели, – вдруг сказал Антон. Сыщики обернулись к нему. – Усыновители. Сафроновы. Они даже нам надоели, а ему тем более.

– Антон!

– Чего?

– Так говорить неэтично, – отрезала Тося.

– Они же все равно сами все увидят. – Теперь под «они» парень имел в виду Илюшина с Бабкиным. – Тем более Чаянов уже выкидывал фокусы. Раньше, в предыдущей семье, – добавил он.

– Антон!

«Оп-па, – вскинулся Сергей и уловил едва заметное движение Макара. – А Боричев-то об этом и словом не обмолвился».

– Ну, я бы не стал называть это фокусами… – с вежливым равнодушием сказал Илюшин.

Как и Бабкин, он понятия не имел, о чем говорит Антон. Но девушка молчала, и вся их надежда была на этого парня. Значит, нужно аккуратно вытащить из него информацию. И побыстрее, пока не вернулся Боричев.

– А как бы вы стали это называть? – поинтересовался Антон.

– Подобные эксцессы, я слышал, часто случаются у детей, оставшихся без родителей, – с тем же плохо скрытым равнодушием сказал Макар.

– Это вообще вариант нормы, – усугубил Сергей.

Каждый старательно заколачивал свой гвоздь. Ни Бабкин, ни Макар Антону не нравились. И это было хорошо. Нет ничего лучше, чем не расположенный к тебе свидетель. Он будет самоутверждаться, насмешничать, вышучивать тебя – и рано или поздно скажет больше, чем собирался.

Волонтеры не имели права откровенничать с детективами. Илюшина с Бабкиным привели не родители мальчика, а посторонний, по сути, человек, и то, что он покупал для волонтеров горячую еду и привозил новые рации взамен сломавшихся, ничего не меняло.

Люди очень любят говорить. Преимущественно – о себе. Сергей не раз с изумлением наблюдал, как убийцы и насильники выбалтывают о себе такое, что стоило бы держать за семью замками. А перед ними сидел самый обычный парень, разве что уязвленный абсолютно всем. В этом заключалась опасность. Он мог замкнуться в

«Давай, малыш, покажи свою осведомленность».

– Вытакоесчитаете вариантом нормы? – Антон поджал губы, как бы говоря: в этом случае с вами и дела иметь не стоит.

– Ну, убегал пацан… У них через одного подобные взбрыки.

Бабкин бросил реплику наугад. Он понятия не имел, что выкидывал Серафим в первой приемной семье. То, что Боричев об этом не сообщил, было нехорошим признаком.

– Ах, убегал! – Антон уже не скрывал насмешки. – Ну если для вас залить все собственной кровью и спрятаться означает «убегал», то я даже и не знаю…

– Антон! – Тося закусила губу и вскочила.

– Да это шутка была! – Бабкин подался вперед – не слишком сильно, чтобы рыбак не бросил лунку и не сдристнул. – Серафиму сколько было-то! Девять, что ли?

Эти слова были призваны успокоить Тосю. «Мы и без него все знаем, ни о чем не тревожься,не вмешивайся».

Она села, переводя растерянный взгляд с Антона на Сергея.

– Чаянов прекрасно соображал, что делает! – отрезал Антон. – Три дня на чердаке у соседей отсиживался! Это он уже с размахом подошел, после первой-то попытки. Я сразу сказал: надо как следует обыскать квартиру Сафроновых. Он, поди, где-нибудь как кошка спрятался и сидит в шкафу.

«Два побега. Та-а-а-ак».

– После первой попытки? – Илюшин недоуменно уставился на Бабкина.

Сергей ответил ему таким же озадаченным взглядом.

Антон удовлетворенно хохотнул:

– Это вы так дела расследуете? Не знаете ничего о ребенке, которого ищете? Поправьте меня, если я ошибаюсь, – в голосе его зазвучало невыносимое самодовольство, – но, по-моему, это называется профнепригодность.

У Тоси зазвонил телефон, и она с явным облегчением выскочила из комнаты.

– Ты тоже с этими знаниями не родился, – запальчиво огрызнулся Сергей. – Подумаешь, пацан в бега подался… И что с того?

– Он не просто в бега подался! Он в первый раз обворовал людей, которые вытащили его из детдома, а во второй раз выставил их убийцами! Если сейчас он реально всего лишь сбежал, я очень сильно удивлюсь!

Распахнулась дверь, и вошел Боричев с коробками в руках. Из-за его плеча опасливо выглядывала Тося.

– Ян Борисович, на минуту можно вас… – Макар встал и вышел.

Сергей направился вслед. На лице Антона торжество сменилось замешательством. Похоже, он начал осознавать, что наговорил лишнего. Как только за ними закрылась дверь, изнутри донесся пронзительный голос Тоси. Бабкин и не представлял, что она может так верещать.

Илюшин отыскал тихий угол с узким окном на улицу и сел на подоконник.

– Почему вы не рассказали о том, что Серафим уже сбегал? – спросил он без предисловий.

– Черт! – Боричев потер лоб.

– Вы дали понять, что проступков серьезнее, чем написать в чужие ботинки, за мальчиком не водилось. – Илюшин говорил холодно, и Бабкин понял, что они в шаге от того, чтобы расторгнуть контракт. – Я предупреждал: нам нужна вся информация. Вы утаили важное.

– Я не утаил! Я не хотел выкладывать сразу!

Боричев протиснулся мимо Макара к окну, открыл створку и задымил электронной сигаретой.

– До вас уже двое отказались, – раздраженно сказал он. – Факты складываются в стройный образ. Социопат, мерзавец. Гнида каких поискать. Вернее, как раз таки искать не следует, свалил – и пес с ним, пусть подохнет где-нибудь на теплотрассе, туда ему и дорога. Поэтому я не хочу вываливать факты. Все лживое, все искажает картину. Истинны только непосредственные впечатления. А вы мальчика не знаете, все будут талдычить вам свое, то, что им выгодно и выставляет их в приглядном свете.

– И какова же эта картина? – спросил Макар.

Боричев выпустил облако дыма.

– В той семье им никто не занимался, его лишь таскали на многочасовые службы в какой-то молельный дом. Усыновители были сдвинутые, понабирали детей, словно курей на рынке. Серафим был у них восьмым. Богобоязненные, мать их. А ребенок без присмотра и живет как в казарме. Ходят строем, исповедуются всем кагалом, утренняя молитва перед завтраком обязательна, а кормят при этом хуже, чем свиней. Свиньи, кстати, у них тоже были.

Макар едва заметно вздрогнул. Сергей взглянул на него, но Илюшин продолжал смотреть на Боричева и на молчаливый вопрос не отозвался.

– Фамилия у них смешная, говорящая: Вертеповы. Можете проверить. Там до сих пор ничего не изменилось: толпа детей в обносках, попрошайничают возле «Перекрестка», опека и в ус не дует. Первый раз Серафим просто сбежал через месяц после усыновления, сутки отсиживался у какого-то соседского алкаша.

– Обокрав их предварительно, да? – заметил Макар.

– Серафим считал, что он эти деньги заработал тяжелым домашним трудом.

– Да мало ли что он считал! – в сердцах бросил Бабкин. – Вы что, покрываете его, что ли? Вы-то взрослый человек, вам это зачем?

Боричев нервно мотнул головой.

– Я – единственный взрослый человек, который на его стороне, – отчеканил он. – И буду на ней оставаться. Именно потому, что я единственный.

– Удобная позиция, – усмехнулся Макар. – Греющая душу и самолюбие. Своих детей у вас ведь нет?

– Тем не менее я всегда без труда находил с ними общий язык.

– А что за спектакль он устроил со своими кровавыми следами?

Боричев с каким-то неестественным спокойствием хрустнул пальцами на левой руке.

– Эти прекрасные люди были еще и помешаны на здоровом образе жизни. Именно помешаны, это не метафора. Обливания ледяной водой. По утрам – прогулки босиком по снегу. Серафим отчаянно саботировал их образ жизни. От обливаний орал как резаный, а на снег просто отказывался выходить, старшие дети его вытаскивали, под руки и под ноги. Утренняя зарядка, приседания, отжимания… Одинаково истово молились и приседали. Серафима они начали бить очень скоро и быстро дошли до полного озверения. Четыре шрама у него на спине – это от них на память.

– Этому есть подтверждения? – спросил Макар. – Или мы считаем, что дети – маленькие ангелы, которые никогда не врут?

На провокацию Боричев не повелся.

– Пока все спали, Серафим распорол себе руку, перемазал полы и ножки стола в крови, забрался к соседям и три дня отсиживался у них на чердаке. Когда его нашли, он обо всем рассказал. Серафима отправили сначала в приют, а когда усыновление через суд отменили – обратно в детский дом. На Вертеповых завели уголовное дело, но некоторое время спустя оно волшебным образом рассосалось. Закрыто за отсутствием состава преступления. Оказалось, что и шрамы старые, и била Серафима его полоумная бабка.

– И вы, конечно, верите мальчику, а не приемным родителям, – сказал Макар.

– Да. Я верю мальчику.

Из ближайшей комнаты донесся взрыв смеха. «Хорошие дети, – пришло Бабкину в голову. – Как те тараканы с мелками: сидят,

Печально только, что это слегка его раздражает.

– Ну хорошо, а что с вашей сестрой не так? Новая семья, и снова побег. Она у вас садистка? Сектантка? Сережа, что у нас там еще на «эс»?

– Антисемиты, – вспомнил Бабкин.

– Это на А.

– Тогда семиты.

– Зубоскалить не обязательно, – сказал Боричев. – Я вам и без этого расскажу, что не так с моей сестрой.

Сергей отдал ему должное: Ян держался стойко, несмотря на уколы Илюшина.

– Алина усыновила мальчика одиннадцати лет. Понимаете? Маленького мальчика. Они с Костей и в самом деле полагали, что он еще совсем малыш. Видите ли, она слишком сильно хотела сына. Серафим чисто внешне совпал с ее представлением о ребенке… Он действительно похож на маленького херувима. Чего моя сестра не способна понять – что за ликом нежного ангела скрывается много переживший человек. Видевший такое, что ей и вообразить сложно. Она – дитя благополучия и праздности. А тут – Серафим… Кстати, первое, что Алина захотела сделать – сменить ему имя. При усыновлении, оказывается, это можно, представляете? Такое, по ее словам, дурацкое имя она и в кошмаре представить не могла. Решила, что Серафим станет Игорем, Игорьком. Пацан закатил ей такой скандал, что все мысли о тихом милом мальчике, горячо благодарном новым маме и папе, начали осыпаться, как мокрая штукатурка. Алина с Костей отступили – они никогда не встречались ни с чем подобным. Их воображаемая картинка трещала по швам. Она не оставила попыток вогнать парня в вымечтанный образ, но хоть про Игорька больше не заикалась. В конце концов виноватым за крушение своих иллюзий Алина сделала мальчика. Я понятно объясняю?

– Нет, – сказал Сергей.

– Относительно, – одновременно с ним сказал Илюшин.

Боричев вздохнул.

– Серафим сопротивлялся изо всех сил. Его пичкали музеями, а ему нужен был спорт. Жесткий и справедливый тренер – вот кого надо было искать! Но когда я заикнулся про бокс, Алина меня чуть живьем не съела. «Будут все время бить по голове – станет дураком!» Лучше дураком, чем мерзавцем. А они растили из него мерзавца, сами того не понимая. Его ставили в ситуацию, когда он вынужден был постоянно врать и выкручиваться. Человек привыкает так действовать. А ведь сами они, и Алина, и Костя – приличные и действительно порядочные люди.

– А вы? – неожиданно спросил Макар. – Что вас связывает с Серафимом?

Боричев всерьез задумался. Наконец он поднял на Илюшина потемневший взгляд.

– Это прозвучит странно, понимаю. Но мы с ним стали друзьями. Да, он воровал, он постоянно всех обманывал, но я всегда знал, что это пройдет, нужно только время. Алина с мужем быстро устали от несовпадения мечты и реальности. Два года – и все, закончилось их терпение. Я бы взял Серафима к себе, но одинокому мужчине, как вы понимаете, ребенка никто не отдаст. Когда я в очередной раз критиковал Алинины методы воспитания, мы напрочь рассорились. Случился некрасивый скандал. Теперь она от меня ни денег не берет, ни советов не принимает.

Боричев помахал рукой, разгоняя остатки дыма, и закрыл окно.

– Пиццу вы зря не съели сразу. Полежавшая она уже не та.

Глава 2

Мальчики

Темнота была вязкая, с запахом гудрона. Саня Симонцев выкарабкивался из нее, как из смирительной рубашки: отчаянно и без всякого проку. А затем сдался – и сразу откуда-то пришел свет.

– Прочухался вроде, – сказали невдалеке.

– Э, дружище! – позвал мальчишеский голос. – Просыпайся! Рота, подъем!

– Илюха, да оставь ты его, чо…

– Нет, он долго уже спит, нехорошо это. На вот, дай ему.

Сане смочили лицо. Он разлепил веки и понял, что гудрон ему почудился. Вокруг пахло, но чем-то странным: запах был тяжелый, сырой, как от грибов, забытых под дождем на крыльце. Дождь… Он вспомнил, что начинался дождь. Вот почему он сел в ту машину. Нет, даже не сел, только подошел ближе, когда водитель, веселый бородач, замахал ему, одновременно опуская стекло.

Подошел и наклонился к бородачу.

Но и только! Лишь подался к водителю, но его куснула оса, мир вокруг с готовностью покачнулся и уехал из-под ног. Его приняли чьи-то заботливые руки. Потом тряска, такая сильная, что ему грезились лошади: бесконечная карусель, на которую он, маленький, упрашивал маму купить билет, а когда наконец оказался на вожделенном черном скакуне, его мгновенно укачало. Это было несправедливо.

Такое же ощущение овладело им и сейчас, еще до того, как он открыл глаза. Случилось что-то очень несправедливое.

Саня сел, чувствуя, как все плывет.

– На, глотни! – гнусаво сказали рядом.

Он отпил из бутылки, ополоснул лицо и огляделся. Мир наконец-то остановил свое тошнотворно-плавное движение, и Симонцев недоуменно замигал.

Сначала он подумал про казарму. Вокруг него всегда много говорили про армию – не родители, естественно, а мальчишки, причем всех возрастов. У кого-то старший брат служил, кто-то подслушал взрослые разговоры… Тринадцатилетнему Сане армия представлялась местом жутковатым, но волнующим. Миром взрослых мужчин и странных порядков. Но в первую очередь он воображал ее серой, цементно-серой.

Именно такой и была комната, где он оказался. Пористые, как оладьи, стены в разводах и трещинах. Такой же потолок. Утопленные в нишах длинные лампы дневного света. Напротив – дверь с глазком. В проеме справа болталась неожиданно веселенькая, голубая в белую ромашку занавеска. На полу внахлест брошены два пестрых ковра: истлевших, грязных, с бахромой, выглядевшей так, словно ее жевали бродячие собаки.

Вдоль трех стен по периметру «казармы» высились двухэтажные койки. Три койки. Шесть мест.

Два из них были заняты.

На нижней кровати справа от Симонцева сидел, широко расставив ноги, крупный парень с бритой шишковатой головой. Саня решил, что ему не меньше шестнадцати. В выражении его лица было что-то бычье. Засаленная футболка, трико, сланцы на босу ногу… На широком предплечье Саня с удивлением рассмотрел татуировку: кабан, оскаливший клыки.

– Напился? – Бритый протянул руку. – Бутылку верни. Чай не твоя.

– Ну, допустим, и не твоя, Геннадий, – насмешливо сказали сверху.

Симонцев поднял взгляд. Со второго этажа койки слева свесился парень помладше. Судя по голосу, это был тот, который распорядился дать ему воды. На вид – полная противоположность первому. Лет четырнадцати, со светлыми глазами, тоже обритый, но с русым чубом, падавшим на лоб. Он легко, как кошка, спрыгнул на пол и присел перед Саней.

– Ну привет, бедолага!

Он хотел спросить, где они, что происходит, как он здесь оказался, но замок щелкнул. Из коридора в комнату ввалилось странное существо.

Это был высоченный мужик – до того здоровый, что ему пришлось наклониться, чтобы не удариться о притолоку. Ярко-красные шорты не доходили ему до колен. В них была комом заправлена необъятная желтая футболка с изображением усатого водопроводчика Марио. Лицо у мужчины было такое гладкое, словно он ни разу в жизни не брился. Черные глаза навыкате оглядели троих мальчиков, и Саня непроизвольно подался назад. Мужчина открыл рот, постоял так немного с выражением какого-то детского интереса на лице, словно поджидая неосторожную муху, и громко, нараспев позвал:

– Игра-а-а-ай!

Взгляд его остановился на Сане.

– Игра-а-а-ай! – капризно повторил он.

Симонцев вжался в стену, и «Марио» сердито наморщил нос. Он взмахнул рукой, как будто невидимая муха все продолжала летать рядом, и сжал кулак.

Парень с чубом выпрямился и безбоязненно подошел к мужчине.

– Ну что, Стасик, – бодро начал он, глядя на него снизу вверх. – А правда, давай поиграем!

– Не-ет! Я хочу с ни-и-им! – Урод показал на Симонцева.

– А мы все вместе будем играть, – тотчас подхватил парень. – Вместе же веселее!

Урод постоял, переминаясь с ноги на ногу.

– Ла-а-адно. – Он сильно растягивал слова. – А жульничать не будешь?

– Честное пионерское!

– А этот?

Парень обернулся и уставился на Симонцева.

– Кто ж его знает, – весело сказал он и подмигнул оторопевшему Сане.

– Я не буду! – неожиданно для себя выпалил мальчик. – Честное… п-пионерское.

Мужчина постоял, бессмысленно глядя на него, и вдруг расплылся в широкой улыбке.

– Как тебя зовут?

– Саня… – растерянно сказал Саня.

– А меня – Стасик!

Так Саня познакомился с Чумой.

Он так и не выяснил, кто придумал эту кличку. Чума никогда ничем не болел, даже насморк на сквозняке не подхватывал. И тем не менее он был полностью и безоговорочно – Чума. В глаза – Стасик, временами – Контуженый, а в совсем плохие дни…

Впрочем, в ту минуту Саня Симонцев понятия не имел ни о каких плохих днях. Он вообще ни о чем не имел понятия и лишь понуро встал, не представляя, чего ожидать.

Мужчина вышел, не заперев за собой дверь. Мальчик чуть было не метнулся в открытый проем, инстинктивно, как зверь из ловушки, но бросил взгляд на сокамерников и удержался. Оба они стояли спокойно, чуть расслабленно, словно открытая дверь ничего не значила.

– Что за игра? – спросил Симонцев шепотом у парня с чубом.

Тот мельком глянул на него и снова стал следить за дверью.

– Ты, главное, иногда уворачивайся, а иногда нет, – рассеянно ответил он.

– В смысле – уворачивайся? От мяча?

Ему никто не ответил. Саня облизнул губы и тоже уставился на черный проем.

Тяжелые шаги – и человек, назвавшийся Стасиком, вбежал в комнату. В первый миг Сане показалось, что эта огромная туша его попросту снесет. Но Стасик затормозил, остановился посреди комнаты и оглядел всех троих с лукавым выражением.

– Мячик принес!

Он поднял над головой эмалированную кастрюлю, которую до этого, как младенца, прижимал к груди. На боку кастрюли топорщились нарисованными иглами сосновые ветки. Саня знал эту кастрюлю как родную, потому что в точно такой же его бабушка ставила опару.

– Игра-а-ай! – завизжал Стасик.

И метнул кастрюлю в него. Симонцев едва успел уклониться. Кастрюля просвистела, как снаряд, и врезалась в стену. Прежде чем мальчик сдвинулся с места, парень с чубом подбежал к ней, схватил и по высокой дуге бросил в сторону мужчины.

– Навесной!

Стасик поймал кастрюлю и тотчас отправил в сторону Гены. Будь это мяч, он был бы крученым. Тяжелая кастрюля лениво сделала в воздухе пол-оборота и врезалась Гене в плечо с татуировкой.

От пронзительного визга Симонцев едва не оглох. Но визжал не Гена – тот лишь шипел от боли и быстро-быстро растирал плечо. Визжал Стасик, воздев руки к потолку.

– Эй, ты! Подбери кастрюлю и кидай! – скомандовал парень с чубом.

Если Саня что-то и начал понимать, то лишь одно: чубатого надо слушаться. Поэтому он подбежал к кастрюле, схватил и бросил.

Бросок получился слабым. Кастрюля с громыханием подкатилась к ногам Стасика. Тот перестал визжать, уставился на Саню, и тот понял, что урод недоволен.

– Плохо играешь! Если будет плохо,урок у меня получишь!

– Стасик, Стасик, я тут! Бросай! – Парень с чубом выставил перед собой ладони.

Но урод, схватив кастрюлю за ручку, метнул ее от себя. Саню поразили два обстоятельства. Во-первых, легкость, с которой Стасик проделал это: словно в его руках была пустая корзинка. Во-вторых, точность. Сане размозжило бы лицо, если бы не многолетний опыт игры в вышибалы. Он вновь увернулся, и кастрюля приземлилась на его койку.

– А-а-а! – заорал Стасик. Кулаки его были стиснуты, лицо побагровело.

До смерти перепуганный, не понимающий, где он сделал ошибку, Саня замер в растерянности.

– Плоховато! Плоховато! – обиженно кричал идиот.

– Кастрюля, кастрюля, взлети выше солнца и степи с высот огляди! – звонко пропел парень с чубом. Саня дико взглянул на него. – Навеки умолкли весе-олые хлопцы, в живых я остался один.

– Хрен тебе! – неожиданно отозвался Гена. – Один он остался…

Прыгнул к кастрюле, швырнул в певуна – и попал. В последний момент тот как-то странно извернулся боком, и эмалированное дно ударило его по бедру. Парень с чубом вскрикнул от боли и точно так же принялся растирать ногу.

Снова ликующий визг Стасика. Саня зажмурился, не в силах выносить зашкаливающую концентрацию бреда в его новой реальности, и пропустил тот момент, когда в комнату вошел человек.

Он открыл глаза – и человек уже был здесь. Словно всегда стоял, рассматривая их с несколько удивленной улыбкой.

Это был взрослый. Вот что было главное. Считать Стасика взрослым Симонцев совсем не мог, а вот этот былнастоящий. Его охватило такое облегчение, что он чуть не расплакался.

Пришел взрослый человек, и сейчас он наведет порядок.

Саня сделал к нему шаг на негнущихся ногах. Он был вежливым мальчиком, поэтому сначала позвал:

– Здравствуйте!

Человек заинтересованно посмотрел на него. Был он коренастый, в потертой кожаной куртке, и несло от него нормальным запахом – сигаретами и потом. Прищуренные синие глаза уставились на Саню.

– Выпустите меня, пожалуйста. – Голос у Симонцева срывался. – Меня тут держат… а я вообще не знаю… я даже не помню, как я здесь оказался… А этот… – Он ткнул в идиота. – Нам выйти не дает! И кастрюлями бросается! Мне к маме надо, она волноваться будет!

У него все-таки брызнули слезы, но это уже не

Саня сделал еще шаг к веселому синеглазому человеку и поймал взгляд парня с чубом.

Взгляд этот был полон жалости.

Несчастного тринадцатилетнего Сашу Симонцева, домашнего мальчика, хорошиста и местами отличника, которому бабушка пекла пирожки с капустой и разрешала собирать деревянной ложкой пенку с малинового варенья, этой жалостью хлестнуло, точно кнутом. Он замер на полушаге и в промежутке между двумя ударами сердца осознал, как страшно ошибся. Трамвай рванул с остановки, разгоняясь до космических скоростей и унося от него маму, папу, бабушку и бабушкиного хромого кота Ибрагима.

А Саня остался в цементном подвале.

– Что ж ты ябедничаешь, – укорил его синеглазый человек. – Взрослый мальчик, а ябеда. Доносчику первый кнут. Слыхал такое выражение?

Симонцев наконец-то узнал его. Это был водитель, который махал ему из легковушки. Только в машине он был с бородой, а сейчас – обычный мужик с короткой щетиной.

– А куда вы бороду дели? – глупо спросил он.

Тот захохотал и поманил Стасика:

– Ну все, пойдем ужинать.

– Дима, мы игра-а-аем! – запротестовал тот.

– Хватит уж, наигрались. Пошли, я сказал.

Стасик поднял кастрюлю и вперевалку вышел из комнаты. Дверь захлопнулась, щелкнул замок.

Саня присел на край кровати. В голове было как после пожара: черно и страшно.

– Все целы – уже хорошо! – объявил парень с чубом. – Ген, четко попал: в жопку.

– Опыт не пропьешь!

– А ты, значит, Саня… Давай хоть познакомимся по-человечески.

– Геннадий, – пробубнил татуированный и бухнулся на свою койку. – Слышь, малой, ты котелком шваркай в другой раз сильнее.

Симонцев посмотрел на парня с чубом.

– А ты Илья? Я слышал…

– Да не, это меня Геныч так иногда зовет. В минуты душевного волнения. – Парень улыбнулся и протянул руку. – Я Макар. Макар Илюшин.

– Имя какое… редкое… – проговорил с запинкой Симонцев, пожимая руку.

– Спасибо бабуле, поклоннице Макаренко. Это педагог такой. С беспризорниками работал. И книжки об этом написал. Эх какого бы человека он сделал из тебя, дружище Геннадий!

– Обойдусь, – лениво отозвался тот.

– Ну, Саня, рассказывай, как тебя угораздило.

* * *

Рассказ Симонцева Макар выслушал без всякого удивления. Только покивал, словно чего-то такого и ожидал.

– А вы… – тусклым голосом спросил Саня. – Вы давно здесь?

– Ну так, – уклончиво сказал Макар. – По-разному. Я меньше. Геныч дольше.

– А как сюда попали?

– Я – по глупости. А Генку купили.

– Как это?

– Ген! Поведай товарищу…

Гена поворочался – и начал рассказывать. Говорил он плохо, косноязычно, и рассказ его был довольно бессвязен. Большую часть Симонцев скорее угадал, чем понял.

Геннадию Рудному было не шестнадцать, а всего пятнадцать. Жил он в деревне с дядькой. В повествовании появлялись и исчезали какие-то невнятные бабы, мелькали мужики, в именах которых его слушатель быстро запутался, вдруг возникли продавщица с участковым и почему-то сосед-мотоциклист, роль которого так и осталась туманна. Однако Саня уловил четко, что жизнь у Гены была нелегкая. Он не посещал школу – что в мире Симонцева было совершенно немыслимо – и в основном помогал дядьке по дому, на огороде и с уходом за скотиной. Рассказывая, как он пас деревенское стадо, Гена просветлел. В подробностях изобразил, как они с дядькой отравились метиловым спиртом и чудом остались живы. Потом начал заунывно рассказывать о склочной соседке, которая постоянно «насчет нас звонила». Симонцев напряженно вслушивался, пытаясь из обрывков составить цельную картину.

– Ну а потом эти приехали… А мы с дядькой чот с утра посрались… А чего он, я ему говорил, а он это. Ну, короче, и того. Сговорился он. А я чего? Мне откуда знать? Я Кашпировский, что ли? Выхожу – забрали меня. Очухался – блин, темнотища! А я темноту не люблю. Меня, когда темно, это… И потом башка раскалывается. Эти приходят, ржут. Ну а потом, короче, как обычно все. Ну, ты видел.

– Видел, ага, – растерянно подтвердил Саня.

– А после этого привезли. – Гена кивнул на Илюшина. – Малеха повеселее стало. Хотя тож это. Хуже комара.

– Ты лучше скажи, сколько дали-то за тебя? – насмешливо спросил Макар.

– Да не помню я!

– Брось! Мне-то говорил!

– Отвянь. Чо прилип!

Гена нахмурился и перевернулся на другой бок, показывая, что разговор закончен.

– К нему привыкнуть надо, – вполголоса сказал Макар. Он уселся по-турецки на койке Сани. Если зажмуриться, можно было представить, что они в пионерском лагере болтают в тихий час, вместо того чтобы спать. – Но главное ты уловил, да? Дядька его продал. Не знаю, сколько братья за него дали, Генка каждый раз путается в показаниях. Знаешь, что самое обидное? Он даже видел, как деньги за него передавали. Только не понял, что именно у дядьки купили. А купили-то они – его.

Под его правой бровью Саня разглядел шрам в виде звездочки.

– Чушь какая-то! – Симонцев с силой помотал головой. – Это же… работорговля!

Он никак не мог понять, отчего эти двое, Макар и Гена, так спокойны.

– Ну, видишь, одного сторговали. Тебя прямо на улице похитили.

– А ты?

Макар помрачнел и отмахнулся:

– Со мной совсем по-идиотски вышло. Даже вспоминать неохота.

– А почему братья? – спросил Саня.

– Так они в натуре братья. Старшего, который вторым пришел, Димой зовут. Для нас – Кабан. Младшенький – Стасик. Если по-настоящему – Чума. Только в лицо его так не называй, он обижается. А когда Чума обижается… – Макар вытянул губы трубочкой и покрутил головой. – Ладно, пошли, сортир покажу.

За голубой занавеской оказались унитаз и раковина с ржавым пятном вокруг слива. Саня в каком-то отупении включил и выключил воду, изучил батарею, на которой сушились трико, носки и трусы. У него вдруг громко заурчало в животе.

– Кормежка теперь только на завтрак, – с сожалением сказал Макар. – Пошли, скоро свет отключат.

– Откуда ты знаешь?

Илюшин пожал плечами. Возле своей койки Саня помялся, не понимая, что нужно делать. Ложиться под одеяло было… глупо. Но Гена уже похрапывал, а Илюшин проворно, как обезьяна, забрался по своей лесенке наверх и тоже укладывался, словно вил гнездо. Саня лег не раздеваясь.

И тотчас погас свет, будто за ними наблюдали.

– Макар, – позвал Симонцев. – Макар!

– А?

– Что с нами будет?

Илюшин помолчал.

– Спи, – наконец сказал он. – Завтра во всем разберешься.

* * *

Саню подбросило на постели, словно от удара током. Он не знал, сколько проспал, но свет уже горел. Генка заправлял постель. Выцветшие семейные трусы ниже колена оказались пошиты из той же ткани, что и туалетная занавеска.

– Так,

Симонцев натянул штаны, умылся и встал третьим возле выхода, как в очередь. Дверь открылась, и появился опухший Стасик. В руках он нес картонную коробку.

За ним вошел его брат. На мальчиков он даже не взглянул.

– …повторял четыре раза, – спокойно и размеренно говорил он. – Кто завел, тот и кормит.

– Спа-а-атеньки хочу!

– А я хочу, чтобы ты мне нервы не мотал. Хочешь спать – выпускай малых на волю и дрыхни сколько влезет.

Только тут он словно заметил всех троих, выстроившихся у стены.

– Доброе утро, пацаны.

– Доброе! утро! дядя! Дима! – хором отчеканили Гена и Макар.

– Как ночка прошла? Комары не кусали?

Нестройные смешки были ему ответом. Симонцев молча наблюдал за происходящим.

Прямо на пол, на засаленный ковер Чума поставил коробку и снял крышку. Внутри оказались бутерброды с колбасой, термос, три туристические кружки и миска с чем-то белым, что Саня поначалу принял за сахар.

– Кормление хыщников! – сказал Кабан, сделав упор на «ы». – Ложечку за маму, ложечку за папу.

Услышав про маму, Симонцев вздрогнул, как от удара. Чума уже тыкал ему в лицо ложкой с белым порошком.

– Это что? – не удержался мальчик, давясь какой-то безвкусной жесткой гадостью.

– Скорлупа, – пояснил Кабан. – Чтобы никто не говорил, что я о вас не забочусь.

Саня вытаращил на него глаза.

– Совсем, что ли, серый? – удивился тот. – Это же чистый кальций. Для зубов полезно, для костей. Вы же растущие организмы, понимать надо!

Кабан ушел, только убедившись, что они съели все содержимое миски.

– Ты дежурный, – сообщил Чума и больно ткнул Симонцева в плечо. – После завтрака, понял? Дежурный!

– Понял, – хрипло сказал Саня.

Как только дверь закрылась, ему в нос шибанул подкопченный аромат колбасы – словно открыли заслонку с запахами. Мальчики расселись на полу вокруг коробки, Макар аккуратно разлил чай по кружкам.

Саня схватил свой бутерброд.

– Куда?! – прикрикнул Гена. – Тихо, жди.

– Чего?

Гена распростер над коробкой ладонь, закрыл глаза и пробормотал:

– Будь, моя закуска, свята, крылата, на добро и здоровье богата.

Саня не удержался и фыркнул. Гена мрачно зыркнул на него.

Свежий хлеб, колбаса, сладкий чай… Сане показалось, что у него давно не было такого вкусного завтрака.

– А что за дежурство? – промычал он с набитым ртом.

– В забой пойдешь, Чуме помогать, – отозвался Макар. – Прибрать-начистить-порезать. Все, что дома делаешь.

Саня ничего подобного дома не делал, но решил промолчать.

– А почему он будет в ударе?

– Кто?

– Чума. Ты утром сказал.

– А-а… – Макар помялся. – Ну, новый человек появился. Ему все интересно. Ты, главное, его не зли, понял?

– Дураков нет, – пробормотал Саня.

Илюшин коротко глянул на него с выражением, которое Симонцев не смог истолковать, но продолжать не стал.

После завтрака Чума забрал коробку и вскоре вернулся с длинной веревкой. Она свисала с его локтя, как лассо у ковбоя. Симонцев даже шарахнуться не успел, как вокруг его горла был затянут узел.

Он уставился на идиота:

– Петля? Серьезно?

Чума подергал влево-вправо, и Симонцева мотнуло туда-сюда. Второй конец его мучитель обвязал вокруг собственного запястья.

– Поводок! – громко сказал Чума и осклабился. – Су-учка на поводочке! Ай, дурак, плохое слово!

Саня сглотнул. Он боялся этого жуткого психа до дрожи. Однако показать это было бы постыдно.

Чума подтолкнул его в спину в сторону двери. Саня обернулся на Илюшина, тот ободряюще кивнул напоследок, и дверь закрылась.

Коридор.

Еще одна дверь.

Лестница.

Снова дверь!

Каждую из них Чума поразительно быстро запирал за ними. Симонцев сказал себе, что этого человека нельзя считать неуклюжим. Может, он и идиот, но способен быть и ловким, и стремительным.

Они поднялись наверх и вывалились в просторную комнату.

Больше всего Саню поразили лучи, льющиеся сквозь шторы. Он как будто оказался на дне деревянной шкатулки, которую приоткрыли, и внутрь хлынул солнечный свет.

Глубоко вдохнув, он огляделся.

Первое, что бросилось ему в глаза, – решетки на окнах. Перед входной дверью, за которой, несомненно, находился тамбур, лежал полосатый домотканый коврик. Не хватало только кота.

Ковры на стенах. Продавленный диван в пятнах. Стол под прожженной скатертью, стулья, два деревянных столба, подпирающих крышу, вколоченные в них металлические крючья – зачем? В соседней смежной комнате он разглядел плиту, раковину, нагромождение посуды. Ведра, какие-то тазы, разбросанное шмотье… Чума потянул его за собой, и под ногами скрипнула половица.

Они были в деревенском доме.

– Сюда иди, дурачок! – позвал Чума, дернув веревку.

Симонцев непроизвольно поднял руки к шее, чтобы ослабить петлю. И получил подзатыльник такой силы, что голова у него мотнулась, как у марионетки. Чума предъявил ему ребро ладони.

– Будет тебе урок!

Словно барана на привязи, он дотащил пленника до раковины и сунул ему мочалку.

– Мой!

Следующие три часа Симонцев отмывал посуду, раскладывал одежду, пылесосил диван и ковры, чистил картошку, скреб содой раковину, драил полы… Надо отдать должное Чуме: он оказался терпеливым надсмотрщиком. Его не злило, что приходится по три раза объяснять неумехе, как обращаться с тряпкой и ведром. Но стоило Сане отвлечься от работы и уставиться в окно, Чума вытянул его веревкой по спине. В первые секунды он ничего не почувствовал. А затем между лопатками вспыхнул болезненный жар, словно его ударили не веревкой, а раскаленным прутом.

– Глюпий мальчик, – явно кривляясь, сказал Чума.

Саня промолчал. Он страшно устал, спину жгло, а самое главное – Чума неотступно следовал за ним, что-то бессвязно бормоча. Наблюдал. Иногда начинал смеяться. Кажется, заносил Санины поступки в какой-то ему одному видимый реестр. Время от времени в его взгляде мелькал пугающий интерес – так энтомолог смотрит на редкую бабочку.

Когда настало время обеда, мальчику хотелось только одного: чтобы его отвели в подвал и там закрыли.

– На-а-ада делать еду!

Под руководством Чумы Саня разогрел макароны с мясом, неумело порезал салат. Они погрузили еду в коробку, спустились в подвал, и его оставили с товарищами по несчастью.

– Досталось тебе? – спросил Илюшин.

– Подзатыльник влепил. И по спине огрел веревкой. Больно!

– А, ну это, считай, и пальцем не тронул! – бодро сказал Макар и взялся за вилку.

– Будь, моя закуска, свята, крылата, на здоровье богата! – благословил еду Геннадий, и все приступили к трапезе.

После обеда Симонцева заставили мыть посуду. Когда его вернули в подвал, он без сил повалился на койку и заснул.

* * *

– Ситуационные игры! Ситуационные игры!

Визгливый голос ворвался в его тяжелый сон. В первый миг Саня подумал, что эти слова ему приснились. Чума постоял над

– Сплочение коллектива!

Саня взглянул на Илюшина, и сон как рукой сняло. Макар был напряжен.

Опять будет швыряться кастрюлей?

Вместо этого Чума уселся на ковре, скрестив ноги, и объявил высоким манерным голосом, явно кому-то подражая:

– Начинаем наш марафон!

Макар и Гена обменялись быстрыми взглядами. Оба расположились перед Чумой, на небольшом расстоянии друг от друга. Симонцев последовал их примеру.

– Загадочка! Вы ведь любите загадочки, мальчики?

От этого высокого голоса у Сани мороз прошел по коже. Нет, Чума не кривлялся. Он кому-то подражал.

– Море волнуется раз, – торжественно начал Чума. – Море волнуется два, море волнуется три, морская фигура…

Он широко разинул рот и выжидательно уставился на пленников.

Все молчали.

– Ну! – рассердился Чума.

– Морская фигура, замри, – бухнул Генка.

Чума наклонился и с размаху ударил его по щеке.

– Дурак! Говори, как надо! Море волнуется раз, – начал он уже быстрее и без улыбки. – Море волнуется два, море волнуется три…

– А вот Стасик не волнуется, у Стасика все хорошо, – успокаивающе сказал Макар.

Следующая оплеуха досталась ему. Илюшин поморщился и прижал ладонь к покрасневшей щеке.

– Плохо! У Стасика все плохо! – выкрикнул Чума. – Море волнуется раз, море волнуется два, море волнуется три…

– Морская фигура, замри! – ляпнул Генка.

Даже Симонцев понимал, что говорить этого не стоило.

– А-а-а-а! – заорал Чума, словно пытался перекричать голосистого младенца. – А-а-а! Нарочно выводишь меня, нарочно!

– Я не нарочно! Это игра такая!

– Другая! Другая игра!

– В нее так играют!

– Еще раз скажи!

– Морская фигура, замри!

Бац! Чума двинул ему в ухо, и Гена завопил от боли.

– Морская фигура! – выкрикнул идиот ему в лицо. – Морская фигура!

Гена повалился на пол, зажимая ухо ладонью, и Саня понял, что у них один выбывший. Они остались с Макаром вдвоем.

В этот момент с ним случилось странное. Он разделился, как амеба, на двоих мальчиков.

Первого Симонцева колотило от ужаса. Его обманом затащили в чужой безумный мир. Он не должен здесь находиться. Это просто невозможно, понимаете вы или нет? Приняв это решение, Симонцев номер один, подвывая от страха, закрыл глаза руками и закричал, что больше он в этом участвовать не станет. Ему всего тринадцать, он не обязан играть со взрослыми психами, отстаньте от меня все, ОТСТАНЬТЕ! НЕ ТРОГАЙТЕ МЕНЯ!

Второй Симонцев замер, обдумывая стратегию. Чутье подсказывало, что единственный способ выжить здесь – это принять все происходящее за норму. Здесь живутвот так. Значит, и ему придется. «Прикинься, что ты такой же, как они. Соображай быстро. Не удивляйся. Не ной».

И поскольку Симонцев номер один так и сидел зажмурившись, Симонцев номер два перехватил управление.

Он посмотрел на Макара. Илюшин ловил каждое движение Чумы. Тот вцепился руками в волосы, покачался и снова уставился на них. Глаза у него покраснели и слезились.

– Море волнуется ра-аз, – угрожающим шепотом начал он, – море волнуется два, море волнуется три…

Саня понимал, что теперь его очередь отвечать, но вид катающегося по полу Генки выбил из него остатки идей.

– Четыре, пять, шесть, семь, восемь, десять, – быстро сказал Макар.

В следующее мгновение он тоже свалился на пол, подвывая от боли.

Саня вскочил и попятился.

– Сядь! – не терпящим возражений тоном приказал Чума. – Сядь!

– Сядь на место! – прошипел Илюшин. – Хуже будет, осел!

– Море волнуется раз, море волнуется два, – забормотал Чума, когда мальчик послушался, – море волнуется три…

– Треугольник, – сказал Симонцев и непроизвольно вжал голову в плечи.

– Треугольник? – озадаченно переспросил Чума.

– Фигура такая. Треугольник. Морская. Морская фигура.

Он почти поверил в то, что все получилось. И даже когда Чума замахнулся, это выглядело как попытка напугать его, всего лишь напугать…

А затем снизу прыгнул грязный ковер, и Симонцев ударился об него лицом.

Ему приходилось дважды участвовать в дворовых драках, а еще однажды его не взяла анестезия в кресле стоматолога. Саня был уверен, что знает, что такое боль. Но ощущения, которые он испытал сейчас, не шли ни в какое сравнение с прежними. Он даже не почувствовал облегчения, когда за Чумой захлопнулась дверь.

* * *

– Если он что-то вбил в башку, само оно у него не вылетит, – сказал Макар.

Все трое сидели, прижимая к голове комья туалетной бумаги, намоченной холодной водой. Со стороны они напоминали трех обезьянок. Обезьянки стояли у бабушки на комоде. Саня знал, что это буддийские символы, они означают «не вижу дурного», «не говорю дурного», «не слышу дурного». Ему были известны даже имена обезьянок.

– Кикадзару, Ивадзару, Мидзару, – пробормотал он.

– Ты чего там, колдуешь?

Гена заинтересованно уставился на него. Только теперь Симонцев заметил, что синий кабан на его плече превратился в грязное пятно.

– Ой, татуировка твоя… Что это с ней?

Макар с Геной покатились со смеху.

– Аха-ха! Ты думал, реально наколка?.. – задыхался Макар. – Да я ее ручкой нарисовал! А круто было бы… Сидим тут, как зэки… купола с крестами бьем…

Он вытер слезы и похлопал Саню по спине:

– Это мы от скуки изгалялись. Тебе тоже нарисую, если захочешь.

– У тебя ручка есть?

– И ручка, и карандаш. Утром выдают, вечером отбирают. Кабан бдит.

Симонцев покрутил это известие в голове. Ручка, карандаш… Можно попробовать подать сигнал наружу…

– Записку хочешь написать? – проницательно спросил Макар. – А я давно предлагаю снять с Геннадия кусок кожи, как индейцы делали.

– Я те сниму!

– Свернем в трубочку и отправим с почтовым голубем на материк! – не унимался Макар.

Саня фыркнул. Резь в ухе наконец-то прекратилась, и он познал расслабленное счастье человека, у которого ничего не болит. Спустя несколько секунд все трое уже хохотали.

– Чуме дать конвертик… – сквозь смех выдавил Симонцев. – Пусть отнесет на почту…

– Ха-ха-ха!

– Не, лучше сразу в милицию…

– Хорош ржать, кони, – урезонил Макар. – Чума вернется, и чем мы его порадуем? Не слышу ответа!

Гена сострил:

– Ты глухой на одно ухо, вот и не слышишь.

– Будем глухие на оба, если не отгадаем.

Саня поразмыслил и спросил:

– А раньше загадки были?

– Само собой. Любимое его развлечение. Но попроще.

– Какие?

– Ген, последнюю помнишь?

– «Дети любят молодца, а колотят без конца», – заунывно продекламировал Гена.

– А, точно! Ну, это просто. Сам допетришь?

Симонцев понимал, что настоящая отгадка – «мяч» – не подходит. Но больше в голову ничего не приходило.

– Мозгами-то пошевели!

– Чума! – осенило Саню. – Это сам Чума!

– Молодец, делаешь успехи!

Он даже покраснел от похвалы.

– А до нее?

– «Белая пушинка на руку упала и пропала».

– Снег, – не раздумывая выпалил Саня, и Илюшин изобразил, словно в замедленной съемке, удар ему в челюсть.

– Ты-дыщ! – сказал он. –

Оказалось, что правильный ответ – перья из подушки. Когда-то на глазах Чумы разодрали подушку, и разлетевшиеся перья осели в его памяти.

Макар и Гена стали вспоминать, как они вышли на правильный ответ, и под их болтовню Саня незаметно задремал.

Разбудил его Чума.

– У-у-ужин. Надо готовиться.

Под «готовиться» подразумевалось накрыть на стол, разложить по местам вещи, которые Чума успел разбросать, расправить дорожки, сварить картошку, почищенную утром…

Однако Симонцев начал смотреть на домашний труд иначе. По сравнению с загадочками все, что он делал, было легко и даже приятно. «Все приятно, пока не бьют», – сформулировал он.

Утром он был поглощен страхом, своими переживаниями, новизной всего, что его заставляли делать… Теперь он куда внимательнее приглядывался к Чуме. Симонцев очень удивился бы, если б ему сказали, что путь, на который Гена и Макар потратили немало дней, сам он прошел за несколько часов.

Чума следовал за ним, как хозяин за пуделем. Раздавал указания. Хихикал, отзывался на неслышимые голоса. Бормотал себе под нос. Саня прислушался.

– Шел, нашел, ушел, зашел, – бурчал Чума. – Картошка-ложка-понарошку. Ложка-понарошку! – Он захихикал. – Ложка-морковка. Ложка-кошка… Кошка-свекровка.

Он выстраивал цепочки слов, сбивался, возвращался назад, подбирал новые… «Свекровка» Чуме особенно понравилась, он катал ее на языке, пробовал, облизывался и возвращался снова и снова. Но придумать новые рифмы, кроме кошки с морковкой, не смог, и вскоре начал сердиться. Симонцев съежился и постарался делать все как можно быстрее и незаметнее.

– А-а-а-аковка! – пробовал Чума. – Заковка! Шуковка!

У Симонцева толкались во рту десятки подходящих рифм, но он держал губы плотно сжатыми.

Наконец в дверь позвонили. Вернулся Кабан.

Чума потащил пленника за собой. Он суетился вокруг брата, вешал куртку в шкаф, убирал ботинки, подавал тапочки, а за ним мотылялся на веревке Саня. На него оба брата, казалось, не обращали внимания.

– Жрать хочу, как не в себя, – сказал Кабан, проходя в комнату. – Картошечкой пахнет… Эх, картошечка моя родная! Стас, селедку достань. Да не там, в холодильнике… Суп разогрел? Молодец! Да ладно, сам налью, не переломаюсь… Иди с чоботами разберись.

Чума небрежно набросил петлю на крюк, вбитый в столб, и вышел из комнаты. Где-то он кряхтел, шумел, что-то двигал… Саня не думал об этом. Он смотрел на мужчину, склонившегося над столом.

Огромная сутулая спина походила на валун. Но внутри этого валуна жило движение. Рука Кабана шевелилась как механическая, с жутковатым автоматизмом. Нырок вниз, зачерпнуть, вверх. Секундная задержка – и вновь плавное падение.

Сам Кабан при этом оставался совершенно неподвижен. И еще – уши. Они двигались с такой интенсивностью, словно Кабан жевал ушами. Челюсти его были Симонцеву не видны, он наблюдал за жутким человеком сзади и, видимо, не появлялся в поле зрения Кабана дольше положенного, потому что тот вдруг положил ложку на край тарелки, цыкнул зубом и сказал, не оборачиваясь:

– Дурить, надеюсь, не будешь? Глупостей всяких, типа по башке меня огреть, – не надо.

Саня собрался с духом и вышел на свет. Кабан поднял к нему небритое лицо. Оно было нормальным, абсолютно нормальным: лицо уставшего и проголодавшегося работяги. «Я смогу ему объяснить… договориться…»

– Вы должны меня отпустить, – как можно убедительнее сказал Саня.

– Это почему? – без улыбки осведомился Кабан.

Саня на миг запнулся. В каком смысле – почему? Его серьезно спрашивают или в шутку?

– Это неправильно – то, что здесь происходит! – с силой сказал он.

– Малой, жизнь вообще штука такая, неправильная, – флегматично ответил Кабан, возвращаясь к тарелке.

Саня стиснул зубы.

– Это преступление!

Кабан дохлебал остатки супа, вытер рот тыльной стороной кисти и рассудительно сказал:

– Преступление или нет, это должны решать специальные органы. Милиция там, товарищ следователь, судья… Видишь ты рядом милицию или судью? То-то и оно.

Саня смотрел на него непонимающе. Спокойствие Кабана казалось ему абсолютно необъяснимым.

– Ваш брат – сумасшедший, – сказал он наконец. – Его надо лечить!

Если бы Кабан рассердился, Саня понял бы эту реакцию. Но тот лишь пожал плечами:

– А меня и так все устраивает. – Он, не глядя, сунул мальчику тарелку и махнул в сторону раковины. – С обратной стороны не забудь отмыть. Чему вас только родители учат. Никчемушники вы, бездельники.

* * *

Когда Чума притащил Саню в подвал и снял с его шеи петлю, мальчик рухнул на свою койку навзничь.

– Ну, там чего нового? – лениво спросил Гена. Он сидел, скрестив ноги, и выковыривал грязь из пупка.

Саня молча покосился на него, ничего не сказав.

– С Кабаном, что ли, пообщался? – с неожиданной проницательностью предположил Макар, свесившись со второго этажа.

Симонцев взглянул на соседа.

– Валить нам надо, – с глубокой убежденностью сказал он.

Илюшин отложил листок, на котором что-то черкал, и глаза его заинтересованно блеснули.

– Серьезно? Эх, а без тебя мы бы не догадались. И как же нам, по-твоему,валить?

– Не знаю пока. – Он сделал вид, что не слышит издевки.

– А ты подумай, – вкрадчиво предложил Макар.

Симонцев встал и принялся возбужденно ходить по комнате.

– Да хоть стену ложкой проковырять! – громко сказал он. – Подкоп сделать! Что угодно, только не в заднице шуровать, как вон этот! – Он презрительно ткнул в Гену.

– Э! Не в заднице, чего сразу в заднице! – Тот скомкал содержимое пупка и бросил в его сторону.

– А-а-а, стену ложкой. Ну понятно. Будут еще гениальные идеи, обращайся. Пятое окошко, с двенадцати до часу по будним дням. – Макар, утратив интерес к разговору, отвернулся лицом к стене.

Если бы Симонцев не был абсолютно уверен, что Илюшин при желании выбьет из него душу, а Гена поспособствует, он набросился бы на него с кулаками.

– Я хотя бы что-то предлагаю! – звенящим голосом бросил он.

– Ты не предлагаешь, ты фантазируешь, – мгновенно отозвался Макар. – Воин, блин. С ложкой против бетона.

Саня глубоко вдохнул.

– Я хотя бы воин, – холодно сообщил он. – А вы – ссыкло.

– Чо ты сказал?!

– Тише, Геныч, тише… – Макар повернулся и легко спрыгнул с кровати. Покрутил головой, словно разминаясь перед дракой, и мгновенно оказался возле Симонцева.

Сане стоило большого труда не отступить, видя этот полный холодной ярости взгляд. Он сжал кулаки и тоже шагнул вперед. Теперь они стояли нос к носу, оба злые, готовые к драке.

– Значит, мы ссыкло? – спросил Макар.

– А кто еще? Ссыкло и есть.

Кулак прилетел ему в скулу. Удар был несильным, но Симонцева отбросило назад. Он бессмысленно махнул в ответ рукой. Макар без труда уклонился и выпрямился.

– Ссыкло! – процедил Саня. – Трусы собачьи. Сидите тут, ни фига не делаете.

Второй удар рассек ему губу. У Симонцева осталось

Он слизнул кровь и сплюнул в угол. Так делали старшие мальчишки, и в этом был шик. Но его собственный плевок едва не повис на штанах.

Гена без особого интереса поглядывал на них.

– Вводится новое правило, – растягивая слова, сказал Макар. – Ты начинаешь следить за базаром. А то вони от тебя много, а реальной пользы – с гулькину писю.

Симонцев подумал, не броситься ли на него, но им внезапно овладела апатия. Неистовое возбуждение схлынуло, и стало наплевать и на кровь, и на то, что ему дважды врезали. Он отвернулся и, шаркая, ушел на свою койку. Если бы Гена накрыл его подушкой и принялся душить, Саня даже не стал бы сопротивляться. Его тошнило от происходящего.

Кровать просела, и он услышал голос Илюшина:

– Сбежать отсюда так, как ты предлагаешь, невозможно. Этот подвал – бетонная коробка в земле.

Саня заткнул уши, но это не помогло.

– В подвале три комнаты, включая нашу. Все укреплены будь здоров. Кабан рассказывал, он сам тут все строил. Это, блин, бункер. Может выдержать попадание ядерной бомбы. Опять же, с его слов.

Макар говорил так спокойно, словно не бил только что Симонцева по лицу. Услышав про комнаты, Саня повернулся и уставился на него:

– Откуда ты знаешь?

Илюшин вздохнул.

– Мы совсем, по-твоему, придурки? Я здесь с начала марта. А Геннадий – вообще почти год.

– Не почти, а больше года, – поправил Гена.

Саня забыл о рассеченной губе и ноющей скуле. Он посмотрел на Макара, потом на Гену, потом снова на Макара.

– Больше года?!

Илюшин пожал плечами. У Симонцева вдруг вспотели и резко похолодели ладони. Это было очень странное ощущение. Он непроизвольно вытер их о штаны и сглотнул.

Как это – больше года? Он мог поверить в две недели, в три. Даже в месяц, хотя этот срок казался ему безумным. Но год?! А Илюшин с начала марта… Выходит – три месяца?

Год провести в этой вонючей норе, не выходить на улицу, служить игрушкой для идиота…

Он вскочил, оттолкнул Макара, кинулся в угол, и его стошнило на бетонный пол.

* * *

– Мы думали украсть инструменты, – размеренно рассказывал Илюшин, наблюдая, как Саня отмывает пол. – Ничего не получилось. Кабан – зоркая сволочь, он бдит. А вырубить Чуму, пока его нету – дохлый номер.

– Гена мог бы попробовать, – тихо сказал Симонцев.

– Сам пробуй, – немедленно отозвался тот с раздражением. – Нашел дурака!

Саня поймал предостерегающий взгляд Макара, прикусил губу и принялся полоскать тряпку в ведре.

– Лан, прогуляюсь до сортира. – Гена поднялся. – Вы, это… Никуда не уходите без меня!

Он загоготал, очень довольный своей шуткой, и вразвалочку пошел к занавеске.

– Сбегать надо так, чтобы не поймали, – сказал Макар. – Ты знаешь, что эти козлы сделают с нами за попытку побега?

– Что?

– План должен быть – вот такой верный. – Макар крепко сжал кулак и показал Симонцеву. – И после побега мне лично должно быть лучше, а не хуже, ясно?

Саня непонимающе уставился на него.

– Чего ты вылупился? Ты-то домой побежишь, к мамочке под крыло. А мы куда?

– Не знаю… Тоже домой? – глупо спросил Саня.

Илюшин некоторое время смотрел на него, как показалось Симонцеву, с презрением.

– Это ты Генке скажи, которого продали, как козла.

– Э, слышь, не зарывайся! – донеслось из туалета.

– А у меня вообще дома нет, – добавил Макар. – Мне куда бежать, по-твоему?

– Как это – нет дома? Так не бывает.

Илюшин сухо рассмеялся и отошел.

* * *

Живых людей можно держать как попугайчиков в клетке.

Это было открытие номер раз.

Бывают дети, лишенные дома. Они не выглядят как беспризорники, или цыганята, или те развязные девчонки из интерната, о которых взрослые говорили, поджимая губы: «Неблагополучные». Илюшин выглядел… симпатичным. Чистоплотный. С грамотной речью. Он даже матом почти не ругался, в отличие от Гены. Для Сани Симонцева это был показатель высокой внутренней культуры. И такому подростку некуда идти?

Это было открытие номер два.

Его, Саню, можно бить просто так, и никого за это не накажут.

Это было открытие номер три.

Открытие номер четыре: с содой посуда отмывается лучше, чем с мылом.

На следующий день все повторилось: и петля на шее, которую его товарищи по несчастью пренебрежительно называли шнурком или хомутом, и ведро с мокрой тряпкой, и чистка овощей. Но главное – загадочки. Чума не желал играть вподвижные игры,он желал сплочения коллектива. От этого выражения у Сани мороз бежал по коже. Представлялось, что в финале этого сплочения их троих просто слепят друг с другом, как пластилиновый ком, и наружу будут торчать переломанные руки и ноги.

Море волнуется раз, море волнуется два, море волнуется три…

Они перебрали кучу вариантов, и все оказались неверными. Один раз показалось, что угадали, – когда Макар в сердцах брякнул: «Морская фигура, какая ж ты дура!» и Чума начал тоненько хихикать. Хихиканье переросло в смех, он повалился на ковер, тыча пальцем в Илюшина и восторженно повторяя: «Ду-у-ура! Ду-у-ура!» Но затем перестал смеяться, сел и заорал, что ругаться плохо, они плохие мальчики, а плохих мальчиков наказывают…

Все это время Сане казалось, что ответ где-то рядом, летает, издевательски ухмыляясь, как невидимый Чеширский кот. Чума разозлился всерьез. Он толкал их, лягал, а Гену повалил на пол и занес над его головой огромный кулак. Рудного спасло от увечья только то, что Илюшин заорал сзади: «Не отдадим Курилы японцам!», и Чума обернулся в изумлении. Все уставились на Макара, а тот сказал как ни в чем не бывало: «Морская фигура, береги Курилы». Чума нахохлился, но отошел от перепуганного Гены и снова плюхнулся на ковер.

Но он был на взводе. Морщил нос. Почесывался. Скалился, как рассерженная обезьяна.

– Море волнуется раз! Море волнуется два! Море волнуется три!

«Ложка-понарошку, – вспомнил Саня. – Ложка-свекровка».

– Морская фигура, умри! – выпалил он.

Чума озадаченно уставился на него и вдруг расплылся в довольной улыбке.

– Да-а-а… Саня хороший!

Станцевал какой-то дикий танец и ушел, распевая: «Морская фигура – умри! Морская фигура, умри-и-и!»

– Блин, пронесло! – Макар плюхнулся на койку.

– Меня чуть реально не пронесло, – простонал Рудной. – Чума прям лютует! Сволочь, контуженый.

– Может, таблетки не выпил… Сань, ты крут! Как догадался?

– Да он рифмы бормотал. – Симонцев не чувствовал ни торжества, ни радости, только усталость пополам с облегчением. – Кошка-мошка, речка-печка… Надо было мне раньше сообразить.

Но на следующий день этот прием не сработал. Чума снова пришел с загадочками.

Он сидел

Симонцев пытался угадать, что доставляет Чуме удовольствие. Бить их? Кажется, нет. Он приплясывал от радости, услышав правильный ответ. Но жалости к мальчикам он не испытывал. Саня старался не думать, что случится, если они не отгадают очередную загадку.

– Белая вата плывет куда-то! – провозгласил Чума и уставился на них, прямо-таки сияя. – Белая ва-а-а-ата! Плыве-от! Какая отгадочка?

Все трое переглянулись.

Гена открыл рот, чтобы ответить, но Макар предостерегающе качнул головой. «Как пить дать, собирался ляпнуть про облако», – с неожиданной злостью подумал Саня. Он успел убедиться, что инстинкт самосохранения у его сокамерника развит плохо. Гена провоцировал Чуму, сам того не подозревая. Но расплачивались-то за его тупость все трое.

– Дай подумать, Стасик… – Макар приставил указательный палец ко лбу.

Это выглядело так смешно, что Саня чуть не рассмеялся, хотя спина у него вспотела от напряжения. Илюшин обладал удивительной способностью разряжать обстановку. «Белая вата, да еще и плывет…»

– Воздушный шарик? – рискнул Симонцев.

– Не-ет! – возмутился Чума.

– Сахарная вата упала? – отбил подачу Макар.

Чума уставился на него с тревогой в выпученных глазах.

– Упала? Почему упала? Отобрали? Драчуны мальчишки? Побили?

– Нет, Стасик, нет! Никого не побили! Все хорошо!

Но ничего уже не было хорошо, потому что Чума начал отмахиваться от воображаемого врага кулаками, а бежать было нельзя, на бегущего человека тот реагировал, как хозяйка на таракана… В конце концов Чума выскочил из комнаты, взбешенный их тупостью и ревя, как раненый бык.

Больше всех в этот раз досталось Гене. Когда остановили текущую из носа кровь, Рудной прогнусавил, прижимая к переносице влажное полотенце:

– Сволочи вы… Я даже слова не успел сказать…

– Да ты «облако» собирался выдать!

– И чо? Может, и правильно!

– Он бы нас вообще по стенке размазал, как клопов! – сердито сказал Симонцев.

Он сел на койку, потирая ноющее предплечье.

– Белая вата плывет куда-то… Может, это самолет?

– Да я те говорю, облака, – гнул свое Гена.

– Самолет надо попробовать!

Макар негромко засмеялся.

– У него логика идиота, а вы нормальные ответы даете.

– Ну дай свой, раз такой умный! – обозлился Гена.

– Допустим, это псих под феназепамом.

Саня и Генка замолчали, осмысливая услышанное.

– А вата здесь при чем? – хором спросили они.

– Да потому что мозги в голове как вата!

После минутной тишины Гена выразился в том духе, что Илюшин слишком умный, а Саня просто сказал, что Чума до таких сложных построений не додумается никогда в жизни. Он не стал добавлять, что было бы очень интересно узнать, как до них додумался сам Макар. За каких-то два дня Симонцев кожей прочувствовал смысл дворовой заповеди «фильтруй базар».

Он лег, закинул руки за голову и мгновенно заснул. Во сне он был белой облачной ватой и улетал через открытую форточку.

* * *

Дежурным после обеда опять назначили его. Чума был раздражен, то и дело дергал за веревку, а когда Саня огрызнулся, без лишних разговоров двинул ему в ухо. Саня уклонился, и тогда его схватили за волосы и помотали его головой, как редиской, которую отряхивают от земли. Было не столько больно, сколько унизительно. Хотя и больно тоже.

Зато Симонцев сразу оценил выгоду короткой стрижки. «А Макар еще чуб зачем-то оставил», – подумал он, когда обозленный Чума выпустил его и потребовал извиниться.

– За что это? – удивился Саня.

– Извинись! Ты сказал, я дурак!

– Я сказал, ты веревку дергаешь попусту, как дурак!

– Плохие слова! Проси прощения!

– Это ты должен просить прощения! – На Симонцева от боли и злости нашел стих противоречия.

Чума так удивился, что даже веревку отпустил.

– Я-а? За что?

– Ты… ты… Ты загадочки свои загадываешь, а подсказок не даешь! У сложных загадок всегда есть подсказки!

Эта новая мысль Чуму огорошила. Он надул губы.

– Чего-о-о это!

– Того! – Саня почувствовал, что он на верном пути. – Ты придумал сложное, а потом только издеваешься, когда мы отгадать не можем. Это разве честно? А? Скажи, честно? Хорошие мальчики всегда честные!

Чума поковырял пальцем в носу и спросил, какие должны быть подсказки.

– Ну, что-то про тот предмет, который ты загадал. Белая вата – она какая еще? Может, теплая? Или прозрачная? Почему она плывет? Ее река несет? Может, это лодка на реке?

– Лодка белая не бывает! – опроверг Чума.

– Если ее из берез срубили, то бывает! – нашелся Симонцев. – Березы – они же белые! Может, ты березу загадал?

– Не-е-е!

– Тогда нужны подсказки, – твердо сказал Саня.

Он даже дышать перестал, когда Чума задумался. Не потому, что ждал конкретного ответа… Черт бы с ней, с белой ватой! Но, кажется, у него получалось договариваться с идиотом. Тот его слушал! Если он найдет с ним общий язык… Это будет как управлять горой. Или медведем.

– Белая вата иногда воняет, – неохотно уронил Чума. – Дима ругается тогда сильно. Злой становится.

У Симонцева случилось озарение: он понял отгадку. Но ему хватило ума сдержаться и изобразить на лице растерянность.

– Не знаю… Надо еще помозговать! Расскажу Макару с Геной твою подсказку. Будем втроем думать. Твои загадки очень сложные и очень интересные. Никогда таких не слышал.

Он надеялся, что от похвалы Чума расцветет. Но на рыхлом лице ничего не отразилось.

– Вытира-а-ай! – приказал тот и ткнул пальцем в полотенце и тарелки.

* * *

– Это носки! – выпалил Саня, когда его вернули в подвал. – Белая вата плывет куда-то – это носки Чумы!

Макар и Гена оживились.

– Да ну!

– С чего ты взял?

– Он мне подсказку дал: иногда воняет! А носки у Чумы белые!

– А чего это они плывут-то? – засомневался Гена.

Макар рассмеялся и потер ладони:

– Да он же их руками в тазу стирает, как енот!

– Ага, точно! – Симонцев просиял. – Только нельзя ему сразу правильный ответ называть. Он тогда перестанет давать подсказки. Давайте на первый раз все ответим какую-нибудь ерунду.

– Чтобы азарт в нем поддержать, разумно, – одобрил Макар.

– Только чур я правильный ответ даю! – Гена лениво поднялся и пошел ковырять щель в стене. – А то он меня чуть не угробил.

Все вышло, как они задумали. Оттого, что он верно предсказал поведение Чумы, Саню охватило ликование.

– Где наблатыкался дебилов укрощать? – весело спросил Макар.

Саня не стал раздувать щеки и честно признался, что просто закусил удила от злости и ему повезло.

– Все равно круто, – сказал Макар. – А насчет «повезло»… Я, в общем, понял, что фарт – это тоже

– Фарт?

– Ага. Удача. У меня однажды история приключилась: хозяин пришел. А я в его квартире. Без спросу. Сначала думаю: все, хана. Хорошо если ментам отдаст, а вот если сам решит поучить…

– Поучить? – непонимающе переспросил Симонцев.

– Ну, такие уроки, когда кровью потом ссышь три недели и разогнуться не можешь.

Услышав последнюю фразу, Гена вдруг радостно заржал. Макар тоже ухмыльнулся, словно речь шла о пустяке.

– Входит хозяин – а я кидаюсь к нему, реву, вроде как от радости, и взахлеб говорю, что забыл дома ключи, пытался с балкона лестничной площадки перелезть на свой, сорвался и чудом зацепился за его балкон. Трясло меня, знаешь ли, вполне натурально! А он – мужичок такой, вроде пенсионер, но крепкий. Наверное, военный. Отругал меня, пообещал чаю налить… Он с чайником возился, а я ноги сделал, пока он не очухался и не вспомнил, что квартира-то у него без балкона!

Илюшин подмигнул Симонцеву, и тот рассмеялся. Часть обстоятельств рассказанной истории была темна и загадочна, но он решил не вдумываться.

– Я, конечно, Смоктуновского дал по максимуму, – уже серьезно продолжал Макар. – Но и фарт со счета нельзя сбрасывать.

– То есть ты типа фартовый? – лениво спросил Гена.

– Был бы фартовый, я бы здесь не оказался. Но иногда везет по-крупному, как тогда. С тобой, кстати, Сань, я считаю, нам тоже повезло.

– А кто-то до меня уже попадал сюда?

Илюшин покачал головой. В этот момент Симонцев поймал взгляд Гены. Рудной как будто собирался что-то сказать, но передумал и отвернулся к стенке.

* * *

Хуже всего было по ночам. Снилось, что распахивается дверь и входят мама с папой. Иногда сон был так реален, что Саня даже чувствовал запахи. От мамы пахло духами, от папы – дубленкой. Они вбегали веселые, краснощекие с мороза, подхватывали его, будто ничего не случилось, и начинали кружить. Потом тащили за собой – и все втроем бежали, бежали бесконечными коридорами. Бег родителей был беззаботным, а Санин – тревожным, как у загнанного зверя. Он постоянно оборачивался, кричал им, что Чума догоняет, надо поторопиться… Но его никто не слушал. Понемногу папа с мамой отдалялись, и он оставался один, в сумраке, долго хранившем их оживленные голоса.

Он ждал, что придут родители и заберут его. Потом сообразил, что мама с папой не могут здесь появиться. Приедет ОМОН. Дверь слетит с петель. Ворвется группа в масках. «Всем лежать! Руки за голову!» «Стойте, здесь дети!» Генка обязательно крикнет какую-нибудь тупость – типа, какой я вам ребенок, у меня уже две бабы было… Что-нибудь такое. Потом они пойдут к выходу, а наверху будут валяться, раскорячившись, Кабан и его омерзительный слабоумный братец. А если Чума начнет визжать, ему прикладом двинут по морде.

Саня отчетливо видел этот приклад, врезающийся в безволосый жирный подбородок Чумы. «Мальчики спасены», – говорит кто-то мужественный в хриплую рацию. А снаружи уже поджидают журналисты с телекамерами.

Он так отчаянно этого ждал, что каждый раз, когда за дверью оказывался Чума, испытывал искреннее изумление. Когда же, когда? Его же должны искать! Весь город стоит на ушах! Везде развешаны его портреты. Вместо потерявшихся собак на каждом столбе – Александр Симонцев. «Вознаграждение за любые сведения гарантировано». Потом он начинал вспоминать, что у бабушки слабое сердце, и содрогался: а вдруг бабушка умерла? И она никогда не узнает, что его спасли…

Мысленно он уже был на свободе. Просто реальность по какой-то необъяснимой причине отставала от воображения. Но это отставание должно быть совсем недолгим! Еще один, максимум два дня – и раздастся: «Всем лежать, руки за голову»…

Днем он возвращался в действительность и осваивался в ней.

Их подвал, вернее, камера именовалась шахтой. «Лучше в шахте день, чем в забое час», – говорил Рудной, и первое время Саня не понимал, что это значит. Забой же и есть в шахте! Но потом разобрался.

«Забоем» называлась работа по дому. «Кого сегодня в забой, ну?» – спрашивал по утрам Макар, как будто это они решали. Тут же заключался спор, кого выберет Чума, и проигравший огребал щелбан.

«Верхний» дом был банкой, иногда – котлом. «Почему котел?» – поинтересовался Саня. Илюшин взглянул на него снисходительно: «Потому что там черти, ясно?»

Новые понятия образовывались мгновенно, иногда на его глазах. Однажды Саня оговорился и вместо «Чума придет с загадочками» сказал: «Чума придет с подарочками». «Санта-Клаус, блин!» – немедленно отозвался Макар, и на некоторое время Чума стал Сантой.

Иногда шахта превращалась в базар. Возможно, потому, что делать здесь было нечего, кроме какбазарить. А может быть, и нет. Как-то шахту окрестили теремком, потому что Макар, когда выключили свет, вдруг сказал таинственным голосом:

– Тук-тук!

– Кто там? – неуверенно отозвался Саня.

– Я – Макарушка-норушка, – задумчиво сказал Илюшин и тягучим голосом Чумы продолжал: – Я-а – дебилушка-братушка…

Саня и Генка захихикали.

– Я – упырь Дима, кол мне в грудину… Я – Геннадий, судак в маринаде!

Тут уж засмеялся только Симонцев.

– Я – Санек, с глазами пенек! – подытожил Макар, и Рудной удовлетворенно заржал.

После этого дня три называли камеру теремком, а затем «теремок» закрепился за сортиром, а их подвалу вернули старое прозвище.

После загадки про носки Чума на некоторое время унялся. У него хватало и других игр. Вышибалы, «светофор», «веревочка», «скакалка», которая имела к привычным прыгалкам отдаленное отношение… Редкое понятие, попавшее в голову Чумы, сохраняло первоначальный смысл. Словно пропущенные через мясорубку, они вылезали наружу обрывками прежних значений, из которых слеплялось нечто новое, уродливое и маловразумительное.

На пятый день заключения Симонцев впервые услышал, как Чума бредит.

Макар с Геной называли это гоневом. Гонево оба ненавидели едва ли не сильнее загадочек, и долгое время Саня не мог понять почему. Чума всего лишь спускался к ним в подвал, усаживал их перед собой и заводил рассказы. Это были бессвязные повествования. Больше всего они напоминали сель. Еще маленьким Саня увидел репортаж по телевизору. Грязевой поток несся, то выбрасывая наверх коричневую струю, то играючи подкидывая камни, и вдруг из пенистой бурой массы высовывался, будто подпрыгнув, целый шкаф, капот машины или острый лодочный нос. Остатки человеческого быта, жалкие и страшные.

Среди ахинеи, которую нес Чума, временами прорезались связные воспоминания. По ним, как по фрагменту археологических раскопок, можно было восстановить целый образ. Так постепенно Саня узнал, что у Чумы была мать, которую он хорошо помнил, и злой отчим; что его отдали в интернат, когда ему было около шести; что вместе с братом

Но однажды Чума начал гнать во время уборки. Саня ползал с тряпкой, отмывая пол в кухне. Шваброй пользоваться не разрешалось. Швабра – для лентяев, это он твердо усвоил.

Чума развалился на стуле и уставился в окно.

– А я тоже пол отмывал, – доверительно сказал он. – Стасик хороший, Стасик умелый. Руки умелые, во! – Он покрутил перед лицом, как чужие, большие вялые ладони. – А потом он говорит: пойдем, надо помогать. Стасик всегда помога-ает. Да-а! Помога-а-ает! А тот пищит. Чего он пищит? Раньше надо было пищать! Птенчики пища-ат, а он разве птенчик?

Чума задумался, склонив голову набок, и несколько раз прошептал: «Пте-енчик, птенчик». Саня покосился на него, не прерывая своего занятия. Чума смотрел перед собой широко раскрытыми глазами.

Саня решил, что на этом бормотание закончено, как вдруг тот недовольно сказал:

– А потом с лопаткой заставил играть. Любишь играть с лопаткой? Я не люблю. Плечики болят. А он говорит: давай, кидай, надо кидать. Я кидал, а он ругался! Землица ро-одная, красная, сладкая! А кушать-то нельзя! – Чума сделал движение, словно размазывал что-то вокруг рта. – Птенчик в гнездышке, свернулся… Ямка-то глубо-окая. Землю бросаем-бросаем, бросаем-бросаем, бросаем-бросаем… Плечики больно! Земличку нельзя кушать, я лизнул, а нельзя было! Бросали-бросали, бросали-бросали, бросали-бросали…

Голос Чумы опустился до шепота, он зажмурился и, кажется, впал в подобие транса, напевно повторяя одно слово. Симонцев замер с тряпкой в руках, не в силах оторвать от него взгляда.

– Бросали-бросали, бросали-бросали… А птенчик-то раз – и пошевелился!

Чума открыл глаза и с нажимом повторил:

– Пошевелился!

У Сани онемело лицо. Он пытался отвести глаза от Чумы, но мог только смотреть, как тот облизывается и настойчиво шепчет: «Гляди, гляди, пошевелился!»

– Оно живое! – вдруг выкрикнул Чума в полный голос. Взвизгнул и схватился за щеку. – Ай, ай! Зачем сказал плохое, дурак! Там нету никого! Кидай землицу, а будешь плохое говорить, плохое и случится, слыхал такое, дурачок? Все нормально, Стасик, нормально делай – нормально будет! Я нормально делаю? Хорошо делаешь, Стасик молодец, только если будешь трепаться, у тебя язык отсохнет, а без языка землицу кушать не сможешь и мороженку лизать.

Чума вывалил язык с белым налетом и осторожно прижал его зубами.

– Мо-во-ве-ное, – мечтательно прошамкал он.

Саня заставил себя отвести взгляд. Руки тряслись, сердце подпрыгивало.

Чума притих у него за спиной, а потом пришел Кабан и сказал, что вода в ведре грязная, давно пора поменять, чего ты грязь-то по полу размазываешь, вредитель.

* * *

К распорядку он привык быстро. Утренний подъем, завтрак, затем работа по дому. Чума мог заставить его трижды мыть полы или бессмысленно протирать тарелки. Затем обед. Сон. Игры с Чумой. Уборка. Ужин. Разговоры с сокамерниками. Отбой.

Если дежурство в забое выпадало кому-то другому, Симонцев болтал с Макаром или дремал. Он вообще стал очень много спать. Быть может, его организм пытался восполнить сном недостаток питания: кормили их хоть и регулярно, но скудно. А яичной скорлупой сыт не будешь. Его клонило в сон в любую минуту. Сны эти постепенно стали невыносимы, потому что были про дом и несбывшееся.

Снилось, что он никуда не пошел в тот пасмурный день. Выходил в магазин за хлебом, встречал соседку, но не отправлялся по ее просьбе в соседний район, чтобы в местных «Промтоварах» купить какой-то непонятный инструмент для закрутки банок с вареньем, которым она будет их же угощать зимой, а отказывался. Не брал у нее деньги. Не прятал их в кармашек куртки на молнии. Проходил мимо добрейшей Ирины Ильиничны, сделав очень занятое лицо, покупал батон в своем продуктовом и возвращался домой. Во сне он ложился на ковер и смотрел на свои обои в мелкий цветочек. Стены покачивались вокруг него, словно влекомые течением. Саня качался вместе с ними и был абсолютно счастлив.

Или мама возвращалась раньше и объявляла, что они пойдут вместе. Он шел, держал ее за руку и иногда зажмуривался, не веря, что все хорошо.

А потом раздавалось «рота, подъем» – и он открывал глаза среди цементных стен.

На пятый или шестой такой сон он не выдержал и позорно разрыдался в туалете. Генка молча протиснулся мимо него и стал как ни в чем не бывало чистить зубы. Тотчас рядом материализовался Макар, незаметно оттер Гену, полуобнял трясущегося Саню за плечи и вывел в комнату.

– Пральна, очередь надо соблюдать, – вслед им сказал Гена: кажется, пошутил или пытался разрядить обстановку.

Симонцев скорчился в углу и рыдал в скрещенные руки, а Илюшин рядом с ним бормотал что-то успокоительное. Когда Саню понемногу отпустило, он стал разбирать, о чем ему говорят.

– …Люди вроде неплохие, но чем-то я им не глянулся, и дали заднюю, – рассказывал Макар. – На третий раз я уже качественно свалил, чтобы вообще концов не нашли. В принципе, хитростей немного, но только если время летнее. Если сдернул зимой или поздней осенью – гиблое дело. Ночевать-то где-то надо, так? В парке на лавке не поспишь. На вокзалах все разобрано своими, надо выходы иметь. А люди, с которыми ночуешь, должны быть, знаешь, проверенными. Иначе…

Саня поднял мокрое распухшее лицо.

– Что «иначе»?

– По-разному бывает, – сказал Макар, не глядя на него.

– Изобьют?

Гена из туалета одним грубым глаголом обозначил, чем чревато нахождение ночью с несколькими незнакомцами рядом. Саня дернулся и в ужасе уставился на Илюшина. Тот мотнул головой:

– Я везучий. Но, знаешь, видал и тех, кому повезло меньше. Наше счастье, что у Чумы от таблетосов стабильно на полшестого.

– Прям твердо уверен? – высунулся Гена. – Проверял, что ли?

– Предполагаю. Ты, часом, не нарываешься, а, Грудной?

Когда Макар заговаривал тихим голосом и называл Гену прозвищем, даже лампочка как будто начинала светить тусклее. Гена предпочитал конфликт не обострять. Был он в полтора раза крупнее Илюшина, но драки явно опасался. Он притих, пробормотал что-то о людях, которые шуток не понимают, и снова скрылся в сортире.

– В общем, я что сказать-то хотел… Когда меня вернули, я ревел, наверное, неделю. Потом отцу письма пачками стал писать. Воровал деньги у воспиталок, на прогулке делал ноги до почты, там уже заготовленное письмо в конверт опускал, марку наклеивал и отправлял…

– Кому? – не понял Саня.

Илюшин усмехнулся:

– На деревню дедушке. Серьезно. Я же адреса не знал. Думал, раз его по телевизору крутят, значит, в Останкино точно знают, где он живет. Туда и отправлял: «В Останкино,

Из-за шторки высунулась красная рожа Гены.

– Погодь, я не понял: кто у тебя папаша-то?

Макар равнодушно назвал фамилию, и Гена присвистнул. Саня уставился на Илюшина во все глаза.

– Слушай, а ведь реально похож…

– Вот уж странная история: сын на отца похож, – съязвил Макар. – После того как дошло, что никто моих писем не читает, снова ревел, но уже поменьше. А потом сдернул окончательно.

Он замолчал. В туалете лилась вода, но Гена внимательно дышал из-за шторки.

Симонцев понял, что эту часть истории своего товарища Рудной не знает. Хотя они вместе провели куда больше времени, чем с ним.

Макар поудобнее устроился рядом. Они сидели плечом к плечу и молчали.

– А потом, когда сдернул? – шепотом спросил Саня.

– К ворам прибился, – сказал Макар. – Опять повезло, можно сказать.

– К ворам – это в тюрьму, что ли?

Илюшин покосился на него и усмехнулся. Симонцев остро ощутил ничтожность своего жизненного опыта.

Его учили, что воровать – это плохо. Бабушка с презрением говорила об одной из соседок по даче: «Ворье», – и не здоровалась с ней. Пацана классом старше, который попался на том, что тырил мелочь в раздевалке по карманам, отчислили из школы. А теперь Макар говорит, что ему повезло…

Саня вслух расписался в своем непонимании происходящего.

Илюшин поднялся:

– Отпустило тебя? Тогда надо постель заправить. Через пять минут завтрак.

Как всегда, время он определил совершенно точно.

Снова скрипела на зубах измельченная яичная скорлупа, снова они по очереди дежурили, а между дежурством и играми слонялись без дела по шахте или рисовали друг на друге татуировки. Лучше всего Илюшину удавались животные. Правда, не всегда можно было определить, кого именно изобразил Макар. Но характер в этих каракулях читался на удивление ясно. От нечего делать Илюшин стал учить и Саню. Надо сказать, больше ржали, чем занимались делом. В конце концов оба признали, что Симонцев – художественная бездарь.

Но между дежурствами и измывательствами Чумы он теперь шаг за шагом, постепенно узнавал от Макара его историю до того, как тот попал к братьям.

Симонцеву открывался новый мир. Мир этот существовал параллельно его собственному. О многом он знал и раньше. Но по-настоящему понимать начал только сейчас.

Макар жил с ворами, на воровской малине. Как он попал к этим людям, Симонцев так и не узнал. От них Макару и достался шрам в виде звезды. Он раз шесть принимался рассказывать о его происхождении, и каждый раз это было новое повествование. Глядя на обиженное лицо Сани, он лишь беззаботно посмеивался и отшучивался, приговаривая, что в жизни должно быть место двум вещам: подвигу и вымыслу.

А вот о своем быте при ворах Илюшин рассказывал спокойно, со скупыми деталями.

Главным в их житье-бытье был дед Артур – старый бородатый авторитет, отсидевший двадцать лет. Илюшин отзывался о нем с большим уважением. При Артуре крутился молодняк. Люди приходили и уходили, но постоянных, живших бок о бок с Макаром, было всего трое.

– Как их звали? – спросил Симонцев.

– Лысый, Рваный и Мочёный, – с серьезным лицом ответил Макар, но взглянул на Саню и засмеялся: – Шучу! Серега, Костя-химик и Ваня Беленький.

– Почему Химик?

– Наркоман, – объяснил Илюшин. – Дед Артур его вылечил. Запер в сарае, где раньше держали коз, посадил на цепь, как собаку, и только еду ему туда носил. Сам все делал, нас не подпускал. Говорил, что Костя либо помрет, либо вылечится. Если вылечится, то и славно. А если помрет, тоже хорошо, потому что лучше умереть, чем жить торчком. Нариков Артур презирал. Говорил, они душу обменяли на наркоту. У всех есть душа, даже у самых пропащих забулдыг, а вот у наркоманов – нету. Когда Костя из сарая вернулся домой, я его сначала даже не признал. Тощий, шатается, разве что насквозь не просвечивает. И тихий стал, молчаливый.

После разговоров с Макаром становилось спокойнее. Прошлый мир Сани Симонцева постепенно расплывался и отдалялся. Про родителей он не переставал думать, но мысли эти утратили остроту и превратились в тихий болезненный аккомпанемент, как если бы у него постоянно ровно ныло сердце. Они продолжали сниться ему, но во снах все меньше были похожи на себя настоящих.

С бабушкой и вовсе произошло что-то странное. Она превращалась в персонажа книги или даже мультфильма, наделенного одной-двумя характерными чертами. Он помнил малиновое варенье. Деревянную ложку, которую можно было облизать. Что еще? Очки. Две пары: для дали и для близи. Ее презрение к ворам. Но однажды, когда Саня вспоминал о ней, ему в голову закралась предательская мысль: да что бабушка понимала в жизни? Макар утверждал, что честность могут позволить себе только благополучные. «Если у тебя дома мать больная лежит и деньги нужны на лечение, пойдешь да украдешь. Что еще остается? А бабушка твоя никогда в нужде не жила».

Саня не знал, жила бабушка в нужде или нет. Это вообще была новая для него постановка вопроса. Когда он признался в этом Макару, тот засмеялся.

– Ну вот помнишь, ты про комнату свою рассказывал? Она у тебя отдельная. Сколько квадратов? Шестнадцать, надо полагать? А то и двадцать?

Симонцев понятия не имел, сколько в его комнате «квадратов». Просто комната: просторная, светлая. Возле письменного стола шкафчик для коллекции машинок – мама называет его глупым магазинным словом «витрина», – а чуть дальше шведская стенка.

Илюшин спрашивал: автомобиль есть в семье? А на даче зимой жить можно? Бабушка как дачу греет: печку топит или вентиль на газовом баллоне поворачивает? Мясо у вас сколько раз в неделю на обед? А фрукты зимой какие покупаете?

За этими простыми вопросами Сане открывалась жизнь, где у людей не было своих машин, на которых они под песни Высоцкого гоняли до дачи и обратно; не было не то что своей комнаты, но часто и дома; жизнь, где люди пили, кололись, нюхали всякую дрянь. Не то чтобы он не знал об этом раньше… Его никак нельзя было назвать рафинированным мальчиком. Но он никогда не задумывался всерьез, как много у него в действительности имеется.

Вернее, имелось.

Прежний Саня Симонцев, тот, номер один, тоже отдалялся, как бабушка. Превращался в двухмерную картинку из детской книги. Иногда, оглядываясь на себя, он не мог поверить, что действительно испытал сильнейшую обиду, когда на Новый год ему подарили велосипед вместо скейта. Или что всерьез обозлился на своего приятеля Валю Анкудинова, сбежавшего

Например, что тебя за целый день ни разу не ударили.

Или что у Рудного расстроился желудок и из сортира после него вонища – аж глаза режет.

Как-то Саня признался Макару:

– Я однажды подслушал разговор мамы и бабушки. Мама жаловалась, что они с папой пытались завести второго ребенка, но не получилось. Бабушка ее утешала. И я так разволновался! – Он криво усмехнулся, но Илюшин слушал без улыбки. – Такое чувство было, словно меня хотели заменить на какого-то другого мальчика, просто не получилось.

– А точно мальчика? Может, они девочку хотели?

Саня покачал головой:

– Мама говорила, что папа мечтал о втором парне.

– Это ты зря, – сказал Макар. – Круто же, когда братики-сестрички. Мои-то все вместе с мамой…

Он осекся, уставился в пустой угол и через некоторое время ушел на свою койку.

Гена прислушивался к их разговорам, но участия не принимал. Зато иногда заводил свои собственные рассказы о прошлом. Были они почти так же неразборчивы, как выступления Чумы. Слушать Рудного было совсем неинтересно. Коровы, дядька, водка, бабы… Скабрезные подробности Гена вываливал в большом количестве, но они были так однообразны, что эта часть его историй быстро потеряла всякую притягательность.

Он был мало чувствителен к боли. Про их заключение в подвале говорил так: «Работать не заставляют – и ладно!» Симонцев, каждый день убивавшийся наверху под присмотром Чумы, долго не мог понять, что это значит, пока Макар не разъяснил, что домашний труд сильно отличается от работы в крестьянском хозяйстве.

– Кстати, у Кабана и свиньи есть, ты в курсе?

Свиньям суждено было сыграть важную роль в жизни Симонцева, но он об этом не догадывался. Даже известие о свинарнике стало для него новостью.

– Геныча туда гоняли как-то раз. Ген, сколько их там?

– Парочка! – отозвался Рудной. – Хряков нету, только свинки. Эх, дядька пятерых держал. Наверно, и щас держит.

Гена начал рассказывать, как они забивали свинью, но Симонцев перебил:

– Подожди, то есть тебя на улицу выводили? Зачем?

– Не на улицу. Во двор. Двор крытый, там свинарник. Чума обычно сам навоз убирает. А тогда руку зашиб, что-то у него в плече распухло… Я за него лопатой махал и корм им задавал.

– Чума рядом стоял?

– Не. Запер меня и в дом ушел. Жратву свиньям вынес.

– А вокруг что ты видел?

– Сарай, – непонимающе сказал Гена. – Что еще-то вокруг свиней бывает, сам как думаешь?

– Макар, тебя в свинарник гоняли?

– Не-а. Уж я бы там все рассмотрел, не сомневайся. А Гена свинью обихаживал, ему не до побегов было.

Рудной обиженно проворчал, что не обихаживал, а щеткой почистил, хрюшки такое любят… Но Макар и Симонцев его уже не слушали.

– Он его там одного оставил, въезжаешь? – возбужденно сказал Саня. – Этот сарай – он хорошо укреплен, как думаешь? Или можно доску вынуть и сбежать?

Об устройстве сараев у него было самое смутное представление.

– Доску ты, положим, не вынешь, она приколочена, – рассудительно сказал Илюшин. – Но вообще осмотреться бы там не мешало.

Эта возможность выпала раньше, чем они предполагали.

* * *

После того как Саня убедил Чуму в необходимости подсказок, жизнь его изменилась. Не только в том, что их меньше били. Отныне его не оставляла мысль, что с Чумой можно договориться.

Мама учила, что можно найти общий язык с кем угодно, даже с последним гопником из подворотни. Симонцеву никогда не приходило в голову спросить, как часто самой маме приходилось иметь дело с гопниками.

– В конце концов, Чума ведь тоже человек, – сказал он Илюшину.

Макар покачал головой. Почему-то эта идея не вызвала в нем ни малейшего воодушевления.

Этого Саня никак не мог понять. Он прекрасно видел, что его друг способен договориться с любым. Он даже Кабана уболтал, и тот оставил ему чуб, хотя всех троих раз в месяц брили машинкой, чтобы не завшивели.

– Чума – не человек, – ответил Макар.

Он сосредоточенно рисовал на запястье длинного зверька с короткими лапками и острой мордочкой.

– Это в каком смысле?

Макар прервался и с легким раздражением уставился на него.

– Сань, он плесень из своего пупка ест. Это человеческий поступок, по-твоему?

– А Генка серу из ушей на физиономию намазывает, – сказал Симонцев. – И чего?

– Э, чо за наезды? Я вообще-то губной лишай лечу!

– Какой еще лишай? – взвился Макар. Но, рассмотрев Генину болячку, успокоился: – Балбес ты, Гена. Это герпес.

– Губной лишай, – упрямо повторил Рудной.

– Чума просто этот, как его, имбецил. Имбецилы тоже люди.

– Сомневаюсь, что он имбецил, – задумчиво сказал Макар.

– Тогда объясни, почему ты не хочешь хотя бы попытаться с ним поговорить?

– Во-первых, я уже пробовал. Во-вторых, он животное. Животных можно дрессировать. А договариваться с ними не о чем.

Симонцева это не убедило. Илюшин, при всем его опыте и уме, не догадался вытребовать подсказки к загадкам. Значит, он может ошибаться и во всем остальном.

Спустя несколько дней после этого разговора Саня уломал Чуму открыть для него еще две комнаты.

Об их существовании он знал с того первого дня, как его вывели в забой. Сложно было не заметить две двери. Саня не мог определить, заперты ли они, но Чума постоянно был настороже, и у него не было возможности проверить.

В тот день, выметая влажным веником крошки из-под кухонного стола, Саня задумался о запретах. Система ограничений была, скорее всего, вбита в голову Чумы кем-то другим. Не мыть пол шваброй. Водить тряпкой справа налево, никогда – наоборот. Вытирать сначала тарелки, только потом – чашки. Под столами и шкафами орудовать влажным веником. Пылесос использовать лишь для ковров и дорожек. Как ни странно, больше всего Симонцева злило требование двигать мокрой тряпкой строго справа налево. Из всех запретов этот был самым идиотским.

Отжав тряпку, Симонцев обернулся к Чуме.

– Стасик, я вот тут подумал… – Саня постарался, чтобы на лице отобразились сомнения. – А в ваших спальнях правильно пол помыт?

Он кивнул в сторону закрытых дверей.

Чума встревожился.

– Откуда знаешь про спальни?

– Дядя Дима сказал. – Взгляд Симонцева был честным и слегка недоумевающим. – Позавчера. Ты не помнишь разве?

– Позавчера, позавчера…

Чума начал загибать пальцы и шевелить губами.

Этого Симонцев тоже не мог понять. Местами Чума соображал очень неплохо. Например, он отлично считал в уме. В то же время с днями недели у него был какой-то провал. Еду, включая супы, он готовил прилично, но почистить картошку

Больше всего Чума любил вязать узлы. Делал он это виртуозно. Скользящие петли, двойные, симметричные, восьмерки, прямые и встречные – веревки в его пальцах сами начинали двигаться, как ручные змеи.

Иногда у Чумы случались плохие дни. Он забывал то, что умел. Путался в трех предметах. Ронял свои веревки. Становился вялым, заторможенным и притом очень злым. Саня учился по звуку шагов, по скрежету засова на двери определять, в каком настроении тот спустится к ним.

– Когда макароны были на ужин, – подсказал он. – В среду.

Макароны были в четверг.

Насчет четверга Саня знал точно: последние две недели он вел календарь. Отсчитывал дни от воскресенья – единственного дня, когда Кабан оставался дома. Из трех тетрадных листков, которые выклянчил Макар, Симонцев изъял один и каждый день наносил на него микроскопические буквы.

Время, когда он искренне ждал избавления каждый час, давно прошло. Для календаря следовало оставить побольше места.

«Зачем тебе это?» – удивился Илюшин. Саня не нашелся с ответом и пробурчал, что просто хочется. Возможно, это был способ контроля хоть над чем-то в этом мире, где от него не зависело абсолютно ничего. Хотя бы знать, какой сегодня день недели. Почему-то это знание придавало ему уверенности.

И еще – ритуал. Он прятал свернутый тетрадный лист под матрасом. Белье меняли раз в две недели – в этом отношении Кабана, пожалуй, можно было назвать чистоплотным. Он следил за порядком и регулярно инспектировал состояние унитаза в их санузле. Каждый раз, когда он наклонялся над стульчаком, Симонцева так и подмывало сказать: «Языком проверь». Какой-то демон толкал его под локоть: не бойся их! скажи! посмейся над ними! Демон хотел взять реванш за первые недели растерянности и унижения, когда Саня был нюней и слабаком.

Почистив зубы, он доставал свой календарь, неторопливо разворачивал и аккуратно выводил день недели. Еще одно достижение: он убедил Кабана оставлять им ручку на ночь. Буквы в тетрадных клеточках символизировали и эту победу.

– А что Дима говорил про спальни? – нахмурился Чума.

Здесь следовало быть очень осторожным.

– Да я уже не помню… Вроде бы что птицы по утрам громко поют.

Кабан действительно ругался на птиц, которые будили его. «Хорошо вам тут в подвале, – сказал он, спустившись с утренней раздачей хмурый и опухший. – Никто не мешает, над ухом не орет». – «Можем поменяться, дядя Дима!» – тотчас предложил Макар, невинно улыбнувшись.

Ляпни это Симонцев, его размазали бы по стенке. А Илюшину сошло с рук. «Может, я тебе уши местами поменяю», – предложил Кабан, и Макар изобразил пантомимой, что застегивает рот на молнию.

– Птицы… да… Плохие птицы, дуры!

Саня тщательно следил, чтобы Чума не сбился с мысли.

– Значит, они под окном спальни кричат… – задумчиво проговорил он. – Как ты думаешь, там пол правильно помыли? Справа налево?

На лице Чумы отразилось беспокойство.

– Пра-авильно, – без всякой уверенности сказал он. – А твое какое дело, собачье твое дело какое?

– Никакого. Я просто подумал: а вдруг неправильно? И птицы поэтому расшумелись?

Логические связи в голове Чумы устанавливались произвольно. Саня рисковал получить оплеуху за глупость. Рука у Чумы была тяжелая, бил он, не соизмеряя силу, и после его «уроков» Симонцев осторожно проверял языком зубы – не шатаются ли.

– Птицы, – повторил Чума и решительно встал. – Надо помыть. Да-а-а.

Симонцев ожидал увидеть что угодно. Но за дверями оказались самые обычные спальни: унылые, тесные, с истертым линолеумом и душными бабкиными шкафами по углам. Ползая по ним с тряпкой, он внутренне ликовал. У него получилось! Он сумел убедить Чуму!

– Хорошо, что ты разрешил здесь убраться, – сказал он. – Видишь, как тут пыльно?

Чума помрачнел.

– Неправильно говоришь. Надо говорить «прибраться».

– Прибраться, – послушно повторил мальчик.

Он бросил взгляд на окно. То, что он увидел на подоконнике, заставило его сердце забиться быстрее.

Там стоял радиоприемник, непохожий на транзисторы, которые раньше встречались Сане: большой, тяжелый, с какими-то переключателями, верньерами, рычажками и кучей не мигающих сейчас лампочек. Сбоку от серебристой сетки динамика надпись: «ОКЕАН».

Несколько дней торжество мешалось в нем со страхом: он боялся, что Кабан узнает о его инициативе. Но если брат и рассказал ему, «дядя Дима» ничем этого не выдал. Может быть, запрета входить в спальни и вовсе не существовало: он был плодом воображения Чумы.

«С ним можно договориться, – билось в голове у Симонцева. – С ним можно договориться!»

Под этот колокол он просыпался, ел, работал и засыпал. «Мож-но! – обещал колокол. – Мож-но!»

Мама была права. Надо только найти к человеку подход. Макар с его высокомерием сам отрезал себе возможность побега. Но Симонцев ему докажет… покажет…

Он всех спасет.

* * *

В то утро он проснулся в каком-то предвкушении. Дежурить предстояло Макару, но Саня был уверен, что Чума вызовет его. Так и случилось.

Когда он поднялся наверх, то в первый миг замер. Солнечный свет, заливавший комнату, походил на золотую взвесь. Дрянное неуютное жилье превратилось в обитель эльфов, в хранилище чудес.

– Чего встал-то? – прикрикнул Чума и пихнул его в спину. – Топай, дурак!

«Что ответил бы Макар?»

– Прости, Стасик, задумался! – почти весело откликнулся Саня.

Веревка врезалась в шею: сегодня Чума почему-то затянул узел крепче обычного.

– Стасик, меня веревка кусает, – пожаловался он. – Сделай, пожалуйста, послабее.

И снова Чума послушался. Кажется, он тоже что-то напряженно варил в своем дырявом котелке.

За окнами сияло, разливалось, плавилось лето. В доме было прохладно, но Сане представлялось, что шагни за порог – и окунешься в зной. Где-то там трепетали листья, пели птицы, неслись машины, звенели велосипедные звонки; пульсировала огромная жизнь, частью которой он был… как давно? По его подсчетам получалось, около полутора месяцев. Симонцев мог бы поклясться, что прошло не меньше полугода.

Оттирая сковороду, он украдкой взглянул на своего надсмотрщика. По губам Чумы бродила рассеянная улыбка.

– Чего зенки-то выкатил? – вдруг спросил Чума с ворчливой интонацией Кабана.

Мальчика кольнуло внезапной тревогой. «Что-то я расслабился», – сказал он себе.

– Зенки-кузенки! – сообщил Чума и тоненько захихикал.

Саня невольно прыснул. Кузенки были действительно смешными.

– Кузенки спрятались, поникли лютики! – пропел он, отчаянно фальшивя, вспомнив песню, которую часто напевала бабушка.

Чума неожиданно очень обрадовался.

– Зенки-кузенки-кузенки мои! – отбил он. – Кузенки-кузеночки!

Оба снова захихикали. Словно кузенки образовались прямо тут и теперь сидели на краю раковины, миленькие и хорошенькие, как котята.

– Раз кузенка, два кузенка – будет лесенка! – подхватил Симонцев. – Раз словечко, два словечко – будет песенка!

– Вместе весело шагать, вместе

Бубнил он, правда, без мелодии, но Саня обрадовался и этому. Они играли! У них получалось!

Чума пришел в хорошее расположение духа. Они в четыре руки покончили с посудой, все разобрали, перестелили постели – с этим Чума справлялся плохо, да и Саня, говоря начистоту, не лучше. К тому же он изо всех сил старался затягивать работу. Каждая минута здесь, пусть даже в компании Чумы, была подарком. Солнечный свет, пылинки в луче, свежий воздух… Он вспомнил, что не так давно считал пребывание наверху невыносимым, и в очередной раз подумал, что мама была права.

– Здорово, когда ты помогаешь! Спасибо, Стасик!

– Па-ажалуйста!

«Кабан во всем виноват, – думал Саня. – Он его бьет. А потом разрешает ему делать с нами что угодно. А его лечить надо. По-хорошему надо…»

Он попытался вызвать в себе по отношению к Чуме добрые чувства. Однако очень мешал сам Чума. Размеры его мешали, землистая кожа, влажные красные губы и отвисшее брюхо. И еще то, что от него несло кислятиной, как от старика. Во всей его фигуре было что-то противоестественное. По правде говоря, даже Кабан не был Сане так отвратителен.

Некоторое время в нем боролись голоса Илюшина и его собственной мамы, призывавшей к сочувствию. Мама любую дворняжку драную жалела. Брала в дом, потом пристраивала…

«Найти общий язык можно с кем угодно».

«Чума – не человек».

Заоконный мир был совсем близко! Никогда еще за эти полтора месяца Саня не ощущал так ярко, что от свободы его отделяет, в сущности, ерунда. Сколько там эта дверь в толщину? Пять сантиметров? Если две двери, то десять. Чуть больше Саниной ладони. А оконное стекло? Сантиметр от силы! Да это вообще ни о чем. Правда, на окнах решетки… Нет, спасаться надо через дверь. Открыл, вышел – и беги!

Сердце мальчика колотилось и подпрыгивало где-то в горле. Он вдруг понял, что надо делать. Не зря он много читал, даже Макар его хвалил за начитанность, а уж тот поглощал книги в огромных количествах – ну, в той жизни, где у них были книги…

– Стасик, а ты сам любишь отгадывать загадочки? – замирая, спросил он.

Чума всем телом повернулся к нему.

– Отга-адывать?

– Отгадывать, да! Ты всегда сам нам загадываешь. А мы тебе – никогда. У нас тоже есть свои загадочки.

Чума заволновался.

– Загадочки только теть Нина загадывает! И взрослые мальчишки! Плохие! Бьют Стасика, смеются!

Кулаки его непроизвольно сжались.

– Нет-нет, Стасик! Это были плохие мальчишки! А мы хорошие! Ты же с нами каждый день играешь. Мы тебя никогда не обижаем, верно?

Он вспотел, уговаривая Чуму, что они-то уж точно хорошие. Никогда не бьют Стасика! А как мы весело играем в загадочки! Можно устроить еще веселее.

– Больше веселья, Стасик, понимаешь? Будет хорошо!

Он все говорил и говорил, ласково и нараспев, и в какой-то момент поймал себя на мысли, что заговаривает его, точно кобру. Стоило ему замолчать, и Чума сразу мрачнел. Саня не смел дух перевести.

Наконец он выдохся.

– А как мы будем играть? – после тяжелой паузы спросил Чума.

Мальчик чуть не свалился от облегчения. Но он продолжал держать приклеенную улыбку, хотя боялся, что у него вот-вот начнется нервный тик.

– Сначала ты мне загадаешь загадочку, – как можно непринужденнее сказал он, – а потом я тебе! А еще знаешь что! – Он притворился, будто его только что осенило. – Если ты мою загадку не отгадаешь, то исполнишь одно мое желание. А если я твою не отгадаю, то дам тебе подарочек. Это будет честно.

– Какой подарочек?

– Дай подумать… Если не отгадаю, подарю тебе бумажную собачку. Только мне нужен лист бумаги. Хочешь?

– Хочу!

– А если ты не отгадаешь… – Он напустил на себя озабоченный вид. – Даже не знаю! Умеешь делать бумажных собачек?

– Не-а…

– Тогда… тогда… Придумал! Тогда ты мне дашь постоять на вашем крыльце.

Чума прищурился.

– Я ведь никогда ваш сад не видел, – с простодушным видом пояснил Саня. – Посмотрю с крылечка – и сразу обратно. Всего минуточку. Такое у меня желание. А у тебя будет подарочек. Собачка. Заметано?

Он дружески протянул Чуме ладонь.

Сердце подпрыгивало как-то неравномерно – словно его везли по каменистой дороге на багажнике велосипеда. «Кама», у него отличная «Кама», тяжелая, ярко-оранжевая, на небольших широких колесах, она стоит под навесом у бабушки, где раньше хранили дрова…

Чума уставился на мальчика своими черными глазами навыкате. Улыбка его потухла, и Сане показалось, что Чума видит его насквозь. По спине поползла струйка пота. Теперь он отчетливо чувствовал, что краешек рта и впрямь дергается в нервном тике. Но он продолжал с усилием лыбиться и держать протянутую руку неподвижно, хотя она налилась тяжестью, словно к ней была подвешена гиря. «У меня же все на роже написано, – с ужасом подумал он. – Господи, это я идиот, а не Чума».

– Ла-адно!

– Что?

– Если ты, то собачка. А если я, то крылечко!

Чума снова развеселился и хлопнул по Саниной ладони со всего размаху. Мальчик этого даже не почувствовал. У него было такое ощущение, будто он только что едва не свалился с платформы под грохочущий состав.

– Собачка! Крылечко! Собачка! Крылечко!

«Он выведет меня на крыльцо», – наконец-то осознал Саня. Веревка будет у Чумы в кулаке, но плевать! Он рванется так, что этот жирный кретин его не удержит. А если удержит, он станет орать, сбегутся соседи, и кто-нибудь вызовет милицию.

И тогда это все наконец-то закончится.

«Не торопись, – предупредил вкрадчивый голос, похожий на илюшинский. – Ты еще загадку не загадал».

Но Саня чувствовал – не сердцем, а где-то в животе, – что сегодня необычный день. Может быть, день его везения. Должны же быть такие дни, которые компенсируют весь ужас, пережитый им в последнее время! Он уцепился за эту мысль и стал повторять про себя: «День рождения! День везения! Рождения везения!»

«Ну прям вылитый Чума», – насмешливо сказал Макар в его голове, и Саня заставил себя прекратить. «Так и спятить недолго».

– Кто первый? – спросил Чума.

– Давай сначала ты. Начинай!

– Под гору – коняшка, в гору – деревяшка! – выпалил Чума.

Плюхнулся на заправленную кровать и выжидательно уставился на мальчика, словно рыбак на поплавок, под которым на глубине ходит большая рыба. Даже сидя он возвышался над Симонцевым.

– Коняшка-деревяшка…

Саня всерьез задумался. Нельзя ответить «санки» – Чума терпеть не мог правильные ответы. Но и попасть случайно в правильный ответ тоже нельзя, потому что тогда Чума останется без собачки и взбесится…

– Коняшка – деревяшка… – повторил Саня.

Образ крыльца,

Нужный ответ был где-то рядом. «Под гору – в гору, – повторял он про себя. – Санки-лыжи-самокат…»

– Ну, давай уже! – поторопил Чума.

Слово выпрыгнуло само, словно лезвие из складного ножика.

– Инвалид!

Чума выпучил глаза.

– У инвалида нога деревянная, – как можно убедительнее сказал Саня, уже чувствуя, что он на правильном пути. – Под гору он на нее садится и катится. А в гору тащит! Как пират из «Острова сокровищ». Ну что, угадал?

– Не-е-е…

Но по губам Чумы расплылась довольная улыбка. Симонцев знал, что мультфильм «Остров сокровищ» он смотрел с Кабаном не один раз. Оттуда Чума подцепил фразочку «Мертвые не кусаются». Так что пример с пиратом был ему, как надеялся Саня, понятен.

– Не угадал, не угадал!

– Эх, что ж… Тогда неси бумагу!

В школе к Восьмому марта учительница рисования научила их складывать бумажные цветы-оригами. Тем, у кого хорошо и быстро получалось, она показала, как заготовку для тюльпана превратить в коробочку, а коробочку – в собачку. Саня и сам не ожидал, что так хорошо все запомнил. Должно быть, от волнения у него получилась просто идеальная собачка. Он нарисовал ей маркером глазки, носик, поставил на стол перед Чумой и сказал:

– Гав!

– Гав-гав-гав! – в восторге подхватил Чума и хлопнул по собачке ладонью. – Мертвые не кусаются! Мертвая собачка, да? Пиу-пиу!

Он расстрелял собачку из воображаемого пистолета, нацелив на нее палец, потом еще раз прихлопнул, потом стал подкидывать и наблюдать, как она планирует… В конце концов Саня заподозрил, что Чума просто тянет время. Иногда он проявлял незаурядную хитрость. Даже Макар, утверждавший, что в черепушке у Чумы гнилье и насрано, вынужден был признать, что случаются у него необъяснимые и крайне неприятные просветления.

– Моя очередь загадывать, – напомнил он.

Чума неприязненно взглянул на него.

– Ты обещал, – заторопился Саня. – Обещания нарушать нельзя. Я тоже хочу загадать тебе загадочку.

и крыльцо крыльцо тени воздух свет свобода

– Ла-ады, – с угрозой протянул Чума. – А если догадаюсь, то накажу тебя.

– Ладно! – Симонцеву нечего было терять. – Такая загадка: не лает, не кусает, а в дом не пускает!

Он придумал бы что-нибудь получше, но слишком торопился. Чума с каждой секундой становился все мрачнее. Его готовность играть испарялась на глазах.

– Опять про собачку? – подозрительно спросил Чума.

– Это тебе надо отгадать.

Саня храбрился и делал вид, что ему все нипочем. Он даже повторил для верности: «Не лает, не кусает, а в дом не пускает», – и тоже вытаращил глаза, подражая Чуме.

Сердце уже не билось, а ухало, как на качелях, когда вот-вот крутанешь солнышко. От того, что сейчас скажет Чума и примет ли он ответ Симонцева, зависело все.

«А если Кабан вернется на обед?»

От этой мысли он чуть не закричал. Нет, нет, только не это, пожалуйста… Сейчас, когда он в двух шагах от спасения!

– Это собачка! – твердо заявил Чума. И поднял за бумажный хвост свой подарок в воздух.

У Сани пересохло во рту. Он облизал губы.

– Нет, Стасик, это не собачка. Живая собачка лает. Ты же сам знаешь.

Чума пожевал губами.

– Говори отгадку! Может, она неправильная!

Чего-то такого Симонцев и опасался.

– Это дядя Дима. – Он храбро встретил озадаченный взгляд Чумы и пояснил: – Дядя Дима не лает? Нет. Не кусает? Тоже нет. А в дом чужих не пускает. Здесь чужие не ходят, верно?

– Ну ты хитренький какой! Диму нельзя загадывать!

– Как же нельзя? Можно! Дима сам обрадуется, когда мы ему расскажем. Похвалит нас. Ему обидно, что мы про него не загадываем.

Чума молчал. Он что-то обдумывал, кряхтел, кусал ногти и невнятно бормотал. Саня бросил отчаянный взгляд на дверь.

– Ты обещал! – Голос сорвался. – Обещал, что я минуту постою на вашем крылечке!

Чума поднял на него глаза и вдруг расплылся в добродушной улыбке.

– Ла-адно! А ты хи-итренький!

У Симонцева не было сил возразить. Он заставил себя собраться. Остался только рывок. Один-единственный.

Дернуть веревку.

Броситься во двор.

Перемахнуть через забор.

Дальше – по обстоятельствам.

Чума поднялся, несильно толкнул его в спину, и Саня, как сноп, повалился на кровать. В следующий миг его дернули вверх за ноги. Схватив его, как барана, Чума потащил мальчика к выходу, не обращая внимания на крики. Симонцев извивался как червяк. Футболка упала ему на лицо. Щиколотки, которые Чума держал стальной хваткой, пронзила боль.

Его протащили через спальню и комнату. Хлопнула одна дверь, вторая… Что находилось в коридоре, Саня из-под футболки не успел разглядеть. Он головой ударился обо что-то, раздался грохот, мимо его лица пролетел ботинок и под нос сунулась грязная щетка.

И вдруг теплый воздух окатил его. Ничего не соображающий, униженный, перепуганный, он отбросил футболку с лица и успел увидеть вокруг мир, стоящий вверх ногами. Увидел перевернутые деревья, траву, забор и кусок очень голубого неба, по которому плыло ослепительно белое облако.

Саня открыл рот, чтобы заорать, но Чума из своего поднебесья сказал:

– Колечко-колечко, выйди на крылечко! Бум!

Приподнял Симонцева, как куклу, и приотпустил. Макушка ударилась о деревянные доски и издала тот самый БУМ, от которого Чума обрадованно взвизгнул.

– А-а-а-а! – заорал наконец Саня. – Помогите! Мучают!

От следующего бума в шее что-то хрустнуло.

– Бум! Бум! На крылечке! – веселился Чума. – Постоял! Головой постоял! Загадочка!

На пятом или шестом буме перевернутый мир начал темнеть и валиться куда-то в сторону.

А потом исчез совсем.

Глава 3

Сыщики

Дом был построен в семидесятых. Но выглядел если не свежее своих куда более молодых соседей, вымахавших среди упорядоченной застройки, то уж точно основательнее. Он выдержал и капитальные ремонты, и косметические. Обзавелся внутренней парковкой и ажурными беседками. И в конце концов приобрел буржуазный вид. Не настолько, чтобы у его обитателей хотелось провести полную реквизицию, но достаточно, чтобы Бабкин вздохнул про себя, представив, как хорошо Маша смотрелась бы здесь с коляской.

То ли Макар счел убедительными слова Боричева, то ли успел слишком заинтересоваться делом – Бабкин так и не понял. По дороге в машине они обсуждали, что дала встреча с волонтерами.

Дала она, по правде говоря, немало. Бабкин вынужден был признать, что ошибся, когда свысока отнесся к Тосе и Антону. Они замыкали на себя целую ветку расследования: потенциальных свидетелей.

Открыл им Константин Сафронов. Тридцать восемь лет, заместитель генерального директора в компании, занимающейся разработками, связанными с искусственным интеллектом. Бабкин по дороге попытался с налету разобраться, но не преуспел. Высокий, с дряблой стариковской шеей и

– Жена задерживается, – сказал Константин. – Проходите в гостиную, я пока чай заварю.

Благопристойность – вот слово, первым приходившее на ум. Квартира Сафроновых соответствовала представлениям о хорошем вкусе. Здесь не было ни одного спорного кресла в богатой бархатной обивке, ни одной сомнительной детали вроде чашки из сервиза «Мадонна» или картин в духе арбатских художников. Все ненавязчиво, светло, интеллектуально и мило. Огромный шкаф, набитый книгами. Грамотная подсветка над картинами.

– Константин, можно нам пока осмотреть комнату Серафима? – громко спросил Макар.

– Ради бога. По коридору налево, первая дверь.

Комната была выверенно мальчишеской. Синие стены, графитовые шторы, шкаф для одежды расписан под телефонную будку Доктора Кто. Бабкин не сомневался, что Серафим не смотрел этот сериал. Ему бы и в голову не пришло такое смотреть. На стене висел единственный постер, зато, во-первых, огромный, а во-вторых, грубо приклеенный малярным скотчем – углы перехвачены полосками крест-накрест, испакостив стену. С постера смотрел известный рэпер. Певец был запечатлен в прозрачных очках и ярко-синем пиджаке, из которого торчала татуированная шея. Мило улыбаясь, он показывал зрителю средний палец.

– Спорю, это единственное, что Серафим выбрал по своему вкусу, – вполголоса заметил Макар.

– Для протеста как-то жиденько, не находишь?

– А непременно должен быть протест?

– Ну, если он с матерью в контрах…

Они прошлись по ящикам, осмотрели школьный рюкзак, в котором до них уже рылись. Бабкин снова отдал должное следователю. Видно было, что его люди постарались оставить за собой подобие порядка, а не развороченное гнездо.

Содержимое шкафа тоже не принесло сюрпризов. Школьная одежда, тренировочная форма и несколько спортивных штанов с толстовками довольно безликого вида. «А ты чего ждал, кружевных воротничков и панталончиков?» – спросил себя Бабкин. Они изучили стенки шкафа и рабочего стола, проверили под подоконником и сняли плакат. На обратной стороне маркером было выведено ругательство. Написано было тем же корявым почерком, что и редкие записи в тетрадях из рюкзака, так что сомневаться в авторстве Серафима не приходилось. Хотя версия побега детдомовца к своему кумиру выглядела очень заманчивой, о чем Бабкин и сказал Макару.

– Просто ты сам мечтаешь познакомиться с настоящим рэпером. Эх, Сережа-Сережа! Вокально-инструментальный ансамбль «Земляне» – вот герои твоего времени. Не гонись за молодостью, – с невыносимым фальшивым пафосом посоветовал Макар.

– Бурелом и клещи, три ведра комаров, – тихо пропел Сергей. – Их писклявый напев, нас к убийству зовущий…

– Это «Песняры». «Земляне» про другое. И снится нам трава, трава у дома…

– За это сейчас до двух лет можно получить, – заметил Бабкин. – Кстати, о траве. Нам бы с психиатром поговорить, который Серафима обследовал. Или хотя бы узнать у Давыдова, опрашивали они его или нет.

– Проще всего это выяснить у Константина.

Сыщики вышли в коридор.

Щелкнул замок, звякнула брошенная связка ключей.

– В метро бардак, какой-то придурок прыгнул на рельсы, – громко произнесла женщина. – Эти уже здесь?

Слово «эти» сказало Бабкину и Макару все, что нужно было знать. «Да что ж такое, опять против течения», – подумал Сергей.

Алина Сафронова вошла в комнату.

В таких случаях Сергей Бабкин всегда чувствовал укол неловкости. Не потому, что они подслушали что-то, не предназначавшееся для их ушей. А потому что Боричев вывернул перед ними ее жизнь наизнанку. Она не подписывалась на это. Она не давала разрешения на то, что двое незнакомых мужчин будут обсуждать ее диагнозы.

Впрочем, эта неловкость сразу испарилась. Возможно, перед ними стояла женщина, напрямую причастная к исчезновению мальчика.

Высокая, статная, с тяжеловатым низом, который подчеркивался куцым жакетом. Крупное лицо с правильными чертами. Блестящие короткие темные волосы. В отличие от Константина, она выглядела прямо-таки пышущей здоровьем.

– Добрый день. Вы – Макар и Сергей, я уже знаю. Простите за опоздание. Какой-то идиот сиганул на рельсы. – Она стянула жакет и осталась в мятой рубашке. – У меня даже была мысль, что это Серафим. Выбрал наиболее эффектный способ, чтобы найтись.

– Парень из метро, в новостях пишут, погиб, – заметил Макар.

Алина пожала плечами:

– Серафим мог и не рассчитать. Он не такой умный, каким себя полагает.

Сергей вспоминал то, что рассказал о сестре Боричев. Училась с мужем в одном вузе, на курс младше него. Поженились сразу после института. Пятнадцать лет попыток забеременеть самостоятельно. Четыре попытки экстракорпорального оплодотворения. Два выкидыша на ранних сроках. Работает вместе с Константином, возглавляет отдел, название которого выглядит какой-то абракадаброй.

– Садитесь, не торчите столбами.

Мебель в квартире была основательная, и Сергей безбоязненно опустился в кресло.

Алина молча смотрела на них. Из кухни доносилось позвякивание.

– Спасибо, что согласились встретиться, – сказал Макар.

– Мне пришлось отпрашиваться с работы. – Тон ее был слегка вызывающим.

«И выглядит как начальница, и говорит как начальница», – подумал Сергей. Она будто ждала, что они станут оправдываться.

– Алина, расскажите про Серафима, пожалуйста, – попросил Макар.

– Что именно?

– Что он за человек. Какой он?

Бабкин достал блокнот.

– Я думала, вас интересует, во сколько он ушел и что взял с собой.

– Это тоже, но сначала о том, что вы о нем думаете. Вы с ним прожили бок о бок два года.

– Бок о бок? – Она усмехнулась. – Какое интересное выражение вы подобрали. Два года, уважаемый Макар, я была этому мальчику матерью. Хоть он этого не признавал и называл меня по имени.

Алина вышла из комнаты и вернулась с электронной сигаретой.

– Хотела с ее помощью бросить, а вместо этого дымлю без остановки.

Курила она в точности так же, как брат. Сергей не видел в этих двоих внешнего сходства, но сходство движений, пластики тела – да.

– Я влюбилась в Серафима по фото. Перебирала снимки в базе детей для усыновления, увидела его – и сердце екнуло. Ничего эти сердечные еканья не значат, но это я уже после поняла, когда поумнела. Сначала, в первые недели, все шло прекрасно. Мы с Костей ходили в школу приемных родителей, нас предупреждали об адаптации… И ведь я знала, что от него уже одна семья отказалась – приличные люди, верующие. Но ничего настораживающего в поведении Серафима не было. Никаких раскачиваний или, допустим, бесконтрольного переедания… Мастурбации – и той не было. А я уж, знаете, настроилась…

Губы ее исказила сардоническая ухмылка.

– Нет, нельзя сказать, что он был обычным ребенком. Познакомившись с ним, Ян сразу сказал, что нас с Костей ждут неприятные сюрпризы. И накаркал. Когда Серафим освоился и перестал притворяться лапочкой, из него полезло его настоящее нутро. Сначала наорал на меня, когда я всего лишь предложила

– Ему не хватало карманных?

– Какие еще карманные? – Она вскинула голову и гневно посмотрела на Макара. – Карманные деньги выдаются не по умолчанию, а за что-то. За хорошую учебу, например. За помощь по дому. А платить за двойки, за драки в школе и разные мерзости, которые Серафим выкидывал, – это, извините, означает потакать распущенности. У нас не существует мер воздействия на детей, вот что я поняла. Максимум, что мы можем – забрать телефон.

– Серьезное наказание, – заметил Макар.

– Я вас умоляю! Мы же с вами жили как-то без телефонов! И что, детство было хуже, чем у нынешних детей? Лучше было! Чище и проще! Я понятия не имела о том, о чем Серафим знал досконально. Он в свои тринадцать уже воровал, нюхал клей, распивал еще в детдоме всякую дрянь, которую приносили старшие мальчишки, про курение марихуаны я вообще молчу… Раздобыть косяк – вот верх счастья! А сексуальная их осведомленность и отношение к этой сфере, как… как… в туалет сходить? – Алина брезгливо поморщилась. – Я вовсе не ханжа. Но всему же есть предел!

Она помолчала и добавила другим тоном, спокойнее и холоднее:

– С ним нельзя было обращаться как с обычным ребенком. Вот что я поняла. Никакого уважения к личности подростка и прочих завиральных современных идей. В прекрасной вилке оказываются родители сложных детей! Либо ты всю свою жизнь кладешь на свое чадо, водишь его из школы по кружкам за руку, забываешь про свою работу, контролируешь его до восемнадцати лет, надеясь, что он не сорвется, что вложенного тобой окажется достаточно – иными словами, расстилаешь самого себя у него под ногами как тряпку… Либо ты живешь свою жизнь и просто даешь ребенку возможность взять у тебя лучшее. Мы предлагали Серафиму все. И что он у нас брал? Кольцо моей бабушки с гранатом! Ценности никакой, кроме сентиментальной, что не помешало ему толкнуть его за полторы тысячи и накупить поганых дешевых сигарет. Воспоминания о бабушке превратились в вонь. Вот как это работает. Мы обставили для него комнату, продумывали каждую мелочь! Вплоть до того, удобно ли ему будет тянуться к ящику за тетрадками! И что он сделал? Вы видели? Испакостил ее этой дрянью, плакатом своим. Как он свинячил в комнате – это уму непостижимо, невозможно описать! Если бы я не делала там уборку каждую неделю, через полгода мы вынуждены были бы прорывать ходы в этой свалке. Он тащил мусор к себе, как в нору. Буквально, понимаете, подбирал с помойки и тащил. А когда мы выкидывали это барахло, визжал, что мы его ущемляем. Господи, Шариков какой-то! Только по Шарикову, извините, с первого взгляда видно, кто он таков. А Серафим – расписная шкатулка с секретом! Открываешь шкатулку, но вместо балерины, танцующей под небесную музыку, там просто дерьмо.

Алина поднесла сигарету к губам, руки у нее тряслись.

– Жаль, что ко второму шагу я шла так долго, – ожесточенно сказала она. – Первый шаг был – осознание, что с Серафимом нельзя обращаться как с обычным ребенком. Следующий кажется очевидным, да?

– Не уверен, – сказал Илюшин.

– Ну что вы… А еще сыщик. – Она попыталась улыбнуться. – Следующий – понять, что он вообще не ребенок. Зато теперь я знаю, что есть люди, которые выглядят детьми. Но внутри они кто угодно, только не дети.

– А кто же? – спросил Макар.

Алина пожала плечами:

– Бесы, может быть. Без понятия. Но нормальные подростки не такие. Я, извините, и сама в школу ходила, и с детьми моих друзей общалась. Они не такие, как Серафим. Таких не бывает… И быть не должно, – с тихим упорством добавила она. – Смешно, конечно. Пятнадцать лет молиться о ребенке и заполучить… вот это.

Сергей смотрел на эту красивую самоуверенную женщину и думал, что она выцарапала у судьбы свою радость – хрупкое медово-золотое дитя. И на этом счастье закончилось. Вернее, стало понятно, что до этого было – счастье. А теперь – темный лес. И кто чудовище? Может, выглянет из-за ближайшего ствола существо с личиком не из нынешнего века. Потянешься к нему – а оно смеется и скалит острые зубы.

– В сухом остатке, если позволите… – Макар подался вперед. – Воровство, курение, плохая учеба, стычки с учителями и одноклассниками… А, еще плакат в комнате! И имя, с которым одиннадцать лет прожил, менять не захотел. Так?

– Вы забыли вранье. Постоянное. По любому поводу.

– Да, вранье. Это все?

Сергей ожидал, что она выйдет из себя. Но Алина только сморщила нос, будто собираясь заплакать. Он, впрочем, не сомневался, что плакать она не станет.

– Вы не понимаете… Это невозможно почувствовать, пока не столкнешься сам. Ты видишь перед собой ребенка, говоришь с ним как с ребенком, а из него отзывается кто-то… холодный. Ледяной даже. Бесстрастный, оценивающий тебя. Не испытывающий не то что любви, но даже благодарности.

– Я не совсем понимаю, за что Серафим должен был быть вам благодарен? Вы его взяли не просто по доброте душевной, а закрывая собственные потребности…

Илюшин говорил без всякого сочувствия. Это был сигнал для Сергея. Он внимательно посмотрел на Макара и молча покачал головой.

– Ничего-ничего, – сказала Алина, заметив это движение. – Это нынче общепринятый тренд: мы детям должны все, а они нам ничего. А ребенка надо воспитывать кнутом и пряником! Тогда он…

– Тогда он будет жирным и в синяках. Отличный план.

– Ох, знакомые песни. Господи, как все-таки мужики в этом похожи! Ян мне в лицо говорил, что я сумасшедшая. Он-то, конечно, общаясь с Серафимом раз в неделю, узнал его лучше нас! Воскресный дядюшка! – Она скривилась. – Ни одного своего ребенка не вырастил, зато в чужих разбирается. Он по выходным учит его водить машину. По три часа гоняют на автодроме.

– С другой стороны, вы ведь тоже ни одного своего ребенка не вырастили, – заметил Илюшин.

– Макар! – Сергей выглядел обескураженным поведением своего напарника.

– А знаете что… – Алина встала. – Подите-ка вы, Макар, погуляйте. Я ваших оскорблений терпеть не обязана. Я вообще большую услугу оказала Яну и теперь

Илюшин встал, пожал плечами и пошел к выходу. В дверях его перехватил Константин с подносом.

– Вы что, уже уходите? Я чай приготовил.

– Я его выгнала, – громко сказала Алина.

Сергей с непроницаемым видом наблюдал, как будет решаться эта семейная коллизия.

– Ну, выгнала ты его из гостиной, – подумав, сказал Константин. – А чай товарищ детектив вполне может выпить у меня в кабинете, верно? Там и поговорим. Вы же со мной тоже собирались побеседовать?

– Надеялся, – кивнул Макар.

– Вот и отлично. А это вам.

Константин снял с подноса и поставил на журнальный столик перед Сергеем кружку объемом пол-литра, не меньше. Алине досталась белая чашка с золотым ободком. Бабкин взглянул на Сафронова уважительно. И в прямую конфронтацию с женой не вступил, и гостя не дал выгнать. А главное, чай распределил чрезвычайно разумно. И в том, как он сказал «товарищ детектив», тоже было что-то уютно-правильное, основательное, как и вся их квартира.

«Вертикальный шрам длиной три сантиметра – предположительно, ножевое ранение. Шрам на затылке… Шрам на правом предплечье – предположительно, ожог».

Мальчика со шрамами и ожогами, рассказывающими довольно жуткую историю, поместили в эти уют и основательность.

«Бедные люди», – вдруг подумал Бабкин. Он должен был пожалеть Серафима, но пожалел отчего-то их.

– Вы извините моего коллегу, – сказал он. – У него по умолчанию всегда взрослые виноваты. Как будто дети не могут быть оторвами. У меня самого сыну пятнадцать…

Он выдержал вескую паузу. Паузу, которую держат отцы пятнадцатилетних сыновей. Не просто лоботрясов, а хуже: возможно, без пяти минут наркоманов или тех, кто обналичивает перевод какой-нибудь несчастной пенсионерки, поверившей голосам в телефоне.

– А вы не защищайте его, не защищайте, – бросила Алина. – Вон мой муж уже встал широкой грудью. Хватит и одного…

– Константин и Серафима так же защищал, да?

Понимание. Ничего в голосе, кроме понимания. Они на одной стороне, он ей сочувствует. Он ей верит.

Алина кивнула и благодарно улыбнулась ему.

Бабкин каждый раз изумлялся: как же немного надо людям! Всего лишь – чтобы им поверили. Или хотя бы показали, что верят. Иногда он начинал подозревать, что большинство из них не обманываются его притворством. В глубине души они знают, что все его сочувствие – показное. И все равно они шли на это тепло чужой жалости, разворачивались, как ежики, подставляли голые брюшки.

– Костя не считает, что Серафим психически болен. – Алина взглянула на дверь, за которой скрылся муж. – Ему так проще. Психопатия – это что-то страшное, из другого мира, что-то про убийц и насильников… А что рядом с тобой может расти психопат, в это он не верит. К тому же и психиатры, которым мы показывали Серафима, не подтвердили диагноз… Я им рассказываю, что он бессердечный, склонный к манипуляции, лживый мальчик – все как по учебнику! Ведь это все уже тысячу раз описано.

– А они?

– Ну, один сказал, что вообще не имеет права ставить такой диагноз. По международной классификации болезней есть только диссоциальное расстройство личности. И всех необходимых признаков он у Серафима не наблюдает.

– А второй?

– О, второй – это сказка! Он меня назвал источником всех бед! – Алина зло рассмеялась. – Если, говорит, вы не справляетесь, верните ребенка обратно. То, что мы уже вторая семья, котораяне справляется,– она презрительно выделила голосом последние слова, – его не насторожило. Повсюду, Сережа, вопиющий непрофессионализм, – закончила она. – В психиатрии особенно.

– Даже никаких лекарств не прописали? – удивился Бабкин.

– Ха! Витаминки!

– Поверить не могу! Алина, а вот предыдущая семья – почему же их опыт не приняли во внимание? Они ведь не просто так вернули Серафима.

Она безнадежно махнула рукой:

– Да кто об этом задумывается! И потом, человек всегда под свою веру подгоняет факты, а не наоборот. Мой брат таких выдумок нагромоздил, лишь бы его любимый Серафимчик оставался в белом и чистом! Якобы и истязали его, и мучили, и чего только не было…

– А на самом деле? – осторожно спросил Сергей.

– Господи, да нормальная семья! Я с ними встречалась!

– Основательно вы подошли!

– Ну а как же? Я ведь пыталась разобраться в феномене Серафима… – Алина так и сказала: «Феномен Серафима». – Удалось в обход всяких дурацких правил получить их контакты. Обычные совершенно люди, вроде нас с вами. Глубоко воцерковленные, это и хорошо для детей, дает им внутренние опоры. И понимают, что для воспитания важно. Гармоничное развитие, закаливание, физическая активность… Можете вы себе представить, что с утра ребенка учат подтягиваться на турнике, а вечером его же бьют? В этом нет никакого смысла.

«Да ведь она просто дура, – неожиданно подумал Бабкин. – Дура хорошо обученная, образованная, ни черта не понимающая в людях… Смысла у нее нет, вы поглядите. А шрам от ножевого у пацана тринадцати лет – в этом, что ли, много смысла?»

– Действительно, – вслух сказал он. – Не представляю, сколько усилий вы вложили в этого мальчика. А вот это расстройство его… – Сергей замялся, словно подбирая слова. – Оно в чем-то еще было заметно?

Он отпил чай, не сводя с нее взгляда. Поставил кружку и замер, раскрыв блокнот.

Алина глубоко вздохнула.

– Ну а как вы думаете? Я вам полчаса объясняю, что у Серафима ни грамма эмпатии, и вы считаете, это никак не проявлялось? Из свежего, пожалуйста: сосед наш, Валерий Павлович. Пианист, интеллигентнейший человек. Немолодой уже, между прочим. Жена уехала на два месяца в пансионат, а он набрал на лето учеников. Теперь представьте, какую картину видит Серафим. К соседу стучится молодая девушка – и это стоило только соседке уехать! Что сделал бы нормальный ребенок? Не обратил бы внимания: его не касаются дела посторонних взрослых. Ну, в крайнем случае рассказал родителям. А Серафим зашел по-свойски к Валерию Павловичу и предложил ему сделку: тот платит ему десять тысяч, а Серафим ничего не рассказывает Раисе Викторовне о похождениях мужа.

Бабкин постарался сдержать ухмылку.

– Разумеется, Валерий обратился к нам, – продолжала Алина, – тайное стало явным. Серафима мы наказали. Спустя три дня – три дня, вы только вдумайтесь! – он дождался на лестничной площадке ту самую девушку, ученицу, разговорился с ней – он мастерски умеет входить в доверие, – выпытал у нее все, что только можно. А при следующей встрече поставил условие: она платит ему пять тысяч, а он не рассказывает ее матери, что она спит со стариком. Он совершенно точно знал, что между ними ничего не было, и все равно требовал денег! И что, по-вашему, это нормальный подросток?

– Денег, надо думать, он не получил?

«Валерий Павлович, значит». В блокнот Сергей ничего не записывал, чтобы не насторожить Алину, но соседа, который решил заниматься с юными ученицами именно после отъезда жены, он собирался проверить досконально. Да и девушку не стал бы сбрасывать со счетов.

– Алина, как вы считаете… – Бабкин подался к ней, изобразив на лице и в голосе задушевность. – Где сейчас может быть Серафим?

– А я вам скажу. – Она не задумалась ни на секунду. – Он прячется у кого-то из приятелей. Навешал, как он умеет, лапшу на уши чужим родителям. Не удивлюсь, если в его версии я избивала несчастного мальчика каждый день. С него станется и шрамы себе нарисовать, и синяки поставить. Повелся же мой собственный брат на эту брехню!

– Но зачем это все?..

– Неужели вы до сих пор не поняли? Он хочет выставить меня виноватой. А себя – жертвой насилия. И заодно помучить нас с Костей, чтобы мы изнервничались. Руку даю на отсечение: он выждет еще три-четыре дня и вернется. Причем возвращение непременно будет с театральными эффектами! Ну вот в метро под поезд броситься – это по нему. Или чтобы он топился, а его вытащили из ледяной воды. Октябрьская не ледяная? Тоже подойдет. Так даже лучше, не успеет намерзнуться, пока его спасают.

Плохо было, что мальчишка маячил впереди неуловимым пятном. Как заяц на снегу. То ли зверь, то ли заметенный пригорок, то ли вовсе неизвестная тварь, прячущаяся в сугробе. Бабкин вспомнил рассказ одного фантаста, где главный герой представал тем, кем его хотели видеть люди, потерявшие своих любимых. Эти бедолаги его в конце концов и раздербанили на части.

– Дорогая, мы все обсудили. – Константин возник в дверях – в костюме и с портфелем. Бабкину даже почудилось, что он успел побриться. – Я поеду, ты закончишь тогда с товарищами…

Из-за его плеча как ни в чем не бывало высунулся Илюшин.

– Мы уже закончили, – сказала Алина.

Константин кивнул и как-то мгновенно исчез. Растворился на лестничной клетке. Бабкину было очень интересно, удалось ли Илюшину что-то выжать из него.

С Макаром Алина демонстративно не стала прощаться. А Сергею пожала руку – славное крепкое рукопожатие, да и вообще, как ни поразительно, она по-прежнему производила приятное впечатление, несмотря на всю чушь, которую наговорила. Ему вспомнились слова Боричева о сестре с мужем: хорошие порядочные люди. Они такими и выглядели. Пара, которую каждый был бы рад иметь в друзьях.

* * *

Сергей спустился по лестнице и остановился на площадке этажом ниже.

– Выкладывай! Что говорит Сафронов?

Макар небрежно смахнул с подоконника пыль и присел на краешек.

– На усыновление он согласился только из большой любви к жене. Его самого бездетная жизнь вполне устраивала. Но, как приличный человек, когда мальчишка уже появился в доме, стал налаживать с ним контакт и разбираться, кто же у них поселился.

– Звучит как история о подобранном коте, – сказал Бабкин. – Лишайном.

– Сафронов выглядит флегматичным, умным, замкнутым. Такие обо всех новых людях в своей жизни говорят как о подобранных лишайных котах. Серафима он оценивает трезво. Сказал так: «Маргинальная среда и два года в детдоме. Я был очень удивлен, когда не заметил отставания в интеллектуальном развитии». Считает, что решающую роль сыграла бабушка. Эти несколько лет, что Серафим прожил с ней, сделали из него нормального человека.

– Подожди! – Бабкин так и вскинулся. – То есть он не считает, что парень – психопат?

Илюшин усмехнулся:

– Ты знаешь, он довольно прямолинеен. Я даже не ожидал от него. «Моя жена была невротиком с навязчивой мыслью об усыновлении. Теперь она невротик с навязчивой мыслью, что ей достался ребенок-психопат. Идея, что она не была готова к сложному приемному материнству, ни разу ее не посетила. Она теоретик. Нравится ли мне этот мальчик? Я бы так не сказал. Он видит в нас только ресурс, кормовую базу, и поведение Алины во многом этому способствует. Психопат ли он? Врачи так не считают, и мне так не показалось. Правда, у него наблюдается занятная модель поведения. Он предпочитает получить свое хитростью, лишь бы не выполнять наших просьб. Например: Алина готова была платить ему за вымытую посуду. Есть посудомойка, но жена хотела воспитать в Серафиме привычку к домашнему труду. Знаете, что он придумал? Купил сервиз, в точности такой же, как наш, шестьдесят предметов – дотащил ведь как-то до дома! – и спрятал его у себя в комнате. Грязные тарелки выкидывал, а на сушилку ставил новые. Деньги ему дал Ян – ну, как обычно. Его Серафим тоже одурачил, сказав, что это на подарок матери. Даже любопытно, что бы он стал делать, когда этот сервиз естественным образом закончился бы».

Илюшин воспроизводил неторопливый голос Сафронова так, что Бабкин воочию увидел рядом его сутулую фигуру. Ему пришло в голову, что Алина выбрала мужа, похожего на улучшенную, более уравновешенную копию брата.

Как хорошо было задумано! Красивые умные родители – и ангелоподобный мальчик, их сын.

– Что означает имя «Серафим»?

– Пламенный, – не задумываясь ответил Илюшин. – Ну и еще, собственно, серафим, то есть ангел. «Вокруг Него стояли серафимы, у каждого из них по шести крыл: двумя каждый закрывал лицо свое, двумя ноги, а двумя летал». Ветхий Завет, Книга пророка Исайи.

– До чего ж неудобная конструкция, – пробормотал Сергей.

Мимо них пробежал вверх по лестнице молодой мужчина, перепрыгивая через ступеньку. Задержался, кольнул острым взглядом каждого.

– Здрасьте, – сказал Сергей.

Едва заметно кивнув, тот перевел дух и продолжил подниматься.

Илюшин нахмурился.

– Ты чего?

– Серега, я его помню…

– Это твой знакомый?

– Нет, видел его в какой-то передаче про экстрасенсов…

Сверху донесся приглушенный дверью звонок. Затем послышался шум на площадке Сафроновых.

Бабкин, ни на секунду не задержавшись, рванул наверх первым и успел поставить ногу, прежде чем дверь захлопнулась.

– Вы что себе позволяете? – Алина чуть не задохнулась от

Но ручку дверную выпустила. Бабкин с Макаром тут же просочились в прихожую. Вернее, Макар просочился, а Сергей так попросту вломился.

– Да что вообще… – снова начала она.

Илюшин ее не слушал. Он, прищурившись, смотрел на мужчину, разматывающего шарф перед зеркалом, и наконец щелкнул пальцами:

– О, точно! Вячеслав Курилов! Как тот Курилов, который пловец.

Гость недоуменно обернулся к нему.

– Чего? Алина, это родственник ваш, я извиняюсь?

– Господи, я впервые их сегодня увидела!

– Место рождения – Вышний Волочек, кажется, – обрадованно сообщил Макар. – Образование неоконченное высшее, трижды разведен, в две тысячи семнадцатом – постоянный участник передачи «Перст судьбы».

– Мы знакомы? – Курилов насторожился.

– Покиньте сейчас же мою квартиру! Я полицию вызову!

Бабкин почти не сомневался, что этого хмыря Илюшин видел по телевизору от силы два раза. А поди ж ты, запомнил, причем не просто рыло евойное, но и сопутствующую информацию.

Рыло, если присмотреться, малосимпатичное. Глазки маленькие, близко посаженные. Губы пухлые, как у старшеклассницы. Щеки лоснятся. Сбрей с него бороду – и отталкивающая нарисуется личность. А с бородой – вполне благообразный чувак.

– В последний раз, когда я вас видел, вы представлялись экстрасенсом, – сказал Илюшин. – Кто вы теперь?

Алина вспыхнула.

– Вы по какому праву лезете в мои дела? Вячеслав – сотрудник спасательной группы «Отряд ангелов».

– Отряд Ангелов. Поджог Сараев, – без выражения начал перечислять Сергей. – Ушат Помоев. Улов Кальмаров.

– Подрыв Устоев еще, – напомнил Макар.

– Да там много было…

– Пошли оба вон, – приказала Алина. – Знаете, Сережа, вот от вас я не ожидала… А вы, оказывается, мужлан и хам. Полное соответствие формы и содержимого!

Курилов намылился проскользнуть в гостиную, но Бабкин нежно полуобнял его за плечи. Сотрудник спасательной группы затрепыхался, точно петух, завидевший топор и колоду.

– Ты чо, пес? – В благообразном Курилове неожиданно прорезались мелкоуголовные замашки. – Ты чо руки распускаешь?

Алина набрала воздуха, чтобы закричать.

– Один вопрос, и мы уходим, – быстро сказал Макар. – Этот господин что вам наобещал?

Сафронова в гневе стала выглядеть почти красавицей. «На месте мужа я б только и делал, что бесил ее», – некстати подумал Сергей.

– У Вячеслава на счету пятнадцать найденных детей, – отчеканила она. – Сейчас по моей просьбе он занимается Серафимом. Устанавливает, где тот прячется. Я ответила на ваш вопрос?

– По фотке устанавливает, да? – пробасил Сергей, не выпуская жертву.

– Естественно, по фотографии, – светски сказал Макар. – Ты, Сережа, как из тундры вылез, ей-богу. Гарантированно отыскать пропавшего можно, только не вставая с дивана. Экстрасенсорные способности – это тебе не кот начхал.

Курилов задергался сильнее и попытался лягнуть Бабкина.

– Ах ты паскуда, – сказал Сергей.

Без усилий оторвав Курилова от пола, он понес его, как бревно, с той лишь разницей, что бревно извивалось и пыталось куснуть его в плечо. В ответ Бабкин несильно приложил его головой об косяк. Курилов выматерился и затих. Илюшин следовал за ними, а за Илюшиным, подпрыгивая и крича, металась Сафронова. Вся их процессия выглядела так, словно Макар и Бабкин среди бела дня обносили квартиру беспомощной женщины, забрав у нее самое ценное.

На лестничной клетке Бабкин установил Курилова возле верхней ступеньки и собирался спихнуть вниз. Но в голове у него мелькнуло: «Покалечится, упырь». Он ограничился тем, что обеими руками придержал Курилова за шкирку, а коленом отвесил ему пинка под зад. Всей нижней частью Курилов подлетел в воздух, не издав при этом ни звука. Стоило Бабкину отпустить его, он кинулся вниз и мгновенно исчез.

– Мерзавцы, – удивленно сказала Алина, глядя, как в прорубь, в лестничный колодец, куда канул бывший экстрасенс. – Да вы же мерзавцы настоящие…

– И это вместо благодарности, – пробасил Сергей.

– Ужасный век, ужасные сердца! – с болью в голосе откликнулся Илюшин.

– Это я вас должна благодарить?!

– Вы пустили в дом жулика и проходимца, – другим тоном сказал Макар. – Он бы вас обчистил. Дайте угадаю: сегодня был его второй визит? На третьем ему понадобились бы деньги.

– Вы облыжно обвиняете единственного человека, который по-настоящему помогал мне вывести Серафима на чистую воду… – Она задыхалась от ярости. – У вас нет ни одного доказательства…

– Когда я вижу цыганку, которая предлагает погадать, мне не нужно ловить ее на вранье, – флегматично сказал Сергей. – Я и без того знаю, что она прощелыга. И бабку больную обдерет, и ребенка, и ничего у нее не екнет.

– Это мерзкая аналогия! А вы – просто подлецы! – Она перешла на крик. – Ждете, что я к вашим волонтерам пойду, да? Пусть свое видео сами записывают… Ни шагу больше я к ним… Ни единого слова…

– Какое видео? – спросил Макар.

Но Сафронова уже захлопнула дверь.

* * *

Пункт первый: родственники.

Матери. Отцы. Бабушки и братья. Отчимы. Мачехи. Но чаще всего – родители. Когда пропадает ребенок, их первыми будут проверять на причастность к исчезновению.

Потому что статистика безжалостна. Тридцать девять процентов всех убийств детей происходит внутри семьи.

Родная мать Серафима погибла, бабушка умерла, а у обоих Сафроновых было алиби. Однако на месте отца в схеме частных детективов значилось «неизвестен», и это белое пятно Сергею Бабкину очень не нравилось.

Пункт второй: люди, знакомые с ребенком. Сосед, который едет мимо на машине: «Садись, подброшу». Тренер в спортивном кружке. Друзья отца. Коллеги матери. Родители одноклассников. На этих людей приходится самый большой процент сексуализированного насилия. А от него рукой подать до убийства.

В схеме частных детективов первыми кандидатами на проверку значились друзья Боричева. Мальчик бывал у него минимум раз в неделю, Ян знакомил его со своими приятелями – слава богу, сказал себе Бабкин, что мужик не слишком общителен. «Фотограф» – написал он и подчеркнул. Остальных предстояло проверять. Но от фотографа, по крайней мере, остался документальный след. Бабкин держал его в руках: снимок, на котором Серафим глумливо посмеивался в лицо зрителю.

Пункт третий: люди из прошлого. Те, с кем Серафим был знаком до усыновления. Детдомовские приятели, воспитатели, кто-то из первой приемной семьи… Огромная терра инкогнита. Даже смотреть на эллипс под стрелкой, направленной влево и вниз от маленькой фигурки в центре листа, было неприятно. В этом эллипсе должны появиться имена и фамилии. Но пока он пуст.

Пункт четвертый: ее величество Случайность. Не было никаких людей, ни прошлых, ни нынешних. Был спонтанный поступок мальчика, взбешенного наказанием. И побег, который мог закончиться где угодно. Идет ли Серафим, насвистывая, по берегу моря или лежит в лесополосе, забросанный ветками? Как далеко он ушел за эти три дня?

Потому что статистика неумолима. «Если ребенок похищен ради насилия, семьдесят процентов детей погибают в первые три часа».

* *

В антикафе ничего не изменилось. Антон и Тося точно так же сидели, уткнувшись в свои ноутбуки. Только Боричев исчез.

При виде сыщиков на лице Антона выразилось бесконечное утомление. Как будто он не познакомился с ними три часа назад, а прожил в долгом изматывающем браке последние тридцать лет, наконец-то развелся – и вот они снова здесь, с котомочкой, на его пороге.

– А я как раз звонить вам хотела, – дружелюбно сказала Тося. – У нас свидетель. Говорит, на Даниловском рынке видел мальчика, он милостыню просил возле киоска с шаурмой. Туда уже отправили одну «лису».

– Давно? – Макар уселся верхом на стул.

– Полчаса назад. Свидетель его даже снял на телефон.

Она развернула к ним ноутбук с размытой фотографией.

Бабкин сразу увидел, что это не Серафим. Шапку пацан натянул глубоко на уши, но ни разрез глаз, ни форма носа не совпадали. Не мог бы Серафим добиться этого крысиного прищура, даже если бы очень постарался.

– Это не он, – сказал Макар.

Тося кивнула:

– Я тоже так думаю. Но старший решил проверить. Там, говорят, стайка мальчишек отирается. Может, Чаянов к ним прибился… А у вас какие-то новости?

– Мы только что были у Сафроновых. Столкнулись там с любопытным персонажем. Название «Отряд ангелов» вам о чем-нибудь говорит?

На лицах Антона и Тоси отразилось до смешного одинаковое отвращение.

– Господи, какие же твари…

– И ведь раздобыли где-то ее номер!

– Нет, я поверить не могу… Ну бессовестные же, а!

– А я когда еще предупреждал…

– И что бы мы сделали, что? Нет никакого «Отряда ангелов», – сказала Тося, повернув к Макару покрасневшее лицо. – Это мошенники. Представляются то экстрасенсами, то ясновидящими…

– Парапсихологами еще!

– Что он делал у Сафроновой?

Бабкин слушал рассказ Макара, ругань Антона и Тоси и машинально кивал. Все это давно известно. На труп слетается воронье. На несчастье – проходимцы всех мастей. «Мы найдем вашего ребенка по следам на воде, по осколкам разбитой чашки». Вовремя подбрасывай бедолагам крохи надежды – и они пойдут за тобой далеко-далеко. Так далеко, как хватит денег.

Тося стала пылко рассказывать, что они пытались противодействовать «Отряду ангелов», предупреждать пострадавших. «Мы до сих пор не представляем, где они берут контакты родственников…» – «Да чего тут представлять, – возражал Антон, – все базы слиты тыщу раз».

– Сафронову вы тоже предупреждали? – вклинился Макар.

– Разумеется! Как так можно, я не понимаю… – Тося расстроилась. – С нами она сотрудничать практически отказывается, а с этими…

– От чего именно она отказалась?

– Мы просили записать обращение для соцсетей. Наш психолог составил текст, который Алина должна была зачитать перед камерой. Там было, что они скучают по Серафиму и очень ждут его дома. А она не стала, даже возмутилась, когда мы ей предложили. Так раскричалась, словно мы ее голой попросили пробежать перед камерой.

Макар и Бабкин обменялись взглядами. «Да голой она бы скорее согласилась». – «Разумеется. Для нее обращение к мальчику – неприкрытое унижение».

– Вы в курсе, что большая часть родственников не присоединяется к активным поискам? – вдруг спросил Антон. – Семьдесят пять процентов, если быть точным. У нас внутренняя статистика ведется. К нам они обращаются за помощью, но сами в лес не выйдут за своим потерявшимся дедом-грибником, не-не, боже упаси! И по городу расклеивать объявы не пойдут. У них подход простой: мы вам позвонили, вы приехали – вот и ищите. А мы будем слезные посты публиковать в «Одноклассниках».

– Вряд ли это объясняется равнодушием к судьбе пропавших, – сказал Макар.

Они выяснили, что хотели. Если волонтерская группа планировала записать обращение к Серафиму, они считают, что мальчик скрывается у друзей. Более того, у него есть доступ к соцсетям. Ему не грозит опасность, он не утонул и не попал в руки насильника.

Значит, поиски свернут через день, максимум через два. Ибо ресурсы не безграничны, а обращений много.

Макар протянул руку и, не глядя, вытащил из кармана у Сергея свернутый в трубочку лист со схемой. Положил его на стол и разгладил ладонью.

Четыре стрелки. По мере расследования они начнут прорастать ветвями; ветки, точно листьями, покроются фамилиями, датами, фактами… Илюшин вел записи, относящиеся к делу, в смартфоне или планшете. Сергей для каждого дела обзаводился новым блокнотом, а свои схемы вычерчивал на бумажных листах.

Илюшин молчал, рассматривая записи. Рассматривать, собственно, было практически нечего. Сергей никак не мог взять в толк, отчего Макар завис над ними.

Тося рассказывала, что только за последний час забанила больше дюжины троллей. «…Я даже не припомню, чтобы столько сумасшедших лезло, это какая-то аномалия, не пойму, в чем дело, наверное, просто осень, обострение, а вы не согласны…» Журчание ее голоса Бабкин воспринимал как фон, оттеняющий молчание Илюшина. Он едва разбирал, что она говорит, потому что ничьи слова в эту минуту не имели значения.

Макар наконец оторвал взгляд от маленькой фигурки, нарисованной в центре листа, и посмотрел на Тосю. Девушка осеклась.

– Мне понадобится список, – сказал Илюшин. – Список всех, кто интересовался Серафимом.

– В каком смысле – интересовался? – растерялась Тося.

– Спрашивал о нем. Пытался примкнуть к расследованию. Что угодно. Мне нужны все люди, с которыми вы так или иначе пересекались с начала поисков.

Антон привстал, и Бабкину показалось, что у него даже уши от гнева встопорщились.

– Вы это! Вы со своими требованиями… знаете что… Знаете куда…

– Тося, боюсь, этот список мне нужен прямо сейчас, – сказал Макар, игнорируя его.

– Нам есть чем заниматься! – Антон повысил голос. – Мы вам в ассистенты не нанимались!

– Да ладно, Качай, это же быстро… Вам же фамилии волонтеров не нужны, правда? Я их вообще-то даже не знаю…

Антон вытащил упирающуюся Тосю за дверь. Оттуда донеслось яростное громкое шипение, в котором можно было разобрать слова «с ума сошла», «не согласовано» и что-то о том, что он напишет жалобу.

Сергей не мог понять, чего добивается Макар. Волонтеры отрабатывали линию случайных свидетелей. Если бы к их группе присоединился человек, причастный к преступлению, Тося все равно ничем не смогла бы помочь: все они действовали под кличками, а не настоящими именами. Но этот вариант Бабкин рассматривал как фантастический. Убийцы действительно иногда принимают участие в поиске своих жертв. Однако происходит это чаще всего при массовых поисках в небольших городах, где все друг друга знают.

У него язык чесался задать вопрос. Но Сергей твердо выучил, что Илюшину не надо мешать в такие минуты. Идеи Макара, даже самые странные, не раз на его глазах оборачивались озарениями. Иногда их природу Бабкин в конце концов понимал, досконально разобравшись, каким прихотливым путем следовала

Вернулись волонтеры, оба такие красные, словно успели подраться.

– Давайте прямо сейчас начнем, быстрее закончим, – неожиданно сухо сказала Тося. Похоже, Антону удалось убедить ее, что частные детективы их используют. – Кто вам нужен, я так и не разобралась?

Имена волонтеров она наотрез отказалась писать. Макар не настаивал. Зато выплыли некая религиозная организация сектантского толка, предлагавшая совместные молитвы за душу мальчика, владелец антикафе, предоставивший волонтерам бесплатно свое помещение, и журналисты, пытавшиеся получить любую информацию о мальчике.

При упоминании журналистов даже миролюбивая Тося стала говорить резко и отрывисто.

– Мы не даем никакой информации СМИ. Стараемся их вообще не подпускать. Вы не представляете, что это за люди! Они не помогают нам ни в чем, но на жареное слетаются как мухи. Почитайте, как искали Артема Кузнецова в Липецкой области! Одна-единственная местная газета написала о поисках. Одна! Хотя мы всех умоляли о помощи, столько писем разослали… Зато когда нашли тело, началась вакханалия.

– Их, кроме рейтингов, ничего не интересует. – Антон подключился к разговору. – Потеряшка погиб? О, классно! На трупах больше просмотров!

Сергей записывал названия СМИ, которые упоминали ребята.

– А еще есть один псих, – вдруг сказал Антон, когда Тося замолчала. – Отсидел за изнасилование несовершеннолетней, вышел в двухтысячных. Каждый раз, когда ребенок теряется, звонит и умоляет, чтобы ему разрешили работать с нами. Сволота.

– Может, он хочет искупить зло, которое совершил, – тихо сказала Тося.

Антон посмотрел на нее как на опасную сумасшедшую.

– Мы забыли бородатого придурка!

На перечислении сумасшедших он явно оживился – похоже, представил, как частные детективы увязнут в чужом безумии.

– Кого?

– Захарченко! Журналиста того!

– Ой, точно! Нет, он вам не нужен, – запротестовала Тося, увидев, как Бабкин записывает новую фамилию. – У него идея фикс. По нему психушка плачет.

– Какая? – спросил Макар.

– Что?

– Идея фикс какая?

– А! Что-то про чертей, которые пожирают детей, про тьму, про адские щупальца… Слушайте, я не помню.

– Традиционный набор шизы, – бросил Антон. – Он какие-то безумные расследования выкладывает на своем сайте. Борется с мировым закулисьем и заговорами некромантов. Только его все равно никто не читает.

– Любопытно, – протянул Макар. – Позвоните ему, пожалуйста, и пригласите зайти.

На него уставились и Тося, и Антон, и Бабкин.

– Это еще зачем?

– Хочу с ним познакомиться.

– Сами и звоните, – заявил Антон.

– Меня он может испугаться, я для него человек новый. А вас он знает.

Сергей не хотел спорить при этой мелюзге и выяснять, на кой черт Макару понадобился ненормальный журналист. Но происходящее ему окончательно разонравилось.

В конце концов Захарченко позвонила Тося, пробормотала, что с ним хотят познакомиться новые люди, подключившиеся к расследованию, и с испуганным видом нажала отбой.

– Он ругаться начал… Ужас! А вдруг он теперь станет меня преследовать!

Антон, стоявший сзади, сжал руки у нее на горле, и она взвизгнула.

Больше в список, к облегчению Сергея, никого не добавили. У Тоси взорвался звонками телефон, словно где-то прорвало невидимую плотину, а Антон надел наушники и сделал вид, что сыщиков здесь больше нет.

– Макар, тебе зачем эти личности? – вполголоса спросил Бабкин. – Ты хочешь какую-то дезу запустить через журналиста или что? Объясни.

– Пока не знаю. – Макар выглядел непривычно отстраненным. – Зацепился за то, что… Да нет, ерунда. Все остальное проверяет Давыдов, какой смысл дублировать его работу?

Этот аргумент показался Бабкину несостоятельным.

– А родители? – наседал он. – Мать не желает искать собственного сына, потому что злится на него. Ничего тебя не смущает в этом раскладе?

– Во-первых, он ей не сын. А во-вторых, за злостью почти всегда скрывается боль, потому что ее безопаснее чувствовать.

Сергей не понял, что имеет в виду Илюшин, но переспросить не успел.

Раздался громкий стук в окно. Тося подпрыгнула и отскочила от подоконника. Со стороны улицы, прижимаясь носом к стеклу, маячила мужская физиономия. Стекло мгновенно запотело, и над мутным пятном можно было рассмотреть только курчавые, как у цыгана, волосы, и два черных, бешено выкатившихся глаза.

Бабкин решил, что это бомж. Районный юродивый.

Но тут Антон брезгливо выплюнул: «Захарченко!», и оба они с Тосей замахали руками на человека с той стороны стекла, словно отгоняя заразного голубя.

Вместо того чтобы уйти, человек приставил рупором ладони ко рту и закричал в окно:

– Пустите! Пу-у-устите!

– Ну вот, он теперь не отстанет! – воскликнула Тося. – Что вы наделали? Сейчас еще в окно начнет плеваться!

– Это чучело и есть Захарченко?

Макар наклонился к окну, рассматривая психа, словно тот был экспонатом в стеклянной банке. Сергей подозревал, что даже если бы самого Илюшина запихали в банку, он оттуда смотрел бы на окружающих с тем же естественно-научным любопытством.

– Да, чучело журналиста. – Антон поднял коробку с файлами и взгромоздил на подоконник, загородив окно.

– …ите! – доносилось с улицы. – …поздно!

Журналист продолжал подпрыгивать снаружи и кричать, но его слова заглушал шум машин. Бабкин недоумевал, отчего Захарченко не зайдет внутрь. То ли он опасался вообще всех помещений, то ли с антикафе у него были связаны неприятные воспоминания.

– Сами вызвали придурка, сами с ним и разбирайтесь! – Тося ткнула в окно. – Вы нам всю работу сорвете!

Макар накинул пальто.

– Ну пойдем, познакомимся…

Вблизи Захарченко оказался натурально юродивым. Один глаз у него косил, а второй подергивался от тика. На нем был сизый ватник с вырванными до мяса пуговицами, подпоясанный веревкой. До самых ушей он зарос клочковатой бородой и отдаленно напоминал Пугачева, сошедшего с ума на почве мятежей и кровопролития. Только на ногах у бунтовщика были летние штиблеты.

– Видел вас, видел там! – Он тыкал пальцем в окно. – Зачем звонили? Девка с чужого голоса поет, это я сразу понял!

– Как звать-то тебя, мил человек? – спросил Сергей, разглядывая бесноватого.

– Петр, – торопливо ответил тот. – «Камень» в переводе с древнегреческого, на котором я, как ни удивительно, свободно пишу и говорю.

– Так ты и древних греков, должно быть, встречаешь каждый день.

В уме Сергей прикидывал, дать ли оборванцу стольник. К алкашам, бомжам и городским сумасшедшим он относился с необъяснимой снисходительностью. Видимо, чувствуя это, они Бабкина не опасались.

– Миров проникновение взаимное давно доказано, – пробормотал Захарченко. – Отчего бы и древним грекам не ходить по Пятницкой… Вы кто такие? Зачем звонили мне?

Он вдруг враждебно прищурился.

Бабкин решил, что незачем больше тратить время на психа. Начнет еще буянить – утихомиривай его потом… Было ясно как день, что Макар промахнулся. Но тут Илюшин неожиданно сказал:

– Мы частные детективы, ищем пропавшего мальчика, Серафима. Ты что-нибудь знаешь о

Захарченко изменился в лице. Губы его зашевелились, подбородок затрясся. Понемногу дрожь охватила его целиком.

«Ну зашибись! Эпилептик», – тоскливо подумал Сергей, припоминая, что главное – не совать ему ветку в зубы, когда начнется приступ.

Так же неожиданно сумасшедший перестал трястись и уставился на Макара:

– А я узна-ал тебя… – протянул он. – Ты почему живой? Ходил же мертвый совсем.

– Мальчик, – напомнил Илюшин. – Пропал.

Сергей не мог взять в толк, чего он добивается.

– Ты ведь к волонтерам не просто так пришел, правда? – Макар не сводил внимательного взгляда с Захарченко. – Ребята говорят, ты журналист.

Как ни странно, его слова подействовали на безумца успокаивающе.

– Журналист, да. Газета «Свисток пионера». – Он оскалил на удивление крепкие желтые зубы. – Что эти дурачки вам рассказали? Они не знают ничего, откуда им знать, дальше собственного носа не видят, только меня гоняют. Камнями в фонарь швыряются, в единственный свет немеркнущий, и сами того не понимают.

– А что тебе известно?

Захарченко замолчал, поглядывая на сыщиков исподлобья, и вдруг сцапал Сергея за рукав кожаной куртки.

– А тебе? Из берлоги меня выманили – зачем? Бить будете Петра, выпытывать правду? К чему она вам? Правда – кобыла норовистая, с ней справиться трудно, не каждый сможет…

– У тебя пальцы лишние, что ли? – хмуро осведомился Сергей.

Захарченко руку отдернул и недовольно скривился.

– Угрожают, все угрожают Петру, злые люди, добра в душе не водится, от бога отвернулись давно… Поэтомуэтотздесь и ходит среди вас неузнанным. Зайчик раз, зайчик два, зайчик три… Всех пожрал, а никто не видел. Вот еще одного унес, вражина рода человеческого, тьфу, тьфу!

Захарченко принялся оголтело креститься, ища глазами ближайшую церковь.

– Вот ты зачем нас в это втянул? – обреченно спросил Сергей у Илюшина.

– Погоди-погоди… – Макар дотронулся до плеча сумасшедшего, и Захарченко подскочил. – Петр, ты голодный?

Захарченко осклабился.

– Дельный разговор начинаешь, хвалю, а то иные угощают Петра одной клюквой мороженой, а это кровушка мерзлая болотная, кровушку я не ем, я не бесы и не ихние прислужники… А ты чего лицо такое скорчил? – вдруг обратился он к Бабкину. – По дочке соскучился? Вот здоровьичко поправим – и поедешь к дочке своей, цветочку аленькому, пока до нее бесы не добрались.

Бабкин шевельнул челюстью.

– Про дочку неинтересно, – непринужденно сказал Макар. – Про дочку нам каждый рассказать может. А вот про бесов, Петр, только ты. Нас и ребята заверили, что ты первый московский специалист по чертям.

– По чертям, да, и по всему остальному дьявольскому сословию… Не дает мне боженька на ангелов поглядеть.

Захарченко уткнулся лицом в ладони. Затем отнял руки и посмотрел на сыщиков. Он поразительно переменился. Взгляд у него стал пугающе нормальным. Спокойный взгляд замученного работой человека, которому предлагают подхалтурить, и он взвешивает, стоит ли оно того.

«Вот те раз! – Бабкин крякнул про себя. – Это он артист, что ли, выходит?»

Только он успел подумать, что в таком случае Захарченко можно сразу выдать «Оскара», как Петр подмигнул и его снова перекосило. Мимика у него была невероятно интенсивная. Брови разъезжались, щеки плясали, рот ползал по лицу, как очень подвижная гусеница, от одного края до другого и обратно.

– По бесам, по бесам, по маленьким лесочкам! – пропел он. – В ямку – бух! А в ямке котел со смолой!

– Пойдем, Петр, мы тебя угостим, – сказал Макар. – Холодно на ветру стоять.

* * *

Сергей Бабкин гордился своим умением находить в Москве забегаловки, где можно было сытно и дешево пообедать без ущерба для здоровья. Он знал, при каких монастырях хорошие трапезные, куда протаптывают незарастающую тропу студенты, где обедают нищие курьеры и сотрудники офисных центров – не претенциозных небоскребов, свитых в спираль, а бывших НИИ и прочих реликтов эпохи. Внутри этих депрессивных обломков советского модернизма, если знать секретные тропы через проходную, можно было обнаружить настоящие сокровища. Котлету по-киевски за восемьдесят рублей! Жареную картошку – за сорок! Есть, есть райские места даже в Москве, есть ради чего жить в столице.

Но место, куда привел их Захарченко, отличалось от знакомых Бабкину заведений.

Это была квартира на первом этаже трехэтажной развалины. Дом выглядел как нежилой, вернее, ожидающий сноса, со стенами, заваленными внутрь, шаткими лестницами и стойким духом трухлявости. Однако внутри тлела жизнь. Хлопали двери, гудел ксерокс, сверху доносились женские голоса и даже витал запах курева, хотя Бабкин побоялся бы тут и спичкой чиркнуть.

Захарченко прошел, не замедляя шага, извилистым темным коридором, напоминавшим внутренность гигантского червя, наевшегося чужих калош (вдоль стен почему-то громоздились груды этой обуви). Толкнул дверь – и взглядам сыщиков открылось странное зрелище.

В детстве Сергей вместе с деревенскими мальчишками обустраивал свалку рухляди. В свалке были прорыты ходы, проложены настилы, а парниковая пленка играла роль входной двери. Ржавая спинка кровати удерживала крышу. Дырявые шины служили сиденьями.

Обустроенная гора хлама встала у него перед глазами, когда он увидел, куда привел их сумасшедший журналист.

Бывшую коммуналку поделили на закутки. Все они были заполнены людьми. Посетители сидели за тесными столиками, в тусклом сумраке, потому что грязные окна едва цедили дневной свет. Вокруг громоздились полки, истертые ковры внахлест закрывали стены, в углу притулился буфет, заставленный почему-то пачками пожелтевших газет и пустыми банками…

Поразительно, что над всем этим витали аппетитные запахи.

Захарченко примостился за столиком в одном из закутков. Бабкин покачал за спинку кривоногий алюминиевый стул и поменял его местами с соседним, деревянным. Он подозревал, что если стул не выдержит его веса, он, рухнув, проломит пол.

Вокруг собралась публика самого маргинального вида. Старухи в дырявых пальто, женщины, выглядевшие как попрошайки, невнятные мужички с бегающими взглядами, похожие на привокзальных воров… Однако ни от кого не пахло. Присмотревшись, Сергей разглядел несколько человек в приличной одежде. Пожалуй, самыми странными посетителями здесь были они с Макаром.

Усмехнувшись этой мысли, он перевел взгляд на Илюшина и обнаружил, что тот успел мимикрировать. Необъяснимым образом Макар в своем щегольском пальто и кашемировом шарфе выглядел в этой обстановке так же гармонично и неотделимо от нее, как олень на плюшевом ковре выглядит неотделимым от пейзажа.

«Хамелеон, блин. Странно, что еще мух языком не ловит. А олень тут я», – трезво сказал себе Бабкин. Он по-прежнему не понимал, отчего Илюшин прицепился к странному журналисту.

Захарченко, казалось, успокоился. Лицом не дергал, руки держал на виду. В центре столика стояли спиртовые салфетки, и Бабкин тщательно протер край стола и ладони. Он не собирался здесь обедать, но и подцепить заразу тоже не хотел.

Распахнулась неприметная дверь, вышла толстая

– Ну ты, Матрена… – обиженно начал было Захарченко.

Женщина коротко глянула на него. Журналист оборвал свою жалобу на полуслове и затих.

Так и не произнеся ни слова, Матрена ушла.

Захарченко разлил водку по стопкам и сразу же опрокинул свою. Глубоко вздохнул – и принялся за суп.

Ел он на удивление аккуратно: неторопливо и даже изящно. Принюхавшись к супу, Сергей быстренько передумал насчет обеда и взялся за ложку. К водке ни он, ни Макар не притронулись, и Захарченко без церемоний придвинул к себе их стопки.

Суп оказался превосходен. Сергей в жизни бы не поверил, что в этой дыре могут так готовить.

Из-за неприметной двери не доносилось ни звука. И разговоров почти не было слышно, кроме негромкого бормотания из соседнего закутка. Вдруг что-то щелкнуло, и под потолком включился динамик.

– Дурманом сладким веяло! – запела Анна Герман.

Незамедлительно откуда-то потянуло марихуаной.

– Ну и шалман! – с восторгом шепнул Илюшин.

Захарченко не услышал его: он обсасывал кусок мозговой кости. «Щас пожрет и смоется», – мрачно подумал Сергей. Анна Герман, словно почувствовав его настроение, добавила в голос упоенного страдания. «Черешней скороспелою любовь ее была», – осуждающе вывела она. Бабкин с тоской посмотрел на чекушку.

Поев, Захарченко разомлел. Он стянул ватник, под которым оказалась приличная фланелевая рубаха, и облокотился на стол.

– Голуби вы мои, голуби… – В глазах его засветилось умиление. – Сидят, курлычут… А о чем курлычут, сами не понимают…

– Мальчик пропал, – сказал Макар, разматывая шарф. – Серафим. Вы сказали, что знаете, где он.

– Ничего подобного не говорил и даже в голове не держал! – Сумасшедший растянул губы в ухмылке. – Зачем врешь?

– Ты сказал, его унес враг рода человеческого.

– А, это я сказать мог, – согласился Захарченко. – Ибо сие есть чистая правда…

– Только не каждый ее готов вынести, – закончил Макар.

– Верно!

– Мы постараемся справиться. Расскажи.

Анна Герман допела про один лишь раз, прочувствованно повторила и замолчала. Захарченко тоже молчал, скребя пятерней в бороде.

– Что знаешь про бесов? – наконец спросил он у Макара. – Двоих ты видел… Нет, троих. А откуда они, ведомо тебе иль в потемках бродишь?

– Бесы – это слуги сатаны, – сказал Илюшин. – Высший архангел был низвергнут, и те ангелы, что последовали за ним, превратились в бесов.

– «В преисподнюю низвержена гордыня твоя со всем шумом твоим; под тобою подстилается червь, и черви – покров твой…»

Что-то было такое в тоне Захарченко, что Бабкин стал очень пристально смотреть на него. Если бы Сергей верил в чертей, именно в это мгновение он легко смог бы представить, что они собрались вокруг стола и сидят под ногами, внимательно слушая.

– Брысь, брысь! – Захарченко замахал руками, как на невидимых мух. – Пошли вон! Не пробил еще ваш час, не доберетесь до меня, порождения мерзости…

Бабкин только сейчас внятно смог оформить подспудно грызшую его мысль. Меньше всего Захарченко напоминал журналиста.

– Значит, бесы, – вернул его к теме Макар.

– А сказано так: «Демонам предоставлено пребывать на земле со времени их падения до кончины мира». Пребывают, вселяются в слабых духом или в тех, кто грехами смердит, зловонные, гниющие заживо… Да ты таких знаешь, – вдруг сказал он, тыкая пальцем в Илюшина. – Видал их, помнишь? У-у-у! – Он прижал к губам два указательных пальца, изображая клыки. – Помнишь ведь?

Сергей ждал ответа, но Макар почему-то молчал.

– Давай к Серафиму вернемся.

Бабкин с облегчением услышал, что голос у Илюшина такой же, как всегда, и даже успел удивиться: а почему это, собственно, он должен быть другим?

– Ты, Петр, все ходишь по одному месту, крутишься тут, как пес.

– Я не пес! Нет, нет! Только в прошлой жизни был им, а в нынешней даровано мне на двух ногах ходить. Вот так же и бесам. Среди нас ходят в обличье человеческом, а мы иногда легенды складываем о них вместо того, чтобы молиться о вразумлении. Помнишь Крысолова? Ты там был? – Захарченко прищурился и подался к Макару. – Не вижу! Сам скажи!

– Потом, сейчас не об этом. Крысолов увел детей, потому что был демоном?

– Был, был, был, – зашептал сумасшедший. – Он всегда воплощается, в каждом веке оставляет козлиный свой след, а тут звать его Скрипач, потому что со скрипочкой ходит, напевы свои выкручивает из невинного дерева. Уходят детишки и непонятно куда исчезают. Быть может, сквозь ткань бытия уводит их на изнанку миров, и растит из них новых бесов, и преемника готовит себе. Я про него статью написал, – сообщил он, скорчив физиономию. – Только никому до этого дела нет, погряз наш мир во злобе и лжи, а невинные страдают.

Макар вынул из кармана фотографию Серафима и положил на стол. Снимок был взят у волонтеров.

Захарченко бросил взгляд, отвел глаза, но не удержался и снова стал смотреть на мальчика.

– Да, да, он самый… И его зачаровали, как змееныша, играл он, играл в коробке под звуки скрипочки, а высунул головенку – и не найдешь, слишком далеко уполз малюточка… Милый мальчик, ты так весел, так светла твоя улыбка…

– Ты сам когда-нибудь видел Скрипача? – вдруг спросил Макар.

По тому, как Илюшин едва заметно напрягся, Бабкин понял, что ответ на этот вопрос для него исключительно важен.

– Я? Я – нет, не видал, демонов редко вижу, только бесов мелких, а вот слышать про него слышал, конечно, куда без этого.

– От кого же ты слышал, Петр?

– От человека одного, – неохотно сказал Захарченко.

– А тот человек – он, выходит, видел Скрипача? – настаивал Макар. – Иначе откуда бы он знал?

– Нет, и он не видал. Только следы его собирал, следы-следочки, в папочку канцелярскую складывал, потом подошьет – и на судилище, да вот беда: до судилища дело не дошло, значит, уж до Страшного суда терпеть, смириться, что еще остается нам, грешным…

Сергея словно иглой кольнуло. Следы, канцелярская папка, судилище… «Да он же буквально описывает расследование!»

Он пнул Илюшина под столом, чтобы поделиться своей догадкой. Не обращая на него внимания, Макар по-прежнему невозмутимо спросил:

– Твой знакомый – он оперативник, да? Или следователь?

Захарченко покачал головой.

– В самое нутро мне лезешь, в кишки, будто я рыба тебе. А ты б меня пытал, если б мог, а? – Он подмигнул Бабкину, совершенно опешившему от

Сергей пытался осмыслить, что Макар, кажется, с самого начала прозревал в бреде Захарченко рациональное зерно. Все, о чем говорил сумасшедший, теперь представало в ином свете. Бабкин перебрал их разговор заново по крупицам. Дети уходят за Крысоловом, которого еще называют Скрипачом, так повелось издавна. Серафим – один из ушедших, есть и другие. Захарченко написал об этом статью.

– И все-таки, – сказал Макар, – назовешь его имя?

– Обойдешься.

– Зачем же ты тогда согласился с нами встретиться?

– Господи, да жизнь моя скучная, унылая, – с необычайной искренностью сказал Захарченко, – погибаю дома от тоски. А живу я в двух шагах отсюда, отчего бы и не прийти, не поглазеть на новых людишек.

– Значит, твой приятель – оперативник… – Макар загнул палец. Бабкин внимательно наблюдал за журналистом и заметил искру в его глазах. – И он рассказывал тебе о человеке, который уводит за собой детей… – Он загнул второй палец.

– Но в своей статье ты, конечно же, на него не сослался, – добавил Сергей.

– Что я, псих?

– И все-таки назови имя, – попросил Макар. – Почему нет? Вдруг мы изловим демона? Мы охотимся за ним.

Захарченко ответил ему презрительной гримасой.

– Он-то поумнее вас будет. Нет, вы далеко не уйдете, и не вздумайте мне деньги совать, не возьму, только неловкость выйдет…

Бабкин, который собирался предложить Захарченко денег, тяжело вздохнул.

– Если даст Всевышний вам к нему пути, значит, судьба, – продолжал тот, перекрестившись, – а если не даст, значит, и вы ближе к бесам, их нижними тропами ходите.

– Это ты пока ближе к бесам, – заметил Макар. – Знаешь, кто виновен в исчезновениях детей, а играешь в какие-то нелепые игры.

– А если и так, что ж с того, – рассудительно сказал журналист. – Что ж мне, и поиграть нельзя? Скучно мне, братец ты мой, давно мне скучно…

– Можем поиграть.

Два этих слова оказали на Захарченко поразительное воздействие. Он вперился в Макара и задергал щекой.

– Ты что мне предлагаешь, сволочь? Жизнями чужими развлекаться, на кон их ставить?

– Зачем же? Ты мне дашь подсказку.

– Подсказку?

– Подсказочку… – Макар странно улыбнулся. – О своем товарище. Хорошая игра? Веселая! Вот ты повеселишься славно, Петр, и Господу угодишь…

Захарченко плотно сомкнул губы – и вдруг надул щеки. Глаза у него заискрились от смеха.

– Хорошо придумал! Подсказка тебе такая: держи ум твой во аде и не отчаивайся.

«Ах ты ж сволочь», – бессильно подумал Сергей. Может, вытащить его черным ходом наружу и придушить слегонца?

Макар и бровью не повел.

– Держи ум во аде и не отчаивайся… Сережа, можно твой блокнот?

Илюшин записал эту фразу и сделал рядом какие-то пометки.

– Это фамилия. Теперь нужна подсказка для имени.

Захарченко резко откинулся на стуле и несколько мгновений смотрел на частного детектива почти испуганно.

– Хо-ро-ош, – наконец тихо протянул он. – Даже страшно мне стало, Петру. Куница, я слыхал, может и тетерева завалить, и глухаря… А знаешь, как она белку убивает? Укусом в затылок. Один укус ей нужен, ибо точная она и быстрая, как пуля.

– Вторая подсказка, – потребовал Илюшин.

– Ну уж дай мозгами-то пораскинуть! А что товарищ твой опять замолчал? Эй, Голиаф, выбирай-ка тему: музыка, космос, Горьковский автозавод или… ну или вот, к примеру, акмеисты.

В музыке Сергей не разбирался, на отечественных машинах в последний раз ездил двадцать лет назад, а акмеисты у него смутно ассоциировались с глистами.

– Космос, – решил он.

– Космос, говоришь… – Захарченко со свирепым видом укусил себя за большой палец. – Ай! Тогда скажу тебе, что Гагарин в космос летал, бога не видал, а бог его видел и благословил: летай, говорит, Юра, ничего не бойся. И полетел Гагарин к созвездию Скорпиона…

Сергей даже не успел задуматься, что означает эта белиберда, как Захарченко хлопнул в ладоши. На них начали оглядываться.

– Вот и все подсказочки мои! А что сказать надо?

У Бабкина язык не поворачивался сказать этому психу «спасибо» под его диктовку. Журналист, меньше всего похожий на журналиста, даже бывшего, явно что-то знал. И вместо ответов издевался над ними. К созвездию Скорпиона Гагарин полетел, ты подумай… У него вертелось на языке «Исполать тебе, добрый молодец». Но тут Макар сказал:

– Спасибо, Петр.

Захарченко расцвел. Встал, нацепил телогрейку, раскинул руки.

– Вот и настал он, миг нашего прощания! Бойко! Или нет – горько! Целоваться будете или как?

– Ступай с миром, – посоветовал Сергей.

Псих растворился в сумеречном воздухе.

– Мы эхо! – внезапно сообщила Бабкину Анна Герман. – Мы эхо! Мы долгое эхо друг друга!

* * *

Сергей уломал Илюшина перебраться в другое заведение. Макар, будь его воля, остался бы в этом шалмане. Но услышав, что он намеревается поближе познакомиться с Матреной, Бабкин молча подскочил, собрал вещи, обмотал Илюшина шарфом, едва не придушив, и вытолкал наружу, запинаясь о калоши. Оказавшись на свежем воздухе, Илюшин выпутался из шарфа, как Пятачок из нагрудника, и сообщил, что они забыли расплатиться. Выругавшись, Сергей побрел обратно, отловил Матрену, услышал, что все оплачено, и, почему-то ничуть не удивленный, вернулся на улицу. Там он немедленно закурил. Ему нужно было прийти в себя.

Кофейня нашлась неподалеку: металлический блеск столиков, бариста в цветных татуировках, окна до пола, три вида безлактозного молока. Некоторое время Бабкин озирался внутри, как дикарь, попавший в звездолет, пока не уверился, что это и есть реальный мир, а то, куда притащил их Захарченко, – запущенная пыльная складка между мирами.

– Макар, почему ты вообще решил поговорить с этим психом?

Этот вопрос не давал ему покоя.

Илюшин пожал плечами:

– Девушка упомянула, что журналист каждый раз всплывает после исчезновения детей. Даже не знаю, почему меня это насторожило. Видишь, все одно к одному. И живет он неподалеку, и ему есть что рассказать.

– Ловко ты подсказки у него потребовал…

– Если внимательно слушать сумасшедших, окажется, что некоторые из них говорят очень любопытные вещи. Когда Тося упомянула идею фикс, я предполагал, речь пойдет об инопланетянах, которые похищают человеческих детенышей. Но все гораздо интереснее. – Он уткнулся в свой планшет. – Смотри, вот его статья!

Статья разочаровала обоих. Бессвязная, полная таинственных намеков и противоречивых утверждений… Журналист пытался подвести читателя к выводу, что существует сверхсекретная организация, ответственная за похищение детей, но даже эту нехитрую идею он облек в такое количество недомолвок, что, кажется, сам в итоге запутался.

– Чувак был не в форме, когда это писал, – заметил Сергей.

– Да, бредятина. Давай посмотрим на его подсказки.

«Держи ум твой во аде и не отчаивайся».

Эти слова Бабкину ничего не говорили. Кроме того, он не понимал их

– Ты сказал Захарченко, что здесь зашифрована фамилия.

– Да практически наугад ляпнул, – отмахнулся Макар. – Решил, что он начнет подсказывать с фамилии, это проще. Не знаю, что его так удивило. Он довольно быстро соображает, ты заметил? Шифровку придумал на наших глазах. Вряд ли это домашняя заготовка…

– Так, а что за фамилия-то?

– Понятия не имею. Смотри, у этой фразы фактически два источника. Изначально это – текст Откровения, данного иноку Силуану Афонскому. Ему во время усердной молитвы стали постоянно являться бесы, он воззвал к Христу и получил ответ, выраженный этими словами. Значит, Силуан Афонский… – Макар записал имя.

– Нет, ты погоди, а что это значит-то? – заинтересовался Сергей.

Илюшин рассеянно глянул на него.

– Что? А, Откровение? Обычно оно толкуется как совет тому, кто пребывает в глубоком отчаянии и помрачении рассудка, помнить о божьем милосердии, поскольку над собственным умом он все равно не властен. Неудивительно, что Захарченко тоже пытается этим руководствоваться. Он, надо думать, это выражение – «ум во аде» – постоянно примеряет на себя. Но содержание фразы не имеет значения. Нам нужна фамилия.

– Афонский? – Сергей с сомнением уставился на лист. – Может, Силуанов?

– Есть еще один вариант. Эту строчку Псой Короленко использовал в одной из своих песен. Как рефрен. Может, Захарченко на него ссылается? Я бы скорее к этому склонялся, учитывая вторую подсказку.

Бабкин вытащил блокнот и написал в столбик:

Силуан Афонский

Силуанов

Афонов

Афонский

Короленко

Над «Псоем» он глубоко задумался, прикидывая, какую фамилию от него можно образовать.

– Псоев?

– Ваша сложность идет вам, как Псоеву пенсне, – немедленно сообщил Макар.

– Ладно, а вторая подсказка – это имя, по-твоему? Опять религиозная тематика, да что ж такое. «Гагарин в космос летал, бога не видал…» Может, Юрий? Юрий Афонов, например?

– Захарченко всю жизнь имеет дело со словами, для него такое слишком просто. Ключевое здесь, что Гагарин полетел к созвездию Скорпиона.

– Почему? Потому что он туда не летал?

– Да, это во-первых, а во-вторых, Скорпионом-четыре за глаза называли Королева. Значит, Сергей Павлович, так? Королева, я думаю, Захарченко вспомнил по ассоциации с Короленко. Пока все складывается.

– Что складывается? Ты представляешь, сколько набирается вариантов?

– Давай предположим, что все-таки нашего оперативника зовут Сергей Павлович. Хотя я бы и Павла Сергеевича не сбрасывал со счетов. Психи сплошь и рядом играют нечестно. Фамилия – либо Короленко, либо Афонский, либо Афонов.

– А Силуанов? Силуянов?

– Сомневаюсь. По-моему, Захарченко все-таки отталкивался от песни. Короленко-Королев, близкие фамилии.

– И обе распространенные.

Бабкин помрачнел, подумав, сколько Королевых им придется перелопатить.

– Вряд ли мы выбьем из Захарченко что-то еще. Можно, конечно, заявиться к нему домой и опросить жену, например, – вдруг она вспомнит, о каком оперативнике речь!

Сергей представил жену Захарченко, содрогнулся и сказал, что обойдутся без этого. Взглянув на часы, он встрепенулся. Через час у него была назначена встреча с фотографом, приятелем Боричева, а Макар собирался поговорить с психиатром Серафима.

До назначенной встречи Сергей успел позвонить человеку, который часто выручал детективов, и обсудил, кого следует искать. Их цель – оперативник или следователь. Возраст неизвестен, стаж службы неизвестен, место жительства неизвестно, город, вероятно – Москва. Захарченко всю жизнь прожил в столице. Сергей Павлович или Павел Сергеевич. Короленко, Королев, Афонов, Афонский… Подумав, он все-таки добавил «Силуанов», ни на что не рассчитывая. Все яснее было, что Макар идет по следам на воде. Байка о некоем демоническом существе, из века в век уводящем за собой детей, лишившись антуража, изрядно потускнела.

Теперь Сергей недоумевал: почему они купились на околесицу, которую нес Захарченко? Индуцированный психоз – вот что это было, решил он. Здоровый человек перенимает бредовые убеждения психически больного.

* * *

Фотографа звали Илья Кармашев. Настроение Сергея не улучшилось, когда Кармашев с сокрушенным видом сообщил, что фотосессия затягивается и придется подождать.

Впрочем, его раздражение быстро прошло.

Илья арендовал студию в одном из корпусов бывшего завода. От здания остались только стены и перекрытия, а внутреннее пространство принадлежало фотографам, художникам, вокальным и танцевальным школам. В подвале обустроили комнаты со звукоизоляцией, верхний этаж пользовался большой популярностью у организаторов вечеринок. Бабкин усмехнулся при мысли, что вместо токарей-фрезеровщиков пятого разряда здесь теперь обитают подкастеры и преподаватели бачаты.

Его усадили в дальнем углу, и Сергей принялся наблюдать.

С первого взгляда студия его поразила. Это была просторная даже не комната, а зала – не меньше пятидесяти квадратных метров, с едва ли не шестиметровой высоты потолками и стенами цвета сырого цемента.

Пол студии был засыпан белоснежным песком. Создавалось ощущение, что под ногами – дюны, перенесенные неведомой силой в замкнутое пространство. Высокие зеркала с потускневшей амальгамой в бронзовых рамах, свечи в огромных стеклянных бокалах – огоньки дробятся и множатся, – но главное: низко висящая многоярусная люстра с тысячью дрожащих хрустальных льдинок, рассыпающих по стенам блики. Темные шторы были полузакрыты, и в полумраке все это – свечи, зеркала, песчаные волны и пышное великолепие хрусталя среди бетонных стен – производило незабываемое впечатление.

Сергей пожалел, что там, где его посадили, песка не было. Линия белого прибоя начиналась в пяти шагах от него.

– Коля, Тая, на позиции! – скомандовал Кармашев. – Наташа, поправь нам свет, пожалуйста.

Ассистентка, миниатюрная стриженая девушка, схватилась за огромную лампу на длинной суставчатой ноге и начала поворачивать. Кармашев следил в видоискатель.

– Стоп! Хорошо, спасибо. И отражатель съехал.

Пока Наташа возилась с отражателем, из соседней комнаты показались двое босоногих детей лет двенадцати в полосатых пижамах. Со скучающим видом они шлепнулись на песок.

Бабкин бросил на Кармашева внимательный взгляд. Он не знал, что в фотосессии участвуют дети.

– Так, минуточку, а почему у нас пижамы? – спросил Илья. – Друзья мои, с пижамами мы уже отстрелялись.

На мгновение Бабкин представил, как дети оголяются прямо при нем, и успел порадоваться саморазоблачительной манере Кармашева. Но мальчик, скорчив гримасу, громко сказал:

– Мы не обязаны! Ей за это деньги платят.

Он выставил палец в сторону девушки.

– Ну не сюда же вам Наташа понесет одежду, правда? Выйдите, пожалуйста, и переоденьтесь за ширмой. У нас остались два комплекта, зеленый и красно-коричневый. Закончим – и долгожданная свобода.

Илья говорил миролюбиво, но тон его не оставлял никакой возможности для спора. Этим он напоминал Макара. Дети, надувшись, поднялись и вышли. Возились они очень долго и вернулись в зеленых трико и таких же свитерах.

– Отлично, спасибо! – Илья хлопнул в ладоши. – Теперь по моему сигналу на счет «три» –

Сергей быстро разобрался, что происходит. Снимали фотосессию для марки детского трикотажа. Он страшно хотел стянуть ботинки с носками и окунуть ноги в песок, пока никто не видит… Но это было как-то глупо. Бабкин стеснялся до тех пор, пока Наташа не сказала жалобно:

– Илюша, не справляюсь!

Она едва удерживала громоздкий задник в виде длинной передвижной стойки-вешалки, через которую был переброшен ковер.

– Сейчас что-нибудь придумаем…

Прежде чем Илья успел что-то придумать, Сергей уже сбросил обувь и топал наперерез, оставляя в песке глубокие следы. Дети уставились на него, вытаращив глаза. Видимо, пока он торчал в углу, они не представляли его габаритов. Мальчик Коля, который, по мнению Бабкина, решительно по-хамски общался и с Ильей, и с добродушной Наташей, собирался что-то отчебучить. Он успел открыть рот, но тут Сергей приостановился возле него, глядя сверху вниз, буркнул: «Ну?» – и Коля тут же передумал.

За следующие полчаса Бабкин взмок так, как не потел в спортзале (три раза в неделю – силовые и высокоинтенсивные, плюс обязательный бокс, когда он не был завален работой). Под руководством Ильи и Наташи Сергей носился туда-сюда, увязая в песке. Он удерживал на вытянутых руках тяжелые рулоны ткани, служившие фоном. Поднимал работающий вентилятор так, чтобы струя воздуха обдувала только волосы у девочки, не трогая песок. Настраивал освещение, пока Наташа, лежа на животе, длинной проволокой цепляла подол девочкиного платья, чуть-чуть приподнимая его. Тащил из соседней комнаты Наташины баулы с косметикой, когда потребовалось дорисовать мальчику веснушки. Менял отражатели. И над всем этим звучала музыка Моцарта: Илья собственноручно выставил по углам две колонки.

Сергей и представить не мог, сколько усилий и времени стоит за обычным рекламным снимком.

Илья, когда он поделился с ним этим наблюдением, от души рассмеялся.

– Бальзам на измученное сердце! Я бы, кстати, взял тебя ассистентом. Не отказывайся сразу! Подумай!

Выкать друг другу они перестали еще на этапе вентилятора. Выпроводив детей, которых встречали родители, Илья отвел Сергея в кафе на втором этаже. Красный кирпич, черные кресла, много зелени и дневного света. Бабкину пришло в голову, что он может коллекционировать заведения общественного питания: добрая половина расследований протекала в них.

Илья заказал чай с мудреным названием и уютно устроился в кресле.

Худощавый, коротко стриженный, он выглядел намного младше своих сорока. Вблизи становились видны и морщины, и седина, но Кармашев все равно производил впечатление человека молодого и энергичного. Сергея восхитило то, как он управлялся с не самыми простыми детьми, о чем он честно и сказал.

– Дети – козлы, – с неожиданной прямотой отозвался Илья. – Не вообще все, а конкретно эти. Но моделей выбирал заказчик. Чтобы я еще хоть когда-нибудь с ними связался! Кто платит, тот и музыку диктует, но в другой раз я настою на своих условиях. Не хотят – пусть отказываются. Дети тяжелые, из-за них я так и задержался, ты уж извини… Но я не жалею, честно говоря: без тебя мы еще часа полтора бы провозились. Серьезно, очень тебе благодарен.

– Странный выбор студии для детского трикотажа, нет?

Сергей умолчал о том, что и выбор фотографа его удивил.

На странице Кармашева в соцсетях он видел снимки фантазийные, эксцентричные, перенасыщенные цветом. Например, бледная остролицая женщина с ярко-голубым румянцем и копной синих волос, танцующая среди изумрудных стен. Больше всего Сергею понравился огромный небесно-голубой пудель, бегавший вокруг нее. Фотосессия называлась «Мальvina и Артемий Филимонович».

Дети в трико и свитерах не вязались ни с этими интерьерами, ни с творческой манерой фотографа.

– Кому-то из заказчиков втемяшилось: увидели на чужих фото песок с люстрой и захотели себе такое же, – пояснил Илья. – В принципе, получится неплохо. Как минимум будет привлекать внимание, а это уже полдела. Тут уже моя задача – сделать так, чтобы все заиграло. Честно говоря, обычно с детьми работать намного легче. Они такие зайки – я имею в виду те, кто профессионально снимается. У нас девочка однажды расплакалась, когда Наташа в перерыве притащила ей коврик под ноги.

– Почему?

– Там сюжет был такой: Венера в раковине, а вокруг украшения. Какой-то бренд детской ювелирки, не помню деталей… А в раковине босиком стоять хо-олодно! Но куда деваться? Большинство тех, кто снимает, быстро приучаются относиться к моделям как… даже не знаю… как к манекенам. Руку сюда, голову поверни на сто восемьдесят градусов, улыбайся, заплачь, сядь голой попой в сугроб, запечатлеем твою задницу в высоком ключе… Простая мысль, что в объективе у тебя живые люди, довольно быстро уходит на периферию сознания. И вот эта бедолага, о которой позаботились, чтобы у нее ножки не мерзли, стоит и слезами заливается, до того ей это непривычно. А я, причем, осознаю, что все накрылось медным тазом, потому что – ну, ты понимаешь – лицо опухло, глаза красные, это потом никак не заретушировать… И злюсь, и детку жалко. Но ничего: свет Натальюшка моя поколдовала, что-то ей в глазки закапала, и отсняли нормально до конца.

Бабкин порадовался, что фотограф сам вышел на интересовавшую его тему.

– Расскажи про Серафима. Ты его тоже снимал?

– Не снимал, но планировал, – серьезно сказал Илья. – Даже заговаривал с ним об этом, хотел сделать серию фото по мотивам Ренессанса… Он согласился. Оставалось только выбрать время и согласовать с его родителями фотосъемку… Ну, не важно. Вряд ли это теперь когда-нибудь осуществится, да и не об этом надо переживать. – Уголки губ у него опустились, он сник и на глазах постарел. – Словами не выразить, как жалко Яна. Он многое вложил в этого мальчика. От детей ждать благодарности глупо, прекрасно это понимаю, и все-таки Ян заслужил хотя бы записку. Или телефонный звонок. Но не то, что сейчас происходит.

– Сколько раз ты встречался с Серафимом? – Бабкин знал ответ, но ему хотелось послушать, что скажет фотограф.

– Дай вспомнить… Дважды или трижды. Да, трижды: первый раз я его увидел мельком, когда заскочил к Яну за какой-то надобностью. Это было, наверно, месяца четыре назад. А второй и третий мы уже общались основательно: вместе ходили в зоопарк. Я, так получилось, зоопарки обожаю… – Илья широко улыбнулся и одним махом сбросил двадцать лет. – И Серафим от них тоже тащится. А Яну звери в клетках ну совершенно не в радость, он там тоскует, хотя фактами о животных его голова просто забита. Кладезь академических знаний.

«Зоопарк», – пометил Сергей. Надо спросить Боричева, не хотел ли его племянник побывать, например, в питерском зоопарке.

– Много времени вы там проводили?

– Даже не знаю… – Илья задумался. –

Сергей подумал, что Серафим своим побегом ухитрился осквернить и это событие. Невозможно сохранить прежнюю непосредственную радость, когда происходит такое. Отныне все воспоминания с участием мальчика омрачены налетом горечи или страха. У Кармашева таких воспоминаний всего три. А сколько их у Боричева?

– Можешь вспомнить даты? – попросил он.

– Легко. Двадцатого сентября – первый поход. А второй… Господи, буквально недавно, кажется, что на днях… – Кармашев мучительно сморщился. – Щас, щас… восемнадцатого октября, – с облегчением выдохнул он.

Бабкин быстро прикинул в уме: получалось, что фотограф виделся с Серафимом всего за пять дней до побега. В нем снова всколыхнулись подозрения, затихшие было под влиянием мальчишеского обаяния фотографа в сочетании с его рассудительной, взвешенной манерой разговора.

– Изначально план был такой, – говорил Илья, не догадываясь, что его почти зачислили в педофилы, – встречаться раз в месяц, не манкировать. В ноябре Ян нацелился на Планетарий. До этого у них были театры, а я, во-первых, не любитель, а во-вторых… – Илья замялся.

– Во-вторых?..

Кармашев глубоко вздохнул.

– Я подметил нехорошую закономерность: мужики со временем теряют дружеские связи. Как раз когда я заскочил к Яну, до меня вдруг дошло, что мы уже год договариваемся о встрече, а увиделись только тогда, когда мне что-то понадобилось. О, вспомнил! Я у него забирал переходник к объективу. Ян когда-то увлекался фотографией, потом забросил. Так я о чем пытаюсь… Вроде все в делах, все заняты по уши, а потом ты поднимаешь голову, а тебе уже шестьдесят. Хорошо, если половину друзей не похоронил к этому времени. С каждым годом нужно прикладывать все больше усилий, чтобы поддерживать старую дружбу. Особенно если ты работоголик, как мы с Яном. Я тогда поставил перед собой что-то вроде челленджа. Осознанно выключаться из бесконечного процесса зарабатывания денег и делать перерыв.

– Это только с Яном ты себе такой план наметил? – спросил Сергей как бы между прочим.

Илья засмеялся:

– Ты что! У меня вот такенный список! Даже показать могу, он в телефоне. Просто к Яну, что скрывать, у меня имелся корыстный интерес. Он же налоговый консультант, аудитор. Полезный человек в хозяйстве! Не принимай это всерьез, я люблю Боричева и вне его профессии.

– За что?

– Ну… Он старого формата человек, сейчас таких уже не делают. Умный, порядочный, невыносимо щепетильный, с широченным кругозором, который он не перестает расширять. И при этом не зануда.

– Так. А что во-вторых?

Илья потер нос.

– Меня не оставляло ощущение, что Ян, как бы сказать… Навязывает мне Серафима. Не специально, нет. Пойми меня правильно: с детьми я обычно легко нахожу общий язык. Профессия способствует. И они мне нравятся, правда нравятся! Но если бы я хотел своего ребенка, я бы его родил. И чужой пацан для меня после часа общения становится обременителен, если уж начистоту. Боричева я тоже понимаю. Животные, как и дети, обладают удивительным даром – возвращать вкус к жизни. Ян разведен, одинок, у него очень высокие требования к женщинам и при этом есть потребность делиться душевным теплом. Подходящий наставник для Серафима. Любовь без сюсюканья, дисциплина без глупой муштры.

– А что бы ты сказал про мальчика?

На этот раз Илья задумался надолго. Он сидел, потирая спинку носа, и, как показалось Сергею, не очень хотел отвечать.

Бабкин его не торопил.

– Я сейчас прозвучу как черствый бездушный человек, – наконец сказал Илья, – но мне показалось, что в Серафиме внешнего было больше, чем внутреннего. Поясню. Когда ты видишь такую красоту, такие безупречные линии, ты невольно ожидаешь, что за ними что-то окажется. Что-то, что будет им соответствовать. Я много работаю с фотомоделями и скажу тебе начистоту, что это одна из самых страшных иллюзий: внешняя красота, которая не поддерживается ничем. Мужчины, особенно стареющие, имеют свойство наполнять ее воображаемым… – Он усмехнулся. – Характером, достоинствами, нравственностью… Все это дым. Там внутри за лицом полубогини может не быть вообще ничего. Рефлексы и любовь к шампусику. Все. К юношам это тоже относится, да и ко всем людям.

– Хочешь сказать, Серафим внутри был… пустым? – осторожно сформулировал Сергей.

– Нет-нет, что ты! – Илья так отчаянно замахал на него руками в неподдельном испуге, что девушка за стойкой уставилась на них. – Он обычный мальчик, даже приятный, когда забывает кривляться… Просто я ждал от него чего-то другого. Что, конечно, целиком и полностью моя проблема.

– О чем вы с ним говорили?

Сергей чувствовал, вот-вот выплывет что-то важное о Серафиме. Устыдившись, Илья мог окончательно замолчать, этого никак нельзя было допустить.

– Ну, он вспоминал отца…

– Вспоминал отца?!

Озадаченный его напором, Илья осекся.

– Нет, я оговорился… Упоминал, упоминал отца, но в контексте мечты: мол, тот рано или поздно заберет его и у них начнется совсем другая жизнь. Меня эти рассуждения задевали. Ян в это время отходил, чтобы купить сахарной ваты или посмотреть, освободились ли места в ресторане, или разговаривал по телефону, его же клиенты дергают постоянно, он очень востребованный специалист… Стоило Яну исчезнуть, начиналась песня про папашу. У меня не хватало духу осадить Серафима. Он нес ахинею и при этом весь светился. В остальное время мы болтали обо всякой ерунде – школа, тренировки, обсуждали повадки животных – он, кстати, неплохо разбирался в тропической фауне.

– Что еще он говорил об отце?

Илья озадаченно пощипал нижнюю губу.

– Я настолько не придавал этому значения, что в какой-то момент просто отключался, – признался он. – Мне показалось, это пустая болтовня. Фея-крестная явится к Золушке и оденет ее с ног до головы. Между прочим, вот! Вспомнил! Он сказал, что отец обязательно купил бы ему кеды какой-то крутой модели… Где-то он их углядел. Сумма, как водится, астрономическая. Родители наотрез отказались.

– А Боричев?

– Во-первых, его сестра очень неодобрительно относится к тому, чтобы он тратил деньги на Серафима. Во-вторых, полгода назад парень его обманул, выпросил десять тысяч якобы на подарок Алине, а спустил на ерунду. Ян сказал, раз такое дело, больше он ему наличные не выдает. Слушай, я понимаю: вроде бы само собой напрашивается, что Серафим драпанул к отцу… Но клянусь, ни одной детали он не упоминал.

«Откуда тебе знать, когда ты половину пропускал мимо ушей».

Из дальнейшего рассказа Кармашева у Бабкина понемногу сложился образ мальчика: импульсивный,

– Где ты был двадцать третьего? – спросил Сергей.

Кармашева не обидел его вопрос, он лишь понимающе кивнул.

– Когда Серафим ушел? Да здесь же, наверное… У меня обычно в двух студиях чередуются съемки, но это легко проверить. У Наташи все записано. Пойдем в нашу песочницу…

Ассистентка подтвердила, что в понедельник у них в десять утра началась первая фотосессия, за ней с небольшими перерывами шли четыре других.

– Закончили около половины шестого… – Она пролистала фото на своем телефоне и увеличила снимок. – Вот, я бэкстейдж снимала. Сложные прически, мы стилиста брали на эту съемку…

Сергей пролистал галерею образов: Илья с камерой, Илья дает указания стилисту, рыжеволосая женщина с цветами и ветками в волосах… Он поблагодарил Наташу и отошел.

Кармашев лежал на песке, раскинув руки. Из колонок звучало что-то тяжеловесно-классическое.

– Это что? – спросил Сергей.

– В смысле? А, «Прелюдия»! Это Бах. Когда у меня клиенты, я ставлю Моцарта. А когда есть время для себя, слушаю Баха.

– Есть разница? – удивился Сергей.

Отдави человеку его музыкальные предпочтения – и увидишь, каков он в бешенстве.

Но Кармашев лишь тихо засмеялся.

– С простодушием ты переигрываешь. Однако сделаю вид, что принял за чистую монету. Разница не просто есть – она, так сказать, концептуальная, мировоззренческая. Когда слушаешь Моцарта, понимаешь, что жизнь идет, или теплится, или бежит, может, еле тащится, но вот она, осязаемая, у тебя в руках! Воробьи на кустах сирени, дети, работа, Новый год, на Восьмое марта – мимоза, на Первое мая – поездка на дачу, друзья, дети, шашлыки с пивком… У меня под «Маленькую ночную серенаду» начинают шевелиться, ты не поверишь, самые вялые модели! Когда слушаешь Моцарта, ты жив как никогда. – Он сделал небольшую паузу, будто смущенный собственным пылом, и закончил с неловкой улыбкой: – А когда слушаешь Баха, ты бессмертен.

Глава 4

Мальчики

– Ложка – ам, вторая – ам, никому свое здоровье и крепость телесную не отдам. Слово мое крепкое, аминь!

– Язычник ты, Геннадий, – лениво заметил Илюшин.

– Дурак, что ли? – Гена оскорбился. – Я крещеный вообще-то.

– А крестик где?

– Отзынь.

Симонцев ел, слушая их вполуха. Все повторялось: Гена произносил очередную абракадабру над тарелками. Макар поддразнивал его. Вот и славно.

Он непроизвольно коснулся переносицы. После «крылечка» прошла неделя. Первые два дня Саня валялся на койке. При попытке встать сначала куда-то плыли стены, затем всё, что внутри стен, и наконец уносило его самого. От этих волн выворачивало наизнанку. Несколько страшных часов, в самом начале, он боялся, что ослеп. Перед глазами то и дело сгущался какой-то пустой белесый туман.

Кабан отказался выдать им тазик. «Вы у меня три мушкетера, – обрадовал он. – Один за всех, и все за одного. А этот, – он кивнул на Саню, – ваш д'Артаньян».

Кабан втолковывал еще что-то, но из всей его речи то и дело отъезжавший Саня понял одно: блевотину за ним убирать придется Макару и Гене.

– Как-то иначе я представлял себе мушкетерскую дружбу, – прокряхтел Илюшин, в очередной раз вытирая пол.

А Гена в ответ сообщил, что когда его двоюродная тетка ходила с пузом, никому жизни не было: харчи метала только в путь, а потом родила девку – во дядька-то взбеленился, две недели подряд чем попало накидывался и разогнался до белочки.

Из Генкиной истории Симонцев понял еще меньше, чем из речи Кабана. Закончив, Рудной вдруг важно раздулся и сказал, что у него идея. Это была Идея с большой буквы. Заключалась она в том, чтобы перетащить д'Артаньяна в сортир.

– А чего, в обнимку с белым другом пускай живет! Туда и травит… – Гена искрился великодушием.

Илюшин прищурился.

– Слышь, Грудной… – Голос его был тих и неприятен. – А ведь ты у нас фашист натуральный.

На фашиста Гена обиделся всерьез. Из него полилась на удивление связная рассерженная речь:

– Чо сразу! Я только предложил! Знаешь что? Это вообще-то справедливо будет! Ты его предупреждал! Ты ему что говорил? Не лезть к Чуме! Я слыхал все, ясно? А он полез, типа самый прошаренный! Только Кабана разозлил и чуть нас под монастырь не подвел! Он дров наломал – а мы поленницу собирай?

«Я же всех нас спасти хотел!» Этот аргумент Сане вдруг показался жалким, надуманным. Он бессильно уткнулся лбом в сгиб локтя.

– Ясно-понятно! – насмешливо протянул Илюшин. – Ратуешь, значит, за справедливость… Слушай сюда. Важную вещь скажу.

– Не тяни.

– Если мы тут по справедливости начнем жить, нам хана настанет. Кирдык. Абзац. Раз по справедливости, пусть Чума тебя метелит, мы лезть не станем. Как тебе такая справедливость?

Рудной облизнул пересохшие губы.

– Макар, брось, – слабо сказал Симонцев. – Генка прав. Я облажался. Чего вы тут ползаете, как две санитарки…

Он начал подниматься и сразу завалился. Поймал его Рудной.

– Да хрен с тобой, я же как лучше хотел, – буркнул он. – Мне вообще не жалко! Я думал, тебе самому же хуже так…

– Ген, мне пока по-всякому хреново, – искренне сказал Саня и не понял, почему эти двое заржали.

На том конфликт и закончился. Поразительно, но после этого Гена принялся ухаживать за Симонцевым с хладнокровием опытной сиделки. Раз за разом полоскал тряпку, которую они расстелили в качестве замены тазику, и на лице его не отражалось ни отвращения, ни брезгливости. Саня смутно ощущал, что парень старается вовсе не потому, что хочет исправить впечатление после своего предложения. Просто он признал, что в словах Макара есть резон, и теперь исполнял свои обязанности – терпеливо и неутомимо.

На третий день Симонцеву стало легче.

На четвертый Чума накинул ему на шею петлю и потащил как ни в чем не бывало наверх.

К концу недели все вернулось на круги своя. Кроме одного: Сане отчего-то казалось, что от ударов головой у него что-то сместилось в лице. Признаться в таком тупизме он не мог даже Макару и время от времени испуганно проверял, на месте ли нос и скулы. В совсем плохие минуты им овладевала навязчивая мысль – будто кости его черепа треснули и удерживаются на месте только натяжением кожи. Он просыпался от кошмара: Чума пробивает ему свой любимый левый боковой, а у него, как у паралитика, оседает половина лица.

Но хуже кошмаров

Саня потерял ориентиры.

Что, если он попал сюда не случайно? Вдруг это наказание? Разве могут подобные события случаться с людьмипросто так, незаслуженно?

Мальчик часами лежал без сна, перебирая свои проступки.

Врал родителям. Украл деньги у бабушки. Спустил все на игровые автоматы. Двинул Барыжникову в морду. Не защитил Славку Сухаря от Барыжникова. Попал мячом в лобовуху соседской машины и удрал. Прогуливал. Градусник совал под горячую воду. Разбил градусник, разлил ртуть. Дворнягу незнакомую пнул, когда она его цапнула. Оборвал соседскую малину.

Его этическая система повисла в невесомости, утратив опоры. Макар оказался прав: Чума – не человек. Однако внутренний голос нашептывал, что Саня лишь имитировал доброту и участие, а сам пытался обмануть дурачка, перехитрить его. «Разве Чума такое заслужил? Как ты с ним, так и он с тобой».

Этими соображениями он поделился с Илюшиным.

Реакция Макара оказалась непредсказуемой: выслушав сбивчивые построения, он без раздумий залепил ему оплеуху.

– Ты что, ты что? Сдурел? – Саня схватился за щеку и попятился, кипя от возмущения.

– Стасик – психованная мразь, – процедил Илюшин. Он выглядел по-настоящему взбешенным, и Симонцеву стало не по себе. – Он тебя в подвал засадил, морду твою утюжит через день, на веревке таскает, как дворнягу, и в любую минуту может забить до смерти. Он конченый. А ты, баклан, выискиваешь ему оправдания. Потому что тебе так легче! Легче, если не полный выродок над тобой издевается, а жертва обстоятельств. Знаешь что? Стасик твой любимый не пускает нас по кругу только потому, что колесами закидывается регулярно. Иначе у тебя очко уже было бы с лунный кратер. Послушал бы я тогда, заслужил Чума что-нибудь или нет! Ах, он дебила обманул! Ах, разве дебил заслужил такое обращение? Срочно пишем в Гаагский суд!

Симонцева привела в себя не столько издевательски-яростная речь Макара, сколько оплеуха.

– Чо сразу руки-то распускать, – пробормотал он. – Мог бы сначала нормально объяснить.

Это было завуалированное признание, что досталось ему заслуженно.

К тому же лицо у него после пощечины не отвалилось, и Саня успокоился.

– Заколебался уже нормально вам объяснять, – бросил злой как черт Макар и ушел на свою койку.

* * *

Кабан дал им прозвища.

– Пузырь, Соломинка и Лапоть, – сказал он однажды утром, обведя их веселым взглядом. – Вот вы у меня кто! Мушкетеры отменяются.

Пузырем назначили Симонцева, Соломинкой – Илюшина, а Лаптем, разумеется, Гену.

– Почему я Пузырь? – спросил Саня, принимая у Кабана из рук коробку с бутербродами.

– Ну а кто еще-то? В тебя ткни – ты и лопнешь.

– Спасибо, что не тыкаете, – вежливо сказал Саня.

Кабан осклабился и похлопал его по плечу:

– Не ссы, паря. Если ты к людям с душой, то и они к тебе с душой. Такой закон жизни. Только учти, душу наизнанку выворачивать тоже не дело. Все хорошо в меру.

Симонцев понятливо покивал.

После того, что случилось на крыльце, Кабан, как ни удивительно, помягчел по отношению к нему. Как будто, чуть не изувечив Саню, братья приняли его в клан непутевых, но все же родственников. Чума даже стал его оставлять одного на уборке, спуская с поводка. Правда, наружная дверь была заперта на ключ, а ключ висел на шее у Чумы, на веревочке, словно Чума был третьеклассником с допоздна работающими родителями. Симонцев нисколько не сомневался, что если вздумает колотить в дверь, от него только фарш останется. Или, как говорил Чума, емудадут урок.

Поэтому он улыбался и вел себя как благовоспитанный мальчик. Благодарил за доброту, за науку, за вкусный обед… За невкусный благодарил тоже, потому что Кабан был очень чувствителен к любым проявлениям неучтивости. «Вы тут живете на всем готовом… – многозначительно говорил он. – Представляете, сколько пацанов с вами охотно местами бы поменялись?» – «Может, тогда этих пацанов сюда, а нас – на волю?» – мысленно спрашивал Саня.

Но вслух только соглашался.

Иногда Кабан начинал учить их жизни. «Знаете, что в школах надо преподавать? Как начальнику задницу лизать, – внезапно говорил он. – У нас этому не учат, а зря. На первом месте был бы предмет. Только лизать надо с умом, чтобы среди своих же не прослыть сами понимаете кем… – Он подмигивал. – А вообще навык полезный».

Кем трудится Кабан, мальчишки так и не поняли. Илюшин считал, что никакого начальника у него нет, а зарабатывает он мелким криминалом. Генка возражал, что Кабан по замашкам – стопроцентный прораб. Симонцев с криминалом еще худо-бедно сталкивался, а вот мир прорабов был к нему так же близок, как мир единорогов, так что мнения на этот счет он не имел. Все трое сходились лишь в одном: по отношению к ним Кабан ощущает себя вовсе не начальством, а кем-то вроде добросердечного соседа, опекающего чужих заброшенных отпрысков.

– Макар, а Макар, – спросил Симонцев, когда Кабан и Чума ушли. – Как у него это в башке состыковывается, а? Можешь объяснить?

– Что состыковывается?

– Ну, мы тут сидим, как в тюрьме…

– Хуже! – неожиданно перебил Гена. – В тюрьме и свиданки, и посылки можно передать, и врач, и всякое такое… У меня дядька сидел.

– Ну вот, тем более. А Кабан разговаривает так, будто он нам добра навалил полную тележку.

– Пес его знает, – признался Макар. – Сначала я думал, может, он псих. А сейчас думаю – не, все хуже. Нормальный он. Артур говорил, что каждый человек себя считает хорошим. А если и признает, что он плохой, то все равно в глубине души уверен, что так обстоятельства сложились, вынудили его быть засранцем. Наверное, у Кабана тоже мозги так хитро складываются, что он для нас вроде ангела-спасителя. А может, он шутит так. Это же Кабан. У него особо не разберешь.

Они допили чай и составили чашки в коробку.

– В спальне Кабана есть радио какое-то навороченное, – помолчав, сказал Саня. – Меня уже дважды одного там оставляли.

Илюшин даже привстал.

– Опаньки! – протянул он. – А чего раньше молчал?

– Да я без понятия, как с ним обращаться.

Выяснилось, что не знает никто. Рудной мог поставить забор в одиночку или разделать свинью. Илюшин – залезть в форточку или вскрыть несложный квартирный замок. Но ни один из них не имел дела с радиоаппаратурой.

– Да чего там, ручку крутишь… А потом слушаешь и говоришь туда, – без особой уверенности предположил Генка.

Симонцев с Макаром переглянулись.

– Не, ну в целом как-то так, наверное… – согласился Илюшин. – Блин, Саня, надо попробовать!

– А говорить-то чего? – почему-то шепотом спросил Симонцев.

– Да уж сообразишь!

* * *

Случай не выпадал почти две

Иногда в нем просыпался прежний Саня, самый первый, и начинал жалобно плакать и проситься домой. «Рот закрыл, – жестко затыкал его Симонцев номер два. –Слушать мешаешь».

Слушать – это было то, чем он теперь занимался постоянно. Он слушал Чуму. Но не то, что тот говорил, а то, как он двигался. Как дышал. Как подергивал ключ на шее. Даже как портил воздух.

Особенно как портил воздух! Когда у Чумы расстраивался кишечник, он становился раздражительным и постоянно пускал в ход кулаки. Простую эту связку Симонцев уловил не сразу, но когда уловил, понял, что это может облегчить им жизнь. Он поделился с Макаром и Геной.

Поразительно, но в этот раз отличную идею подал не кто иной, как Рудной.

– Ему это… клетчатка нужна, – со знанием дела сказал он. – Он хлеб постоянно жрет, вот его и пучит.

– И где мы тебе эту клетчатку надыбаем? – осведомился Макар.

– Чо-нить соображу, – с поразившим обоих апломбом заверил Рудной.

И ведь действительно сообразил. Ни Макару, ни Симонцеву не пришла бы в голову подобная идея. Рудной на своих дежурствах принялся пердеть. Делал он это со вкусом и от души. Однажды в подвале Гена изобразил Макару и Сане, на что похожи его выступления во время уборки. «Брамс, елы-палы», – только и выдавил изнемогавший от хохота Илюшин, зажимая нос.

Чума бесился и грозил страшными карами, но Гена заверил, что от него тут ничего не зависит. «Пищеварение у меня такое! Свекла нужна! Стасик, ты любишь свеклу?» Песню о пользе и сладком вкусе корнеплодов подхватили Саня с Макаром, и в конце концов коллективное давление сделало свое дело: в рационе Чумы появился салат из отварной свеклы.

Варили ее, естественно, мальчики. Кабан снизошел до просьб и нашел им рецепт. Теперь раз в три дня на плите булькала полная кастрюля, из которой торчали багровые хвосты. Отмывать ее потом было трудно, но, как сказал Макар, лучше возиться с грязной кастрюлей, чем с дыркой от зуба. В последнее время Чума стал щедр на зуботычины.

Двумя неделями раньше Саня возликовал бы: они нашли очередную кнопку управления Чумой. Но теперь надежды и восторженности в нем поубавилось.

Он по-прежнему изучал своего мучителя. Понемногу в нем укрепилась мысль, что Чума и Кабан – не люди, они только притворяются людьми.

Это все объясняло. И абсурдные нравоучительные речи Кабана, которые он толкал с таким видом, словно они сидели не в цементном подвале, а на трибунах футбольного поля, под солнышком, размякшие от жары. И затягивающее безумие Чумы. Саня заметил, что после монологов идиота в его собственной голове творится непорядок. Он начинал видеть яркие, перетекающие друг в друга картинки, абстрактные, но обладающие внутренним зашифрованным сюжетом. Например, солнце, то расширяющееся, то сжимающееся, в окружении разноцветных сияющих кругов, означало войну. Объяснить это логически он не мог. Эти картинки провоцировались монологами Чумы, как если бы тот запускал свое инопланетянское щупальце прямо в голову Симонцеву. Иногда Сане чудилось, будто стены камеры сдвигаются, так что не остается воздуха. Илюшин объяснял, что внутри есть вентиляция, и даже показывал отверстие, затянутое сеткой. Это не помогало.

«Пришельцы, – колотилось у Симонцева в голове. – Твари. Чужие. Слизь вонючая».

Он собирался рассказать Генке и Макару о своем открытии. Но тут произошло вот что: Чума, чистивший отварную свеклу, ткнул ножом себе в мякоть большого пальца и завыл, как пожарная сирена. «У Стасика бо-бо!» – надрывался он. С Саней случилось необъяснимое. Вместо того чтобы злорадствовать, он ужаснулся. Потащил Чуму промывать рану, замотал ему руку чистым полотенцем, потом искал пластырь и все это время бормотал утешительно, словно успокаивая ребенка, что сейчас все пройдет, у таракана боли, у Стасика не боли, а ножик плохой, фу, гадкий ножик, уберем его с глаз долой, видишь, Стасик, ножика больше нет, ну не реви, до свадьбы заживет… Он суетился над уродом и искренне, от всей души,жалел. Несчастный зареванный Чума из омерзительной инопланетной твари превратился в перепуганного малыша, запертого, как в скафандре, в огромном теле.

– Знаешь, что надо? Молока с медом! – Саня без спросу сунулся в холодильник, что было строжайше запрещено. – О, молоко. А мед есть, Стасик? Мед – он целебный!

В кастрюльке на плите молоко быстро затянулось морщинистой пенкой, словно экстренно состарившись. Саня с важностью алхимика утопил в нем кусочек сливочного масла и плюхнул ложку меда. Чума выпил сладкое молоко, опасливо пробуя губами край чашки, и вдруг сомлел. Он клевал носом, пока удивленный Саня не уложил его на диван, где Чума мгновенно раскинулся и захрапел.

Несколько минут мальчик недоверчиво изучал его. Чума хитрый. Все это может быть одним большим притворством.

Но урод и правда спал.

Саня подкрался к входной двери, подергал ее. Проверил решетки на окнах. Пытался пошариться на кухне, но ящики были заперты. Кабан выделил мальчикам лишь две хилые овощечистки и маленькие ножи – с таким же коротышом Саня ходил за грибами.

Все было как-то бессмысленно. Он прикинул, не утащить ли что-нибудь в их нору, хоть газету почитать… Но вовремя сообразил, что ее найдут при еженедельном шмоне.

Одна его часть требовала действий, поиска спасения, раз выпал такой шанс. Вторая была полностью дезориентирована случившимся. Почему он пожалел Чуму? Отчего, когда тот завыл, сам едва не разрыдался? Зачем стал греть ему молоко, как грела Сане бабушка, когда тот заболевал?

Его могло подвести тело. Но как его могла подвести ненависть? Да он жил на этом топливе! Засыпал с ней и просыпался. Почему она исчезла?

Он перевел взгляд на спящего. Чума по-прежнему был ему отвратителен.

Тогда что с ним такое произошло полчаса назад?

«Хорош киснуть, – приказал он себе. – Соберись давай, тряпка. Найди что-нибудь. Другой вход в подвал поищи, Макар же рассказывал, что…»

– Э-э-э! Ты чего там, зачем сидишь? Плохое думаешь? – Чума поднял голову и недовольно смотрел на мальчика.

– Вовсе не плохое, Стасик. Просто жду, когда ты проснешься.

– Врешь ты все. С врунами знаешь что делают?

Но дальше этого не пошло. Они закончили приготовления к ужину, накормили вернувшегося Кабана, и Чума отвел мальчика в подвал. Саня все прикидывал, как

* * *

Может быть, из-за ножика Чума и расслабился. А может, подействовала свекла.

В этот день Симонцев, как наголо обритая Золушка, скользил в обнимку с веником по кухне, пока Чума бродил где-то по закоулкам дома. То и дело в дверном проеме показывалась его хитрая физиономия. Он по-обезьяньи угукал и снова исчезал.

Потом настала очередь мыть полы. Рыцарь Ведра и Тряпки, сказал себе Симонцев. У него сегодня было ровное настроение, без приступов и цветных всполохов. Паладин Хлорки Всемогущей.

И вдруг расслышал странный звук.

Из продавленной ямы дивана перетекало через край вспухшее, как дрожжевое тесто, тело Чумы и содрогалось от храпа. Несколько мгновений Саня, завороженный этой картиной, стоял неподвижно, а затем очень медленно положил мокрую тряпку на край ведра. Пять бесшумных шагов – и шестая половица скрипнула. Симонцев замер, но храп не прекратился.

Тогда он толкнул дверь.

Спальня Кабана не была заперта. Постельное белье сбилось в пестрый ком. Саня перевел дыхание и испуганно обернулся на Чуму. С того места, где он стоял, видна была только нога в приспущенном грязно-белом носке.

Симонцев глубоко вдохнул, закрыл за собой дверь и подошел к радиоприемнику. Серебристо-черный параллелепипед показался ему продуктом внеземной технологии. Сложнейшим устройством, к которому он, дикарь, не знал, как подступиться. Перед океаном стоял глупец, не умеющий плавать.

Слева из панели торчал ярко-красный переключатель. Саня сдвинул его, и комната наполнилась треском. Перепугавшись, Саня повернул боковую ручку настройки, и случилось чудо: звук стих.

Он перевел дыхание и попытался разобраться.

Три небольшие ручки настройки справа, одна слева и еще какие-то кнопки, переключатели, шкалы… Верхний правый угол «Океана» венчала, как головка шахматной королевы, сложенная антенна. Саня расправил ее, и серебристое удилище закачалось над ним. Тогда он решился покрутить одну из ручек.

– …и я, ее ведущий, Валерий Сорокин, – сказал приятный баритон. – Хррр-сщщщ… Команда молодости нашей, команда, без которой мне не жить!

Убавив звук до едва различимого, Саня принялся крутить все колесики в отчаянной надежде услышать не радиостанцию, а живой человеческий голос. Но приемник либо исторгал хриплый надсадный ветер, гуляющий среди пронумерованных холмов, либо пел Симонцеву старые песни.

Саня понемногу впадал в отчаяние. Он щелкал тумблерами, крутил ручки и наконец собрал такую комбинацию настроек, на которую еще не натыкался. Из динамика полилась наполненная тишина. Симонцев всей кожей ощутил, что там, в безмолвии, кто-то есть. Надо было только достучаться до него.

Он зачем-то схватился за основание антенны, прижался к холодной сетке губами и тихо сказал:

– Если вы меня слышите… Пожалуйста, помогите! Пожалуйста! Нас в подвале держат, бьют… я здесь уже три месяца, а Гена и Макар еще дольше… Если вы меня слышите! Кто-нибудь! Помогите!

Тишина дышала ему в лицо.

Он говорил все быстрее, рассказывал, что с ними происходит, потом сообразил, что тем, кто станет его искать, нужны какие-то ориентиры, и стал описывать внешность Кабана. Он вспомнил даже машину, в которую сел, и улицу, где это произошло… Где-то там, на другом конце океана, к радиоприемнику прижимался ухом незнакомый человек.

«А вдруг он по-русски не понимает», – обожгло Симонцева. И со всей тщательностью он выговорил:

– Плиз, хелп ас. Иф ю… Иф ю кэн хиар…

С него градом лился пот. Футболка промокла насквозь. Он не знал, что еще можно сделать, и выключил приемник. Поднялся – ноги плохо держали его, – пошел к двери.

Потянул ее на себя – и увидел, что белого носка нет.

У него внутри как будто оборвался трос с грузом. Пересилив ужас, мальчик прижался к косяку и осторожно выглянул наружу.

Чума спал.

На Саню навалилось такое облегчение, что стало трудно дышать. Он перевел дух, закрыл дверь. Вернулся на кухню и некоторое время сидел, бессмысленно глядя в ведро с грязной водой.

«Если вы меня слышите…»

Все получится. По невидимым радиоволнам уже отправлен сигнал. Бутылка брошена, и запечатанное письмо дойдет до адресата.

Он неторопливо домыл пол, думая, что нужно потерпеть еще немного, а потом их спасут, и случится это очень скоро. Чума, проснувшись, уставился на него подозрительно.

– Уронил что-то, дурак? Тебя мамка уронила?

– Не уронила, а в руки тебе дала, – сказал Симонцев.

Это была одна из бессмысленных формул, изобретенных Чумой.

Лицо у мальчика было спокойное и ясное, и тот сразу успокоился.

В подвале Саня рассказал обо всем. Гена и Макар слушали жадно и заставили его повторить все с деталями. Когда он упомянул про английский, Илюшин вскинулся:

– Молодец! Саня, вот это мозга!

– Я бы не допетрил, – простодушно признался Гена.

Симонцев не смог сдержать самодовольную улыбку. И вдруг сообразил, что он не убрал антенну.

* * *

– Если бы я отсюда вышел, я бы всю жизнь ел одну только пиццу, – сказал Илюшин.

– Только без ананасов, – добавил Симонцев.

– Дураки вы, – беззлобно сказал Рудной. – Пицца – это не еда, а фуфло. Я бы пельмени ел. В сметане. И с маслом.

– Так в сметане или с маслом?

– Дураки, – повторил Гена и, кажется, сглотнул слюну.

– Сань, ты спроси у него, как у них в семье пельмени лопают, – подначил Илюшин.

Симонцев оторвал голову от подушки и позвал в темноту:

– Ген! Как вы пельмени едите?

– Как все люди едят, так и мы, – хмуро отозвалась темнота.

Обитатели подвала, почти всегда полуголодные, обычно старались сами себя не дразнить разговорами о еде. Однако сегодня это правило пришлось нарушить. Свет выключили двадцать минут назад, но Симонцев, в ужасе от своей оплошности, не мог уснуть. Остальные после его признания тоже возились в своих постелях, и наконец Макар постановил: «Будем базарить, пока не срубит».

– В общем, они пельмени варят, а потом эту воду вместо супа хлебают, – сдал Илюшин Генку.

– Сам ты вода! – вскинулся Рудной. – Там лаврушки и перца знаешь сколько? И сок от вареных пельменей.

Илюшин тихо засмеялся:

– Да брось, я без подначки! Вон Саня, стопудово, даже не догадывался, что воду от пельменей можно на первое употреблять.

– Главное – Кабану не подсказывать, – пробормотал Симонцев.

При воспоминании о Кабане он снова помрачнел.

– Выкрутишься, – пообещал Илюшин. – Завтра на свежую голову что-нибудь придумаем.

– Антенну-то он сразу увидел… Почему не пришел?

– Может, не заметил? – предположил Гена.

Саня промолчал. Антенна торчала, как стрела из стены. Не заметить ее было невозможно.

Он заставил себя снова думать о пельменях. Но каждый пельмень был пронзен, как зубочисткой, микроскопической антенной. Кабан врывался

Дальше воображение отказывало. Вернее, Саня не позволял ему развернуться.

– У меня дядька чирьи умеет сводить, – неожиданно пробасил Рудной.

В комнате стало тихо.

– Пельменями, что ли? – не выдержал Макар.

Симонцев расхохотался. Шутка была не бог весть какая, но когда он смеялся, страх отступал.

– Он меня научил, – гнул свое Гена. – Надо сучок найти. На доске. Сначала против часовой стрелки водишь пальцем… И говорить надо: «Этому пальцу имени нет». Потом этим же пальцем вокруг чирья надо водить и говорить: «Этой боли имени нет».

– Офигеть, – сказал Макар. – А йодом – не судьба?

– Потом опять сучок обводишь, – упрямо продолжал Рудной. – Говоришь так: «Как сучок засыхает…» И снова вокруг чирья: «Так и боль засыхает». Короче, три раза повторяешь, потом на чирей надо поплевать, а еще три раза через левое плечо. Ну и все.

– Чего все?

– Рассосется он. Без всякого йода. А, только палец – безымянный, – спохватился Рудной. – С другим не сработает.

Макар пошуршал одеялом и заинтересованно спросил:

– Ген, а Ген… Это ты к чему?

Рудной помолчал, шмыгнул носом.

– Пусть скажет, что нарыв сводил. На руке. Слышь, Сань? Ты жаловался, что у тебя нарывает…

У Симонцева действительно на днях вылезло какое-то воспаление под локтем.

– Нарыв сводил – антенной? – уточнил Макар.

– Ага.

В голосе Гены звучало нескрываемое удовлетворение. «Чем мог, помог», – говорила его интонация.

– Как ты себе это представляешь? – устало спросил Симонцев. Он даже не рассердился на Генкин идиотизм.

– Да, Геныч, фантазия у тебя покруче, чем у Жюль Верна…

– У вас, что ли, идеи получше есть? Завтра Кабан припрется, а мы тут как эти. Мне-то чего. А Саньке амба. Он ему эту антенну знаешь куда засунет…

Дав таким образом Симонцеву дополнительный материал для размышлений, Гена пробурчал что-то и захрапел.

– Кабан прижимистый, пожалеет приемник, – утешил Макар.

* * *

Засыпая, Саня решил, что соврет, будто хотел тщательно протереть пыль с радиоприемника. Но когда утром хмурый Кабан пинком открыл дверь в подвал, заготовленные объяснения вылетели у Симонцева из головы. За братом жался к стенке Чума, и стало ясно, что пыль не прокатит.

Зато от страха в Сане прорезался артистизм. Он взглянул на Кабана глазами Даньки из «Неуловимых мстителей» – с честной наивностью. И когда Кабан разинул пасть и заорал, какого лешего они лапали его радио, Саня недоумевающе проговорил:

– Дядь Дим, я фурункул сводил… Просто сучков-то под рукой нету, а антенна – она на сучок здорово похожа, только металлический. А чего, нельзя было? Вы извините тогда, дядь Дим. Я как лучше хотел. И фурункул, кстати, рассасывается, – добавил он, разглядывая локоть.

Кабан осведомился, что за бредятину он несет. С тем же серьезным задумчивым выражением лица Симонцев пересказал про безымянный палец, и про боль, которой больше нет имени, и про поплевать через левое плечо.

Это была такая дичь, глупее которой трудно придумать.

Именно поэтому она сошла за правду.

Кабан рассмотрел нарыв, заставил повторить заговор и пригрозил, что если у приемника после симонцевских манипуляций антенна отвалится, Саня ему все отработает до копейки.

– Конечно, отработаю, дядя Дима, – все с тем же простодушием заверил Симонцев. – Вы простите, я правда не знал, что нельзя.

– А антенну-то зачем выдвинул?

– Ну, я же пальцем по ней водил. Как не протереть-то потом?

– Ну ладно, – поутихнув, сказал Кабан. – Учтите все на будущее: личные вещи мои находятся в полной неприкосновенности. Ясно? В неприкосновенности!

Мальчики мыли личную тарелку Кабана, стирали его личное белье, перестилали его личную постель и оттирали грязь с подошв его личных тапочек. Но все трое в один голос понятливо сказали: «Само собой, дядь Дим!» А Илюшин добавил: «Личное – это святое».

Чума плюхнул на пол коробку с завтраком. Братья вышли. Гена простер руку над бутербродами и термосом и пробубнил:

– Заговариваю все двенадцать болей, все двенадцать хворей, чаек святой, золотой, нас сохрани, от сглаза убереги, обойдет нас беда, да будет так всегда.

– Да будет так всегда, – повторил Симонцев.

– Да будет так всегда, – эхом откликнулся Макар.

Гена уставился на них. Илюшин молча разлил чай, Саня взял свой бутерброд и с аппетитом откусил.

– Надеюсь, хоть сегодня обойдется без загадочек, – сказал он с набитым ртом.

* * *

К чему Симонцев так и не смог привыкнуть, так это к безделью. Его до глубины души поражало, что в перерывах между страшными играми Чумы и дежурствами его сокамерники могли часами просто валяться на койке. Дремать. Почесывать ногу. Гена расчесывался вдохновенно, как обезьяна. «До крови раздерешь – тебя Кабан лечить не будет», – замечал Илюшин.

Макар много рисовал. Но бессистемно и без всякого прогресса. Симонцеву со временем начало казаться, что в некотором отношении рисование Макара эквивалентно почесываниям Рудного.

Наконец, оба с удовольствием пели по вечерам. Макар начинал отбивать ритм. «Задумывая черные дела, – вкрадчиво подводил он голосом так, что Сане становилось не по себе, – на небе ухмыляется луна, а звезды будто мириады стрел». Гена подключался к куплету, и оба хором в полный голос орали: «Я же своей рукою! Сердце твое прикрою! Можешь лететь и не бояться больше ничего!»

Еще пели Цоя и песни из мультфильмов. На этом пересечение музыкальных пристрастий у Макара и Гены заканчивалось. Иногда Макар принимался за Высоцкого. «Все равно я отсюда тебя заберу во дворец, где играют свирели», – выводил он с такой тоской, что сжимало сердце. Кроме Высоцкого, Илюшин знал бессчетное количество блатных песен. Он знал про воркутинский снег, про столыпинский вагон, про судьбу воровскую, про наколки-наколочки, черную ленточку, безноженьку, про взяли честного вора, взяли суки-мусора и прости-меня-ты-мать-родная. Гена неизменно просил его исполнить песню, в которой была строчка «Раньше были подвиги в моде беспримерные, а теперь заместо них сиськи безразмерные», но Макар соглашался редко. Одному ему петь было неинтересно.

С появлением Симонцева их повседневная рутина стала меняться.

Во-первых, календарь. Илюшин посмеивался над упорством, с которым Саня заносил в свою скрижаль дни и даты. Однако со временем признал, что в этом есть смысл. Правда, никто из них пока не мог сказать, какой именно.

Во-вторых, Саня быстро подметил, что в подвале он слабеет на глазах. Тренировки с кастрюлями и прочими предметами, которые Чума использовал вместо мяча, не слишком помогали. Невзирая на подколки Макара и Гены, он стал каждый день отжиматься, махать руками и приседать.

Первым к нему подключился Рудной. Глядя, как они вдвоем переваливаются на корточках, точно утята, круг за кругом по периметру камеры, Макар хохотал до слез. По

А через пару недель присоединился к ним.

– Нет сил больше смотреть на ваш идиотизм. Пора его возглавить!

Теперь топали по-утиному втроем. Отжимались от стенки и от пола. Приседали, гнулись на мостике, крутили «мельницу», выпрыгивали из приседа… Планировали упражняться с грузом, но где было его взять?

– Может, раковину оторвать? – предложил Рудной. – Я могу!

– А может, башку твою? – в тон ему предложил Макар. – Без башки ты обойдешься, а без раковины трудновато будет.

Серьезный минус тренировок, как выяснилось вскоре, заключался в том, что мальчики потели. Кабан водил их в душ дважды в неделю. «Помывочная» находилась в том же подвале, в дальнем конце коридора. Это было холодное помещение с поддоном, над которым свисал душ на дряблом шланге. Мылись по-армейски: намылился, смыл, растерся – и бегом обратно. Три полотенца Кабан выдавать жмотился, вытирались одним. Так что каждый раз чередовались, кто пойдет первым, а кому достанется вымокшее полотенце.

Когда ввели ежедневную физкультуру, Кабан заметил запах. Даже вытяжка не справлялась с потовыми железами троих подростков.

Сначала он просто принюхивался. Мальчики смотрели невинно, однако запах крепчал. Теперь у них воняло, как в школьной раздевалке. Наконец Илюшина осенило. Намочив карандашный грифель, он наметил Рудному усики над верхней губой. Получилось убедительно и почему-то совершенно бесстыдно. Зеркала в их камере, разумеется, не было. Но Гену вполне удовлетворила реакция сокамерников: они переглянулись, заржали, а потом Симонцев потребовал нарисовать ему такие же.

Но тут явились братья с завтраком.

– Вы чего тут, вольной борьбой занимаетесь, что ли? – не выдержал Кабан.

Он был опасно близок к истине. Илюшин вытолкнул Рудного вперед:

– Дядь Дим, просто у нас это, как его… Взрослеем! Смотрите: у Генки уже усы пробиваются! Нам бы мыться почаще…

Кабан уставился на Гену. И чем дольше он смотрел, тем сильнее охватывало Саню нехорошее сосущее чувство. Ничего страшного не происходило: Чума кряхтел с коробкой, Илюшин ухмылялся, да и Кабан выглядел спокойным, только слегка рассеянным, словно они наблюдали зарождение у него какой-то мысли… Симонцев вдруг очень испугался. Оттеснив Макара, он зашел в туалет, намочил тряпицу, вернулся и с силой провел Рудному над верхней губой.

– Э, зачем? – отшатнулся Генка.

– Мы пошутили, дядь Дим, – сказал Саня. – Смотрите: стерлось, видите? Мы эти усы карандашом нарисовали. Ничего у него не растет.

– А воняете почему?

– Может, вытяжка стала хуже работать…

– Проверю. – Он подался к Генке и убедился, что усы исчезли. – Шутники, смотри-ка!

Когда братья ушли, Илюшин и Гена с двух сторон набросились на Симонцева:

– Ты чего? Спалил нас! Ну вот на фига?

– Им взрослые не нужны, – севшим голосом сказал Саня. – Они только детей… Короче, Чума со старшими играть не будет.

Илюшин помолчал и кивнул. Даже до Рудного дошло.

– Хорошо, что стерлось…

Все трое распростерли руки над коробкой:

– Будь, моя закуска, свята, крылата…

* * *

В субботу Кабан объявил внеурочную помывку. Даже расщедрился на второе полотенце. Саня весь день ожидал подвоха. В последнее время он постоянно был на взводе, потому что научился отключать Чуму. Погружать в сон.

Это было так невообразимо, что он никак не мог до конца поверить.

Чума вырубался от молока с медом.

Второй раз Симонцев повторил этот коктейль через несколько дней.

– Сла-аденького хотца, – мечтательно сказал Чума. – Да-а-ай медку!

– Стасик, где ж я его возьму?

– Где и в прошлый раз, – с хитрым видом сказал Чума.

Но Саня был ученый. Он покачал головой:

– Мне дядя Дима не давал разрешения.

– Плохой мальчик, – неприязненно сказал Чума. – Свари молока!

– Свари сам!

Он едва успел уклониться от оплеухи.

– У меня не получа-а-ется! – заныл Чума.

– Ну я тебя научу!

– Нет! Хочу твое!

Симонцев молча вытирал посуду.

– А вот загадочка. – Чума обошел его кругом и встал с другой стороны, облокотившись на раковину. Глаза у него были выкачены, как у пекинеса. – Не зверь, не птица, а нос – как спица!

Симонцев насторожился. Время для загадочек было неподходящее. Чума всегда заставлял их отгадывать втроем – кроме того единственного случая, когда они поспорили и дело кончилосьбух-крылечком. Он бросил взгляд на Чуму и принялся особенно тщательно полировать крышку от кастрюли.

– Не зверь, не птица, а нос – как спица! – повторил Чума. – Не зна-аешь? Никто не зна-а-ет! Дима запрети-ил говорить! Он ему спицу в нос воткнул! Прямо в ноздрю! А он хрюкнул и повалился! Как свинюшка! Хрюшка-свинюшка-повалюшка! И ногами – дрыг, дрыг! Танцуй! Танцуй! – Чума захлопал в ладоши и захохотал. – Немножко еще дрыг – и все. Лежит! А я Диме говорю: давай ему вторую спицу воткнем? Чего он перестал? А Дима веселый, смеется! Люблю, когда Дима веселый!

Саня сглотнул, на деревянных ногах подошел к холодильнику и открыл дверцу. Он готов был делать что угодно, лишь бы Чума замолчал.

И Чума замолчал. Облизывая губы, следил, как мальчик греет молоко и кладет в него масло и мед.

Выпив, он побродил по кухне, широко зевнул и свернулся на диване.

Сон его длился всего шесть минут. Глаза Чумы катались под веками, словно бильярдные шары. Он подергивался, мычал и пускал пузыри; Саня сидел рядом, поглядывая на часы. Проснулся Чума снова в дурном настроении. Но это была ерунда! А вот целых шесть минут свободного времени без его надзора…

За чем-то хорошим всегда следует расплата. Он научился усыплять Чуму – это первое хорошее. Кабан добавил им третью помывку и даже полотенце – это второе с половиной.

Саня с тревогой присматривался к каждому их движению.

Однако неприятности пришли не с той стороны, откуда он ждал.

* * *

В один прекрасный день Рудному надоело маршировать.

– Санек, слышь… Надо это. Тренироваться.

– Мы и так тренируемся.

– Не. Надо по-другому.

Рудной поднес к носу Симонцева свой здоровенный кулак.

– Драться, что ли? – удивился Саня.

– Не драться, а бороться.

И тут выяснилось кое-что неожиданное. Рудной не умел стоять в планке, в приседаниях отклячивал задницу, а «мельницу» крутил так, что как-то раз едва не снес Илюшина. Зато он разбирался в рукопашном бое.

– Руки вот так подними, – учил он Симонцева. – Шея и голова закрыты, ну! Чо за детсад. Ноги-то в коленях подсогни, чо как на ходулях… Вот!

Симонцев узнал много нового. Что кулак он сжимает «как баба», что сразу после удара надо расслабить все мышцы руки, чтобы они потом не одеревенели, узнал, где находятся почки и почему бить надо в них, а если повалили, зажимать голову руками и скрючиваться, как младенец…

Это были азы.

– Пробивай, короче,

Никаких правил для Гены не существовало.

– Ты в челюсть кулаком не тычь, – учил он, – только пальцы зря сломаешь. Ладонь вот так поставь – и прям в носяру ему или в кадык. Если близко стоите, фигачь в корпус. А как он согнулся, вот сюда ему приложи, по башке.

Затем переходили к практике. Рудной, выставив кулаки, принимался крутиться вокруг Симонцева, шумно хрюкая. Саня должен был прорваться сквозь защиту и вырубить противника.

В процессе Гена подбадривал его в своем обычном стиле:

– Да не ссы! Один на один – фигня, а вот если бы стенка на стенку… У нас одному мужику так двинули, что у него глазенапа вывалилась. Прикол! Он идет, а у него на хлебальнике чисто помидорина лопнула!

Макар посматривал на это со своего второго этажа и наконец не выдержал.

– Привык в своем селе Кукуево коромыслом отбиваться, – презрительно сказал он и спрыгнул. – Чему ты его учишь? С селюками драться?

Рудной набычился.

– Чего сразу с селюками! Мы и в школе так махались…

– Вот именно что махались. Это махач. А ему побеждать надо. Завалил врага – и тикай.

– Чем завалил-то?

– Да хоть ложкой, если ее заточить.

– Совсем уже, что ли? Чтобы он на зону уехал?

– А лучше, чтобы он в могилку прилег? Если все грамотно сделать, не уедет!

– Вы, дуэлянты, блин! – не выдержал Симонцев. – Мне тринадцать, не забыли?

– Не колышет, – отмахнулся Илюшин. – Мне четырнадцать, и чего? Смотри, как надо… Главное, дистанцию держи, понял?

Он взял карандаш, зажал в кулаке, выставив наружу только половину, и, сильно согнувшись, пошел вокруг Гены, переступая как танцор. Симонцев забрался на койку, не отрывая от противников взгляда.

Гена крутился вокруг своей оси, следя за Макаром. Вдруг Илюшин мгновенно, точно кобра, сделал обманный выпад левой рукой, целясь в пах. Рудной непроизвольно опустил кулаки, защищаясь, и Макар снова метнулся к нему. Правой рукой, в которой был зажат карандаш, он дотянулся до его века и отпрыгнул.

– Минус один глаз, – констатировал он. – Все, Гена, ты выбыл.

– Да щас! Я бы тебя прибил!

– Ну прибей, попробуй!

Описав перед Геной стремительный круг карандашом, Илюшин подался вперед и внезапно с силой плюнул Рудному в лицо. Гена отпрянул. На мокром лице отразилось совершенно детское изумление. И пока он стоял, обиженно открыв рот, Макар карандашом располосовал его шею в сантиметре от кожи, пнул напоследок по голени, отскочил, крутанулся на пятках и замер в полупоклоне, разведя руки в стороны.

Симонцев застыл с открытым ртом.

– Ты охренел? – взревел Рудной. – С башкой рассорился?

– Правда, Макар, ты чего-то это… – оторопело пробормотал Саня.

– А ну тихо! – окрысился на него Илюшин. – Мозгами пораскинь! Чего стоят все его деревенские кулачные бои, если я за минуту его разделал как бог черепаху?

– Ты меня не разделал! – заорал Рудной. – Ты мне в рожу плюнул, псих!

– Я, может, и псих, но живой! А ты подох, село колхозное! И его своими уроками угробишь!

Гена тщательно вытер лицо подолом футболки, поднял на Макара глаза.

– Село, значит?

И неудержимо попер на Илюшина. Легкий подвижный Макар дважды ускользал от него, но было ясно, что Рудной вот-вот загонит его в угол. Илюшин встал спиной к стене, вскинул карандаш, как заточку, и нехорошо ухмыльнулся.

Время для Симонцева растянулось, точно жвачка. Илюшин и Генка замерли в нелепых позах. Откуда-то извне явилось понимание, что чем бы ни закончился бой, прежней жизни в их камере придет конец. Мира больше не будет. И равновесия тоже. Ни рисунков, ни песен, ни тренировок…

И ничего нельзя будет исправить.

Это была не догадка, даже не уверенность. Это было абсолютное знание, как если бы за несколько секунд Саня успел метнуться в будущее и посмотреть, что станет с ними троими.

Гена собирался идти до конца. В этот раз Илюшин задел не его – насмешки Рудной сносил терпеливо, – а что-то, что было больше и значительнее его самого.

– Поганые твои приемчики, – тяжело дыша, проговорил Гена. – Так люди не дерутся. Так только знаешь кто дерется?

Макар осклабился, но, прежде чем он успел уронить оскорбление, Саня слегка потянулся и негромко сказал:

– Какие же вы лохи!

Сыграла интонация. Великолепное насмешливое презрение, которое Симонцев беззастенчиво скопировал у Макара.

Илюшин и Рудной медленно повернулись к нему.

Сейчас, когда он привлек их внимание, главное было все не испортить. Встроенный метроном защелкал у него в голове. Чуть скривив губы, он закончил движение – плавное потягивание – и не спрыгнул, а стек со своей койки.

– Лошары, – вызывающе, но при этом по-прежнему как бы с ленцой повторил Саня. Выпятил нижнюю губу, вытянул шею и гнусаво пробубнил: – «Иди сюда, я покажу тебе свое деревенское кунг-фу! Берем две пачки навоза и опоросную свинью…»

Илюшин не удержался и фыркнул.

Саня тотчас изменился. Ссутулился, сунул большие пальцы за резинку штанов и придал своей физиономии развязно-ехидное выражение.

– Я твоей хрюше рыльце-то подрежу, – с интонациями Макара сообщил он. – Хрюша, Хрюша, Хрюша, юбочка из плюша… Тили-тили, трали-вали, ест свинину тетя Валя!

Он болтал первое, что взбрело на ум, удерживая нить их внимания, как опытный артист держит зал.

Гена уставился на Саню с недоверчивым восторгом.

– Познакомьтесь: это утка, – не затыкался Симонцев. – Она большая проститутка.

Рудной хрюкнул и вдруг заржал в голос.

– Ну, понесло кобылу в щавель, – широко ухмыляясь, сказал Илюшин. – А еще могешь?

– Мы делили кокаин, много нас, а шприц один. Это доза для ежа, эта доза для ужа, а для братца волка – спидозная иголка.

Он валил в кучу всю полузабытую детскую муру, дворовый мусор, выдергивая из памяти пестрые ленты рифмованной ахинеи, точно фокусник. Он готов был колесо крутить и ползать на брюхе, лишь бы отвлечь их, переключить, замкнуть на себя.

– Все, уже не похоже. Только ты так и не объяснил, чего это мы с Генкой лохи.

– С того, – своим обычным голосом сказал Саня, – что выперлись тут, как петухи, меряетесь, у кого круче… Раз такие все бойцы, пошли бы да скрутили Чуму.

– Чтобы он нам руки переломал? Кабан тебя в травмпункт не повезет. Организует лечебницу на дому.

– Шею свернет, чтоб не мучился, – поддакнул Гена.

– Вы себе сами отлично травмпункт организуете! Лучше любого Кабана. Давайте так: Ген, ты ему руку сломаешь, а он тебе глаз выколет карандашом. Во нам тогда заживется!

Саня отвернулся и лег на койку. У него бурчало в животе.

Наступило неловкое молчание.

– Ну прямо отчитал всех, как завуч, – усмехнулся Макар. – Ладно, Ген, извини. Понесло меня малость.

– Я бы тебя заломал, – убежденно сказал Рудной.

– Да прямо!

– Заломал бы!

– Давайте по новой начните, – посоветовал Симонцев. – Только знаете что? Карандаш сначала отдайте. Если Макар тебе глаз выколет, хрен мне Кабан еще один выдаст.

Он встал, забрал у Илюшина карандаш и вернулся на койку.

Макар засмеялся:

– Без оружия-то какой интерес? Ладно, все, проехали. Ген, без обид?

Рудной поворчал, но в конце концов пожал протянутую ему руку.

* * *

Вечером, когда до отбоя оставалось десять минут и все уже разбрелись по койкам, Саня ни с того ни с сего сказал в пространство:

– Я книжку одну читал… Плохо ее помню, честно говоря. Не очень мне понравилась. Там мальчишки попали на необитаемый остров. У них самолет упал, пилот погиб, а они выжили.

– Втроем? – с интересом спросил Макар.

– Нет, их было много. Человек сорок. Туда и маленькие попали, и подростки… Сначала жили мирно, фрукты ели, воду нашли. Потом начали ссориться.

– Из-за чего?

– Бабу не поделили, – со знанием дела сказал Рудной.

– Девчонок у них не было. – Саня напряг память. – Они выбрали себе вождей. Только один вождь хотел охотиться, а другой считал, что надо поддерживать костер, чтобы их сигнал заметили с кораблей, если вдруг мимо проплывут. И то и другое одновременно у них не получалось. Вожди поссорились. Все пацаны сначала разделились на охотников и костровцев, а потом начали друг с другом сражаться.

– Почему это? – не понял Гена.

– А вы почему стенка на стенку ходили? – спросил его Макар. – А мужиков из другого села почему метелили? Сам же мне рассказывал…

– Ага, вот и на острове было так же, – обрадовался Саня неожиданной поддержке. – Они просто дрались, а потом стали друг друга всерьез убивать. И тех, кто постарше. И совсем малышей. Самого умного тоже убили, хотя он никому не вредил, только пользу приносил своими советами. В общем, плохо там все закончилось.

– Все друг друга перебили? – спросил Макар.

– Взрослые их спасли. – Саня набрал воздуха. – А нас никто не спасет, понятно вам? Нас, может, даже уже не ищут, – вырвалось у него то, что он тщательно хранил внутри. – Слишком много времени прошло.

– Кого-то, может, и нет, а тебя точно ищут, – уверенно сказал Илюшин.

– С чего ты взял?

– А меня, кстати, тоже! – подал голос Рудной. – Дядька, наверное, заманался уже без помощи. У него радикулит…

Стали обсуждать, как могут идти поиски, и разговор свернул на другое. Но Саня точно знал, что они его услышали. Он сказал то, что должен был.

Если он докричался до этих, то сможет докричаться и до тех, на другом берегу океана.

Глава 5

Сыщики

Сергей сел в машину – и сразу завибрировал телефон, словно дожидался, пока он захлопнет водительскую дверцу. Пришло сообщение в мессенджер: список из восемнадцати фамилий.

Сергей Андреевич Королев. Сергей Павлович Короленко. Павел Сергеевич Королев. И еще двенадцать Короленко-Королевых, но с другими именами-отчествами. Афоновых было четверо, но тоже не подходивших по именам. И один – Кузьма Афонских. Кузьма не лез совсем ни в какие ворота, но почему-то именно на него Бабкин некоторое время смотрел в полной убежденности, что нашел искомое.

И только потом перевел взгляд на Сергея Павловича Короленко, шестидесяти трех лет, бывшего оперуполномоченного органов внутренних дел, уволившегося пять лет назад после двадцатилетней службы.

То, что за двадцать лет Короленко не дослужился даже до старшего уполномоченного, его насторожило. Ленивый опер? Бездарный? Впрочем, сам он тоже не дослужился, хотя и за меньший срок. Может, и у Короленко обстоятельства сложились не в его пользу.

Снова вспыхнул экран: пришло сообщение от Илюшина. Макар был в районе Таганской. Беседа с психиатром, судя по его лаконичным ответам, не принесла ничего нового.

– Я тебе щас дюжину фамилий переброшу, глянь свежим взглядом, – попросил Сергей, набрав его.

На изучение списка у Макара ушло меньше минуты.

– Перспективным здесь выглядит Сергей Павлович Короленко и, возможно, Павел Сергеевич Королев. Но насчет Королева сомневаюсь: вряд ли тогда журналист упомянул бы Скорпиона, слишком уж явная подсказка. Позвони ему, выясни, знает ли он Захарченко. Если получится, договорись о встрече. Встречу не откладывай.

Как в воду смотрел с последним предупреждением. Смеркалось, Бабкин с утра носился по городу, не говоря уже о возне в песке, и больше всего ему хотелось вернуться домой и слушать, как Маша рассказывает, что у них произошло за день. Происшествия обычно были такие: Алиса трижды перевернулась со спины на живот. Десна набухла – вот-вот полезет нижний зуб. Хохотала, увидев в телевизоре тигра. Раз в день Сергей получал коротенький ролик, записанный Машей, или несколько фотографий: они с ребенком дурачатся на полу; Цыган седым хвостом обмахивает младенца; Капитолина с малышкой на руках машет ее ладошкой в камеру. Капитолина формально считалась няней, но при необходимости и кашеварила, и пылесосила, и выгуливала Цыгана, и ему же делала уколы. Она быстро стала в доме человеком незаменимым, так что они с Машей иногда недоумевали, как обходились без нее раньше. Расторопная, трудолюбивая, прекрасно ладящая с малышами, она неизменно тихо лучилась радостью. Трое детей, муж – художник-реставратор… А также, как выяснил Сергей, трое братьев: один досиживает десятилетний срок за грабеж, второй скончался от передозировки, а младший учится в Сретенской духовной академии и готовится стать священником.

Капитолину полгода назад привел к ним Макар[1]. От него все расспросы отскакивали, как от стенки горох, и тогда Сергей попытался выяснить у Капитолины обстоятельства их знакомства. Капа перестала улыбаться, пробормотала: «Макар Андреевич помог мне в очень трудных обстоятельствах». И Бабкин отступился.

Оставался шанс, что Короленко – не тот, кто им нужен.

Сергей набрал номер и некоторое время слушал гудки в тихой надежде, что через час будет уже дома.

– Але. – Хмурый голос.

– Вечер добрый. Сергей Павлович? Мне ваш номер дал Захарченко.

– А, Петруха… Он мне пятеру торчит. Чего ему понадобилось?

Бабкина словно обожгло. Он разом выкинул из головы все лишнее: усталость, мысли о доме, свое убеждение, что Захарченко – псих, который пытается всучить им прокисший бред… Выкинул и Машу с Алисой. У него даже ноздри зашевелились. Чутьем матерого сыщика он уловил, что это – след.

– Петр посоветовал к вам обратиться в связи с нашим расследованием. Мы с коллегой

До поры до времени слова «частные детективы» не должны были прозвучать. Сергей не слишком далеко уклонился от правды. Ищут? Ищут. Мальчика? Мальчика. А детали можно будет обсудить и потом, в спокойной обстановке.

– Сергей Павлович, встретиться очень хотелось бы. Побеседовать.

– Ну, я дома. Можете хоть щас приезжать.

Подъехав закоулками к Таганской, Сергей подобрал Макара, и в пробке они потащились по Волгоградскому проспекту.

– От психиатра никакого толку, – сказал Макар. – Про диагнозы Серафима она говорить не имеет права, о причинах, по которым он не поладил с предыдущими усыновителями, ей ничего не известно… Пустая трата времени, короче говоря. Что у тебя?

Сергей вкратце изложил результаты своей поездки.

– Надо наведаться в Кольчугино, – закончил он. – И, по-хорошему, захватить и тот поселок, где он с бабушкой рос, Металлист, кажется. До Кольчугина два с половиной часа на машине, завтра с утра пораньше можно метнуться…

– Давай сначала с Короленко поговорим, а там решим.

От Волгоградского проспекта пришлось ехать еще двадцать минут. Стемнело окончательно, и стало совсем безрадостно. Короленко жил в квартале облупленных девятиэтажек, теснившем лесопарк. Здесь ветер катался гигантским шаром, не сдувая, а подминая под себя, и Бабкин поежился, хотя мерз он редко и до зимних холодов носил потертую кожаную куртку.

– Пять тысяч приготовь, – сказал он Макару. – Чего доброго, узнает, что мы частники, и даже разговаривать не станет.

Им открыл невысокий мужчина, тусклый, растолстевший, заросший неопрятной щетиной. Был он в трениках и растянутой футболке с пятнами от еды.

– А-а-а, здоров-здоров. Проходите, чо застыли…

Бабкин с первого взгляда определил в нем запойного алкоголика. Об этом же говорила и квартира: пустоватая, неуютная. Вместо телевизора на обоях выцветшее пятно, как от картины. Запах лежалых вещей, дешевого курева, кислятины… Так пахнет в квартирах запущенных стариков.

На кухне оказалось повеселее. Тут почему-то на протянутой наискось веревке сушилось нижнее белье, которого хозяин ни капли не смутился. И стол был покрыт клеенкой в клеточку, и даже из горшка на подоконнике торчал какой-то беловатый росток, напоминавший проросший окурок.

– Долг завезли, Сергей Палыч. – Бабкин протянул деньги.

Короленко прибрал их, коротко кивнув.

– А ты, значит, тоже Серега. – Взгляд его остановился сначала на Бабкине, потом на Илюшине. Он потер седой клочковатый подбородок. – Странно как-то, что Петруша вас ко мне отправил. Вы ж не из органов?

Макар выложил на стол удостоверение частного детектива. Короленко изучил его и глубоко вздохнул.

– Ну-ну-ну… Ждал я, что ко мне придут, но чтоб частные детективы… – В голосе его прозвучало разочарование. – Сколько лет я в колокол звонил, никому дела не было. И по сей день, значит, нету. Но Петруха кого попало не присылает. Значит, будем с вами говорить обстоятельно.

После этих слов Короленко полез в холодильник. Бабкин ожидал примерно такого же набора, как в кафе у Матрены, за исключением рассольника, но бывший оперативник неожиданно принес на деревянной доске крупно порезанный сыр, помидоры, которые он тут же принялся кромсать острым ножом, ржаной хлеб и даже маленький кусок копченой колбасы с веревочкой.

– Водки не предлагаю, – сообщил Короленко. – Я в завязке.

Посмотрев на это изобилие, Сергей надел куртку, обмотался илюшинским шарфом, – снаружи выло так, что дрожали стекла, – и вышел. В ближайшем магазине, благословляя отделы готовой еды, он набрал мяса и отварной картошки, а к ним – зелени, помидоров, сыра и мясных закусок. Подумал – и добавил одноразовые тарелки, несколько банок разносолов и шоколадный кекс.

Глаза бывшего опера при виде еды вспыхнули радостью, которую он постарался скрыть.

– Э-э, пикничок намечается!

Бабкин своими глазами видел, как Короленко из пустого холодильника трясущимися руками достал обглодыш колбасы и порезал, чтобы угостить их. Желание пустить пыль в глаза? Или хозяин был из тех, кто делится последним? Бабкин в любом случае не собирался объедать завязавшего старого алкоголика.

– Мы о чем с твоим пацаном говорили-то… – Короленко кивнул на Макара, и Бабкин, бросив на Илюшина быстрый взгляд, и впрямь узрел почти пацана, вчерашнего студента, вихрастого, растрепанного, котороговсему надо учить. «Начинается, – страдальчески подумал он. – Лишь бы в этом виде и оставался». – Я в пятнадцатом уволился, а первое дело ко мне попало в две тыщи пятом. Вот и считай.

Бабкин вывалил на тарелки свои подношения, не заботясь о том, чтобы было красиво.

– Подсчитал. – Он с хрустом откусил от огурца. – Десять лет.

Короленко начал есть – быстро, торопливо. Между картошкой и закусками он расспросил Сергея о его прежней работе. Жуя, он как-то механически кивал, и взгляд его оставался тусклым, почти безразличным. Гости сами по себе его мало интересовали, так же, как и пропавший мальчик. Короленко по горлышко был переполнен собственными тяготами – не придуманными, вполне реальными, – и из него, едва он поел, начали изливаться обиды.

Прерывать его было рискованно. Но весь вечер грозил пойти псу под хвост, и Сергей осторожно сказал:

– Десять лет, вы говорили…

– Это ты сказал, – обиженно прокряхтел Короленко и закурил. – Ну да, десять лет. Когда я заинтересовался этим феноменом, стал собирать данные. Не то чтобы статистику… Статистика мне зачем? Она без разъяснений штука мертвая, а то и хуже – вредная. Но получается такая картина: восемь тысяч пропавших детей каждый год. Восемь тысяч! – Он принялся с мрачным ожесточением сгребать крошки со стола. – Большинство найдутся, это вы знаете не хуже меня… Но около ста детей – не найдут. Основные очаги исчезновений… – Он стряхнул крошки в рот и принялся раскладывать на деревянной доске сырные обрезки. – Москва. Свердловск. Красноярск. Иркутск. Ставрополь. Ну, юг наш – это понятно. Цыгане крадут детей. Да, до сих пор! – Короленко злобно уставился на сыщиков, хотя те не произнесли ни слова. – Я как ни начну об этом рассказывать, меня клоуном каким-то выставляют! А они тем временем с чужими младенцами милостыню просят. Перекрашивают их, точно лошадей, и сидят – бабы, девки молодые, зенки наглые выкатят, юбки разложат… Не своих же кровиночек им для этого использовать! А когда подрастают – те, кто доживет, – их и красть обучают, и бродяжничают они… Эти, считай, тоже пропащие, их потом к нормальной жизни не вернуть.

– Я думал, такие случаи остались в девяностых… – с недоверчивым видом сказал Макар.

В свою роль Илюшин вжился безупречно. Юнец, но пробивной, из молодых да ранних. На хозяина смотрит как на живую легенду, хотя что легендарного могло быть в одиноком алкаше на пенсии, ничем не прославившемся за время службы, – бог весть.

Но Короленко купился. Смерил его насмешливым взглядом:

– В девяностых? А четыре

– Я помню это дело, – кивнул Бабкин. – Это были какие-то туповатые отморозки, действительно реликт девяностых. Их взяли очень быстро. Это не системный случай, а разовый выплеск.

Короленко вперил в него мутноватый взгляд.

– У нас до сих пор нормальной статистики нет по киднеппингу, – наконец сказал он. – Все в одну кучу свалено: и потеряшки, и побеги, и кражи детей… Даже в Москве так, про регионы и не говорю. Сколько из восьми тысяч пропавших похищено? Няньки каждый год воруют младенцев ради выкупа – а ты об этом услышишь в новостях раз в четыре года, да и то если дело совсем уж вопиющее. Ну, есть что возразить, раз такой умный?

– Не настолько умный, – отозвался Сергей.

В словах Короленко была большая доля истины. По крайней мере в том, что касалось сбора статистических данных. Все остальное Бабкин склонен был считать городскими легендами. В Москве «мадонны» ему не встречались очень давно, и Сергей полагал, что они ушли в прошлое.

Короленко растер вспотевшие ладони и поежился. В старом окне дребезжало стекло, которое выламывал ветер.

– Как же так, Сергей Палыч? – спросил Макар. – Что же получается – их не ищут совсем, похитителей?

– Ищут, еще как. Но среди похищений есть необъяснимые случаи. Самого обычного ребенка уводят с площадки, где он гулял с нянькой. Та, дура, в телефоне сидела, а пятилетка с горки катался. Подошел какой-то дедушка, поговорил с ребенком и увел за ручку – преспокойно, средь бела дня! Вокруг народу была уйма, никто и глазом не моргнул: думали, родственник. Родители у пацана – учитель и архитектор, не миллионеры. И все, с концами. Как в воду канул малой. Выкуп никто не попросил, пацан больше нигде не объявился. И ни одной ниточки нету: ни мести, ни бывших мужей-жен, ну ничегошеньки. А как землю носом рыли! Я же и рыл. И таких случаев…

Он замолчал. Что-то тяжелое, невыговариваемое повисло в прокуренной комнате. И вдруг Короленко забормотал еле слышно, уставившись в стол:

– Он не один такой, дедушка пришел и увел его, а это не дедушка, но и не бес, как Петруша считает, это все он, один человек, как он их уводит, ума не приложу, сколько я за ним бегал, сколько сапог истоптал-сносил, землю носом рыл, все без толку, без толку, без толку…

– Что это за человек, Сергей Палыч?

Короленко прижал ладони к набрякшему лицу. Не меньше минуты он сидел так, раскачиваясь, потом вдруг резко встал и вышел, не сказав ни слова.

– Ему, похоже, паршиво, – тихо сказал Сергей. Он уже сожалел, что притащил столько жратвы. – Поздновато мы его отыскали, надо было раньше на пару недель.

– Раньше он был в запое, – невозмутимо возразил Макар.

– Да и пацан еще не сбежал. Ни на кого никакой надежды.

Бабкин думал, что Короленко запрется в туалете. Но тот снова возник в дверном проеме. Он бухнул на стол то, что нес в руках: большую стопку старых желтовато-коричневых папок. Помидоры подпрыгнули и раскатились в стороны.

– Все, что смог, то скопировал. – Короленко рухнул на стул. – Унес на память. Пять лет после увольнения я над этими папочками сидел как сыч. – Он бережно погладил верхнюю. – Ладно, врать не буду: не пять, а три года. Другой бы за три месяца сдался, но я же упо-орный! – Он едко выделил последнее слово. – Мне же больше всех надо! Думал: дом не построил, сына не вырастил, но хотя бы мразь эту я смогу прищучить… Ни у кого не вышло – а Короленко, значит, справился! Не за-ради ордена, хрен ли мне в этом ордене… А чтобы, значит, один поступок – зато какой! Большинство во всю жизнь такого не совершат, а я вот смог, приподнялся над всеми. Во сне видел, как я ему, гниде, наручники надеваю и волоку его мордой по грязи. Даже харю его пытался разглядеть – без толку. Каждый раз он каким-то актером оборачивался – то Юрским, то Евстигнеевым, то вообще Мироновым. Странно даже, я ведь Евстигнеева сильно уважаю…

Короленко ловко разделил кипу на две части, словно снял верхушку с колоды. Несколько папок осталось у него в руках, остальные он придвинул к сыщикам.

– Вопросов пока задавать не надо.

Илюшин подтащил табуретку ближе. Бабкин открыл верхнюю папку, бегло пробежался по обстоятельствам дела. Затем взял следующую. И еще одну. И еще.

Оля Агафонова. Саша Бердаш. Вика Никитина. Алексей Куприянов. Денис Олейников… С фотокарточек на них смотрели детские лица. «Исчезла». «Не найден». «Пропала при невыясненных обстоятельствах». «Ушел из дома». «Ушел в школу и не вернулся».

Две тысячи восьмой, две тысячи одиннадцатый, двое – в две тысячи четырнадцатом…

– Все это – висяки, – глуховато говорил Короленко. – Дела сданы в архив, я их там и скопировал, одно за другим, и Агафонову, и Никитину, и Куприянова – всех… Тел не нашли, ничего не нашли, они словно растворились в воздухе. А свидетели показывают разное. То молодую женщину видели рядом с детьми, то, говорят, бабулька крутилась поблизости… Был бы я сдвинутый, как Петруша, давно уверовал бы в бесов. Да только это не бес, а человек из плоти и крови, что куда страшнее.

– Сергей Палыч, объясни: с чего ты взял, что за исчезновениями детей стоит один человек? – спросил Бабкин.

– Может, и не один, – неожиданно легко согласился Короленко. – Может, преступный синдикат. Я вот на тебя гляжу, тезка, и все мысли твои скептические у тебя на лбу написаны. Я это и от начальства годами выслушивал, и от коллег… А думаешь ты вот что: дети имеют обыкновение пропадать. Такие уж они безмозглые сволочи. В лесах теряются, в люки падают, на чердаки забредают – чего только с ними не случается. Кто серийнику в лапы попал, кто просто сгинул, а что уж там с телом произошло, отчего его не нашли – это второй вопрос… Сколько из дому бегут – не перечислить. Тут восемнадцать дел, и половину можно объяснить дурной случайностью. А кто-то, может, и жив-здоров. Верно я твои мысли прочел?

– Я не вижу пока, на каком основании ты их объединяешь, – осторожно сказал Бабкин. – Кроме географии исчезновения. Но Москва большая, а у тебя здесь и Подмосковье фигурирует…

– И ты с ним согласен? – неожиданно обратился Короленко к Макару.

– Подожду пока соглашаться или спорить.

Бывший опер ощерил зубы:

– Ну тогда вот тебе еще данные. Может, этих хватит?

Он протянул сыщикам папки, которые держал в руках. Бабкин открыл первую и почувствовал, как рядом дернулся Макар, словно от удара.

Каштановые волосы. Большие карие глаза. Четкая и выразительная линия губ. Нежный овал лица с ярким румянцем.

– Михаил Водоватов, – вслух прочитал Бабкин имя пропавшего мальчика.

Он потянулся за второй папкой, но Короленко его опередил. Он с силой прижал ее ладонью, не спуская глаз с лица сыщика.

– А спорим, соколы, ваш потеряшка – из той же породы? А? Что, молчите? – Он хрипло засмеялся, смех перешел в кашель. – Сразу выкладки старого дурака перестали казаться чушью, верно? Вы дальше, дальше смотрите. В лицо загляните каждому!

Роберт Казакович. Федор Лазутин. Денис Пронченко. Бабкин, не в силах скрыть изумления, облизнул пересохшие губы. Макар запустил руку в волосы и так и остался сидеть, глядя на фотографию в последней папке.

Денис Пронченко. Двенадцать лет. Вышел из школы тринадцатого октября две тысячи восемнадцатого года. Домой не вернулся.

Бабкин одним махом сдвинул к подоконнику все тарелки, все объедки и крошки. Разложил раскрытые дела.

Водоватов. Казакович. Лазутин. Пронченко.

Макар достал снимок Серафима Чаянова и положил сверху.

На них смотрели пятеро мальчиков, похожих, как братья.

– А-а, вот кто следующим оказался, – тихо сказал Короленко.

Он взял фото Серафима и сокрушенно поцокал языком.

– Это, надо полагать, его синяя птица. Вот такого он для себя и искал, сволочь. Что-то есть, кроме фото?

Илюшин кивнул, и Бабкин принес из прихожей те материалы, которые были у него в бумажном виде. Изучая их, Короленко подобрался. Лицо его подтянулось, взгляд приобрел почти пугающую сосредоточенность.

Перед ними сидел не пропитой алкаш, а крепкий опер – собранный, профессиональный.

Бабкин смотрел на него, не веря глазам. То, что случилось с Короленко, поразило его даже больше, чем илюшинская способность перекидываться из возраста в возраст, потому что к фокусам Макара он привык, а этих изменений никак не ожидал.

«Эх, Сергей Палыч, что ж ты наделал. Что ты с собой сотворил».

Бабкин отлично знал: если послушать короленковских коллег и начальство, он услышит и про склочный характер, и про алкоголизм, и про нарушение субординации, и про многое, многое другое. Но в это мгновение он не сомневался, что оперативником Короленко был отличным. Ему встречалась и прежде эта особая цепкость взгляда, эта предельная сосредоточенность.

– Детдомовский, ушел сам, телефон выбросил, – перечислил Короленко. – Обстоятельства исчезновения с остальными жертвами не совпадают. А как на лицо поглядишь, так и вариантов-то других не остается. Я этих четверых, – он кивнул на раскрытые папки, – в свое время выделил отдельно именно из-за сходства.

Мальчики. От десяти до четырнадцати лет. Лазутин, пожалуй, был меньше похож на других. Глубже посажены глаза, ниже лоб. Но в остальных прослеживалось несомненное сходство: тонкие черты, характерный разрез больших глаз, ярко-каряя радужка, каштановые вьющиеся волосы. Чаянов выглядел самым хрупким, самым утонченным из них.

Бабкин пробежался по биографическим справкам.

– Первый пацан, Водоватов, пропал еще в две тыщи шестом, – сказал Короленко, не поднимая головы. – Я как раз год оттрубил, ухватился за это дело, думал, мы его легко найдем. Воспитывали мать и бабушка, обе училки, снаружи сю-сю-сю, губки бантиком, но если что не по ним, проще утопиться. А Водоватов был троечник, раздолбай. Я был уверен: побегает и вернется. Хрен там. Исчез, как в воду канул. А через два года – Роберт Казакович. Я по чистой случайности увидел фото, это не в нашем районе было, даже не Москва, а Подмосковье. Казаковичи – малоимущая семья, целые сутки не шевелились, думали, он у приятеля заночевал. – Короленко ткнул в фото мальчика со впалыми щеками. – Тогда я начал прицельно всех потеряшек просматривать. Времени угробил – не передать. Начальство, когда узнало, выкатило две телеги претензий… Но не суть! В две тыщи одиннадцатом – Лазутин, а в две тыщи восемнадцатом – Пронченко! К этому году я уже уволился, мне по старой памяти один человечек помог, подогнал копию дела. И ничего общего: семьи разные, живут в разных районах, один тюфяк, другой в бальных танцах с восьми лет…

Пятеро пропавших мальчиков с две тысячи шестого года, думал Сергей. Не о чем было бы и говорить, если б не выраженное внешнее сходство.

– Пойду покурю, – неожиданно сказал Короленко и вышел.

Илюшин беззвучно выскользнул за ним следом и вскоре вернулся.

– Действительно, на балконе курит. А сначала здесь дымил, ничего ему не мешало.

– Решил дать нам возможность поговорить.

– Сама деликатность…

Они помолчали, глядя на фотографии детей.

– Не бывает таких совпадений, – сказал Бабкин.

– Бывают любые совпадения, – отрезал Макар.

Он взял дело Федора Лазутина. Его сходство с остальными мальчиками было самым невыраженным. Волосы рыжее, курчавее. Грубее черты лица.

– Ушел из дома в августе одиннадцатого года в плавках и футболке, предположительно в сторону карьера… Для поисков были привлечены водолазы… – Илюшин пощипал нижнюю губу. – Проверь погоду девятого августа одиннадцатого.

Сверившись с сайтом, Бабкин узнал, что стояла жара, тридцать градусов в тени.

– Тогда я бы предположил с большой долей уверенности, что Лазутин утонул. Тело не нашли? Ну, мало ли причин. Может, он отправился купаться не на карьер, а в другое место. Или там рельеф дна сложный. Или водолазы плохо искали. Не знаю, объяснений может быть много. Таким образом, даже при беглом изучении дел у нас остается не пять исчезновений, а четыре. На остальные тоже надо пристальнее взглянуть.

Раздалось шарканье тапочек.

– Лазутин у меня был под сомнением, – сказал Короленко, словно подслушав их разговор. – Но только он один. У остальных совпадают обстоятельства исчезновения. При таком внешнем сходстве как это сбросишь со счетов? Никак. – Он тяжело опустился на табурет и протер слезящиеся глаза. – Я уж какие только теории не проверял, даже самые невероятные.

– Например? – спросил Макар.

– Была у меня версия, что все пропавшие дети – сыновья одного папаши. Наплодил пацанов, а теперь их собирает. Но Водоватов и Пронченко своерожденные, никаких усыновлений, а Казаковича растила родная тетка после смерти его родителей. А я уж успел целый замок на песке построить… Но потом случайно разговорился с одним известным врачом, и он мне сказал, что регулярно видит сходство у своих пациентов, не связанных между собой. Даже есть такая штука – «феномен двойников» называется. Из всего, что он говорил, я еще запомнил про ассортативное скрещивание – мол, люди стремятся закрепить свои гены, неосознанно выбирая пару, похожую на них самих. Потом он что-то про геном

– Даже попадание в один типаж еще ни о чем не говорит, – стоял на своем Илюшин.

– Вы первый раз этих детей видите. А я с ними много лет. Никого у меня нет, кроме них: Миши, Феди, Роберта, Дениса… С их родными я встречался. Из оперов, которые работали по этим делам, всю душу вытряс. К концу моей блистательной карьеры меня в отделе считали шизиком. Помешался Короленко на пропавших пацанах. Только я ведь не на пацанах помешался… – Он понизил голос и наклонился через весь стол. – А нанем…

Он замер, словно что-то увидев. Даже синяя жилка на виске перестала биться. Сергей успел забеспокоиться, что они наблюдают первые секунды нарколепсии, но тут Короленко повернул голову. Он вглядывался в непроглядную тьму за окном – внимательно, оценивающе.

– Дети уходили за каким-то человеком, – совершенно обыденным тоном сказал Короленко и принялся медленно, аккуратно намазывать масло на хлеб. – Он вступал с ними в контакт и уговаривал пойти за ним. Как? Понятия не имею. Что-то обещал, должно быть. Никто из свидетелей не упоминает оружия. Но и этого исключать нельзя. Все же, я думаю, он действует убеждением. Описания свидетелей разнятся. Мужчина, подросток, старик – кто-то вертелся возле жертв перед их исчезновением. Сколько я ни бился, мне не удалось никого убедить, что он действует в одиночку. Даже Корпушин, который поверил, что эти дела связаны, считал, что к детям подсылали приманку, забрасывали червячка на крючке, а червяк каждый раз был новый… С Корпушиным мы бы кашу сварили, вполне сварили бы… – Он снова перешел на бормотание. – Только хлопнул его инсульт – и все, нет больше майора Корпушина. Выращивает огурцы на даче, половину слов не выговаривает.

Он откусил от бутерброда и принялся медленно, тщательно пережевывать.

– Хоть какие-то факты об этом человеке есть? – спросил Сергей.

– О Скрипаче? – с набитым ртом переспросил Короленко. – Ну как сказать… Считай, что нету. Трое свидетелей описывают парня лет тридцати. Другие дают описание, которое с этим ничего общего не имеет. Ты почитай, почитай, там все есть. – Он кивнул на папки.

– Тогда почему он Скрипач? – вмешался Илюшин.

Хозяин пожал плечами:

– А почему нет? Он их заманивает, уводит за собой. Петруша, мой старый товарищ, каждый раз в этом месте вспоминает Крысолова. Ну, Крысолов созвал всех детей, а этому все не требуются, он выбирает только подходящих по экстерьеру, как щенков для выставки.

– Для чего, как ты считаешь?

В Бабкина уперся тяжелый, совершенно волчий взгляд.

– Сам-то как думаешь? Ни для чего хорошего. Самому Скрипачу они не нужны, он только исполнитель. Охотник. Не с дудочкой, так со скрипочкой, один хрен. А заказчик – кто-то другой. У этих, – Короленко кивнул на раскрытые папки, – заказчик один, с конкретными предпочтениями, а у этих – другие. – Он положил ладонь на остальные, сложенные в неаккуратную стопку. – Сначала я хотел поймать его, чтобы доказать, что чего-то стою. А еще – чтобы утихомирить то, что чесалось внутри. Знакомо вам такое ощущение? Как будто ты слово забыл, оно вертится на кончике языка, силишься – а вспомнить не можешь. Мучительное чувство. Я его называю «сыщицкий зуд». Вынь да положь нам правду! Когда выясняешь, что произошло, наступает такое облегчение – словами не передать.

Бабкин уставился на Короленко. Впервые кто-то так просто и точно выразил его собственные чувства.

– А потом все это унесло, точно пену, – медленно сказал старый опер. – Остались мне только Миша, Федя, Роберт и Денис. Никаких голосов я не слышал, ничего такого, и слава богу. Снятся они мне – ну так что ж, это у меня возраст такой, когда или кошмары, или бессонница, одно из двух. Лежат они где-то неупокоенные…

– Вы не думаете, что они могут быть живы? – спросил Макар. – Хоть кто-то из них?

– Надеюсь, что нет, – сипло сказал Короленко.

Протянул руку и безотчетно погладил старый шершавый картон.

* * *

Выйдя из подъезда, Сергей сунул папки под куртку. Он ожидал, что придется уговаривать Короленко, но старый опер сам их отдал. «Хуже всего, что я оказался бесполезен, – сказал он напоследок. – Сколько ни пыжился, даже вон дела скопировал, надеялся, что на пенсии уж точно отыщу этого упыря… А не сдвинулся ни на шаг. Никому не помог».

Вокруг было темно, безлюдно и стыло. Казалось, все попрятались и остались только они вдвоем с Илюшиным. Должно быть, весной и летом здесь было чудесно: пели птицы, шумел близкий лес. Но сейчас все вокруг было проникнуто духом бесприютности.

– А ведь это еще только октябрь, – вслух подумал Сергей. – Худшее впереди.

– Как показали последние события, предпоследние были лучше, – откликнулся Макар. – Ты салон прогрел?

– За прогревом иди в баню. Я не буду аккумулятор сажать при плюс десяти.

Илюшин немедленно начал ныть и не прекращал все время, что они шли до машины. Это несколько скрасило Бабкину маршрут. Ныл Илюшин изобретательно, взывал к разнообразным богам, апеллировал к лучшим чувствам, и по пути Сергей успел узнать, что в нем есть милосердие, сердобольность, человеколюбие и доброта.

Сев

– Что скажешь про Короленко? – спросил Илюшин.

– Пока не знаю. Надо подумать и дела изучить. На первый взгляд он, по крайней мере, не псих.

– А насчет пропавших детей?

Сергей осторожно вырулил из двора, объезжая ямы, и с облегчением прибавил скорость. Встреча с оперативником произвела на него гнетущее впечатление, а быстрая езда всегда возвращала душевное равновесие и способствовала ясности мыслей. Макар знал об этом и сидел тихо. Десять минут спустя они уперлись в хвост пробки и встали.

– Было одно дело, – сказал Сергей. – Я не принимал в нем участия, но слышал подробности от хорошего знакомого, который как раз по нему и работал. Украли четырехлетнего ребенка. Бабушка вышла с ним погулять, подъехала машина, из нее выскочил человек в маске. Бабушке распылил газ из баллончика в лицо, а ребенка запихал в машину и уехал.

– Состоятельные люди?

– Бабушка на пенсии, мать работает в пункте выдачи заказов «Озона». Отца нет, дедушки нет, из прочих родственников – только двоюродный брат матери со своей семьей в трехстах километрах от них. То есть, заметь, у нас чистый киднеппинг без главного признака. Выкупа никто не просил и вообще с матерью никто не связывался. Ни писем. Ни звонков.

– Любопытно!

– Перебрали все мыслимые мотивы, в том числе месть со стороны обиженных клиентов пункта выдачи. Ну совершенно ничего! И никогда бы этого несчастного ребенка, скорее всего, не нашли, если бы не случайный свидетель. Он сумел вспомнить номер машины. К этому времени вокруг уже уверенно говорили, что малыша утащили сатанисты. Потому что иначе – зачем? Бездетные женщины, случается, крадут детей в приступе помешательства. Но не четырехлетних же!

– Пациентов психушек проверяли?

– Само собой! Что оказалось на самом деле: жила-была в частном доме дружная семья: мама, папа и то ли трое, то ли четверо детей, из которых несколько были взяты под опеку. А может, и все, я запамятовал. Родители – светлые человечки. Праноедение, поклонение солнцу, лечение сырыми огурцами, хождение босиком по росе и тому подобное. Младшему ребенку было четыре года, и он заболел… А, черт, это же выделенка! – Сергей вильнул обратно в свою полосу. – Ну все, штраф поймали. Дальше рассказывать или все ясно?

– Абсолютно ясно. Рассказывай!

– Не антибиотиками же лечить мальца! От них в организме все беды. Доктора, естественно, тоже вызывать не стали. Долго ли, коротко ли, но младшенького они уморили. Поглядели друг на друга – и стали думать, что же им теперь делать. Ну, с телом разобрались легко: похоронили у себя же в саду. А вот как быть с опекой? Придут люди проверять, сколько детей имеется в наличии! Баланс не сойдется! И тут они на кассе в магазине видят пацаненка, похожего на их собственного. Бабушка с ним как раз зашла за киндер-сюрпризом. Родители-праноеды выследили бабку с внуком, а остальное понятно.

– Все зло от киндер-сюрпризов, – сказал Макар. – Главное – игрушки испортились.

– Когда их приехали брать, оперативники всерьез опасались, что эти дебилы могут навредить детям. Действовали основательно и разумно: вперед выпустили теток из опеки, которые очень достоверно изобразили, что пришли с проверкой. Праноеды открыли, и наши вломились в дом. Бедный пацанчик нашелся связанный под кроватью. Он, видишь ли, не желал признавать этих дятлов своей родной семьей и верещал, что они не его мама и папа. Что ты хочешь – четыре года! Он уже вовсю говорил.

– Меня в четыре года уже регулярно просили заткнуться, – вздохнул Макар.

– Вот что в этой истории поразительно… Живут себе люди, которых окружающие считают вполне дееспособными. Даже детей им выдают под опеку. Худо-бедно зарабатывают, здороваются по утрам с соседями, машину водят… А потом выясняется, что все это время у них в голове был хлебушек. Они одного ребенка уморили, и, я уверен, второго тоже не выпустили бы живым, если бы он продолжил упрямиться и проситься домой к маме. Их действия – это череда тупейших поступков. Не один поступок, не два! Серия!

– Ну, что дураков вокруг много – это не новость.

– Если бы не свидетель, это дело пополнило бы череду странных исчезновений. И какой-нибудь неудачливый, но азартный опер подшил бы его в общую папку с другими рыжими четырехлетками. Почему Короленко уперся в одного человека? Свидетели дают схожее описание? Но они же дают и разное. Надо сначала все досконально изучить, а потом делать выводы. Кстати, – неожиданно пришло ему в голову, – может быть, Скрипач – это женщина?

– У меня тоже была такая мысль. Дети легче идут с женщинами на контакт, меньше их боятся. Но каждый раз перевоплощаться… – Макар с сомнением поцокал языком.

Стоя на светофоре, Бабкин покосился на него.

– Из тебя, кстати, отличный Скрипач получился бы. Линзы вставил – другое лицо! И детей ты не любишь.

– Я обожаю детей!

– Терпеть не можешь.

– Я с твоей дочерью гуляю каждую неделю!

– Тебе просто нужен хоть какой-нибудь младенец в коляске. Приманка для барышень, которые западают на твое чадолюбие. Поужинаешь у нас или тебя подбросить?

– У вас, если это удобно, – решил Макар. – Надо обсудить стратегию.

* * *

Маша обняла мужа, отстранилась, оглядела его и сочувственно покачала головой:

– У Эммы Мошковской есть стихотворение с такими строчками: «Даже ежик пожилой притащился чуть живой».

– Поклеп, – отозвался Бабкин. – Какой из меня ежик? Я – морж, могучий, усатый…

– Маша, не позволяй ему отращивать усы, – немедленно встрял Макар. – От него и так свидетели шарахаются.

– Тогда бороду. С бородой я буду похож на викинга!

– С бородой ты будешь похож на Вассермана.

– Тише вы, Алису разбудите…

Шепотом препираясь, они перебрались на кухню. Быстро поужинали, убрали со стола, и Сергей принес папки с уголовными делами.

– Давай сначала определимся с точкой, где исчез Серафим. – Макар вывел на экран планшета карту с торговым центром. – Давыдов предполагает, что мальчик прошел в метро. Мы не можем определить по видеозаписи, Чаянов это или нет. Я бы исходил из того, что он повернул к перекрестку. Или его там кто-то ждал, или он поймал попутку.

– Да ждали его, ждали, – устало сказал Сергей и потер глаза. – Иначе для чего выкидывать телефон? А ждал его взрослый, который и дал инструкции.

– Хорошо, эта версия пока рабочая. В таком случае следующий шаг – установить, кто был в машине. Здесь снова вилка. Или это случайный человек, который решил, например, по доброте душевной подбросить пацана с ангельской мордашкой. Или это тот, с кем Серафим знаком. В этой точке – опять развилка. Если знаком, была ли у

– Слушай, сейчас любой водитель в Москве знает про камеры.

– Сережа, ты так трогателен в своей надежде на здравый смысл преступников, что я сейчас расплачусь!

– Ладно, не гунди! Версию со случайным попутчиком предлагаю отбросить. Если это действительно так, время упущено. Нужно было сразу изучать показания камер вдоль всего проезда и проверять всех до единого водителей, проезжавших там в то же время, когда Серафим вышел на перекресток.

– Принято, – согласился Илюшин. – Оставляем версию, что Серафим знал водителя или пассажира, они договаривались о встрече, и шел он целенаправленно, чтобы сесть к нему в машину. Итак, мы ищем среди его знакомых взрослых…

Макар оборвал себя на полуслове, развернулся и переложил с подоконника на стол уголовные дела, которые дал им Короленко.

Открыл их, одно за другим. Бабкин видел эти лица совсем недавно, но снова ощутил укол изумления.

– Федора Лазутина он причислил к ним зря… – Илюшин отложил в сторону папку с фотографией рыжеватого крепыша. – У нас остаются трое. Водоватов – в шестом году, Казакович – в девятом, Пронченко – в восемнадцатом.

В тишине, нарушаемой лишь тиканьем часов, оба смотрели на фотографии. Из соседней комнаты донеслось негромкое хныканье – и сразу же Маша успокаивающе запела-забубнила колыбельную.

– Придет серенький волчок… – задумчиво проговорил Макар.

Взглянул на часы и потянулся за телефоном.

– Облает он нас, конечно…

– Тебя он облает, – хмуро поправил Сергей, поняв, кому тот собирается звонить.

Включив громкую связь, Илюшин набрал номер.

– Ты на часы смотрел? – Голос Давыдова из трубки сочился неприязненным удивлением. – Одиннадцатый час. Позвонить в одиннадцатом часу ты можешь, только если вы отыскали Чаянова. Вы отыскали Чаянова?

– Мы отыскали Водоватова, Казаковича и Пронченко, – спокойно сказал Макар. – Двенадцати, одиннадцати и тринадцати лет соответственно.

Давыдов помолчал и осведомился брюзгливо:

– Это кто еще такие?

– Мальчики, пропавшие без вести. Две тысячи шестой, две тысячи восьмой, две тысячи восемнадцатый годы.

– И вы их нашли? – недоверчиво спросил следователь.

– Мы нашли старые уголовные дела. Фотографии я сейчас вам отправлю. Все трое имеют выраженное внешнее сходство с Серафимом Чаяновым. Тот, кто передал нам эти дела, убежден, что во всех случаях к похищениям причастен один человек. Это не заказчик, а исполнитель. Он выслеживает и заманивает детей нужного ему типажа. В действительности наш свидетель полагает, что он причастен примерно к тридцати исчезновениям начиная с две тысячи шестого года. Но доказать связь всех остальных дел, на мой взгляд, довольно сложно. Доказывать связь этих трех не требуется – она у нас перед глазами.

Телефон на столе молчал. Из динамика разносились потрескивания, похожие на бормотание потревоженного кузнечика, и Бабкин прикинул, на что мысленно сделать ставку: на то, что Давыдов обматерит Илюшина, или на то, что он просто отключится.

– Это первое, чем я хотел с вами поделиться в рамках нашей утренней договоренности, – непринужденно сказал Макар, подождав, не прорежется ли голос из тишины. – Второе: свидетель вспомнил, что Серафим в разговоре несколько раз упомянул отца. В контексте исполнения своих желаний. Говорил, что отец придет и все даст. Мы планируем завтра отправиться в поселок, где рос Серафим, и расспросить тех, кто может его помнить. Если у вас есть какие-то сведения об этих людях…

– Помолчи, – уронил Давыдов.

Илюшин скрестил пальцы и стал слушать тяжелое дыхание из трубки.

Прошло не меньше минуты, прежде чем следователь заговорил:

– Есть информатор. Барабанит редко, но с пользой.

Сергей затаил дыхание. Макар сидел не шелохнувшись.

– По его словам, в Москве много лет трудится спец. Выполняет заказы на детей конкретного возраста и внешности. Ему присылают описание или фото, на которое нужно ориентироваться. Он подбирает подходящий… э-э-э…материал. – Давыдов выделил голосом последнее слово. – И доставляет его заказчику. Специалист крайне востребованный. Кличка – Скрипач.

Сергей не выдержал:

– В международной торговле пользуются спросом только младенцы. Скрипач поставляет детей для базы, с которой их затем переправляют через границу?

– Нет. Информатор уверяет, что Скрипач специализируется на детях от девяти до двенадцати-тринадцати лет. У него есть давний сформированный круг клиентов. Одного из них мы взяли четыре года назад. Он косвенно подтвердил эту информацию.

– Косвенно? – переспросил Макар.

– Я не хотел бы углубляться в эту тему, – помолчав, сказал Давыдов.

– Где он находится сейчас?

– Ему присудили пожизненное. К сожалению, заключенный скончался спустя восемь месяцев после прибытия в колонию.

– От чего он умер? – Бабкин сам поразился хриплой ненависти, которая прорезалась в голосе.

– Извините, Егор Иванович, это не имеет значения… – быстро сказал Макар.

– От чего умерла эта мразь? – процедил Бабкин. – Суициднулся?

Ему почему-то было очень важно знать, как покинул этот мир единственный из пойманных заказчиков Скрипача.

– Он провел очень непростые восемь месяцев, – сказал Давыдов. – Да, у него было несколько попыток суицида. Однако ни одна не увенчалась успехом. Его смерть наступила после долгих истязаний. Было заведено уголовное дело, но организаторы и исполнители, насколько мне известно, так и не были установлены.

Бабкин медленно выдохнул. По крайней мере, эта сволочь не ушла из жизни сама, на своих условиях.

– Теперь мы можем вернуться к нынешним обстоятельствам? – спросил Макар. – Хорошо. Егор Иваныч, что еще известно о Скрипаче?

– Известно немногое, – буркнул Давыдов. – Вся переписка у него в даркнете. Лично с клиентами он не встречается никогда. В лицо его никто не знает. В переписке оговаривается, где именно будет ждать машина с ребенком внутри. Тачки или арендованные на подставное лицо, или угнанные, со сменными номерами. Ребенок в багажнике, связан и на препаратах. Мы знаем, что Скрипач использует ингаляционный наркоз, чтобы дети спали. Предположительно, сначала он вкалывает что-то быстродействующее, а транспортировку ребенка обеспечивает уже более основательными средствами. Возможно, он врач или получил медицинское образование. В переписке заказчик обращался к нему как к мужчине, но это ни о чем не говорит. Работает ли один или у него есть помощники – неизвестно. Десятилетний ребенок весит около тридцати килограмм. В принципе, можно справиться и одному.

– Информатор связывает Скрипача с исчезновением Чаянова?

– Нет, – признал Давыдов. – Про Чаянова ему ничего не известно. Только какие-то ошметки информации о Скрипаче, собранные за много лет. Ничего конкретного.

– Я был уверен, что это мифическая фигура… – вслух подумал Сергей.

– Спрос рождает предложение, – сухо отозвался Давыдов. – Если существуют люди, готовые платить за то, чтобы им доставляли десятилетних темноволосых мальчиков, рано или поздно найдется тот, кто будет это делать.

– Известна цель использования несовершеннолетних?

Бабкин выстроил эту канцелярскую конструкцию безотчетно, потому что спросить «что происходило

– Фильмы, – отозвался Давыдов. – Домашнее порно. Распространение в даркнете, вероятно, но подтверждений у нас нет. И, разумеется, удовлетворение извращенных потребностей. У того клиента, которого нам удалось взять, были доказаны два эпизода.

– Сексуальное насилие?

– Нет, как ни странно. Только удушение.

– А что собой представлял фигурант? – спросил Сергей.

– Чуть за пятьдесят, деятель культуры, разведенный, детей в браке не было. Все бесчинства творил в своем загородном доме, там же скрывал следы. На том и спалился. Соседи заметили по камерам странные действия на его участке. Забили тревогу, записи отправили нам, а дальше закрутилось.

– Вернемся к версии об отце Чаянова, – сказал Макар. – Есть хоть какие-то сведения о нем?

Давыдов ответил не задумываясь:

– Никаких. Непонятно, как мальчик связывался с ним, потому что посторонних контактов мы не обнаружили. Только если с телефона кого-то из одноклассников.

– Или он знал, где учится Серафим, и встретил его после школы, – добавил Сергей. – В конце концов, договаривались же как-то люди, когда не было сотовых.

– Параноидальная осторожность.

– Мифический отец не мог не понимать, что мальчика будут искать. Так что осторожность вполне оправданная.

– Архивы, – неожиданно сказал Макар.

Бабкин недоумевающе взглянул на него.

– Егор Иваныч, я хочу проверить все дела в нашем регионе по детям, попадавшим в поле зрения полиции в качестве жертв насилия. Начиная с двухтысячного года. Вы поможете нам получить доступ в архив?

Бабкин ахнул про себя.

– Да ты с ума сошел? – В голосе следователя прозвучало даже подобие уважения к помешательству частного детектива. – Ты представляешь объем работы? Да и зачем тебе это?

– Наш источник тщательно просеивал информацию, но он мог что-то пропустить. Я хочу продублировать его исследование.

Макар не назвал ни фамилию Короленко, ни год, когда тот приступил к работе.

– А почему именно с двухтысячного? Почему не с девяносто пятого, например?

– Если я прав, в девяносто пятом Скрипач был еще слишком молод.

Озадаченно помолчав, Давыдов пробормотал наконец:

– Ну-ну. Даже не буду интересоваться, как ты пришел к этому выводу. В архивы вас никто не пустит. У вас нет допуска.

– У вас есть, – вкрадчиво сказал Илюшин.

Глава 6

Мальчики

Снилось, что он мышонок. Серый хвостик, облезлые бока, и грызет цементную стену, а она под его острыми зубками крошится, как твердый сухарь. По длинному лазу, по извилистому ходу он ползет, застревает, снова ползет, проталкивается, словно вот-вот родится где-то в новом небывалом месте – и вываливается в очередной камере. Внутри другие мыши, смотрят на него. Одна точит что-то длинными резцами и не прекращает своего занятия, даже когда он кидается к другой стене. Снова грызть, снова ввинчиваться в бетонный лаз – а там, за удушливой теснотой, не свобода, а новая камера. А за ней и еще одна, и еще, и везде по три мыши: смотрят на него, но в их черных глазках он ничего не может прочесть. Стена за стеной, лаз за лазом, и вот ему уже кажется, что они нанизаны, точно бусы, на прогрызенную им нить, и он лишь пробивает новые ходы по кругу, и это будет длиться бесконечно…

Как вдруг из очередной дыры он вываливается прямо в свою комнату. Сидит на ковре, ошеломленный, притихший, и прижимает уши.

Вот его шведская стенка. Вот витрина с машинками. Вот кровать с голубым покрывалом. Он принюхивается – не обман ли? Но пахнет родным, теплым, всегдашним, и проплешинки на ковре – его собственные, он их выбрил папиной бритвой, когда готовил трассу для гонок, мама очень смеялась.

Дверь распахивается – и входят родители. Мама в платье. Папа в домашней рубашке. Он цепенеет, и горло сковывает ужас: а вдруг морок? Вдруг родители растают, как дым, и на их месте вырастут знакомые жуткие фигуры…

– Господи, Андрюша, это что? – говорит мама, но в голосе ее вместо счастья узнавания сгущается омерзение. – Ты посмотри! Откуда в нашем доме крыса?

Она визжит, она бьет по ковру, его подбрасывает вверх, и вот он летит, а папа пытается попасть по нему тапочкой, и оба они кричат, перекрикивая его умоляющий шепот:

– Крыса! Крыса! Пошла вон, грязная крыса!

– Мерзкий крысеныш!

– УБИРАЙСЯ В СВОЙ ПОДВАЛ!

Он несется прочь, одуревший от ужаса и горя, и стена принимает его как родного, сжимает, шепчет ему на ухо загадочки, подбрасывает цементные крошки, и в ее норах, как в сотах, ворочаются еще десятки мышат.

* * *

– Если вы меня слышите… Пожалуйста, спасите нас. Мы сидим в подвале, нас тут трое: Гена, Макар и я. Меня зовут Саня Симонцев, мне тринадцать лет. Макару – четырнадцать, Гене – пятнадцать. Его фамилия Рудной, Геннадий Рудной. Он жил в селе Бережковое. Моя мама – Марина Симонцева, папа – Андрей, а бабушка – Нина Аркадьевна, мы живем на улице Максимова, дом тринадцать, строение три, квартира двадцать восемь. Найдите их, пожалуйста. Нас тут бьют и скоро могут совсем убить. Если вы меня слышите…

* * *

– Когда вырасту, хочу, чтобы у меня был такой кореш, как Генка, – сказал Макар.

Рудной дежурил, а они болтали о том, что станут делать, выйдя отсюда.

Как-то само собой утвердилось, что это обязательно случится, просто не скоро. Все трое часто фантазировали об этом отдаленном будущем. Генка с уверенностью говорил, что уедет в город. «Там хорошо – сам себе хозяин. А на земле пахать… Ну нафиг. Напахался уже». Илюшин вдохновенно обсуждал тачки, которые купит неизвестно с каких денег. Симонцев слушал. Все его мечты заканчивались на том, что он выходит из этого дома и стоит почему-то босиком на пыльной грунтовой дороге. А вокруг лето, Чума с Кабаном исчезли навсегда, и он просто ждет неизвестно чего, перед тем как пойти в любую сторону. Это мгновение – за миг до выбора, до первого шага – было наполнено счастьем, которое он не мог описать. И не видел смысла.

Саня приподнялся и поправил сбившуюся складку. На пол стаскивали одеяла со всех коек, ложились голова к голове и рассматривали потолок. Илюшин пообещал нацарапать на нем солнце, но, когда уломал Рудного подержать его на плечах, вместо солнца получилась странная фигура, напоминавшая дерево с пышной кроной. Постановили считать, что это атомный гриб.

– Кореш типа Гены? Шутишь?

– Ни разу. Сам подумай: он здоровый, сильный, не особо умный… И делает все, как я скажу! – Илюшин негромко засмеялся. – Плохо, что ли? Его

Теперь уже засмеялся Саня:

– Энд а-а-а-а-ай вил олвейз лав ю-у-у-у! – провыл он, дурачась. – На фига тебе телохранитель?

– Пригодился бы, – уронил Макар.

Обычно Симонцев старался не приставать к другу с расспросами. Но тут не смог удержаться:

– Серьезно, зачем? Ты вроде бы и так можешь отбиться от любого.

– Не в том дело, чтобы отбиться.

Илюшин замолчал надолго. Саня уже решил, что продолжения не последует, но тут Макар снова заговорил:

– Артур постоянно ставил меня в пару с Ваней Беленьким… Костя-химик при Артуре оставался, у Сереги были свои дела, я в них не лез… А мы с Беленьким квартиры обносили.

– Не… страшно тебе было? – В последний момент Саня заменил «стыдно» на «страшно».

Илюшин хмыкнул – похоже, догадался об умолчании.

– Сначала страшно. Потом как-то… Не знаю, противно, наверное. А потом привыкаешь. Когда тебя в наш подвал принесли, ты был как щеночек. Глазищи по пять копеек, перепуганный и весь трясешься с ног до головы. А теперь смотри какой волчара! – Илюшин шутливо ткнул его кулаком в плечо.

– Да уж прям – волчара! Это ты Кабану скажи. А то он не знает и Пузырем меня зовет. – Саня отшучивался, но ему было приятно. – Так что про Беленького?

– Ваня был… Как бы тебе его описать… Невысокий, крепкий, голова круглая, лопоухая… И говорил ласково, как старушка на рынке. А, еще глаза у него голубые – короче, чисто ромашка. Он вор был отменный. Тайники всякие влет находил, у него чуйка на них. Однажды в морозилку полез. Вот буквально мы только вошли – а он к холодильнику скачет. Я ему говорю: ты чего, пельменей захотел? А он выдвигает ящик и начинает оттуда пакеты метать. Смотрю, в третьем блестит что-то. Оказалось, нычка хозяйская: золото, камешки, даже монеты вроде бы… А замки вскрывать не умел. Я разведывал, намечал хату, потом нырял – ну, то есть пробирался через форточку – и открывал ему дверь. Так и работали. И вот однажды потрошим хату, а там ерунды много: хрусталь, сервизы… Их на горбу особо не унесешь: все бьющееся, шумное. А чтобы какую-нибудь чашечку выгодно продать, надо знать правильного человека. Мы с этим не связывались. Беленький обшаривает хату, и я вижу, что рожа у него недовольная. Ты, говорит, куда меня привел? А хозяйка там была богатая старуха. Я за ней давно наблюдал. Шубы меняла: неделю в одной красуется, неделю – в другой. Обе длинные – разве что подолом грязь не метет. Своими ногами не ходила, только на такси. Перспективная бабуля, одним словом. Она никогда в жизни форточку открытой не оставила бы, хотя на втором этаже жила. Но к ней домработница ходила, и вот она-то лопухнулась. А я знал, что так и будет, – похвастался Макар. – Домработница толстая, а таким всегда жарко, даже когда у нормальных людей зуб на зуб не попадает.

– А как ты попал в квартиру на втором этаже?

– Сначала в подъезд, пешком по лестнице, с лестничной площадки через окно – на козырек подъезда, пока Беленький кругами ходил и бдил. А уже оттуда – по трубе и в форточку. Если свое дело знаешь, полминуты на все про все. Потом открыл дверь Беленькому. Он сразу в спальню и стал рыться в шкафах. Высовывается из комнаты – морда злющая! Он рассчитывал, что сейчас легко урожай соберем и смоемся. А у старухи, оказывается, всех богатств – только шубы да хрусталь. От злости он попытался на меня наехать, я ему ответил, слово за слово – разве что не сцепились. Понимаешь, он ведь нормально там набрал. Просто ему жадность глаза застила. Ваня-то уже видел, как мы при хабаре возвращаемся и неделю ходим в героях. А вышло, что обычное дело. Не пустое, но и ожиданий не оправдало. И вдруг кто-то как зарычит на нас! – Макар усмехнулся. – Слушай, сейчас смешно рассказывать, а тогда мы чуть в штаны не наложили. Подпрыгнули оба, смотрим друг на друга, глаза квадратные. Оборачиваемся – а в кресле под шмотками лежит малю-юсенькая сабашка! Меньше буханки. Пипка курносая, зенки слезятся… И рычит! Боится нас, но рычит, аж из брюха. Меня на ржач пробило. А Беленький окончательно озверел. На него иногда находит, как на Химика, я даже думал, Ваня тоже балуется какой-то дрянью. У него при себе всегда лисичка водилась, и вот он на моих глазах достает ее…

– Лисичка? – перебил Симонцев.

– Ножик такой небольшой, складной. Беленький с ним ловко обращался. Достает лисичку, лезвие выкинул – и к этой собачонке. А она не убегает, только глубже в кресло забилась и зубы скалит. Ну, какие зубы… Десны. От старости все клыки повыпали. У нее башка – меньше Ваниного кулака, и вся седая. Вань, говорю, ты чего это? А он вдруг оскалил зубы, точь-в-точь как это недоразумение в кресле, только, знаешь, пострашнее.

Макар замолчал. На цементном потолке над ними расплывался ядерный гриб.

Симонцев боялся спрашивать, что было дальше. Он вдруг преисполнился веры в то, что Илюшин сочинил эту историю. Что не было ни комнаты, ни собаки, вернее, комната была, а вот собака – нет, и никто не собирался ее убивать только за то, что она испуганно рычала на каких-то незнакомцев. Ему сразу стало спокойнее. Если собака выдуманная, то все в порядке. Безжалостный вор с голубыми глазами может расправляться хоть с десятком воображаемых животных. Говоря начистоту, Сане было жалко даже бумажного песика, которого прихлопнул Чума. Про несчастную старую живую собаку он и думать не мог.

– Я ему не позволил, – сказал наконец Илюшин, словно почувствовав его состояние. – Ты сейчас, наверное, говоришь себе, что лажа это все, как так: Беленькому – и не позволить. Он старший, его Артур назначил. А у нас с дисциплиной не шутят. Не подчиняешься? Вольному воля. Топай на все четыре стороны и живи своим умом. А знаешь, что самое глупое? Собака эта была такая уродина… – Он хмыкнул. – Я Беленького ударил по руке, он такой подставы не ожидал, и лисичка у него на пол упала. Пока он нагибался, я его обошел аккуратненько и встал между ним и креслом. Беленький мягко так журчит: подвинься, Макарушка, я ей тявкалку прикручу.

– А ты чего?

– А я стою и прикидываю: щас она мне как вцепится в задницу!

– У нее ж зубов нет…

– Ну, присосется! У таких шавок, знаешь, когда не надо, зубы вполне себе отрастают! Вот тогда Беленький и ее порежет, и меня заодно. Говорю

– А ты?

– Я говорю: во-первых, ты не живодер, у тебя опыта нет. Она визг поднимет, соседи всполошатся, зачем нам такая радость? А во-вторых, хозяйка вернется, а ты ее любимчика прирезал. Она последнее продаст и ментам отсыплет, чтобы они всех на уши поставили. Разве Артур такому раскладу обрадуется? Беленький прищурился и тянет: а мы Артуру и не скажем. Зачем его грузить? Не, говорю, я под это не подпишусь. Дело надо чисто делать, так Артур учил. А ты хочешь неаккуратно сработать.

Макар поерзал и перевернулся на живот.

– У него такой взгляд был… Я всерьез думал, что он меня пырнет, если не отойду.

– И все равно не отошел? – с замиранием сердца спросил Симонцев.

Он и без того восхищался Макаром каждую минуту – за исключением, пожалуй, только драки с Рудным, потому что плевки в лицо Саня одобрить не мог ни при каких обстоятельствах. При разнице всего в год Илюшин был не просто умнее – он находился на недосягаемой высоте буквально во всех отношениях. Симонцев не настолько потерял голову от своего кумира, чтобы одобрять квартирные кражи. Но все его представления о хорошем и дурном были основательно поколеблены. Плохо ли обкрадывать чужие квартиры? Да. А если это делает Макар? Все равно плохо, но… За этим «но» начиналась терра инкогнита, на которую Саня боялся вступать. Он не собирался подбирать для Макара оправдания. Илюшин ни в каких оправданиях не нуждался и их не просил. Но разум Симонцева был слишком загружен, чтобы еще добавлять этические вопросы. Он занимался выживанием – а об остальном решил поразмыслить потом.

– Понимаешь, таким, как Беленький, уступать нельзя. Если он один раз тебя прогнул – все, уважать перестанет. А вора должны уважать. – Саня явственно расслышал, что Макар повторяет чужие слова. – Да и просто: не по-человечески это было, – с какой-то обидой добавил он. – Ну как так – собачонку резать ни за что. Она же не лаяла, не кидалась! Сидела себе под одеялами и тряслась.

– Прямо как я поначалу, – невесело пошутил Симонцев.

Он надеялся на опровержение, но вместо этого Макар сказал:

– Допустим, поменьше, чем ты. Но все равно! Зачем? Просто от злости? Тупость какая-то. Даже где-то и подлость. Она вообще ничем не мешала. Мы могли уйти и даже ее не заметить.

– Что Беленький тебе ответил?

– Его задели мои слова про неаккуратную работу. Ваня гордился тем, что оставляет за собой чистую квартиру. Обычно же после домушников как – все трусы наизнанку, все вывернуто, как будто ураган прошелся. А он даже шторы вспарывал так, что пока не подойдешь, не заметишь.

– А шторы-то зачем? – удивился Симонцев.

Илюшин глянул на него из-под полуприкрытых век:

– В них постоянно делают тайники, зашивают купюры. Цветочные горшки, морозилка, шторы – первые места, где надо искать. Я сглупил тогда. Надо было дать Беленькому как-то почувствовать, что он все равно главный. А я не сумел. Беленький лыбу прибрал, пошутил про отважного гринписовца, лисоньку спрятал… И вроде как все рассосалось. Ну, это я так решил. Наверное, в конечном счете из-за этого я тут и оказался. Потому что облажался.

Симонцев не успел выяснить, что именно произошло: вернулся Генка, и Макар замолчал.

* * *

– Если вы меня слышите… Помогите нам. Пришлите кого-нибудь, чтобы нас спасли!

В этот раз пришлось свернуться раньше. Он успел найти новую волну, но его что-то беспокоило все время, что он нырял по тонким зеленым линиям. Словно било слабым током. Наконец Саня неохотно отошел от приемника и приоткрыл дверь.

Чума возился. Симонцев успел выскользнуть за мгновение до того, как тот очнулся. Чума тут же уставился на Саню. Глаза у него спросонья были мутные, бычьи, залитые безадресной злобой.

– Чево стоишь тут, стоишь-то чево? Зенки пялишь… Козел.

– Сам ты козел, – окрысился мальчик.

Он страшно устал – от кошмаров, от загадочек, от существования взаперти, от придирок Чумы… Но сильнее всего – от своих бессмысленных криков о помощи «на берегу океана».

К оплеухе Саня был готов. Однако Чума в этот раз изменил своей привычке. Он с удивительной проворностью сделал подсечку, и Симонцев грохнулся на пол. Чума пнул его в бедро – мальчик взвыл от боли, – и попытался пнуть еще раз, но Саня перекатился, вскочил и схватил стул, загородившись от него.

Это была плохая стратегия. Хуже некуда. Чума не выносил противодействия. Макар и Гена вбили в Симонцева еще в первые две недели его пребывания: что бы ни происходило – не сопротивляйся. Он утихомирится, только если не будешь давать отпор.

Но Саня по горло был сыт тычками и пинками.

Изумление, выразившееся на глупом лице Чумы, рассмешило бы его, не будь он в таком бешенстве.

– Хватит! Меня! Бить! – выкрикнул он в лицо своему мучителю. – Понял? Хватит! Ведешь себя как сволочь! Мы с тобой играем! Загадки твои отгадываем! Помогаем тебе каждый день! А ты… Ты хуже всех, понял?

Чума остановился.

– Все бьют, – рассудительно протянул он. – Мальчишки плохие били Стасика. Палками били. Ногами били. Всегда бьют.

– Это не мы были, ясно тебе? Мы тебя пальцем не тронули!

– Стасик то-о-же никого не трога-ал! – возразил Чума. – Бьют не за то, что трогаешь. А потому что хочется.

– Нельзя, чтобы такое хотелось!

– Не мы-ы такие, жизнь такая.

Последняя фраза принадлежала Кабану. Перед ней Саня был бессилен.

– Нет, это вы! – с отчаянием сказал он. – Это вы, вы такие! И жизнь себе такую сделали!

– Мне моя жизнь нра-авится! – запальчиво возразил Чума.

«Еще бы тебе не нравилось, полоумный ты скот. Это не тебя держат в цементной коробке. Не тебя дубасят без всякой провинности».

Ничего этого Саня не произнес. Он и без того удивлялся, что Чума до сих пор не переломал ему ноги.

– Чего ты сейчас на меня взъелся? – теряя запал, спросил он. – Что я тебе такого сделал? Я тебе молока с медом сварил, как ты просил. Полы вымыл. Трусы твои вонючие постирал.

– Ничего не вонючие!

– У меня уже руки облезают от порошка! Вон, кожа сходит, как у ящерицы!

В подтверждение своих слов Саня оторвал с пальца сухой кусочек кожи и швырнул в направлении Чумы. Кожа никуда не полетела, а упала ему под ноги. Но Чума взвизгнул и отскочил.

– А-а-а! Заразное! Фу, убери!

– Пару перчаток нам пожалели, жлобы! – снова входя в раж, выкрикнул Саня. – А ты еще глотку дерешь

– Заразное! Заразное! Убери! А-а-а-а!

– Что ты щас-то орешь?

– Но-ос провалится! Не хочу! А-а-а!

И Чума перепуганным жестом закрыл лицо.

– Господи…

Саню разрывали на части три желания: засмеяться, зарыдать и лечь на пол лицом вниз, чтобы больше никогда не двигаться.

– Хватит выть, – сказал он, чувствуя себя старшим братом, который учит младшего недоросля. – Нос от сифилиса проваливается (этому его успел научить Рудной). У меня сифилиса нет.

– Правда нету?

– Правда. Но если ты мне перчатки не выдашь, то будет.

Чума притих, опасливо поглядывая на него. Саня выпустил стул, который все еще держал перед собой, подумал – и сел.

Кажется, в этот раз обошлось.

Но когда Чума пихнул его в камеру, на Сане лица не было.

– Запалили тебя? – встревожился Рудной.

Единственным, у кого был доступ к радиоточке, оставался Симонцев. При Макаре и Гене Чума ни разу не ложился вздремнуть днем. Илюшин пытался подогревать для него молоко, но что-то он делал не так, и Чуме его варево не нравилось. «Три ингредиента! Три! – выл Симонцев. – Что там может не получиться?»

Макар спрыгнул с койки и заставил Симонцева поднять поочередно руки и ноги.

– Вроде все цело. Реально, что ли, спалили?

– Не. Чума взбесился и стал орать. Вроде бы ерунда… Но меня тоже понесло.

Саня пересказал их разговор.

– …Пальцем не тронул, – закончил он. – Может, сифилиса испугался. А может…

– Ну? – поторопил Макар.

– Может, что-то человеческое в нем проснулось? Понял что-то, а?

– Осознал, ага. – Илюшин тяжело вздохнул. – Тыщу раз повторял: нет в нем ничего человеческого. Плесень, гниль и срань. Вот хитрость звериная – есть. Хорошо, что он тебя не тронул в этот раз. Но как бы тебе это боком в будущем не вышло.

Саня отмахнулся:

– До будущего еще дожить надо. Задница, блин, болит. Ген, глянь – синяк уже вылез?

Он стянул трико, и Рудной изучил предъявленную ягодицу.

– Хо-хо, синячина будь здоров!

– Учитесь, слабаки! Иду на рекорд! Макар, занеси в протокол.

Каждую неделю в камере подводились итоги соревнования, кому больше досталось от Чумы. «Занести в протокол» означало, что Илюшин должен измерить кровоподтек на начальной стадии и зарисовать. На прошлой неделе победителем был Рудной. В понедельник им с Макаром досталось одинаково, но за два дня у Генки синяк так растекся, что залил половину спины. «Полторы распальцовки!» – провозгласил Илюшин, померив его расставленными большим и указательным. Саня твердил, что это пядь, но его никто не слушал.

Полторы распальцовки были весомым достижением. Однако в итоговой таблице учитывались и яркость, и редкость окраса, и даже форма.

– Он тебя пнул? Ногой не считается! – Рудной заволновался: его пьедестал мог пошатнуться. – Только ручная работа!

Илюшин и Симонцев покатились от смеха.

* * *

Это был редкий случай, когда Макар ошибся.

Новая неделя ознаменовалась тем, что им выдали перчатки. Перчатки! Громадные, ярко-желтые, твердые, словно картонные. К стирке в них надо было приноровиться. Но зато у всех троих понемногу стали заживать ранки на ладонях.

Чума не зверствовал. Не отыгрывался на Сане, как предсказывал Илюшин. Он даже реже бил их за промахи с загадочками.

А главное, Кабан добавил в их рацион сосиски.

Гена и Макар разом повеселели.

– А чего, жить можно! – говорил Рудной, откусывая от сосиски, с которой эротично сползал целлофан. – Пахнет-то как… – Он зажмурился. – Как от бабы!

– Ген, у тебя хоть одна баба мытая была?

И только Саня по-прежнему думал, что жить так нельзя.

После добавления сосисок на ужин дважды в неделю (вторник и среда) Макар и Гена, казалось, утратили интерес к его возне с «Океаном». Не расспрашивали жадно, о чем он вещал в эфир на этот раз. Не советовали, что еще добавить в обращение. Может, потому, что все уже было сто раз обговорено. И все же Симонцеву было тревожно.

Он не выдержал и бросил в сердцах:

– Эх вы! За сосиски продались!

– Во-первых, не продались, а радуемся, – флегматично ответил Илюшин. – Во-вторых, что-то я не наблюдаю, чтобы ты гордо швырял сосиску в лицо Кабану. Наворачиваешь быстрее всех, аж за ушами хрустит!

– В следующий раз возьму и не буду есть, – густо покраснев, сказал Симонцев.

Он теперь жил от одного радиоэфира до другого. У него было всего пять минут, чтобы включить радио, найти нужную волну с внимательной тишиной и бросить бутылку с посланием. Саня раз за разом повторял одно и то же. Называл адреса. Имена родственников. Приметы Кабана и Чумы. Он не знал, что к этому еще можно добавить, и однажды беспомощно сказал: «Вознаграждение гарантировано». В приемнике что-то благожелательно прошипело в ответ, словно невидимый океанский бог принял его подношение.

* * *

В тот день все было как обычно. Только ливень полил, и, поднимаясь в дом из своего подвала, Саня расслышал громкий шорох дождевых струй.

Он все бы отдал, чтобы оказаться там, под дождем.

Приготовив Чуме молоко, Саня размешал в нем мед и кусочек масла и сел у окна. Если бы они попытались сбежать втроем, у них бы получилось. Просто он слишком глупый и не может ничего придумать один. Но Генка и Макар не очень-то этого хотят. Необъяснимо…

Например, можно было бы устроить пожар. Плита на кухне электрическая. Но от Кабана пахнет сигаретами. Значит, спички точно где-то имеются. Раздобыть их… А там поджог – и волей-неволей Чуме придется отпереть наружную дверь.

Или забить канализацию. Правда, этот способ вроде бы работает только в многоквартирном доме… Но не станет же Кабан бегать по нужде во двор. Он вызовет сантехников. А в комке засора обнаружится послание.

Или облить Чуму кипятком. Они постоянно что-то варят. Вон картошка закипает на плите.

Саня спохватился, что надсмотрщик давно уснул. Значит, у него осталось совсем мало времени.

Он подошел к радиоприемнику, встал перед ним на колени…

И вспомнил слово «передатчик». Оно вспыхнуло у него в голове, словно прожектор, и со слепящей ясностью Саня увидел в его свете все, что происходило в последний месяц. Он увидел Кабана, который, обнаружив антенну, ни капельки не обеспокоился, что Саня кого-то дозовется, а лишь обозлился, что тот лапал его вещи. Увидел свои попытки докричаться до океана – такие же бесполезные, как идея заговаривать землю в надежде прорастить из нее пшеницу.

– Радиоприемник, – забормотал он, как помешанный, – радиоприемник, радиоприемник…

Приемник лишь принимает сигнал. Чтобы этот сигнал куда-то передать, нужен передатчик.

В «Океане» передатчика не было.

На случайно найденных далеких волнах Саня слышал шорохи. Иногда слова на чужом языке. Часто – музыку. Но никогда – такого же,

Все это время он говорил не с океаном. Он говорил с пустотой.

Стоя на коленях перед своим божком, оказавшимся заброшенным ульем без пчел, Саня думал, что какая-то его часть всегда об этом знала. Целый месяц ему удавалось не подпускать эту мысль. Целый месяц он жил надеждой. Мастер по созданию несокрушимых конструкций из мыльных пузырей.

Кабан ни о чем не беспокоился, потому что никакой угрозы не было.

Саня повернул ручку выключателя. Положил ладонь на кнопку антенны и медленно утопил в гнезде.

Закрыл дверь спальни, даже не бросив взгляд на спящего Чуму, и прошел на кухню. Кастрюля с картошкой тихо булькала на плите. Возле раковины лежал картофельный нож, который они почему-то называли лягушкой.

Саня взял его, попробовал пальцем лезвие. Тупой… И маленький.

«Совсем как я».

Мальчик смотрел на лезвие и представлял, как подходит к спящему Чуме, наклоняется над ним и чиркает по его горлу слева направо. Сейчас только два часа дня. Кабан вернется к вечеру. Они снимут ключ с мертвого Чумы и сбегут.

Саня зачем-то выключил нагрев под картошкой, постоял, глядя в зарешеченное окно… И вышел, сжимая нож.

Чума по-прежнему спал. Из приоткрытого рта вырывался сиплый храп. Он лежал, повернув голову набок, и его горло с выпирающим адамовым яблоком было все в складках кожи, как у индюка. Рудной рассказывал, как они забивали индюков. Надо перерезать яремную вену, отступив чуть ниже мочки уха. Почему-то было очень странно слышать про уши у индюка. Рудной показывал на Симонцеве, в какой точке приставить нож. «Главное, – учил Генка, – за сутки птицу не кормить, иначе мясу хана».

«А Чума ведь поел только недавно», – мелькнуло у Сани.

На мгновение он сбился с шага и чуть не выронил нож. Зачем Чума поел? Не надо было ему обедать…

А вообще есть конусы для забоя, сказал Генка, только дядька жлобился их покупать.

Для Чумы, конечно, лучше бы конус, думал Симонцев. Для гусей, например, можно сделать из пожарного ведра… Но Чума намного больше гуся. Надо за лапы подержать и сразу кровь слить, иначе не дело, сказал Генка. Ты научишь сейчас, сказал Макар. Ну сам научи, раз такой умный, сказал Генка. А чего тут учить: втыкаешь заточку на полную чуть ниже кадыка и отскакиваешь подальше, чтобы кровью не заляпало, сказал Макар. Ты этот, как ево, сказал Генка. Теоретик.

Я тоже теоретик, думал Симонцев, до Чумы оставалось три шага, и его кислый квасной запах бил в нос с такой силой, словно Чуму защищало химическое оружие. Ты лучше режь, а не коли, посоветовал Генка, тока глыбже старайся. А вот Илюшин молчал, Илюшин полагался на Саню, хотя в чем можно положиться на человека, который месяц подряд молился металлическому ящику…

Он мысленно нарисовал линию от уха до уха – чуть-чуть отступив вниз от мочки, как учил Гена, – перехватил нож удобнее и наклонился. Чума, не просыпаясь, детским жестом прижал ладонь к щеке. Основание большого пальца было замотано грязным пластырем. Тканевый пластырь из катушки, давно пора было его поменять.

Целую минуту, не меньше, Саня смотрел на этот пластырь, который сам же и приклеивал. Затем отступил.

Вернулся на кухню.

Положил ножик возле раковины.

Включил плиту.

Дождался, когда картошка закипит.

Снял шумовкой пену.

Когда Чума проснулся, он сливал горячую воду.

Они закончили приготовления к ужину, Чума отвел его в шахту. Когда дверь закрылась, Саня взглянул на Илюшина, попытался что-то сказать – и потерял сознание.

* * *

– Давай, нарисуй! – Рудной придвинул к Сане листок и карандаш. – Зря, что ли, этот с тобой возился… – Он мотнул подбородком в сторону Макара. – Или не помнишь ни фига?

– Все я помню! – огрызнулся Симонцев.

Он принялся рисовать на развороте расположение всех кнопок, рычажков и крутилок на радиоприемнике. Илюшин понаблюдал за ними, а потом сказал, что надежда умирает последней, и ушел в угол разминаться. Они теперь при каждом удобном случае тренировались.

– А вот эту ты дергал? – нудел Генка. – А эту? А сюда нажимал?

– Ген, да на все я нажимал, – устало ответил Симонцев. – Ну как тебе еще объяснить… Нельзя через радио ничего передать. Только слушать можно.

– А вот дядька мой однажды говорил чего-то в приемник, я сам видел!

– Да он просто бухой был в зюзю, дядька твой, – отозвался Илюшин, стоявший на «мостике». – Он бы и с тазиком поговорил.

– С тазиком он потом поговорил, – буркнул Рудной.

– Ну вот! Чего ты к Саньке пристал? Видишь же, не до тебя человеку…

– Да нет, я нормально, – вяло отозвался Симонцев. – Просто… Ген, мы правда облажались. Особенно я. Вы-то этот приемник даже не видели. А это радио обычное. У нас в квартире такое же, только раза в четыре поменьше. Мама побудку включает по утрам.

– Здравствуй, мир, здравствуй, друг, здравствуй, песен щедрый круг! – прохрипел Макар. Физиономия у него налилась красным, отросший вихор полоскался возле пола.

– Раза в четыре! – Генка с силой хлопнул себя по ляжкам и выставил ладони перед Симонцевым, словно ожидал, что ему прочитают судьбу. – Понял? А я чо говорю!

– А ты чо говоришь?

– Кабанов-то ящик зачем больше? Чего там вчетверо внутри понапихано?

Саня понял Генкину мысль. Он вообще обратил внимание, что за последние месяцы Рудной стал выражаться грамотнее. Макар тоже это заметил, бросив в своей обычной язвительной манере: «Небывалый прогресс обезьян в Сухумском заповеднике!»

– Не знаю, Ген. Может, он больше радиостанций ловит. Даже наверняка. Я чего только не слышал, пока шарился по волнам. Забугорные всякие, музыку, французов, англичан… А наш домашний четыре волны знает – и все. Как резиновая лодчонка – и морской корабль.

– А если нет? – упорствовал Рудной. – Ну чо ты как этот… Надо все проверить. А если ты ошибся? И чего, такой шанс профукаем…

– Да нету, нету у нас шанса!

Вид у Генки стал такой, словно Саня предрек ему жизнь в родном селе до скончания века. В воспоминаниях Рудного Бережковое имело явственные черты рая. Он ностальгически вспоминал своих буренок, птичник, сенокосы и отзывчивых мягких баб. Притом между возвращением туда и жизнью в подвале Гена, скорее всего, выбрал бы подвал. У Сани не укладывалось это в голове.

Но Генка не отступал, наседал со всех сторон, нудел и в конце концов стал тыкать карандашом в переключатель на правой панели, убеждая, что он наверняка работает на передачу, а не на прием.

Саня посмотрел на переключатель внимательнее. Он и правда щелкнул им только один раз. Но ничего не изменилось, абсолютно, и он больше

– Надо попробовать, – бубнил Рудной. – Последний раз хотя бы. Если не получится, не будешь больше. А щас надо. Это, короче, знаешь как что… – В отчаянной попытке убедить Симонцева он прибег к самой изысканной метафоре, на которую был способен: – Как корову надо дочиста выдаивать. Чтобы молока ни граммулечки не оставалось.

И в Сане вдруг всколыхнулась чахленькая надежда. Он сам себя за нее презирал. Но ведь он и правда переключателем этим почти не пользовался…

Он не хотел думать о том, что Гена ничего не понимает в радиоприемниках. Что принцип действия металлического божка был вполне ясен. Божок только издавал звуки. Молитвы он не принимал.

– Ладно, рискну, – сдался Саня. – Но это последний раз. Сам Чуме молоко вари и пенки снимай!

* * *

Про пенки он, положим, наврал. Пенку Чума обожал. А еще больше – медовую гущу, сладкий ил, оседавший на дне стакана.

Пока он пил, Саня издалека посматривал в окно. Дозволенное расстояние до стекол – полтора метра. Кабан перед каждым окном приклеил на половицу длинную полоску изоленты. Заходить за нее запрещалось. Чума засыпал только при Сане, а за Макаром и Генкой надзирал по полной. Симонцев давно перемещался по верхнему дому без веревки. А вот у Рудного уже и потертости появились на шее от петли.

Саня хмуро улыбнулся. Смешно! Из них троих о побеге ежечасно думал только он. Как раз-таки на Генку с Макаром Кабан мог положиться куда крепче.

Изолента появилась не сразу – всего месяц назад. Они втроем гадали, что изменилось. Въехали новые соседи? Кто-то стал шнырять по двору и мог заметить мальчишку возле окна? Саня слушал гипотезы Макара, а про себя думал, что Кабану просто стрельнуло в одно место. Вот и все объяснение.

В промежутках между своими радиоэфирами он успел облазить все подоконники.

Когда в первый раз прижался носом к стеклу, боялся, сердце разорвется. В одном шаге – руку протяни – махала ветками раскидистая сирень. Саня просидел свои пять минут, не сводя с нее глаз, а потом метнулся за тряпкой и еле успел оттереть отпечатки носа и ладоней, прежде чем проснулся Чума.

За спальнями близко к дому подходил забор. Вдоль него поднимались здоровенные, как подсолнухи, стебли с некрупными желтыми цветами. Что это за растение, Саня не знал. Разглядеть за густой порослью, что там у соседей, было невозможно.

Перед большой комнатой был разбит яблоневый сад. Старые корявые деревья с побеленными стволами были ниже стеблей. Через кухонное окно Саня рассмотрел какие-то грядки, небольшой сарайчик и фрагмент забора из зеленого профнастила.

А что было с другой стороны, мальчик не знал. Как раз там находились, по рассказам Генки, свинарник и еще какие-то технические строения, включая гараж. Это все Саню очень занимало.

Без окон он был слеп.

А когда Чуме надоест молоко, ему и на яблони больше не поглазеть.

В последние две недели листья пожелтели. А яблоки словно бы появились из воздуха, как по волшебству. Не было ничего – и вдруг вот они, висят на ветках, сверкают полосатыми красными боками. И как много! Кабан уже несколько раз угощал их своим урожаем – хвастался. Даже недозрелые, яблоки были как из райского сада. Макар с Генкой потом швырялись огрызками. А Саня свои три яблока сжирал подчистую, с косточками и жестким хвостиком.

А ведь дома он за год ни одного не съел. Мама чистила, предлагала ему – отказывался.

Заточение в подвале поменяло не только вкус плодов. Оно поменяло саму их суть.

Саня мимоходом задумался, во что превратился он сам. Илюшин как-то уронил, что Генка за год изменился меньше, чем Симонцев за три месяца.

Сам он замечал, что у него чрезвычайно обострился слух. Им приходилось постоянно быть настороже. Как Чума отпирает дверь? Как идет – пошатывается или ступает твердо? От этого зависело, в каком он настроении, а от настроения зависели его игры, а от игр зависело, кому из них достанется. Вот еще одно словечко из его нового лексикона. «Мне выдали», «умыл меня Чума», «раскрасил» – они изощрялись как могли, но не употребляли слова «избил» или «избитый». «Оформил так оформил», – говорил Илюшин, разглядывая красные полосы на теле Рудного – Чума отходил его веревкой.

Саня с Макаром сильно отощали. А вот Генка даже небольшое пузо ухитрился отрастить, хотя ели все одно и то же. Бутерброды с яичной скорлупой по утрам. В обед – бадейка супа. На ужин картошка или рагу с хлебом. Иногда от Кабановых щедрот им доставались мозговые кости, и мальчики вгрызались в них, как собаки.

Голод был их постоянным спутником. Правда, в забое всегда можно что-то перехватить, а то и притащить в шахту, если нет шмона. Этот навык Саня быстро освоил. Он умел виртуозно выкрасть кусок колбасы из тарелки прямо под носом у Чумы. С Кабаном такие фокусы никто из них проворачивать не осмеливался.

Илюшин лучше всех видел в темноте. Уверял, что однажды ночью просто открыл глаза – и сумел разглядеть очертания предметов в непроглядной тьме. Ни Симонцеву, ни Рудному эта способность не досталась. Если ночью кто-то из них вставал по нужде, до туалета он шел, негромко ухая, как сова. Оказалось, по звуку можно ориентироваться. Он распределялся по-разному в разных местах. Но Саня ухал скорее для собственного развлечения. Топографию шахты он выучил мгновенно и знал в ней каждый скол.

Вот, кстати, Макар… Умный, непредсказуемый, временами откровенно жестокий, с языком как бритва – он ведь здорово смягчился за последнее время. Скажем, раньше Гена его побаивался. Саня ясно понимал, что это был именно страх. А теперь они друг друга запросто задирают, и Рудной чувствует себя в безопасности.

Насмешливая безучастность Макара завораживала. Илюшин вел себя так, словно очутился в камере по собственной воле, и хотя происходящее ему не слишком нравится, сам решает, когда все прекратить. Саня этой манере страшно завидовал и даже пытался подражать – само собой, безуспешно.

«Это тоже, наверное, способ справляться со всем этим… – подумал Саня. – Просто у каждого свой. У меня вот какой? В железяку поныть, чтобы пришел кто-то взрослый и забрал нас отсюда».

Его размышления прервал негромкий храп. Чума уже раскинулся и сопел.

Саня поднялся, прокрался в спальню и устроился перед радиоприемником. Переключатель, говорите… Ну допустим!

Он щелкнул им, наблюдая, как это отразится на зеленых линиях, и принялся крутить ручку настройки. Добравшись до волны, на которой тишина звучала многообещающе, остановился.

Он сидел, как ребенок перед нарядной коробкой с бантом,

Но, в конце концов, он дал Генке обещание. К тому же это в последний раз.

Саня подался к решетке и сказал:

– Это Александр Симонцев. Если вы меня слышите… Нас похитили и держат в подвале. Нас трое: я, Макар и Гена. Похитителя зовут Дмитрий, он нас украл для своего брата, Стаса. Мы не знаем, где находимся…

Скрип половиц за спиной он расслышал слишком поздно.

Чума схватил его своими ручищами за плечи и дернул вверх.

– А-а-а! Шепчет чего-то! Чего туда бормочешь, козе-ол? С кем говоришь?

Он швырнул мальчика на пол. Саня перевернулся и отполз, как таракан.

Но в этот раз убежать не удалось. Разъярившийся Чума сцапал его за ногу и потащил на себя.

– Врал! Врал мне! Отравил меня, козел!

– Стасик, я тебя не травил, мамой клянусь! Ну хочешь, я сам молока выпью? И в радио я не шептал! Я… Я молился! – Саня с лихорадочной поспешностью изобретал оправдание. – Молился, чтобы ты и Дима были здоровы! Чтобы у вас все было хорошо! С кем я там мог говорить, сам подумай!

– Ты оттуда людей звал! На по-омощь звал!

– Да нет же! Я для вас помощи просил!

Чума перехватил Симонцева за руку, развернул спиной к себе и как-то мгновенно скрутил, словно банное полотенце, отчего мальчик оказался спеленат собственными руками. Саня даже не понял, как это произошло. Спина заныла.

Но он все еще надеялся, что ему удастся Чуму заболтать.

– Стасик, зачем ты это! Я тебе больше молока готовить не буду, учти! И дяде Диме пожалуюсь. Это разве честно? Порядочные мальчики так не поступают!

Он молол всякую чепуху, потому что Чума стал нехорош. Он как будто распух вдвое, и лицо его налилось чернотой. Он куда-то волок Симонцева, точно покойник, выбравшийся из могилы и возвращающийся к другим мертвецам с добычей.

Чума тащил его, как неудобный сверток, под мышкой. Перед входной дверью он ненадолго остановился и запыхтел. А затем наклонился – Саня чуть не тюкнулся макушкой в пол – и отпер дверь.

Мальчик от изумления замолчал. Его несли наружу!

Чума прошел через прихожую, отпер вторую дверь – и они оказались на крыльце. Симонцева обдало волной прохладного осеннего воздуха. До безумия остро пахло яблоками. Где-то вдалеке посигналила машина.

Дикое, невозможное предчувствие охватило мальчика. «Он меня отпустит. Я ему надоел, и он меня вышвырнет из дома». У него пересохло во рту.

Чума огляделся, просипел что-то и спустился с крыльца. Великанские ступни в грязно-белых носках прошлепали по дорожке, и они свернули к деревянным постройкам.

Тут Саня понял, что надо орать. Но не успел – его уже затащили в какую-то низкую темную постройку, где стоял невыносимый дух. Пахло зверями, навозом, перегнившими опилками, какой-то гнилью…

Чума опустил мальчика на землю и захлопнул за ними дверь.

В углу, за загородкой, что-то завозилось. Там ворочались огромные китообразные твари, и когда Саня расслышал хрюканье, очень похожее на послеобеденное рыгание Кабана, до него дошло, что это свиньи.

Он оцепенел. До этого ему доводилось встречать только книжных свиней, из сказок и детских стишков. Анна-Ванна, наш отряд хочет видеть поросят. В фильмах про природу показывали кабанов, но даже в них самым страшным были длинные острые клыки. В этих зловонных тварях, которые бились о крепкие доски, пытаясь добраться до него, страшным быловсе.

Чума подтолкнул его к ним.

И тут до Сани дошло, что его скормят свиньям.

Он дико заорал, метнулся к стенке, лягнул Чуму, пытавшегося снова сгрести его в охапку, а когда тот зажал ему рот, вцепился зубами в ладонь, ничего не соображая от ужаса. Заворчав, как медведь, Чума выдернул ладонь, двинул ему по уху, и на несколько секунд Саня вырубился.

Этого времени Чуме хватило, чтобы дотащить его до загона. Едва придя в себя, Симонцев начал верещать и извиваться. Чума сунул кулак ему в живот, так что звуки у Сани разом закончились, и швырнул мальчика на землю.

Нет, под ним была не земля, а густая жижа. Зловонное месиво, в котором барахтались свиньи. В свете, падавшем сквозь крошечное окошко под потолком, он разглядел крохотный раскосый глаз и мясистое длинное рыло. Рыло потянулось к нему.

– Вот ты свинья какая, хрюшка-врушка! – крикнул Чума. – Пога-анец! Все Диме расскажу!

Саня хватал воздух ртом.

– Купаться у меня будешь! Рыло! Тра-авил меня! Молоком! Молоком!

Чума, как Кинг-Конг, ударил себя кулачищем в грудь. Свиньи внизу захрюкали.

Саня собрался с духом. Внутри ныло и жгло, словно его заставили проглотить ведро кипятку. Он твердо решил, что лучше погибнет от рук Чумы, чем будет сожран свиньями.

– Если они меня съедят, тебя Кабан убьет, – сумел выдавить он. – У них от человечины мясо портится.

– Дурак! Дура-ак! – крикнул Чума. – Идиот тупой, зачем тебя мать родила, иди убейся об косяк, недоумок! Рот закрой!

Даже сквозь охвативший его ужас Саня понял, что у Чумы включилась программа воспроизведения. Это был не его голос.

– Верзила вырос, ума нет! Дефективный! Зачем меня обманул? Свинья! Будешь за такие плохие поступки как свинья тупая!

Чума схватил Симонцева за шиворот и приподнял. Второй ладонью, как ковшом, зачерпнул свиной навоз и принялся планомерно обмазывать свою жертву, точно хозяйка – цыплячью тушку перед запеканием.

В нос Симонцеву ударила волна смрада. Он оторопел – и только затем до него дошло, что его никто и не собирался убивать. Чума притащил его сюда дляурока.

Первым его чувством было облегчение. Следом пришло отвращение. Как и предсказал Чума, он неотвратимо превращался в третью свинью. От вони у него заслезились глаза. Но единственное, что он мог в своем жалком унизительном состоянии, – зажмуриться и покрепче стиснуть губы, чтобы его не накормили навозом.

Чума то ли не додумался до этого, то ли решил, что для начала хватит.

– Будешь врать еще? Жаловаться в радио будешь? – прогундосил он.

Не открывая рта, Саня помотал головой.

– Дурацкий человек, – с чувством сказал Чума. – Убить тебя мало. Живи в свина-арнике. Не пущу тебя к на-ам.

* * *

Вопреки угрозе Чума приволок мальчика обратно. Когда его, вонючего, покрытого коричневой слизью, впихнули в подвал, сделалась немая сцена. У Макара отвисла челюсть, а затем, когда до него дошел запах, он клацну зубами, сглотнул и прижал к лицу футболку.

Саня хорошо понимал его реакцию. Сам он вообще перестал чувствовать какие-либо запахи. Милосердный мозг отключил ему обоняние.

А вот Рудной его удивил. Увидев сокамерника в таком виде, Гена не отскочил, не кинулся зажимать нос.

– Ты опять за свое?

Поразительнее всего, что Чума стушевался.

– Ох тебе и достанется от Димы, – констатировал Рудной.

При упоминании Кабана Чума завизжал, что первый пожалуется брату и глупых мальчишек будут бить ремнем и гвоздем. В другое время Саня вздрогнул бы. Не с потолка Чума взял этот гвоздь. Но в эту минуту, пошатываясь на пороге комнаты, точно пугало, выбравшееся из огородной грязи, он даже не отреагировал. Гвоздем так гвоздем. Чума некоторым образом выбил из него способность изумляться.

Но не до конца.

Генка вел себя как хозяин положения. Вот что было невероятно. Он подошел к Сане, обнюхал его, хотя это было явно излишне, и уставился исподлобья на Чуму.

– Ну ты э-это, – с осуждением протянул он. – Ты вообще уже, что ли?

– Глупый мальчишка! Глупый! – закричал Чума и замахнулся.

Рудной не дрогнул.

– Душ иди включай и одежду сменную ему неси!

– Я тебя слуу-у-шаться не обязан!

– Хочешь, чтобы глисты вас объели?

Они препирались на равных. Илюшин наблюдал за ними с таким же недоверчивым изумлением, что и Симонцев.

На глистах Саня испытал слабое подобие интереса. Однако рот он по-прежнему боялся открывать.

– Не-ету глистов! Я их не вижу!

– Когда увидишь, поздно будет! – зловеще пообещал Рудной.

Чума по-бабьи ахнул, выскочил из камеры, не заперев дверь, и вскоре до них донесся шум воды.

Грязные шмотки Саня запихал в пакет и завязал узлом. Стоя под горячими струями, он чувствовал, что к нему постепенно возвращается способность соображать. Следуя инструкциям Рудного, он намылился четыре раза. Когда Чума втолкнул его обратно, Гена, как охотничья собака, обнаружившая неизвестную дичь, снова обнюхал его со всех сторон.

– Ну немного есть еще, – констатировал он.

– Пованивает конкретно! – Макар перебрался на нижнюю койку. – Сань, говорить-то можешь? Чего он с тобой сотворил?

Симонцев не сразу разомкнул губы. Получилось с третьей попытки. Тогда он смог рассказать, что произошло.

– От человечины у свиней мясо портится? – переспросил Илюшин. – Мощно. Как ты вообще до такого додумался?

– От страха.

– Я бы от страха додумался только, может, заорать «Слава Родине». А у тебя еще мозги работали!

– Ты погоди, погоди… – Симонцев обернулся к Рудному. – Ген, он тебе уже такое устраивал, да?

Генка пожал плечами:

– Ну, пару раз.

– Фигасе.

– Обалдеть!

– А нам-то чего не рассказал?

– Да чего… Это до вас еще было. А они хрюшек, ты видал, как держат? – Рудной вдруг утратил обычную вялость и заговорил энергично и возмущенно. – Как свиней! Ну в смысле… Ну вы поняли. А потом берут и навоз ихний – прям на грядки. Дебилы рукожопые. Картоплю сожгут же, ну. Я Кабану талдычил, а толку-то… Он тугой напрочь. С навозом же как? Специальные отстойники нужны, год чтобы отстаивался, а если еще соломой переслаивать или листьями, то вообще огнина, и вонь пропадает, и для огорода – зашибись!

– Геныч! – позвал Макар.

– А нам, главно дело, когда первый раз привезли, – воодушевленно продолжал Рудной, – там целый прицеп, блин, этого свиного навоза, а мы вообще не знали, чо везут, дядька бухал, а я малой был, и мы, короче, тупо вывалили его между домами, а вонища стояла – мы чуть не околели, и, короче, всю зиму этот прицеп там пролежал, а потом у нас все деревья загнулись.

– Во всем селе?

– Не, зачем. Которые рядом росли.

– Ген, что еще за глисты? – вмешался Симонцев.

– А! Ну в свином навозе которые. А в нем еще азот, он может так воду загрязнить, что мало не покажется. Короче, идиоты они, гоблины, – подытожил Рудной и ушел на свою кровать.

На два голоса запротестовали и Макар, и Саня:

– Ты куда? Тебя-то за что в свинарнике полоскали?

Гена пожал плечами и рассказал.

Тогда он еще жил в шахте один. Загадочек было куда меньше, но и отгадывать одному их было труднее. Раз за разом Чума выходил из себя, и в конце концов, когда Гене досталось особенно сильно, он не выдержал и дал сдачи.

Чума в бешенстве дотащил его до свинарника и искупал в отходах. Однако вернувшийся Кабан к этой мере наказания отнесся без понимания. Во-первых, в камере и даже во всем подвале установился тошнотворный запах. Во-вторых, пришлось трижды перестирывать белье, потому что вымазанный в навозе с ног до головы Генка без малейших колебаний повалился на свою шконку и все провонял. В-третьих, пока его волокли обратно, с него капало.

– Свиной навоз – он въедливый, – с каким-то удовлетворением сообщил Рудной. – Хрен выведешь. Хорошо, Сань, что мы тебя сразу погнали на эту, как ее…

– Дезинфекцию, – подсказал Макар.

Второе наказание не отличалось от первого. Только в этот раз Генка пострадал за правду. Его привели кормить хрюшек, и он в сердцах наорал на Чуму, что с животиной так обращаться нельзя.

– А с людьми, типа, можно? – покивал Саня.

Его поражала Генкина невозмутимость. Что у Рудного другой порог брезгливости, он понял давно. Но ведь это наказание было неимоверно унизительно, вот в чем дело! Унизительнее, чем избиения. Чем хождение в хомуте.

Однако никакого унижения Генка не испытывал. Он бы преспокойно обменял дневное дежурство в котле на сидение по горло в навозе. «Главное – оттереть это все, – объяснял он, – а вонища-то чего, ничего, чай не триппер – само выветрится».

– Вот практичный подход к делу! – сказал Макар. – Одобряю! Сань, ты как?

Симонцев не ответил. Он не знал, что сказать.

С одной стороны, было ясно, что Илюшин через несколько дней сделает из этого анекдот. И все вместе они будут ржать, как кони, а в их сленге появятся новые словечки.

С другой, он, по правде говоря, не мог это переварить. Его искупали в свином дерьме. Обмазали с ног до головы. Он думал, что его отдадут на съедение свиньям. Свиньи могли сожрать младенца или объесть пьянчужку, Саня об этом где-то читал… Или Генка рассказывал? У него все как-то перепуталось в голове.

Он заставил себя отвлечься от собственных переживаний. «Развел, понимаешь, драму… Всех делов – на полведра навоза». Было кое-что поважнее.

– Слушайте сюда! Я кое-что заметил. Во-первых, меня Чума тащил по двору. Понимаете?

Они молча смотрели на него.

– Елки, ну вы чего! Когда Генку в свинарник гоняли, он говорил, что был переход между домом и сараем. Так?

– А, ну да.

– Все три раза, что ты там был?

– Ага.

– Ну вот! А меня Чума вытащил на улицу. Мне кажется, у них крыша обрушилась в переходе. Дом-то старый, Кабан его не ремонтирует. Я не

На самом деле он успел разглядеть немало. В него за прошедшие месяцы вбилось намертво: что бы ни происходило – наблюдай. Никогда не знаешь, что сможет пригодиться. Чума тащил его вдоль подгнившей черно-бурой стенки, снизу которой росли грибы, а сверху торчали ломаные доски. Место это выглядело запущенным, будто здесь давно никто не жил.

Он отмотал в голове пленку. Длина стены – пять шагов Чумы. Значит, десять шагов нормального человека. Длина его шага – полметра. Илюшин часто повторяет: размеры свои надо знать! И ширину ладони, и расстояние от локтя до кончика безымянного пальца… Они с Генкой ни черта не знали, естественно, и вычислили свои параметры только с помощью Макара. В процессе не обошлось без шуточек Рудного о том, какие еще органы и в каких состояниях тот измерял линейкой.

– Пять метров стены, получается, – сказал Саня. – Мимо нее меня и волокли. Я вот что думаю: если как-то навести Чуму на идею, что мы и в свинарнике можем работать, он будет нас гонять через двор.

– Кабан не даст, – возразил Макар.

– Все равно надо обмозговать это. А еще… – Он запнулся. – Там яблоня-китайка посреди двора.

– Ну и что?

Саня помедлил.

Яблоня поразила его. Он увидел ее мельком, но она словно отпечаталась у него на радужке. Красно-розовое облако, опустившееся на древесный ствол. Крошечные яблочки пылали алым. В ней было что-то мистическое. Сказочное дерево с волшебными плодами.

– Китайка – дрянь, – подал голос Рудной. – Редко когда вкусная бывает.

– Ты погоди, – остановил его Макар. – Сань, так что с яблоней?

– Не знаю, – признался Симонцев. – Просто она как с картины. Из окон ее не видно, она на полпути между калиткой и крыльцом.

– Раз Кабан нас китайкой не кормил, значит, несъедобные они…

– Ты и калитку успел рассмотреть?

– Там такая калитка – танком не пробьешь, – хмуро отозвался Саня. – Ладно, не знаю, чего я эту яблоню вспомнил. Красивая она очень. Я редко китайки видел.

– Так-то из них варенье варят, – сказал Гена.

* * *

Однако Макар от Симонцева не отстал. Иногда Сане казалось, что в голову с русым чубом встроен рентгеновский аппарат, на котором видны все его нехитрые мысли, точно содержимое чемодана на таможенном досмотре в аэропорту.

– У тебя какая-то идея появилась насчет яблони? – спросил Илюшин.

Никакой идеи у Сани не появилось, в чем он честно и признался. Дело было в другом. В нем зародилась необъяснимая вера, что дерево каким-то образом может им помочь.

После свинарника с Симонцевым произошло кое-что странное. Прежде он считал, что привык, насколько возможно, к заточению в подвале. Освоился в уродливом жутком мирке, где они служили куклами для развлечения великовозрастного дебила. Их подвал был вовсе не шахтой. Он был сундуком, из которого Чума доставал свои игрушки.

Свинарник отбросил Симонцева далеко назад – к растерянности и беспомощности первых недель. Правила исчезли. Он больше не был уверен ни в чем. Даже в том, что завтра или послезавтра его не потащат на веревке в котел.

Оказывается, все это время в глубине души он полагал, что для Чумы существуют какие-то ограничения.

Эта мысль его даже развеселила.

– Чего смешного? – спросил Макар, внимательно глядя на него.

– Смешно то, что я идиот.

Они разминались, пока Гена пахал в забое. Судя по всему, Чума ни словом не обмолвился Кабану о том, что застал Симонцева возле радиоприемника. И следы своего наказания подчистил. Эта мысль доставляла мальчику смутное удовлетворение.

Саня начал отжиматься, не глядя на друга. Вместо того чтобы присоединиться, тот уселся на ковре по-турецки. Со своим чубом голый до пояса Макар напоминал казака.

– Будешь письмо писать турецкому султану? – пропыхтел Симонцев.

– Почему ты идиот?

– Потому! Чуму за человека держал! Ты с самого начала был прав. Он даже не животное! Хуже любой гниды. – Слова выплескивались из него толчками. – Гнида и есть! Дрянь бесполезная!

– Ну, для нас-то от Чумы большая польза, – вставил Макар.

Симонцев так удивился, что плюхнулся на живот.

– Серьезно? И какая же?

Илюшин прищелкнул языком.

– Сань, мы живы только благодаря ему. Если Чума завтра откинет копыта, как думаешь, что с нами будет? Кабан нас закопает в своем огородике.

Симонцев резко сел. Ему никогда не приходило в голову посмотреть на вещи с такой точки зрения.

– Ты не заметил, что он с нами старается бережно обращаться? – Илюшин смотрел на него, как на несмышленого ребенка. – При его-то силище у нас даже руки-ноги не переломаны.

– Это Кабан его настроил. – Симонцев сам не знал, откуда взялась в нем эта уверенность. – Игрушки ломать нельзя.

– Но Чума же послушался.

– У нас ребра у всех переломаны. Генка две недели нагибаться не мог. Ты сам говорил, это из-за ребер.

– Ну да, – согласился Илюшин. – Только ты вот о чем подумай: он тебя за ноги поднял, как цыпленка. Представляешь, что он с нами мог бы сделать? У нас не то что ребер, у нас ни одной кости не осталось бы целой.

Симонцев молчал. Чума Сдерживающийся, Чума, Рассчитывающий Силу, чтобы не изувечить их, – это была новая мысль. Его охватило чувство, будто он проглотил камень и пытается его переварить.

– Вот кстати о гнидах… – без улыбки сказал Макар. – Помнишь, я тебе про Ваню Беленького рассказывал?

– Помню, конечно!

– Я думал, после того случая с собакой он меня сожрет. Но как-то все шло нормально, и я расслабился. Ухо завесил. Где-то через месяц мы с Беленьким работали одну хату… Не буржуи, но далеко и не босота. Золотишка у них хватало. Беленький вскрыл заначки – одна в розетке, другая в диване под обивкой, и спохватился, что шкатулки-то на трюмо не осмотрел. А там ерунда копеечная. Серебро-деревяшки. Мы такое вообще никогда не брали. Это как рухлядь сыроежечную таскать из леса, когда уже полная корзина боровиков. А тут гляжу: Ваня копошится, перебирает чего-то… Выудил из этой груды какую-то мелочовку – и в карман, а остальное в пакет сгреб. Я его спрашиваю: это что такое? А он не ожидал, что я замечу, – даже дернулся. Ухмылочку выдавил, а у самого глаза бдительные, как у служебной собаки. Ты что, говорит, уже решил, что я крысить начал? На, любуйся. И выкладывает крестик православный.

– Что, золотой? Старинный?

– Ты не поверишь! Бросовый! С ноготь размером, на зеленом шнурке – похоже, детский. Дешевенький совсем, но с тоненьким чернением: веточки-листочки. Красиво сработано. Я посмотрел на этот крестик и Беленькому говорю: давай выкладывай обратно. Он такой с оттяжечкой: не много на себя берешь? Распоряжаться начал – с чего

– А крестик?

– Сунул обратно в карман. Я промолчал – вроде как уел он меня. Забрали хабар, я высунулся из квартиры на лестничную площадку – проверил, все ли чисто. И дверь ему приоткрыл. Ну, надо же знать свое место… – По губам Илюшина скользнула странная полуулыбка. – Отчитались перед Артуром, я про инициативу Беленького словом не обмолвился. Ваня весь вечер ходил гоголем, поглядывал на меня свысока. А потом в карман полез – а там голяк.

– Как это? – не понял Саня.

– Обчистил я его, – объяснил Макар. – Пока он мимо меня протискивался, тяпнул у него этот крестик из кармана и на полке перед зеркалом оставил. Такие вещицы брать – судьбу себе портить. Это не я придумал, это еще Артур меня учил. Хороший вор знает, когда надо остановиться. Да и к тому же…

Он замолчал, и Саня выжидательно уставился на него.

– Людей бесить – это хорошо и правильно, я сам такое люблю… – Макар широко ухмыльнулся, и Саня не удержался от смеха. – Но все-таки меру надо знать. Когда Беленький понял, что остался в дураках, чуть не порезал меня. Шипел, слюной брызгал. Тут я Артуру все выложил. Он пригрозил Ване, что еще один такой финт – и выставят его.

– Ого!

– А ты как думал! У него все строго. Если на то пошло, Беленький пытался скрысить часть хабара. Не важно, что крестику цена – копейка. Все равно обязан все в общий котел, а там уж можно было бы попросить Артура отдать ему при дележке… Ну не суть. Когда я рассказал, какую шутку с ним сыграл, Ваню аж перекосило. А остальные гогочут! И понеслась душа в рай: Серега Беленького приложил парой слов, Химик тоже добавил… А я, понимаешь, герой вечера. – Макар приосанился и выпятил грудь колесом. – Всех развлек и сижу красивый. Ваня проглотил наши подколки, даже вроде как покаялся. Признал перед всеми, что был не прав. Соврал, что его мать носила такой крестик, вот он и ухватился… Только это все была лажа. Беленький просто лепил первое, что в голову пришло, чтобы всех растрогать. В конце концов как-то замяли тему. Это было… дай сообразить… в середине декабря. Значит, половина декабря, плюс январь, – Макар принялся загибать пальцы, – плюс февраль – два с половиной месяца. И еще кусок марта.

– Что это ты подсчитываешь?

– Сколько времени Беленький ждал, пока сможет отыграться. Затаился, тихушник. Вел себя как всегда, а сам… В общем, что тут рассусоливать. Он дождался, пока Артур отъедет в больничку – Дед раз в год ложился подлечиться, – и сдал меня Кабану.

Саня безмолвно уставился на него.

– Ночью кольнул меня чем-то, скрутил – и вытащил к чужой машине, как мешок с навозом, пока остальные спали. Я отъехал не сразу, хорошо это помню. Но двинуться не мог. Даже мычать не мог.

– Подожди! А откуда он с Кабаном-то знаком?!

Илюшин покачал головой:

– Не знаю. Сколько ни крутил, так и не догадался, как они друг друга нашли. А главное – выходит, Беленький в курсе всего, что здесь творится, понимаешь? Он меня вытащил, а возле машины в темноте Кабан стоит в полушубке. Вокруг метель метет. А он чисто Дед Мороз, в накладной бороде. Я даже не испугался, все было как во сне. Он заднюю дверцу открыл, и Ваня меня туда закинул – прямо как буханку в печь. Заметил, что я на него смотрю, и говорит: «Зря ты кассе ноги сделал, ой зря! Ну, бон вояж!» А я ни слова не могу выдавить. Даже пальцем не шевельнуть, как будто заморозили меня. Про кассу – это он, значит, деньги увел у Артура, а свалил на меня. Я потом много об этом думал, благо времени было – вагон. Беленький скинул где-то мои вещи – может, попросил Кабана увезти и в мусорку бросить по дороге. Изобразил мои следы на снегу до калитки. Наши утром проснулись, а меня нету, и касса пропала. Что они решили, по-твоему? Что я обокрал их и свалил, какие еще варианты. Если вдруг случится такое чудо и мы отсюда выберемся, что я Артуру скажу?

– С ума сошел?! Расскажешь ему все, как мне!

Макар поцокал языком.

– У нас так не делается. На слово никому не верят. Какие у меня доказательства? Может, я кассу прогулял и решил прибиться к теплому углу?

– Где прогулял, в борделе? Тебе четырнадцать!

– Ну, знаешь… Разные есть возможности, – туманно ответил Макар.

Совершенно ошеломленный этой историей и той спокойной горечью, с которой Илюшин вел рассказ, Симонцев схватился за голову:

– Господи, бывают же мрази такие, как этот Беленький! Я, пока сюда не попал, даже не представлял… Да ничего не представлял! Нет, слушай, ты не прав. Артур тебе поверит! Вот про крестик – ты же сам говоришь, не было у тебя креста, ты его в квартире оставил. А кому поверили? Тебе! У тебя все тело в синяках!

– Тушка разукрашена – это не доказательство. Мало ли во что я влип.

– Тогда я с тобой пойду, – твердо сказал Симонцев. – Чтобы подтвердить твои слова.

Илюшин грустно улыбнулся и похлопал его по плечу:

– Хороший ты друг, Саня. Спасибо тебе. Никуда мы с тобой вместе не пойдем, но намерение – ценю.

– Макар… А шрам-то под бровью у тебя откуда?

– Охотники пытали, – невозмутимо сказал Илюшин. – Требовали выдать, где сидит фазан.

Глава 7

Сыщики

Сумасшествие. Вот как это называлось. Чистое сумасшествие, и, глядя на кипы уголовных дел, которыми был завален кабинет, Бабкин пытался понять, как оно стало возможно и почему Давыдов согласился в этом участвовать.

Впрочем, со вторым вопросом более-менее ясно. В конце концов, в идее Макара имелось рациональное зерно. Короленко вступил в должность в две тысячи пятом. К этому

Его фигура внушала Бабкину чувство, близкое к страху. Насильники вроде тех, к которым Скрипач отправлял одурманенных детей, были ему знакомы. Он порядочно насмотрелся на них во время службы, и они не вызывали у него ничего, кроме тоскливого омерзения.

Но Скрипач был из другого теста.

Его, в отличие от заказчиков, не раздирало неутоленное желание. Он выходил на охоту, обычную охоту, и продавал свою добычу, как беличьи шкурки.

За этим стояло что-то такое, от чего у Сергея, человека немало повидавшего, кровь стыла в жилах.

Не Крысолов, а крыса сновала незамеченной по улицам его города и утаскивала человеческих детенышей. Крыса знала, что случится с детьми потом, но это ее не останавливало. Если бы выяснилось, что Скрипач – очередной садист, который таким извращенным способом получает свою долю удовольствия, Сергею стало бы легче. Но он знал, что это не так. Им противостоял холодный расчетливый ум. Быстрый. Точный. Практически совершенный в своей работе. Да нет, без всяких «практически». За столько лет – и никаких сведений о нем? Ни возраста, ни рода занятий? В том, что прозвище «Скрипач» ни к чему не привязано, Бабкин не сомневался. Такие люди не допускают глупых промашек.

Он пытался представить его лицо. Как выглядит человек, который заговаривает с детьми? С первой минуты он вызывает безотчетное доверие. К нему поневоле чувствуешь расположение, иначе дети отказывались бы с ним идти. Обаятельный, улыбчивый, доброжелательный…

Он посмотрел на Илюшина.

– Что такое? – спросил Макар, не отрываясь от уголовного дела.

– Опять подумал, что из тебя вышел бы идеальный Скрипач.

Давыдов выделил им кабинет, похожий на узкий пенал. Высоченный потолок и окно в торцевой стене несколько примирили Бабкина с их новым местом работы. Больше всего он ненавидел духоту.

Все свободные поверхности были заняты папками. В воздухе стоял характерный дух старой бумажной пыли, лежалого картона – он пахнет совсем не так, как свежий, этот картон, два десятилетия хранившийся в подвале под грузом десятков таких же папок. Это был запах прошлого.

Илюшин с силой потер загривок.

– Двадцать первый век, – удрученно сказал он. – Мы должны садиться за компьютер, как показывают в фильмах о полиции, и задавать программе условия, чтобы она отсеивала все ненужные дела. А что вместо этого? Торчим тут, как два древоточца.

– Ты скажи спасибо, что архив в этом здании, а не где-нибудь на выселках. В подвал спуститься-подняться. А отдельное спасибо – за этот кабинет. Сидели бы щас в подвале…

Бабкин выпрямился и потянулся до хруста в суставах. Они провели здесь уже два часа. Просмотренные дела образовали отдельную стопку. Но груды папок, казалось, не уменьшились ни на сантиметр. Эти бумажные сталагмиты прорастали из потертого линолеума и легко разваливались при любом неосторожном движении.

Илюшин запросил уголовные дела не только детей, которые числились пропавшими, а всех, кто обращался в полицию с заявлением о насилии с участием несовершеннолетних. Драки, избиения, хулиганство, кражи… Через два часа Бабкин вынужден был прерваться на перекур. Илюшин работал безостановочно, как машина, отбрасывая то, что им не подходило: дворовые драки, семейное насилие, кражи в троллейбусах, пьяных отчимов, агрессивных одноклассников… Ему нужен был след Скрипача. След, мимо которого прошел оперуполномоченный Короленко.

Отчего Макар так уверен, что этот след найдется в окружающих сталагмитах, Сергей не знал.

Он терпеливо открывал папку за папкой, читал фабулу и, если сталкивался с убийством, откладывал в сторону. Убийства предстоит разбирать позже. Сейчас необходимо провести предварительный отсев.

Бабкин занял единственный в комнате стул. Илюшин устроился прямо на полу. Время от времени к ним заглядывал юноша, на вид казавшийся Сергею младше его пасынка Кости, и застенчиво осведомлялся, не требуется ли им чего-нибудь. У Бабкина были с собой термос с чаем и бутерброды, но он приберегал их до того времени, когда станет совсем тяжело.

Тяжело стало к двум часам дня. Он покурил в открытое окно, наплевав на датчик под потолком. Подышал, походил по узкому пеналу, осторожно огибая терриконы папок. На него давило сознание бессмысленности их работы и ее неподъемность. Давыдов ухватился за предложение Макара, потому что они вызвались перебирать речной ил. И все это – в слабой надежде найти одну-единственную крупицу золота. Здесь хватило бы работы на целый отдел, но отдел занимался совсем другими делами, а не копался, как они, в застарелой грязи.

С утра Илюшину пришлось выдержать осаду Боричева. Клиент требовал информации, требовал полного отчета и в своих расспросах был терпелив, настойчив и даже неумолим. Собственно, он имел полное право знать обо всех их действиях – в конце концов, Боричев оплачивал каждый день их работы.

Однако о Скрипаче Илюшин ему не сказал. А ведь ради поисков этого человека они отбросили несколько более перспективных версий. Включая фигуру отца, о которой, по-хорошему, теперь надо было расспрашивать одноклассников Серафима. Наверняка где-нибудь мальчик да проболтался. Это от взрослых дети скрывают все, что только можно. С себе подобными таиться не обязательно.

Бабкин в очередной раз подумал о пропасти, пролегающей между миром взрослых и миром детей. Во времена его детства родители ничего не знали о повседневных похождениях своего сына. Все, что их интересовало, – это успеваемость в школе. Но как раз школа занимала ничтожную часть жизни маленького Сережи Бабкина. Она только время отжирала. Главное происходило вне ее стен.

Вчера от троих людей они услышали схожую историю. Захарченко, Короленко и Давыдов, по сути, рассказали им одно и то же. Но к словам журналиста Бабкин отнесся пренебрежительно, рассказ оперативника заставил его насторожиться, и лишь слова Давыдова он принял всерьез. Хотя источник информации мог быть общим. Да и журналиста следовало выкинуть из этого списка: все, что он знал, ему выдал Короленко.

Из приоткрытого окна тянуло прелой листвой, бензиновыми выхлопами и почему-то пирожками. Где-то в подвальной столовке выпекали пирожки, а скорее всего, даже не выпекали, а просто разогревали, но и обычному горячему пирожку, пусть даже вчерашнему, Бабкин сейчас был бы рад. Не потому, что хотел есть, а потому что еда, даже самая простая, всегда обозначала для него нормальность. Где-то ставили тесто и звучало таинственное слово «опара», отдающее баней. Вся эта суета повседневности, ежедневное муравьиное копошение казались бесценными и значимыми именно тогда, когда они с Макаром сталкивались с чем-то не поддающимся осмыслению. Вроде Скрипача.

«Да чего тут осмыслять, – грубо сказал себе Бабкин. – Как будто что-то новое. Публичных домов с детьми мы не видели, что ли? Прочей мерзости, которая в голове у обывателя

В три часа они пообедали. Бутерброды и крепкий сладкий чай. Сергей вернулся к мысли о великой утешительной силе жратвы и о том, что есть люди, которым эта сила неведома. Они не едят, а питаются, потому что так нужно, чтобы организм вел себя прилично и продолжал хорошо функционировать. Да, им незнакома проблема лишнего веса, они не проводят часы, изнуряя себя на беговой дорожке. Но для них не существует и сакральной сущности домашних пельменей; магического воздействия селедки с луком; их никогда не подчиняли себе нежные вкрадчивые голоса эклеров. Бутерброды приготовила Маша, и на вкус они были совсем не такие, какие получились бы у Сергея. Ничего общего. Они были в тысячу раз лучше, и кроме того, они были не совсем уже бутерброды, как первая самостоятельно выловленная рыба – это не просто костлявый карась в сметане.

Однако домашней магии не хватило надолго. Даже неунывающий Макар выглядел измотанным. За полдня они одолели меньше четверти того, что им притащил помощник Давыдова.

К пяти вечера у Бабкина начались галлюцинации. Стоило ему закрыть глаза, перед ним вставал очередной ребенок. Его сменял второй, за ним третий… Дети мельтешили, словно рисунки в колоде, которую дугой разворачивает карточный шулер. Он даже не мог понять, видит ли фотографии из тех папок, которые уже проверены, или измученный мозг генерирует воображаемые лица. Наконец он сполз со стула, бросил куртку на пол и устроился сверху, прислонившись спиной к стене.

– А вот когда я работал в баре, – вдруг сказал Макар, – к нам часто захаживали довольно гнусные типы.

– Догадываюсь, – отозвался Сергей, постаравшись скрыть удивление. Мысленно он добавил этот факт в копилку не известных ему прежде. Илюшин – бармен!

– Не то чтобы они затевали откровенные скандалы. Но могли сидеть часами и, например, отпускать двусмысленные замечания в адрес девчонок-барменш. Или провоцировать на оскорбление. Рожи оплывшие, жирные. Некоторые до сих пор помню.

«Да ты, надо думать, всех помнишь».

– И вот сидит такое рыло, вроде бы ничего особенного не делает, но работать при этом мешает.

– А охрана?

– А ее обычно не было. А если и была, охранники, знаешь, тоже не всегда адекватны. Проще было самим научиться решать проблемы. У барменов есть общее правило нейтрализации подобных типов. Делаешь специальный коктейль, приносишь человеку: это, мол, бесплатное угощение от заведения. Смысл прикола в том, что емкость, в которую он налит, довольно большая, а трубочку суешь в него тонюсенькую. Условие такое: если вытянешь весь коктейль через трубочку, следующий нальем бесплатно. Убирать ее нельзя и через край пить – тоже. Коктейль был дешевый, но при этом густой. И все: на двадцать-тридцать минут товарищ занят делом. Высасывает свое пойло через трубочку. Старается, пыхтит, трепаться перестает. У него ж задача-максимум – получить следующую халяву… Этот способ нейтрализации намного дешевле и проще, чем звать охрану. А главное – никаких скандалов.

Бабкин переварил эту историю и спросил:

– А сейчас ты почему об этом вспомнил? Где мораль?

– Никакой морали. Вспомнилось само по себе. Может, пивом из окна повеяло…

Бабкин хотел сказать, что не надо бы отвлекать его всякой ерундой, закрыл глаза и обнаружил, что детские лица ему больше не являются. Макар со своими барменскими ухищрениями каким-то образом вытащил его из этой колеи.

Он потянул к себе очередную папку, открыл – и увидел Серафима Чаянова.

Его словно кто-то встряхнул за шкирку. Ладони мгновенно вспотели.

В следующую секунду Сергей понял, что это, конечно же, другой ребенок, да еще и гораздо младше – лет восьми, максимум девяти… Он посмотрел на год рождения. Десять.

Десять лет было мальчику по имени Иван Чистопалов, когда кто-то напал на него в лесу неподалеку от поселка, где он жил с мамой и бабушкой. Чем пристальнее Сергей вглядывался, тем меньше видел сходство, словно фотография неуловимо менялась. Нет, это совсем не Серафим. И все же мальчики были похожи.

Он углубился в изучение фабулы уголовного дела.

В конце августа две тысячи первого года Ваня Чистопалов строил в перелеске шалаш. Был он один, и когда услышал шаги, решил, что это кто-то из его приятелей. Но человек обхватил его сзади за горло и начал душить, а затем потащил за собой в кусты. Ваня сумел отбиться, убежал и выскочил прямо на мать, возвращавшуюся от подруги. Одежда на нем была порвана, на шее и на руках – синяки, потому что нападавший бил его в ответ, и мать решила, что мальчик подрался с друзьями.

В этом месте Сергей Бабкин даже из сухих официальных строк протокола сделал вывод, что Чистопалов был ребенком, во-первых, храбрым, а во-вторых, упрямым. Он накричал на мать и потребовал, чтобы та немедленно обратилась в милицию.

Все остальное выглядело чередой невероятно удачных совпадений. Прибежав в поселок, они наткнулись на милицейский наряд, вязавший пьяного бузотера возле местного магазина.

Это была удача номер один.

Удача номер два состояла в том, что, выслушав их рассказ, трое сотрудников наряда оставили бузотера в покое и бросились прочесывать лесополосу.

Сергей бегло просмотрел рапорты. «Задержаны… Не оказали сопротивления… Доставлены в участок…»

В перелеске и на дороге было схвачено пять человек. Патруль затолкал в «буханку» всех, кто ему встретился. Чистопалов никого не опознал: напавший был в самодельной маске с прорезями для глаз, а одежду мальчик не запомнил. В конце концов всех задержанных отпустили. В травмпункте выяснилось, что у Чистопалова перелом подъязычной кости. «Превертебральные мягкие ткани не утолщены, воздух в них не определяется, – читал Бабкин в приложенной справке. – Подъязычная кость на снимке четко не визуализируется. Рекомендации: обезболивающий гель, наблюдение у специалиста по месту жительства».

«Как же ты при такой травме еще и на мать накричал, бедолага».

– Макар, – неуверенно позвал он. – Возможно, у меня кое-что есть…

В следующий миг Илюшин оказался возле него. Он уткнулся в уголовное дело и не меньше минуты изучал обстоятельства нападения на мальчика.

Когда Макар поднял голову, вся усталость испарилась. Глаза его сверкнули, он облегченно прислонился затылком к стене и расплылся в улыбке:

– Серега, ты это сделал. Ты его нашел!

* * *

Удача, которая сопутствовала маленькому Ване Чистопалову,

К тому же он снимал квартиру в двух шагах от «Бауманской». Это выглядело совсем уж невероятным. По всем правилам невезучей сыщицкой доли Чистопалов должен был сопровождать туристическую группу где-нибудь в Парагвае, и чтобы связи с ним не было следующие десять месяцев.

Но выросший мальчик Ваня находился здесь, совсем рядом. Он не спился, не уехал, не сгорел от болезни. И он готов был разговаривать.

Когда детективы вошли в кафе, он уже ждал их и оживленно замахал рукой. Из худенького темноволосого мальчика с глазищами в пол-лица Чистопалов превратился в толстяка с лукавым прищуром. Даже воспитательнице, о которой рассказывал Короленко, не удалось бы узнать в этом заурядном человеке бывшего эльфа. Только цвет радужки остался прежний – зеленовато-карий. Бабкин испытал то же ощущение, какое охватывало его всякий раз при виде фотографий выросших Сыроежкина и Электроника: странное и необъяснимое чувство утраты.

Когда Макар еще раз объяснил, зачем он им понадобился, Иван покачал головой.

– Я этого урода хорошо помню… В смысле, помню, как он меня схватил и поволок, как я извернулся и в ногу его лягнул со всей силы… Но о нем самом не знаю ничего. Поэтому с опознанием не сложилось. Показали мне каких-то пятерых… Даже что-то вроде следственного эксперимента проводили: каждый должен был обхватить меня сзади за шею и слегка потянуть на себя.

«А вот об этом в деле и речи не было», – подумал Сергей. Однако серьезно же его коллеги отнеслись к рассказу поселкового мальчугана.

– Только я все равно ничего не смог сказать. – Чистопалов сокрушенно развел руками. – Надеялся, может, по запаху его узнаю… Не-а, не узнал.

– Он пах одеколоном? – спросил Макар.

– Нет, ничего такого. Просто по́том разил. А когда меня тащил, начал так остро вонять, что я почему-то сразу понял: если не отобьюсь – хана. Не выйти мне из этого лесочка. А потом – представляете, коза замемекала где-то рядом. Соседи держали коз, одна у них вечно отвязывалась и уматывала в лес. Самая отвязная. Ха-ха, каламбур! – Он перестал улыбаться. – У нее еще один рог отломан был. А я с этой козой, Машкой, можно сказать, дружил. Таскал ей огурцы, яблочки, даже ездить на ней пытался верхом. Скинула она меня, конечно… Ну вот, в общем, слышу – Машка мекает где-то рядом. Этот урод меня приотпустил на секунду, видно, зассал, что люди рядом. Может, пастуха испугался, не знаю. А какой пастух, Машка всегда одна бродила. Я и вырвался.

– Иван, вы были знакомы с кем-то из пятерых задержанных?

Бабкин с Илюшиным замерли. Нападают, как правило, те, кто имел возможность заблаговременно наблюдать за жертвой. Сосед. Приятель отца. Хозяин коровы, к которому пацана посылали за молоком. Кто-то, кто жадно приглядывался к улыбчивому мальчугану с веснушками. Кто знал, что он строит шалаш в ближайшем лесу.

– Ну а как же… Со всеми был знаком! Честно говоря, думаю, тот урод улизнул. Пятеро, которых взяли, они нормальные мужики. Обычные. Кто-то приезжал к родне в гости, кто-то вырос в нашем Метелино… Кого-то чужого занесло в лес, он и напал. Может, наркоман. Мало ли что ему привиделось по укурке!

Сергею показалось, что Чистопалов уговаривает сам себя.

– Мне, конечно, крепко аукнулся этот случай. – Иван криво усмехнулся. – Мать перепугалась до смерти, и из Метелино мы на следующий год уехали. Меня до шестнадцати лет пасли так, что одноклассники смеялись. Все нормальные, а за мной мать по дороге в школу тайком присматривает. Ну, это она думала, что тайком. Отовсюду я должен был отзваниваться: когда до дома дошел, до бабки доехал, до бассейна… Иначе скандал. А с меня – как с гуся вода. Ни кошмаров, ни страхов, даже людям доверять не перестал. – Он широко улыбнулся. – Горло только болело, этот урод так крепко меня схватил, что сломал там какую-то косточку… Но она сама срослась, как доктор и обещал. А я надеялся, что буду с загипсованной шеей рассекать по поселку, как гусь!

Илюшин насел на Чистопалова. Но даже при его навыках работы со свидетелями ему не удалось вытащить из Ивана ни единой подробности, которая могла бы хоть как-то помочь. То, что обещало быть несказанной удачей, обернулось пустой тратой времени.

– Хорошо, что на вас не отразился этот случай, – сказал Макар на прощанье. – Простите, Иван, а у вас дети есть?

– А как же! – Чистопалов снова расплылся в улыбке. – Пацаны, десять и двенадцать. Такого жару нам с женой задают, спиногрызы…

– Они у вас, наверное, совсем самостоятельные, – легкомысленно заметил Макар. – Одни гуляют…

Иван будто окостенел. Уставился на Илюшина исподлобья, и глаза у него яростно сузились, когда он отчеканил:

– Еще чего! До школы – со мной, из школы – с женой, а одним гулять им незачем, у них весь день расписан до минуты.

* * *

Давыдов не отвечал на звонки. Бабкин полагал, что им это только на руку: от мысли, что придется делиться информацией со следователем, в нем закипало возмущение. К точке, в которой они находились, их привела идея Макара. Не Давыдов, а Макар ухватился за кончик нити и вцепился в нее крепче, чем такса в лисий хвост, – нити, которая на первый взгляд казалась обрывками паутины. Путеводный, мать его, пунктир.

И все-таки они пошли за ней. Благодаря этой нити перед ними на столе лежал список из пяти фамилий. Все они были взяты из уголовного дела об умышленном причинении вреда здоровью несовершеннолетнего Ивана Чистопалова. Наряд милиции по жалобе мальчика и его матери задержал: Владимира Кораблева, двадцати пяти лет; Игоря Постышева, двадцати девяти лет; Алексея Азарченко, двадцати трех лет; Алексея Малявина, тридцати трех лет; Кирилла Валиева, тридцати восьми лет.

Сам Иван хорошо помнил троих из них. «Ну, Лешка Азарченко – студент, жил на соседней улице, к матери приезжал на каникулы. Я у него стрелял сигареты, а потом меня тошнило за сараем. Добрый веселый парень. Валиев Кирилл – известная личность был, на все руки мастер: от электрики до заготовки ивовых прутьев для корзин. Он, кстати, корзины и плел, влет уходили на рынке. Вовка Кораблев – сын продавщицы, он как раз незадолго до этого вернулся из армии, а чем занимался – не знаю. Кажется, без дела мыкался».

Постышева и Малявина Иван помнил смутно. Какие-то взрослые люди, гостившие у родственников. Кто-то

* * *

Бабкин лег в два часа ночи, а проснулся в пять утра от тихого поскуливания. Цыган топтался возле кровати и прятал глаза.

– На живодерню отвезу, – шепотом пригрозил Сергей.

Пес завилял хвостом.

В сыром холодном воздухе неправдоподобно медленно падали кленовые листья. Это было очень красиво, особенно когда они заплывали в свет фонарей. Галсами, словно маленькие лодки, листья двигались сверху вниз и устилали асфальт: стежок за стежком, заплатка за заплаткой. Бабкин даже подумал, что ради такого зрелища стоило тащиться на улицу в шестом часу утра, но тут же поскользнулся на размокших листьях и чудом удержался на ногах.

– Твою ж дивизию! – с чувством сказал он.

Весь вчерашний вечер ушел на сбор сведений. Новые и новые факты ложились в общую картину, заполняя ее, как пазлы. За срочность Илюшин щедро доплачивал, и октябрьской ночью три человека в разных концах Москвы сидели перед мониторами, наверняка костеря Макара на чем свет стоит, но добросовестно выискивая вехи чужих биографий.

Утром поиски продолжились. Вернувшись с прогулки, Сергей уже не смог уснуть. К тому же в семь прорезался Макар, и по его тону Бабкин понял, что Илюшину тоже не спалось.

– Остались Азарченко и Постышев, – сказал он. – Остальные есть. Кораблев выбыл. Четыре человека. Серега, с этим можно работать, по крайней мере! Это тебе не сорок!

К одиннадцати утра в общую схему легли и последние двое фигурантов, Постышев и Азарченко.

К двенадцати Макар и Бабкин сидели в кабинете следователя Давыдова. Сергей чувствовал себя так, словно не ложился вовсе. И в то же время в крови как будто бурлили пузырьки газировки.

– Десять минут у вас, – уронил Давыдов.

Он выглядел все тем же недобрым хватким жучилой, который любезен только с вышестоящими. Но сегодня в его взгляде появилось что-то новое. Не уважение, нет. Возможно, заинтересованность.

– Мы предполагаем следующее, – заговорил Макар. – Один из заказчиков Скрипача – это человек с характерными сексуальными пристрастиями. Его возбуждает один типаж: мальчики от девяти до тринадцати лет, кареглазые, с каштановыми кудрями, с утонченными чертами. Прямые носы, острые подбородки, четко очерченные губы. Не самый распространенный тип внешности в наших широтах. Моя версия состояла в том, что до встречи со Скрипачом этот человек в поисках жертвы пытался действовать самостоятельно. Наш источник считает, что Скрипач вышел на рынок торговли детьми в две тысячи пятом. Что делал заказчик до этого времени? Как он удовлетворял свою манию? Возможно, он выпустил ее на волю с появлением Скрипача. Но что, если он предпринимал какие-то попытки и прежде? Это Скрипач действует чисто: он профессионал, причем единственный в своем роде. А обычный человек совершает ошибки.

– И какую, по-твоему, ошибку совершил заказчик? – поинтересовался Давыдов.

– Он пытался убить Ивана Чистопалова.

Илюшин выложил на стол уголовное дело. Давыдов открыл его, увидел фотографию, и по едва заметному движению бровей Бабкин понял, что они с Макаром достигли цели.

Снимки остальных легли перед следователем, точно карты выигрышной комбинации. В хронологическом порядке: от Чистопалова до Серафима.

– Да, мы основываемся на внешнем сходстве, – сказал Макар, опережая возражение Давыдова. – Пока это самое слабое звено. Но сходство бросается в глаза. Нападение на Чистопалова произошло в две тысячи первом, за пять лет до исчезновения Михаила Водоватова. И оно было неудачным. Чистопалов отбился, а случившийся поблизости наряд милиции задержал по горячим следам пять человек.

Давыдов полоснул по сыщикам острым взглядом.

– Поселок, где жил Ваня, называется Метелино, – продолжал Макар. – В двух километрах от него находится Кольцово. Поселки соединены дорогой, которая в две тысячи первом проезжей числилась разве что формально.

– Поэтому народ из Метелино ходил в Кольцово пешком, – добавил Сергей.

– Это что, очень важное уточнение?

– Важное, – кивнул Макар. – Те пятеро, которых задержали, попались либо на дороге, либо в лесу. И у всех нашлось убедительное объяснение, что они там делали. Один шел за хлебом в Кольцово, другой собирал грибы в лесу вдоль обочины, третий возвращался от родни… Придумать причину было несложно. Иными словами, мы не можем никого отсеять по этому признаку.

– А следы драки? Если мальчик отбивался, он должен был бороться отчаянно.

– У двоих были обнаружены свежие царапины, но оба сказали, что могли оцарапаться в лесу. Учитывая, что на нападавшем была то ли рубашка, то ли футболка с длинными рукавами – по крайней мере, так запомнилось Ване, – это выглядит вполне достоверно. Все попытки опознания провалились. Скорее всего, увидев людей, которые были ему знакомы, Чистопалов просто не смог совместить их с мысленным образом нападавшего. Мы нашли всех пятерых, – после паузы добавил он. – Один из них, Владимир Кораблев, погиб десять лет назад. Его исключаем. Остается четверо. Первый: Кирилл Валиев. Сейчас ему пятьдесят семь. За прошедшие девятнадцать лет успел два раза развестись и один раз отсидеть – пьяное вождение, сбил пешехода. Живет в Ногинске, трудится электриком. Есть жена и дети, которые проживают с ним. Валиева мы исключаем из списка потенциальных заказчиков Скрипача. Кто бы ни был этот человек, у него должны быть условия для содержания детей и средства для их покупки. Электрик с семьей – слишком хитрое прикрытие.

– Допустим, – уронил Давыдов. Он слушал так внимательно, что даже не мигал.

– Дальше: Игорь Постышев. Инженер-судостроитель, в разводе, восемь лет назад переехал во Владивосток. Если держаться предположения, что у всех похищений один заказчик, Постышев никак не может быть связан с Серафимом Чаяновым.

– Зато может быть связан с остальными, – возразил следователь.

– Поэтому мы не отбрасываем его окончательно. Следующий – Алексей Азарченко. Иван помнит его как веселого доброжелательного студента. Азарченко действительно был студентом, учился на юридическом, сейчас проживает в Москве. Он юрист со специализацией на бракоразводных процессах. Сорок четыре года, семьи нет, женат не был. За ним числятся штрафы и причинение легких телесных: подрался в баре. Наконец, последний: Алексей Малявин. Пятьдесят четыре года, бывший руководитель отдела закупок в крупной корпорации, последние десять лет официально нигде не числится. Трудовой путь товарища Малявина в целом кристально ясен. В отделе закупок Малявин награбастал откатов, на которые и живет. Из недвижимости – стометровая квартира в ЖК

– Понимаю силу классовой ненависти к менеджерам крупных корпораций, – с неприятной ухмылкой сказал Давыдов. – Где-то даже разделяю. Но ты сейчас натурально передо мной вытанцовываешь пчелиный танец, ведущий к Малявину, лишь потому, что он разжиревший взяточник с хорошей квартиркой?

– Квартира – это деталь малозначительная, – поправил Макар. – Разжиревший взяточник с частным домом. Вот что важно.

Давыдов молча смотрел на него.

– Совершать длящиеся насильственные преступления может себе позволить только человек с загородной недвижимостью, – расшифровал Илюшин свою мысль. – В нашем списке земельные участки в собственности есть у Малявина и электрика Валиева. Но у Валиева это скворечник в СНТ: шесть соток, жена и теща. А у Малявина – коттедж с благоустроенным и звукоизолированным подвалом, и он живет там один.

– Насчет подвала – это предположение или факт?

– Предположение, – сознался Макар.

Давыдов откинулся на спинку стула и скрестил руки. Их десять минут давно истекли.

– Спесивцеву[2], например, загородный дом не понадобился, – отчеканил он. – Это и в целом спорный признак. Юрист – как его, Азарченко? Азарченко вполне может быть владельцем недвижимости, которая на него не записана. И по имущественному положению подходит.

– О криках из квартиры Спесивцева, которые заглушались громкой музыкой, дважды сообщала его соседка, – возразил Макар. – Она же пыталась привлечь внимание милиции, рассказывая о странном запахе. Ее обращения проигнорировали. Не получится незаметно протащить детей в квартиру. А на территорию коттеджного поселка при желании можно провезти даже атомную бомбу. И хранить ее в подполе рядом с солеными груздями. Что касается имущественного положения… Не те доходы у Азарченко.

Илюшин открыл на планшете фото, протянул Давыдову и проникновенно сказал:

– Егор Иваныч, я убежден, что Малявин стоит за всеми убийствами. Это он чуть не задушил Ивана Чистопалова в две тысячи первом. Потерял самообладание, не смог удержаться. С две тысячи пятого Малявин начал в буквальном смысле заказывать детей у Скрипача – как продукты из супермаркета, с доставкой на дом.

Бабкин не выдержал, встал и подошел поближе. Он хотел снова взглянуть на это лицо.

Голова, утопленная в широких плечах, обвисшие щеки, бесцветный прищур. Может быть, казенное паспортное фото вышло неудачным: на нем Малявин выглядел отекшим и рыхлым, как подтаявший снеговик. Он был совершенно обычным, типичным, неприметным… Сергей подумал, что есть какая-то злобная ирония в том, что именно человек с внешностью, которую невозможно запомнить с первого раза, выбирал мальчиков вроде Ивана и Серафима. Незабываемых.

Экран погас. Давыдов поднял взгляд на Макара и выдержал долгую паузу.

– Доказательства – косвенные, – наконец уронил он. – Настолько косвенные, что даже не доказательства. Задержание девятнадцатилетней давности и факт владения недвижимостью. Вы серьезно? И никакой связи с Чаяновым? Десять минут вышли.

– Кстати о Чаянове… – Илюшин забрал планшет и сел, не проявляя никакого беспокойства по поводу истекшего времени. – Вот какой любопытный факт, Егор Иванович, выяснился сегодня утром. В ночь с двадцать второго на двадцать третье октября Малявин попал в больницу с инфарктом.

Глаза Давыдова превратились в две прорези, из которых кто-то целился в Макара.

– Он провел в реанимации трое суток, прежде чем его перевели в палату, и до сих пор лежит в больнице. Вы понимаете, что это означает, если я прав и заказчик – Малявин? Что передачатоваране произошла, – закончил Макар. – В таком случае Серафим Чаянов до сих пор жив и находится у Скрипача.

* * *

Приехав в квартиру Илюшина, Сергей лег на диван в его гостиной и мгновенно уснул. Он не слышал звонка курьера, доставившего трубку для капучинатора, не слышал гудения кофемашины и телефонных трелей. Он крепко спал, и ему снилась темнота. Она окружала его; в ней шевелилось что-то, дышало, вздыхало, как живое, однако живым оно не было, это он знал наверняка. Оно лишь имитировало жизнь.

Проснулся Сергей от ощущения направленного на него взгляда. Возле дивана на корточках сидел Макар и, подперев подбородок ладонью, умильно взирал на Бабкина.

– Что случилось? – хрипло спросил Сергей и сел. – У тебя запас крови кончился, и ты хочешь моей кровушки напиться?

– Сломалась кофемашина, – печально известил Макар. – Без кофе мне не думается.

– У тебя кафе внизу!

Бабкин с трудом поднялся. Тело было чужое, набитое отсыревшей ватой. В то же время, к своему удивлению, он чувствовал, что прекрасно выспался.

– До него двадцать пять этажей. Это далеко.

– Господи, ты ведь не отвяжешься… – пробормотал Сергей и побрел на кухню.

Часы показывали три. Он проспал два часа. Стол на кухне был завален изрисованными листами. Что бы ни говорил Макар, эти два часа он, похоже, работал без перерыва.

В кофемашине всего лишь забился поддон. Вытряхивая над раковиной жмых, Бабкин думал, что они только зря потратили время на поездку и беседу с Давыдовым. Сергей заранее знал, что это ни к чему не приведет, и Макару говорил, что Давыдов откажется им помочь. Но Илюшин уперся в свою идею: у Малявина в доме все должно быть готово к прибытию мальчика и на этом его можно взять. Сейчас самое подходящее время, твердил он, Малявин ждал, когда ему привезут Серафима, переволновался, и инфаркт у него случился, судя по всему, именно из-за этого… Так что надо делать обыск, а потом брать его тепленького. Инфаркт у него не обширный, без стентирования, а это значит, что его выпишут со дня на день.

Все это Илюшин изложил и следователю. Давыдов взорвался без предупреждения. Только что сидел и молча слушал, а вот уже бегает по кабинету, упругий как мячик, разве что от стен не отскакивает, и кроет их на чем свет стоит. Давыдов бесился, Давыдов орал и брызгал слюной, и в этой своей визжаще-плюющейся ипостаси почему-то был Бабкину намного симпатичнее, чем во всех предыдущих. «Я, что ли, по-твоему, поймать его не хочу?! – орал он. – Собери нормальную доказательственную базу! Что ты тут меня агитируешь? На каком основании я обыск проведу? Потому что тебе харя его не нравится? Иди работай, а то распелся тут, щегол!» Очевидно, войдя в раж, он совершенно забыл, что они не его оперативная группа.

«Надо ж было из органов уйти, чтобы пятнадцать лет спустя меня опять возили мордой по столу, – буркнул Бабкин, когда они вышли из кабинета. – Прямо ностальгия одолела!»

Ворчал он для проформы, потому что Давыдов был прав. На что рассчитывал Макар – непонятно. Однако у Макара за первым, видимым расчетом обычно скрывался второй, а зачастую и

– Любовь россиян к загородным домам объясняется именно тем, что они более пригодны для совершения и сокрытия преступлений, чем квартиры, – нравоучительно сказал за спиной Макар.

Сергей молча сварил кофе себе и ему, отыскал в дверце холодильника плавленый сырок и прихлебывал свой капучино вприкуску с сырком, щурясь в окно, пока сон не выветрился из него окончательно. Некоторые сны пропитывают тебя, точно вода пористую губку, и требуется время, чтобы выжать их из себя до последней капли. Он понимал, чем навеян кошмар про неживую темноту. Но легче от этого не становилось.

– Что-то новое появилось? – Сергей кивнул на исчерканные листы бумаги.

– Ничего. Я пытался найти бывшую жену Малявина, чтобы поговорить с ней. Вдруг она что-то знает. Но она уехала за границу еще в пятнадцатом, и в Испании следы ее затерялись. По крайней мере, с налета отыскать ее не удалось.

– И с налета, с поворота, – пропел Бабкин, – по цепи врагов густой… Все нормальные люди через исполнителей выходят на заказчиков, и только мы – наоборот. Может, Скрипач и тела для него утилизирует?

Макар подумал и покачал головой:

– Исключено. Он другого полета птица, виртуоз. Ему не с руки подчищать грязь за клиентами. Не говоря о том, что это очень опасно, а Скрипач крайне осторожен.

– Тогда где трупы?

– Вывозит в лес и закапывает? – предположил Макар. – Хотя всегда есть риск наткнуться на свидетелей. К тому же с ноября по март лопатой в лесу не помашешь. Земля или твердая, или под снегом. Нет, у него должен быть другой способ. Допустим, он прячет их на участке или под домом… Нам это по-прежнему ничего не дает. Для обыска Давыдову недостаточно доказательств, хотя сейчас самое удачное время. Вот ты тоже как-то с сомнением смотришь, а напрасно. Говорю тебе, Малявин должен был подготовиться к тому, что ему привезут Серафима.

– Это зависит от того, что он собирался с ним делать, – буркнул Сергей. – Может, ему для подготовки хватило кухонного ножа и двух мотков изоленты.

Илюшин взял чистый лист и изобразил на нем домик с треугольной крышей. Вокруг нарисовал ограду, поверх ограды – спираль колючей проволоки. Поднял на Бабкина задумчивый взгляд:

– Серега, мы в двух шагах от Скрипача. Расколем Малявина – выйдем на эту сволочь. Ребенок должен быть у Скрипача, и он живой. Передачу они никак не успели осуществить. А раз Серафим исчез, значит, Малявин не успел предупредить своего поставщика, что он временно вылетел из сделки.

– Почему ты считаешь, что Скрипач не грохнул пацана сразу же, как только сделка сорвалась?

– Серафим – слишком дорогой товар. Штучный. За Чаянова Скрипач должен получить очень много, и нелепо отказываться от этих денег, когда вся работа уже выполнена и осталось только отправить мальчика заказчику. Нет, он будет держать его на препаратах у себя или в каком-то логове, где может его навещать, не вызывая подозрений. Скрипач ждет только отмашки Малявина.

– Предлагаешь в отсутствие хозяина обыскать его дачку? – хмуро спросил Сергей.

Решение вполне в духе Макара. Бабкин прекрасно знал, что и подходящих для этой задачи людей отыскать для Илюшина не составит труда.

– Смысла нет, – с сожалением отозвался Макар. – К тому же обыскивать пришлось бы очень тщательно, можно полдома разворотить, а такой возможности нам не представится. Вокруг люди, поселок под охраной… Надо придумать что-то другое. Добраться в больнице до Малявина, допустим?

Сергей скорчил физиономию:

– И чего, электроды ему к яйцам прицепить? Это все фантазии. Не говоря о том, что Давыдов нас сожрет заживо за такие выкрутасы. Ладно, а если с другой стороны подойти? – Он взял карандаш и начертил волнистую линию, бегущую от нарисованного домика к краю листа. – Если мы правы, Чаянова должны каким-то образом привезти к Малявину, так? Не на вертолете же его спустят. Какие тачки юзает Скрипач? Фургончик доставки, например, питьевой воды…

– Запросто. Но скорее всего, машина будет самая неприметная – из тех, на которых разъезжают строители. Может быть, каршеринг?

– Каршеринг, доставка плова – неважно. Эту машину можно перехватить.

Макар запустил пальцы в волосы и посвистел.

– Черт, идея неплоха! Но как ты себе представляешь ее осуществление? Поставим засаду возле малявинского коттеджа? Допустим, остановили мы фургон доставки. Перегородили ему дорогу. И что дальше? Он заблокировал изнутри двери и в панике звонит в полицию с криком, что на него напали бандиты. А если у него в фургоне пицца, а не связанный ребенок? А если Малявин решит перенести доставку на две недели? Нет, это все какой-то Дикий Запад.

Бабкин посопел, но спорить не стал. Макар был прав: идея не стоила выеденного яйца.

Абсурдность происходящего не давала ему покоя. Они вычислили заказчика. Знают его адрес. Они практически уверены, что Серафим Чаянов еще не у него. И не могут ничего с этим сделать!

– Давыдов, собака! Перестраховщик… Чего он ждет, я не понимаю? Когда ему на блюдечке принесут извращенца? Или когда труп Чаянова всплывет по весне?

– Хладнокровнее, мой необузданный друг. У Давыдова могут быть свои соображения, в которые он не обязан нас посвящать. Ну хорошо, машина доставки отпадает. Какие еще могут быть доказательства причастности Малявина к убийствам детей? Теоретически?

Бабкин стал смотреть на рисунок, такой славный рисунок с домиком, вьющейся дорожкой и высоким заборчиком… Обустрой подвал, не пожалей средств на звукоизоляцию – и можешь предаваться порокам под собственной крышей. Слабость этого плана в том, что если тебя возьмут, уже не отвертишься. Но ведь никто из этих извергов не собирается попадаться. И отчасти их самоуверенность оправданна. Вот, пожалуйста: они ткнули пальцем в Малявина, вытащили поганое рыло на божий свет – и что?

Сколько за окном воздуха и старого золота. И эти золото и воздух в равной мере выданы и ему, частному сыщику, и человеку, который в эту минуту смотрит в окно больничной палаты. Или спит. Или лежит, зажмурившись, и под храп с соседних коек вызывает перед глазами образ мальчика, который вот-вот окажется у него в руках.

«Это у тебя был бы храп с соседних коек, – поправил себя Сергей. – А Малявин лежит в отдельной палате, светлой, чистой и просторной».

Он вспомнил себя несколько дней назад – как решил, что поиски Чаянова станут хорошей возможностью переключиться с предыдущего дела, – и невольно засмеялся. Поразительно: каждый раз, когда нам показывают себя прежних, видишь каких-то дураков.

И в это мгновение его осенило.

– Макар!

– Скорее всего.

– Как именно? – Сергей напряженно подался к нему.

– Не знаю… – Илюшин недоуменно взглянул на него. – Зависит от того, что он делает с детьми. Если это только съемки, ему даже камера не нужна: он может все писать на смартфон.

– А если не только? Что, если ему требуются какие-то атрибуты? Например, он играет роль, не знаю, Нерона. А мальчика заставляет изображать раба. Что ему тогда нужно? Допустим, венок и тога, да? Может быть, у него есть запас реквизита. А если нет? Где он его берет?

Взгляд Макара на мгновение расфокусировался.

– Серега, ты гений… – медленно сказал он. – Реквизит Малявин должен где-то купить.

Илюшин вскочил и быстро зашагал по комнате, с поразительной ловкостью избегая углов. Стулья как будто втягивали ножки при его приближении. Стол съежился и притих.

Бабкин каждый раз наблюдал за этим фокусом с неослабевающим восторгом. В свое время он настоял на том, чтобы Илюшин регулярно занимался с тренером по боевым единоборствам. Тренера Сергей выбирал с такой основательностью, с какой в прежние времена выбирали жениха для дочери. Бабкина, не склонного ни к тревожности, ни к пустому фантазированию, время от времени посещал страх, что Илюшин либо вывалится из окна своего двадцать пятого этажа, либо будет глупо и нелепо забит до смерти где-нибудь в подворотне пьяным отребьем.

Вместо того чтобы разбираться с происхождением этих страхов, Сергей первым делом поставил в окно пуленепробиваемое стекло. А Илюшина отправил на тренировки.

Результат занятий единоборствами оказался неожиданным даже для него. Макар всегда отличался ловкостью. Недостаток физической силы он компенсировал поразительной увертливостью. Сергей несколько раз приставал к нему с расспросами, не обучали ли его в детстве. Подобные ухватки он когда-то наблюдал у маленьких ворят. Этих детей могли начать бить в любую минуту – и свои, и чужие. Человек, с малолетства привыкший уворачиваться от ударов, обретает шестое чувство: он кожей ощущает, откуда ему прилетит.

«Бабушка полотенцем стегала, земля ей пухом», – со светлой улыбкой отвечал Макар.

После года тренировок Илюшин в любой схватке демонстрировал пластику речного угря. Или, может быть, ласки. Бабкин не знал, как дерутся ласки. Но на ум приходило именно сравнение с чем-то длинным, некрупным и неожиданно опасным. Илюшин выскальзывал из захватов, удары наносил внезапно и очень точно и вообще оказался крайне неприятным противником.

Он мерил комнату шагами, повторяя: «Реквизит, реквизит…» Наконец остановился и уставился на Бабкина, щелкнув пальцами:

– Для начала нам нужен Михаил Гройс!

* * *

Пришлось ехать. Ехать, а не обсуждать по телефону, хотя разговора было на десять минут. А все потому, что старый мерзавец внятно сообщил: если у них есть к нему дело, он готов обсудить его лично, а вот говорить по бесовской трубке – увольте, это не ко мне.

Так и сказал, между прочим: бесовская трубка. Глумливый черт! Правда, Илюшин предположил, что Гройс чего-то боится[3]. Но Сергей этому не поверил. Чего он там может бояться, на восьмом-то десятке…

Макар оделся щеголем. Футболку заменил на белоснежную рубашку и даже, к изумлению Бабкина, ловко продел в манжеты запонки в виде совиной головы.

– Ну ты еще галстук повяжи, – предложил Сергей.

В галстуке он видел Макара единственный раз в жизни – на своей свадьбе.

Илюшин сказал, что это глупости, нырнул в шкаф и вынырнул в серебристой жилетке, красивый, как молодой лосось.

– Может, панталоны наденешь? – предложил Сергей. – Шелковые чулки с завязками, не? Туфли с бантами? Тебе бы пошли! Ты в них был бы как кот на параде.

– А мне чужда пошлость функциональности, – сказал Макар, взглянув на него сверху вниз. Каждый раз эта его манера неимоверно раздражала Бабкина, поскольку прямо нарушала законы физики: Илюшин был на голову ниже. – Усложнение костюма, мой прагматичный друг, есть проявление уважения к мероприятию или, в нашем случае, к личности. Гройс как человек старой закалки должен это оценить.

Бабкин широко зевнул.

– Я усложняться не буду. Свои выкрутасы Гройс может засунуть очень глубоко. По телефону он, видишь ли, отказывается разговаривать! Без жилетки с золотой цепочкой к нему не являйся! Да не пошел бы он!

Илюшин невозмутимо выслушал эту отповедь, снова открыл шкаф, вытащил что-то гладкое, тонкое, густо-фиолетовое и вручил ему.

– Это чо? – подозрительно спросил Сергей. – Шкура убитого баклажана? Откуда она у тебя?

– Держал именно на такой случай, – кротко сказал Макар. – Надевай.

И Бабкин, негодуя, поплелся переодеваться.

Шкура села как влитая.

– Выгляжу как ярмарочный силач в балагане… – проворчал он, подумав, что надо и себе приобрести что-то подобное на выход с Машей.

* * *

Светло-желтое здание в длинном узком переулке было украшено барельефом. Цветы переплетались с травами, выпускали к балконам длинные стебельки. Эти крошечные балконы – только-только постоять одному человеку – напоминали Сергею кофейные чашки.

Он не удивился бы, увидев на одном из них Гройса с сигарой. И даже успел представить, как старикан стряхивает сверху пепел, злорадно хихикая.

Им открыла юная восточная красавица с неулыбчивым лицом. Под ногами у красавицы вертелся белоснежный шпиц.

– Проходите в гостиную, Михаил Степанович ждет вас.

Гройс стоял возле окна и почесывал огромного красно-зеленого попугая. Услышав шаги, он обернулся и с улыбкой пошел им навстречу – тонкий, элегантный, в брюках и сложносочиненной темно-серой бархатной курточке со шнурами, которая ему очень шла. Бабкин даже не представлял, что подобную одежду можно увидеть где-то, кроме как в кино.

– А-а-а, Сереженька! – проворковал старик. – И Макар Андреевич! Какие люди, какие гости… Айнур, мы будем есть твой божественный плов и пить чай с пахлавой. Как вы относитесь к пахлаве, друзья мои?

Девушка, оказывается, все это время стояла навытяжку у Бабкина за спиной.

– Михаил Степанович, у нас, к сожалению, дело срочное, – сказал Макар.

Гройс сощурился:

– Настолько срочное, что откажетесь даже от чая?

– Боюсь, счет идет на часы.

– Понял.

Дирижерским мановением худой руки Гройс предложил им сесть и сам опустился в кресло.

– Нужен хакер, – коротко объяснил Макар. – Номер телефона у нас есть. Требуются данные о покупках за последние полгода.

Гройс нахмурился и поправил очки в золоченой оправе:

– Отчего вы не в состоянии сделать это сами? Существуют программы, о них знаю даже я… Или причина в том, что они нелегальны?

– Они отстают, – сказал Макар. – Отстают от реального времени. Самостоятельно мы можем получить данные по сентябрь включительно. А нам необходимо знать обо всех последних приобретениях нашего фигуранта, буквально до вчерашнего дня. Нужно взломать почту, если получится.

– А с какой, собственно, целью? –

Вот же старый черт, подумал Бабкин. Попробуй не ответить – посочувствует, что не в силах помочь, и отправит восвояси.

Илюшин это, несомненно, понимал.

– Мы расследуем исчезновение мальчика тринадцати лет, – сказал он. – Установили предполагаемого преступника. Доказательства его причастности только косвенные. Нужно еще хотя бы что-то, что может связать его с ребенком. Вернее, с детьми.

– Это серийный насильник?

– Мы так считаем. Надеемся, в почте что-то отыщется. Других зацепок у нас просто нет. Лучше всего было бы забраться в его дом и взломать компьютер…

Илюшин с надеждой посмотрел на старика, но Гройс покачал головой:

– Для подобных дел исполнитель подбирается заранее. – Он помолчал и вдруг добавил: – Мне доводилось слышать о человеке по прозвищу Скрипач. Он имеет отношение к вашему фигуранту?

У Илюшина стало такое лицо, что Гройс отпрянул.

– Что вам о нем известно? – резко спросил Сергей.

Старик перевел взгляд на него, снова посмотрел на Макара.

– Мне очень жаль… Но я бессилен вам помочь. Это неуловимая сволочь. До меня донеслись, по сути, только отголоски одного события…

– Что за событие?

– Грузовую «Газель» нужно было перегнать со склада на склад и разгрузить, – начал Гройс после паузы, словно рассказывал добрую сказку. – Внутри – то ли пять, то ли шесть ящиков с гипсовой лепниной. Лепнина для сохранности обернута в пузырчатую пленку. Грузчики должны были осторожно погрузить ящики в «Газель», доставить их в ангар на другом конце города и вытащить. Дел – на четыре часа. Но вместо того, чтобы выполнить работу как полагается, грузчики в середине маршрута напились.

– Серьезно?

– Надрались прямо на заправке, – подтвердил Гройс. – Эксцесс исполнителя наизнанку. «Газель» они бросили где-то на обочине, двое пьяных разбежались, а один забрался на водительское место и отрубился. В одном из ящиков спал ребенок. Где-то через полсуток он проснулся, выцарапался из пленки и ваты, выбил дно и вышел вон. Сам выбрался из ящика, слава богу, хватило сил. Перепуганный, но живой и невредимый. Грузчик, оставшийся в машине, к этому времени проспался, сумел сообразить, что происходит, и вскрыл остальные ящики. В них была гипсовая лепнина. Мальчишку он собирался отвезти в участок, но тот был напуган, к тому же действие наркотика еще не прошло; как бы там ни было, он удрал. Из обрывков разговора грузчик успел понять, что паренек – из неблагополучной семьи. Незнакомый мужчина пообещал ему денег, если он поможет перетащить книги из багажника его автомобиля. Мальчик подошел к машине, внутри которой, кстати, действительно были книги, а затем почувствовал укол и больше ничего не запомнил.

Гройс рассеянно погладил шпица, запрыгнувшего к нему на кресло.

– Этот случай меня чрезвычайно заинтересовал. Я понимал, что случайно открылся криминальный способ транспортировки детей. Ребенка нетрудно упаковать в ящик. Скорее всего, лепнина путешествовала со склада на склад, туда-сюда. Грузчики выгружают ящики, затем в ангар, снятый всего на сутки, приезжает новая машина – и вот она уже везет бесценный груз по назначению. Никто не догадывается, что в ящиках. Об этом знают только отправитель и получатель. Собственно говоря, так можно перевозить что угодно. Как выяснилось – и обколотых детей. Но все мои попытки узнать что-то, кроме этого, разбились о непроницаемую стену. Я сумел выяснить лишь прозвище. Когда вы заговорили о пропавшем ребенке, мне сразу вспомнилась эта история.

– Грузчик, – сказал Серей. – Надо с ним поговорить. Он свидетель, может что-то вспомнить.

Глядя на него из-за стекол своих пижонских очков, Гройс возразил, что грузчик не вспомнит ничего, кроме вышесказанного.

– К тому же Никита в Казани и вернется только через месяц. Уверяю вас, я рассказал все, что удалось из него извлечь. Этот инцидент произошел в пятнадцатом году. Скрипач, полагаю, должен был с тех пор изменить способ доставки своих жертв. Вариант с грузовыми перевозками себя дискредитировал. Он понял, что не должен полагаться на грузчиков. Они могут бросить машину, задержать доставку, в конце концов, неаккуратно обойтись с грузом… Он придумал что-то другое. Значит, взломать почту, – без паузы сказал Гройс. – Будьте любезны, отправьте мне имя-отчество вашего злодея и номер телефона. Я посмотрю, что можно сделать.

Он встал и вышел, оставив их одних. Снова тенью скользнула девушка, обогнула их, точно сквознячок, гуляющий по комнате. Когда она исчезла, перед Сергеем и Макаром остались пиалы с чаем.

Именно в этой светлой, со вкусом обставленной комнате, где книги соседствовали с изящными безделушками, а на кресле мирно дремал пушистый пес, Скрипач обрел тяжеловесную достоверность. До этого Сергей оставался во власти странной иллюзии, будто охотник за детьми пребывает в своем собственном мире, из которого лишь изредка прорывается в этот.

Существование в нашем мире Малявина Бабкин не ставил под сомнение. И не его одного, а необъятного скопища малявиных. Однако Скрипач находился здесь как бы неявно. Был лишь тенью, отделившейся от человека.

История, рассказанная Гройсом, окончательно вывела его на свет. Только тень не растаяла, а облеклась в плоть. В существо с лицом человека, повадками человека, с человеческими движениями и мягким человеческим смехом. Он выглядел нормальным мужчиной, и спал он с женщинами, а не с детьми, и они, наверное, отдавались ему по доброй воле и с удовольствием, потому что он был щедр и обаятелен, заботлив и галантен, в него легко было влюбиться и еще легче – довериться.

Не имело никакого смысла думать о нем. Его нужно было просто поймать. Выполнить свою работу, повторить то, что они уже делали прежде. Только и всего.

Бабкин отпил чая, который пах дегтем, и сжевал пахлаву. Вкуса он не почувствовал.

Вернулся Гройс и церемонно известил:

– Мой коллега постарается вам помочь. Я все ему переслал.

– Он не сказал, сколько времени это займет?

Старик с удрученным видом пожал плечами.

– И все-таки я рискну еще раз предложить вам отобедать. Возможно, вас соблазнит чечевичная похлебка?

* * *

Похлебкой они соблазнились. Не было никакого смысла куда-то бежать или ехать, искать иные способы добраться до Малявина. Расследование поставили на паузу.

В любом другом случае Сергей тихо злился бы про себя. Однако его поразило, что чистая случайность, – Илюшин мог обратиться за помощью к кому угодно, помимо Гройса, – вывела их, как верная тропа, к четвертому человеку, знавшему о Скрипаче. Бабкин был материалистом до мозга костей. Но он сказал себе, что нужно положиться на провидение, и безропотно согласился на похлебку.

Сергей оценил, какой чудный из Гройса хозяин и собеседник, когда поймал себя на том, что смеется. Старикану удалось отвлечь его, переключить с неотвязных мыслей о темноте и вздыхающей в ней

У Гройса запиликал телефон. Старикан сразу вышел, а когда вернулся, был он точно такой же расслабленный и благодушный.

– Все готово.

Сергей не поверил своим ушам.

– Готово? Как? – напряженно спросил Илюшин.

– Вы позволите дать ваш номер телефона? Мой коллега все пришлет вам в удобном формате.

– Разумеется!

Файлы посыпались на илюшинскую почту, как новогодние подарки. Подожди, пытался урезонить себя Бабкин, мы еще не знаем, что внутри. Это может быть и пустышка. Он разом забыл об их занимательной беседе, о наемных экстрасенсах и о чем там еще рассказывал старикан… Илюшин заговорил об оплате, но Гройс нарисовал рукой в воздухе лаконичную фигуру, которая, как иероглиф, содержала массу смыслов: и его легкую обиду, и выражение глубокого расположения, и надежду, что они не оставят его в неведении, когда все закончится.

– В конце концов, я просто по-человечески рад хоть чем-то помочь, – сказал Гройс.

В машине Илюшин сразу же стал открывать файлы, один за другим. Тишина становилась все более тягостной, и наконец Бабкин не выдержал:

– Ну? Чего молчим?

– Не знаю пока, с ходу не могу разобраться, есть ли здесь что-нибудь для нас. Надо распечатать и посмотреть глазами.

Хакер Гройса отправил Макару полный список всех приобретений Малявина за последние полгода. В почте предсказуемо ничего не нашлось. Многочисленный спам, извещения с Госуслуг, редкие поздравления бывших коллег с праздниками. В соцсетях Малявин не был зарегистрирован. Вся переписка со Скрипачом, если она была, скорее всего, велась в даркнете – зашифрованной анонимной части Сети.

Илюшин потратил пачку бумаги, распечатав в двух экземплярах заказы Малявина. Макар занял свое канареечно-желтое кресло; Сергей обустроил логово на полу.

С первого взгляда ему показалось, что их ждет многочасовая работа. Но пробежавшись по списку, Бабкин обнаружил, что позиции повторялись. Этого и следовало ожидать. С маркетплейсов Малявину регулярно доставляли кофе, книги, в том числе альбомы по истории искусств, туалетную бумагу, бумажные полотенца, стиральные порошки, носки и белье, кремы и шампуни, чай, освежители воздуха, варенье и соусы, средства для уборки, минеральную воду, жидкое мыло, уголь для розжига камина, электрические лампочки, зубные пасты и щетки, шнурки, удлинители, шланги, таблетки для посудомоечной машины…

Другой маркетплейс привозил дорогие сыры, конфеты и хамон. Малявин оказался страстным любителем шоколада.

«Вилли Вонка, блин», – злобно подумал Сергей.

И наткнулся взглядом на новую позицию в списке.

Он отлистал перечень назад, до мая, и еще раз просмотрел его, водя пальцем по строчкам.

– Макар! Посмотри на заказ от двенадцатого октября!

– Уже смотрю! – мгновенно отозвался Илюшин. И после паузы добавил: – Серега, неужели он так банально прокололся?

Они уставились друг на друга.

– Вообще-то запросто. Именно так и прокалываются.

Бабкин пересел за стол и отчеркнул новые позиции в списке.

– Восемь бутылок детского шампуня с земляничным ароматом, – вслух прочитал он.

– Малявин скажет, что хотел облагодетельствовать неимущих соседей.

– Платья на девочку нарядные с кружевом. Детские колготки. Заколки в виде бантиков, атласные ленты разноцветные.

– То же самое. В соседней деревне живет нищая семья, он собирался порадовать детей.

– Интимная гель-смазка. А здесь он что скажет? Хотел облагодетельствовать нищего слона, который не мог сам себе купить лубрикант? Пятьдесят тюбиков, Макар! Все, хватит трепаться, звони Давыдову.

Всю дорогу Сергей думал о том, что новые позиции в списке покупок не доказывают абсолютно ничего с точки зрения закона, которому он служил, и доказывают абсолютно все с точки зрения здравого смысла, который в последнее время слишком часто вступал в противоречие с законом. Малявина нужно было задержать и колоть по горячим следам. А пока он будет сидеть в КПЗ, все силы бросить на поиски Скрипача.

Бабкин знал, что ни слова из этого не скажет Давыдову. А будет ползать на брюхе, чтобы убедить его хотя бы пристальнее посмотреть в сторону Малявина.

Однако все вышло не так, как он ожидал.

– Докладывайте! – сухо приказал Давыдов. – Рассусоливать не надо, давайте к делу.

Похоже, он не собирался избавляться от иллюзии, что они у него на службе.

Илюшин положил перед ним лист, где Сергей красным маркером подчеркнул пункты.

– Мы проверили список приобретений Малявина. Предыдущие пять месяцев его покупки довольно однообразны. Продукты, домашние расходники, книги. Двенадцатого октября, за одиннадцать дней до исчезновения Серафима, в его списке появляются: пышные платья на ребенка десяти-двенадцати лет, заколки и банты, восемь бутылок детского шампуня, детское фруктовое и овощное пюре – чуть ли не целый ящик, – а также пятьдесят тюбиков лубриканта.

Давыдов внимательно изучил список.

– Ну, сексуальная жизнь расцвела у мужика, – не поднимая глаз, сказал он. – Настроился на оптимистичный лад.

– Сексуальная расцвела, а кишечная завяла, – согласился Макар. – Отсюда детская пюрешка.

– Этому всему легко найти объяснение!

– Обязательно надо поискать объяснение, – вмешался Сергей. Он поднялся, подошел к столу и наклонился, прижав ладонями собственный список. – Обязательно! Чтобы за то время, пока ты ищешь, Малявин успел и заполучить пацана в личное безраздельное пользование, и в платьишки его обрядить, и смазку израсходовать…

– Сережа! – предостерегающе сказал Макар.

– …И пюрешкой его подкормить, чтобы не сдох раньше времени, и анальные трещины ему подлечить, – вон, у тебя в списке два тюбика с лекарством, но ты ведь сейчас мне заявишь на голубом глазу, что это Малявин для себя любимого приобрел, от геморроя, а шампунем будет яйца отстирывать! И ничего у тебя нигде не екнет, а, Давыдов? Шесть пацанов пропали, рыла как под копирку, Малявин среди задержанных, в покупках только подписки на снафф не хватает – а тебе все как с гуся вода! Хотя ты и снафф бы проглотил, не поморщился.

Он выдохнул и отодвинулся. В кабинете стояла оглушительная тишина.

– А вот орать – это лишнее, – сухо заметил Давыдов. – Орать ни к чему.

Сергей промолчал. Он очень устал – больше всего от того, что в этом расследовании они вязли, как в снегу, и приближавшаяся цель каждый раз оказывалась едва ли не дальше, чем была десять шагов назад.

– Лечащий врач Малявина сообщил, что пациента должны выписать завтра, – сказал Давыдов как ни в чем не бывало. – Врач организует все так, чтобы он вышел из клиники в половине первого.

Сергей крякнул про себя. Давыдов созвонился с больницей и договорился о конкретном времени. Выходит, их доказательства он воспринял всерьез, и перед ними все это время разыгрывалась клоунада. Малявин в разработке, за каждым

Оценив взгляд Бабкина, следователь удовлетворенно хмыкнул.

– А ты как думал? Израильский когдатошний министр обороны Моше Даян говорил: «Как только вы встанете на нашу точку зрения, мы с вами полностью согласимся». А ты сразу – в крик, в амбицию…

– Что вы собираетесь делать с Малявиным? – спросил Илюшин.

Давыдов сразу помрачнел.

– Пока только поговорим. Нечего ему предъявить. Вы сами это понимаете. Но мало ли что всплывет в разговоре… Это при самом хорошем раскладе, если он согласится на беседу. При пессимистическом он меня пошлет куда подальше или сразу вызовет адвоката. У таких гнид обычно по два-три человечка подвязано на быстром дозвоне, благо средства позволяют.

– Мы хотели бы присутствовать, – подумав, сказал Макар.

– При допросе? Спятил?

– Нет, при вашей встрече. Постоим в сторонке, полюбуемся на него.

– Ни к чему это, – отрезал Давыдов. – Без вас разберусь, а фигуранта мне пугать не надо.

– В половине первого, значит… – Илюшин придвинул к нему список. – Это вам, Егор Иванович, в подарок.

* * *

Сначала его очень долго не выписывали, хотя он был готов уже к одиннадцати. Но с документами что-то оказалось не так, затем проволочка за проволочкой, и в результате Алексей Малявин вышел из больничного корпуса только в половине первого.

Все утро псу под хвост.

Он злился. Однако физически чувствовал себя на удивление хорошо. Будущийподароксиял хрустальным светом, Малявин так и представлял его – буквально, как гигантскую прозрачную призму, насыщенную внутри ледяной синевой. При одной мысли об этом его охватывала дрожь. Изредка он мысленно прикасался к тому, что произойдет через несколько дней. Не к самому событию – боже упаси, это было бы глупо и опрометчиво. Он упивался предвосхищением счастья.

О том, что произойдет, Малявин думал как о подарке. Хотя стоил тот, по правде говоря, немало. Но деньги не имели значения. Это был дар, бесценный дар – не от того человека, который принесет ему мальчика, точно кошка – пойманного мышонка, – а от самого мироздания. Все эти годы мироздание заботилось о Малявине. Все эти годы он получал что хотел.

От корпуса до проходной, за которой ждала машина, было не больше пяти минут – сквозь длинную узкую аллею, обсаженную боярышником. Листья устилали тротуар, и Малявин ступал по ним, как по красной дорожке. Это все в его честь. Он мог сдохнуть от инфаркта – но вышел почти неповрежденным. Мог довольствоваться двухмерными изображениями, убогими выдумками, оживленными чужим воображением, – а вместо этого через несколько дней обретет собственное чудо. Заполучит мечту.

Радость от обладания ею следовало растянуть подольше. Предыдущие заканчивались слишком быстро. Он не был осторожен.

Но теперь все будет иначе. В этом свете и его болезнь виделась не ударом, а добрым дружеским советом. Не торопись, Алеша. Не вычерпывай сладостный нектар полной ложкой. Наслаждайся не спеша.

Он миновал проходную, опустил разовый пропуск в щель. Вслед ему что-то сказал охранник, но Малявин даже не кивнул. Это все уже не имело значения. Окружающие его люди даже не были людьми в полном смысле этого слова – только декорациями, как охранник, или функциями, как водитель такси. Малявин видел, как мало в них по-настоящему человеческого. Рвущихся желаний, исступления, трепета, неизбежного опустошения, в конце концов! Пожрать, выпить, трахнуть бабу – вот и все их мечты. В предельном выражении – трахнуть чужую бабу.

Слепки, заготовки человека.

Малявин придержал дверь старухе с костылем и огляделся, высматривая свое такси. Перед ним остановился невысокий круглолицый человечек в плаще и озабоченно сказал:

– Алексей Петрович, здравствуйте, давайте в сторонку отойдем с прохода, чтобы не загораживать…

– Ну что такое еще… – скривился Малявин, почему-то совершенно уверенный, что перед ним очередной врач.

Круглолицый взмахнул удостоверением, как ножом-бабочкой, и задержал его перед глазами Малявина. С таким же успехом он мог ткнуть его кулаком в лицо. У Малявина в районе солнечного сплетения образовался ком и отчего-то страшно заломило зубы.

– Давыдов Егор Иванович, – вслух прочитал он, чтобы только заполнить образовавшуюся паузу.

Спокойно, спокойно! Это может быть что угодно. Скорее всего, по делам его конторы. Вскрывают какие-нибудь прежние делишки… У него имелась раз и навсегда выбранная манера для общения с подобными человечками, и сейчас Малявин последовал ей почти непроизвольно. Сытый, барственный взгляд, минимум движений. Он – человек, твердо стоящий на земле. Главное – имя он произнес хорошо, голос не задрожал. Он ничем себя не выдал.

– Так что вы хотели, Давыдов Егор Иванович?

Полностью повторенное имя звучит как завуалированная издевка. Он не раз пользовался этим приемом.

Следователь не успел заговорить, как от стоящего невдалеке черного джипа отделились двое. Первый выглядел как наемный убийца из плохого фильма. Гора мышц, упакованная в потертые джинсы и кожаную куртку. Коротко стриженный, с мясистым складчатым затылком и лицом, не отягощенным интеллектом. Он не сводил с Малявина глаз. Не глаза, а буркала – темные, глубоко утопленные под надбровными дугами.

Но почему-то настоящий ужас Малявин испытал, разглядев того, кто шел рядом с ним. Хотя худощавый парень лет тридцати с небольшим выглядел на первый взгляд безобидно. Когда он приблизился, Малявину бросилось в глаза, что у него очень светлая радужка, льдисто-серая, и обведен этот лед черной каймой. В том, как он смотрел на Малявина, было что-то странное и куда более пугающее, чем мрачный взгляд верзилы в кожанке.

Он смотрел так, словнопытался его узнать.

И вдруг Малявин понял. Этот парень с глазами цвета тающего льда был похож на тех, предыдущих. Хотя волосы русые, а не каштановые, и черты другие… «Посмотри, вообще ничего общего!» – мысленно заорал Малявин. Ни его любимого излома верхней губы, от которого у него замирало сердце, ни золотистой кожи с отливом в мед. Он попытался сбросить наваждение. «Тебя нет. Ты не тот. Ты мертвый!» Но живой мальчик смотрел на него, склонив голову набок. То, что он явился в обличье взрослого человека, ничего не меняло. Он все о нем знал.

Малявин почувствовал, как в сердце кто-то туповато толкнулся – словно соседская коза в запертую калитку. Белая коза с желтыми дурными глазами. Один рог скользнул мимо, но вторым его ударило точно в предсердие. Он попытался вдохнуть и ощутил, что не может. В горло, залитое свинцовой тоской, не просачивался воздух.

Двое остановились в пяти шагах, молча глядя на него. Давыдов их как будто не заметил. Скользнул по ним равнодушным взглядом – и отвернулся.

– Так побеседуем, Алексей Петрович? Много времени не отниму. Проедем

Малявину наконец удалось продышаться. Боль отступила. Нельзя, нельзя с ним идти, нельзя разговаривать, это хуже, чем ухнуть в полынью с головой. Но ему не удавалось выдавить ни слова, пока те двое стояли и смотрели.

– Я уже машину заказал… – беспомощно пробормотал он, не придумав ничего лучше.

– А у меня свой транспорт есть, ничуть не хуже, – дружелюбно возразил Давыдов. – Мы вас туда-обратно доставим, главное, адрес назовите.

Если б не было этих двоих, Малявин бы отболтался. Главное – выиграть время, а там он выкрутится, как и в первый раз… Но парень с русыми волосами испепелил его самоуверенность, и Малявин замер на виду у всех, перепуганный и пристыженный, точно подросток, которого застали за каким-то непотребством.

– Ну если только ненадолго… – с ужасом услышал он собственный голос.

Его стащила с берега и понесла ледяная волна. Он еще что-то мямлил про плохое самочувствие, но Давыдов, по-свойски подхватив под локоток, уже бережно вел его к машине, словно Малявин был глубоким стариком.

Двое за спиной так и смотрели ему вслед. Они не двинулись с места. Не произнесли ни слова. Именно от этого, а не от цепкой лапки следователя на рукаве своего пальто, его охватил стылый ужас, беспредельный и какой-то окончательный, как будто с ним, Малявиным, все уже было решено и это понимал абсолютно каждый. Даже водитель за рулем служебной машины.

И сам Малявин, подумав, с ними согласился. Он только не мог понять, как же так случилось: минуту назад он шел победителем по алому ковру осыпавшейся листвы – и вот уже сидит, трясущийся от страха, в чужой машине, пропахшей куревом. Молниеносность этой перемены ошеломляла. Словно его вздернули за шкирку и перевернули вверх ногами, и весь его мир перевернулся тоже.

Лишь две фигуры остались на своих местах: мрачный верзила с перебитым носом и худощавый парень с очень светлыми глазами. Малявин крепко зажмурился, но и тогда они не исчезли.

* * *

Больше всего Сергей Бабкин сожалел, что не может присутствовать на допросе. Он хорошо рассмотрел лицо насильника и понимал, что Давыдов его расколет. Малявин, что называется, поплыл. И случилось это не тогда, когда перед ним взмахнули корочками, а когда он увидел Макара.

Илюшин был странно молчалив всю дорогу. Да и потом, когда они сидели в его квартире, перебрасываясь изредка ничего не значащими фразами, в ожидании звонка следователя.

Давыдов не звонил. Допрос мог длиться очень долго. Бабкин прекрасно понимал: никто не станет в перерыве сообщать двум частным детективам о том, что успел рассказать Малявин. Скорее всего, следователь про них начисто забыл, едва машина отъехала от больницы. И это было правильно. Давыдов должен думать о своем свидетеле, который вот-вот перейдет в статус подозреваемого, и о том, где сейчас Серафим Чаянов.

– Макар, я поеду, – сказал он наконец. – Звони, когда этот гусар прорежется.

Илюшин молча кивнул.

Дома Сергей разогрел себе суп. Было непривычно тихо. Жена ушла гулять с Алисой, захватив Цыгана, и он пообедал в одиночестве, ни о чем не думая. За годы службы в нем развилось умение ставить мысли о работе на паузу. Он не гадал, что Давыдов к этому часу извлек из свидетеля, не пытался представить, где может быть мальчик… Написав Маше сообщение, Сергей открыл окно пошире, забрался под толстый шерстяной плед, который можно было вешать на стену в качестве ковра или шить из него валенки, – и сразу уснул, как засыпает человек, выполнивший трудный долг. Теперь, когда они пригнали Малявина прямо в лапы следствию, поимка Скрипача оставалась вопросом времени. «Хорошо бы пацан был жив», – успел подумать Сергей, прежде чем провалиться в сон.

Когда он проснулся, было темно. Он нащупал телефон и недоверчиво уставился на экран. Восемь вечера! За пять часов Давыдов не нашел времени на звонок?

Вошла Маша. Каким-то образом жена всегда угадывала, проснулся ли он.

– Алиса голосила. Боялась, тебя разбудит.

– Я вообще ничего не слышал, – сонно сказал Сергей. – А ну пошел вон, блохоносец! – Цыган пытался просочиться к нему под плед.

– Соседи родителей по даче подобрали бродячего кота и назвали его Блохоносец Котенкин. – Маша прикрыла окно и обернулась к нему: – Ты еще уедешь сегодня?

– Не знаю пока.

Бабкин поднялся, подошел к ней и облапил жену, принюхиваясь к ее макушке, пока за слабым запахом парфюмерных отдушек не уловил ее собственный сладковато-терпкий аромат. Тогда он затих и стоял некоторое время без всяких мыслей и даже без чувств, повиснув в невесомости, точно спящий кашалот, которого качает огромная живая вода.

Зазвонил телефон.

– Наконец-то! – Он неохотно выпустил жену, словно просыпаясь, поцеловал ее напоследок в маленькую морщинку над переносицей. И только потом взял трубку, не сомневаясь, что за пять часов накопились хорошие новости.

– Сережа, я только что разговаривал с Давыдовым, – мрачно сказал Макар.

* * *

По дороге Малявин еще пытался собрать воедино обрывки мыслей. Но в ушах шумело, а перед глазами то и дело вставала белесая муть, в которой он, как ни вглядывался, не мог различить ничего. Из машины Малявин вышел постаревшим на двадцать лет. Он весь был облит, как глазурью, холодным липким потом. Рубашка промокла насквозь. Малявин мимолетно удивился, что его организм способен производить эту дрянь в таких количествах.

Он мог признаться, что ему плохо, и потребовать врача. Но отчего-то при мысли о враче представилось, что придет парень с серыми глазами, и будет он в белом халате, и сделает он Малявину укол, от которого тот не проснется. Кроме того, он уже ничего не соображал. В кабинете следователя попросил воды, выпил, закашлялся и долго не мог прийти в себя.

Он сумел ответить, что детскую одежду и заколки покупал для маленькой дочери своей подруги. Но на вопросах об имени подруги, о возрасте девочки и дне ее рождения посыпался окончательно. Давыдов стиснул челюсти у него на горле. Малявин дергался, но ничего не происходило – кроме того, что ему становилось все труднее дышать. Он из последних сил имитировал хладнокровие, хотя и ему самому было очевидно, что он никого не может обмануть.

Эти попытки высосали его досуха. Он начал заговариваться, и тут уже Давыдов с той же фальшивой озабоченностью спросил:

– Алексей Петрович, вы уверены, что вам доктор не нужен?

– Уверен! – истерически выкрикнул Малявин. Слово «доктор» показалось ему противным, как лакричный леденец. – Уверен, – повторил он уже спокойнее. – Скрипач должен был передать мне… груз.

– То есть мальчика? – уточнил Давыдов.

Малявин на миг запнулся, потому что никогда не думал о своих

Но посвящать в это следователя было, во-первых, глупо, а во-вторых, неуместно. Понять Малявина мог только такой же, как он.

– Да, мальчика…

– Как его зовут?

– Скрипача? Не знаю. Мы никогда не встречались.

– Мальчика!

– Я этим никогда не интересовался.

Чистая правда. Зачем ему знать имя? Роза пахнет розой, хоть розой назови ее, хоть нет. Вместо розы ему вдруг привиделась глумливая морда однорогой белой козы, сунувшаяся прямо в окно следовательского кабинета. Горизонтальные зрачки – как прорезь, в которую нужно опустить то ли монетку, то ли талон. Совсем недавно он это проделывал… Где же? Ах да, в больнице, с пропуском.

Морда приблизилась. В прямоугольники зрачков теперь можно было бы просунуть, как письмо в дверную щель, целую энциклопедию. «Энциклопедия жизни Алексея Малявина», – подумал он ни к селу ни к городу. Коза пахнет козой, хоть Машкой назови ее, хоть Зорькой. В кабинете невообразимо воняло зверем, и запах становился все сильнее. Неужели следователь не замечает? Или это от него и тащит?

– … слышите? Алексей Петрович!

Давыдов, прищурившись, озабоченно смотрел на него.

– Должен был передать, вы сказали. Но не передал?

– Нет. Я заболел. Написал ему, что все откладывается. Он согласился ждать неделю.

– Вы уже назначили место и время? – быстро и жадно спросил следователь. – Как произойдет передача?

Никакой он был не пес, а пиявка. Охотничья пиявка.

– Злой вы человек, – неожиданно пробормотал Малявин. – Ну что вам от меня нужно?

Он наклонился вперед и уткнул лицо в ладони. Изнеможение накрыло его, как снежная лавина. Под снегом не хватало воздуха. Он снова не мог продышаться.

– Где состоится передача? Во сколько? – Его грубо тряхнули за плечи. – Где? Во сколько?

– В воскресенье…

Лицо следователя заволокло пеленой. Он настойчиво спрашивал что-то, но в голову Малявина ввинтился тонкий металлический звон. Звон заглушил все звуки, заглушил даже усиливавшуюся боль в грудине, которая растеклась в спину и в шею, словно армия врага, хлынувшая в брошенный на разграбление город. Малявин помотал головой, пытаясь избавиться от омерзительного звука. Его охватила паника. Он пытался дышать, пытался крикнуть, что врач все-таки нужен, только пусть будет пожилой, опытный, а не эти… И врач наконец склонился над ним. Малявин на мгновение облегченно перевел дух, но заглянул врачу в лицо и увидел темно-желтую радужку с горизонтальным зрачком. Глаза были веселые, смеющиеся, и от этого Малявина охватил ужас, подобного которому он не испытывал никогда в жизни и даже не представлял, что человеческое сердце способно такое выдержать.

Оно и не выдержало.

Глава 8

Мальчики

Утром в воскресенье Кабан вошел после завтрака в камеру, оглядел пленников и ткнул в Симонцева пальцем:

– Ты! На выход.

Саня знал, что сегодня воскресенье, потому что так говорил календарь. Его записи понемногу обрастали подробностями. Все благодаря Илюшину, который ухитрился стащить в забое целую тетрадку – старую, пожелтевшую, с листами сухими и твердыми, как высохшие кленовые… И все же пригодную для записей. Вдвоем они продумали свою собственную тайнопись. Загогулина означала вечерний визит Кабана. Загогулина с точкой в центре – шмон. Перечеркнутая – не было ни шмона, ни Кабана. Тетрадные листы, испещренные закорючками, понемногу превращались в дневник.

Место для него отыскал, неожиданно, Рудной. Он отвинтил полую алюминиевую штангу, которая служила перилами для верхней койки, свернул календарь в трубку и сунул внутрь. Правда, чтобы что-то записать, приходилось каждый раз возиться с болтами, но Саня упорно и терпеливо заносил на тетрадные листы все, что казалось ему важным.

То есть абсолютно все. Даже то, что в доме появились мыши – три дня назад Кабан распорядился поставить ловушки и отчитал Чуму, который все сделал не так.

Недоумевая, Саня пошел за Кабаном.

Чума ждал наверху. В пальцах его болталась веревка. Присев на корточки – даже сидя он был вровень с мальчиком, – он затянул на его щиколотке крепкий узел.

– Это зачем? – тревожно спросил Саня.

Ему никто не ответил.

Подталкивая в спину, Чума вывел его в тамбур. Кабан принялся рыться в темном углу, заваленном шмотками, и мальчик напрягся, готовясь к любой неожиданности. Но того, что случилось, он не мог предвидеть.

В него полетела телогрейка – рваная, с торчащими грязными клочьями ваты.

– Накинь. А, на вот тебе еще…

Ему вручили калоши и перчатки: тканые, с синими пупырышками.

Саня понимал все меньше и меньше. Его что,поведут во двор?!

Кабан склонил голову набок, задумчиво оглядел его, хотел что-то сказать, но только махнул Чуме рукой:

– Давай, Стась, открывай.

Симонцева вывели наружу. Он стоял остолбенев, жадно вдыхая холодный осенний воздух. Китайка, свесившая ветки под тяжестью плодов почти до земли, походила на богато украшенный шатер. Он представил, что бежит, прячется под ней, как дети в сказке, и Кабан с Чумой не могут подобраться к нему…

– Топай, чего застрял!

Снова к свинарнику. Все происходило слишком быстро! Он не успевал перестроиться, не успевал даже мысленно подготовиться – к чему?.. Что задумал Кабан? Телогрейка внушала робкую надежду: вряд ли его утеплили, чтобы убить. И перчатки… Зачем перчатки?

Чума все это время только сердито сопел. Подойдя к сараю, Кабан распахнул дверь, сделал приглашающий жест ладонью:

– Ну, прошу! Сегодня твоя смена. А завтра – поглядим… Может, Геннадия к делу приспособим. Он вроде повыносливее. Верно, Стась?

– Да-а, Ди-и-ма!

В нос Симонцеву ударила знакомая ужасающая вонь.

Щелкнул выключатель, и под потолком загорелась лампочка. В ее свете мальчик увидел, что сарай намного больше, чем ему показалось в прошлый раз. Весь он был разделен перегородками наподобие комнат. Справа за кучей кирпичей был навален грудой садово-огородный инвентарь, по большей части сгнивший. Веерные грабли щетинились длинными ржавыми зубьями. Кабан извлек небольшую пластиковую лопату с деревянной ручкой и протянул мальчику.

– Это номер раз!

Из другого угла была вытащена тачка, грязная, в засохшей земле и навозе.

– Это номер два! – Кабан потер руки. – Ну, приступай! – И видя, что Саня стоит неподвижно, добавил: – Трудно, что ли, совместить одно с другим? Стасян, а ты чего морозишься? Выводи чушек. Обленились вы у меня…

Мимо Симонцева, хрюкая, пробежали свиньи. Он вошел в опустевший загон, изо всех сил пытаясь не дышать, и черпнул навоз лопатой.

* * *

«Раз ты с нашей колбасой познакомился, тебе и карты в руки», – сказал Кабан. Из чего Симонцев заключил, что обурокев свинарнике ему все-таки стало известно.

Проговорился ли Чума

Отчего именно после этого события Кабан решил привлечь мальчиков еще и к уборке свинарника? Этого Саня не в состоянии был понять.

– Кабан на то и Кабан, – философски сказал Гена. – Чего у него в котелке варится – хрен знает.

Но Илюшин, почистив свинарник, заключил, что все проще.

– Соседи уехали. Справа и слева тишина. Раньше кто-то мог подглядеть, как нас на поводке выгуливают, а теперь некому. Если кого-то случайно занесет, издалека веревку не разглядишь, тем более на ноге.

Теперь к дежурствам в забое добавился свинарник. Каждый день они вычищали навоз, вывозили на тележках за сарай, где Кабан организовал отстойник – в точности как советовал Генка, и даже соломой велел перестилать отходы, отчего Рудной так искренне радовался, что у Макара с Саней духу не хватило над ним подшучивать. Трудились поочередно. После двух часов с груженой тачкой спину ломило так, словно в нее воткнули кол. О том, чтобы вкалывать на следующий день, и речи не могло быть. Это понимал даже Кабан.

Симонцеву приходилось тяжелее всех. И Макар, и Рудной были физически сильнее. К тому же сказывалась разница в возрасте. И все же он готов был чистить свинарник хоть каждый день.

Это была почти что воля.

Погода все эти дни стояла прекрасная. Синева и золото, огромный прозрачный купол. Саня выходил на крыльцо – и захлебывался оттого, как много воздуха. Он пьянел с двух вздохов. Это было счастье – просто дышать свежим воздухом, пусть даже минуту спустя его заменяла навозная вонь.

Однажды он вышел из дома и оказался под дождем. Чума что-то ныл на крыльце, а Саня стоял под холодными живыми струями, пока телогрейка не вымокла насквозь. «Дурак! Намочил!» Чума дал ему оплеуху. Саня перенес наказание с полным безразличием.

Ему казалось, что все вокруг он видит впервые. Спускаясь с крыльца, он шел, как космонавт по незнакомой планете. Как исследователь нового мира, видевший прежде изображения и деревьев, и травы, но оказавшийся не готовым к реальной встрече. Потому что все было не так, как на картинках.

Трава жесткая и седая. Вдоль забора она выше. Из нее торчат мелкие желтые цветки на опушенных стебельках.

Яблоневые стволы покрыты морщинами.

Упавшие яблоки пахнут железом.

Земля пахнет землей.

Он впервые увидел со стороны их тюрьму. Небольшой покосившийся дом. Лысые окна без наличников, зато в решетках. Рубероид лохмотьями.

Несколько раз до него доносился шум проезжавшей машины. Саня вздрагивал, но продолжал делать свою работу как ни в чем не бывало. Нет смысла звать на помощь, это он уже хорошо понял. Никто не остановится им помочь. Он добьется лишь того, что его перестанут выпускать из подвала.

Свиней звали Белка и Стрелка. Саня так и не научился их различать и не был уверен, что сами братья это умеют. Поначалу свиньи казались ему чудовищами. Но понемногу у чудовищ стали проступать неожиданно милые черты.

Белесые ресницы. Огромные фигурные уши, похожие на морские раковины, выстланные внутри нежно-розовым, с перламутровой синевой. Умные глазки. Пятачки, слюнявые, как маслята. Саня был поражен, обнаружив, что у одной свиньи растет маленькая старушечья бородка. Когда животных отмыли из шланга, оказалось, что они не коричневые, а бело-розовые: бледное тело, покрытое волосками. Толстые, огромные, похожие на дирижабли, свиньи выбегали из загона грациозно, как балерины. И сразу плюхались в грязь. В грязи они барахтались с таким упоением, словно всю жизнь ждали этого мига. Свиньи были завораживающе отвратительны и настолько же прекрасны.

Он собирал для них яблоки. Падалицы было так много, что, когда он оборачивался, пройдя сад, за его спиной оказывалось не меньше, чем он собрал. Яблоки падали с быстрым стуком: тук-тук-тук! Словно просились, чтобы им открыли. Белка и Стрелка сжирали их молниеносно. Они быстро начали узнавать Симонцева и встречали его пугающе громким хрюканьем.

Постепенно мальчики собрали все яблоки. Оборвали и китайку, оказавшуюся, вопреки предсказаниям Рудного, на удивление сладкой. Чуме ничего не стоило дотянуться до тех веток, куда Саня не допрыгивал. Плоды остались только на верхушке и светились в утреннем сумраке, как елочная гирлянда.

С каждым днем становилось все холоднее. У Сани мерзли ноги в одном трико. В загоне от Белки и Стрелки поднимался пар, клубился над пятачками, будто внутри свиней топили печку.

К середине октября Чума добавил ему работы. Сначала Саня разбирал груду битых кирпичей, сваленных в углу. Затем в одном из закутков сарая Чуме зачем-то понадобилось вырыть яму. Земля здесь была каменистая, и Саня мучился, выбивая из нее комья лопатой.

– Зачем тебе это надо? – не выдержал он однажды. – Чего мы тут пашем, как рудокопы?

– Схрон! – важно ответил Чума.

– Чего?

– Дела-ай! – прикрикнул тот. – А то учить бу-уду!

На раскопки почти всегда ставили именно его. Саня заподозрил, что это месть за радио. В яме было холодно, но почему-то меньше воняло свиньями. Сначала Саня придумывал, что можно прокопать вглубь такую норку, в которой вообще не останется запаха, а потом стал изобретать подземный ход, который выходил бы прямо в их шахту.

По правде говоря, размышлять и копать одновременно было очень трудно. Раньше он считал, что люди, которые занимаются физическим трудом, могут думать о чем угодно. Голова-то свободна! На практике оказалось, что это не так. По крайней мере, его собственная голова была занята постоянной оценкой происходящего. Куда вонзить лопату? Как сильно нажать? Сколько земли подцепить? В какую сторону отбросить? Иногда на краю ямы показывался Чума. Снизу он казался великаном. Саня каждый раз боролся с собой, чтобы не швырнуть в него землей. К этому времени он уже навострился бросать точно куда задумано, так что и в поганое рыло Чумы попал бы, никаких сомнений.

Схрон они будут делать… Получается, Кабан – бандит? Людей грабит, а награбленное прячет по разным ямам? Ему вспомнилось, что Ваня Беленький, сдавший Макара братьям, – вор. Может, они потому и сошлись с Кабаном? Общее дело объединило.

Но про Беленького думать было скучно, а про Кабана противно, и Саня попытался снова прикинуть, куда надо копать, чтобы дорыть до камеры. Только ведь надо еще как-то пробурить дыру в полу…

Он отбросил наверх желтый камень, и навстречу ему из земляной стены выпал еще

Этот был большой, с сырную голову. В первый миг Саня даже так и подумал – ого, головка сыра, и его ничуть не удивило, что она хранилась в земле. Вдруг это какой-то древний способ доводить сыры до правильного вкуса…

Но с этим сыром от длительного хранения в земле произошло что-то неправильное. Дырки превратились в два больших симметричных отверстия. Находка выкатилась ему под ноги и лежала, ухмыляясь, словно злорадствуя, что никто ее не съест.

Ухмылка у нее оказалась совершенно человеческая. Собственно, она ибылачеловеческой.

Саня двинул ее мыском калоши – и наконец-то понял, что перед ним такое.

Он не заорал, но отпрыгнул и прижался к дальней стенке ямы. Сердце отбивало чечетку. Чума не появлялся. Саня заставил себя успокоиться и подошел к черепу.

Носовая впадина забилась землей. Чувствуя себя очень странно, он присел на корточки и очистил ее. Смахнул землю вокруг глаз. Череп все равно был грязный, но смотреть стал как-то осмысленнее.

Бывший человек лежал на дне ямы. Вернее, его часть. Это надо было как-то уместить в собственной голове. Саня вдруг резко ощутил, что у него под кожей тоже есть череп. Как раз такого же размера.

Он осторожно взвесил свою находку. Не слишком тяжелый… Макар, наверное, сумел бы точно определить вес. Саня принюхался, но пахло по-прежнему только землей и свинарником.

Надо было что-то делать. Обратно в стену череп пристроить не удалось: он вываливался. К тому же его сразу заметил бы Чума. В конце концов Саня выкопал небольшое углубление по длинной стороне ямы, положил череп туда и присыпал землей.

– Плохо, плоховато, – сказал сверху Чума. – Мало накопал, дура!

* * *

– Народ, я череп нашел, – сказал Саня, едва они остались в камере одни.

Две пары глаз впились в него.

– Коровий? – спросил Макар.

А вот Рудной молчал. Взгляд его скользнул в сторону, и только через несколько секунд Гена снова посмотрел на Симонцева.

– Человеческий, – чеканя слоги, сказал Саня. – Ген, а Ген…

Тот откликнулся неохотно:

– Ну чего?

– Тебе неинтересно?

– Мне очень интересно. – Макар недоуменно переводил взгляд с одного на другого. – Сань, расскажи.

– Яму копал в свинарнике. – Саня прислонился к двери и сложил руки на груди. – Он прямо мне под ноги выпал. Небольшой такой, желтый. Ген, мне кажется или для тебя это не сюрприз? Я вот чуть не обделался.

– Ну, я-то его не видал, – возразил Рудной.

– Ага. Но ты ни разу не удивился, когда я про череп сказал.

Макар вопросительно уставился на Гену.

Тот вздохнул, слез с койки, одернул футболку и молча пошел в туалет. Оттуда долго журчало, потом лилась вода… Илюшин однажды обмолвился, что ему пришлось приучать Рудного мыть руки после туалета. «Естественной потребности в этом у него не было», – ухмыляясь, сказал Макар.

Наконец Генка выполз наружу.

– Когда меня притащили, здесь был парень, – сказал он и надолго замолчал.

Саня уже ждал чего-то подобного, но все равно, произнесенное вслух, это подействовало на него, как тычок под ребра. Илюшин вытаращил глаза.

– Парень? Что за парень?

– Не знаю. Он избитый был сильно. – Гена впервые не прибег к эвфемизму. – Говорил еле-еле. И говорить-то не хотел. – После долгой паузы он добавил: – У него челюсть была сломана. Пробормотал только, что Андреем зовут, и, короче, все.

– Все – это что? – напряженно спросил Макар.

Он побледнел и выглядел не на шутку испуганным.

Рудной шмыгнул носом.

– Он, это, три дня всего здесь провел. На Чуму кидался просто. Хуже собаки. Какие, блин, загадочки… Крыл его по матери, как этого… Кабана тоже материл. Я вообще не въезжал, чего происходит, у меня отходняки были, но Кабан и Чума на меня особо внимания не обращали. Типа, пожрал – и ладно. Они с этим Андреем пытались разобраться. На третий день пришли вдвоем, вытащили его под руки, и все. Больше не видел я его. Да и чего… Понятно было, что не лечить они его повезли.

– Почему раньше не рассказывал? – спросил Саня.

– Чего зря трепать… Это вам не Чумное гонево.

– Этот парень больше ничего не говорил, кроме имени? – выдавил Макар.

– Не-а. Да я не лез к нему особо, если уж так-то. Чего лезть… Он сам понимал, к чему идет.

В камере воцарилось молчание.

Саню вдруг осенило.

– Слушайте, не сходится. – Он шагнул на середину комнаты и обвел их взглядом. – По срокам не сходится!

Он испытал такое облегчение, словно своими глазами увидел, как неизвестного парня Кабан пихает в машину, а потом выкидывает где-то на окраине города – избитого, переломанного, но несомненноживого. Потому что они сдались, два упыря, они спасовали перед подростком, который крыл их по матери и отказывался потакать больному ублюдку.

– Что не сходится? – вяло спросил Гена.

– Череп, который я нашел… Он гладкий весь. Давно в земле лежит. А ты, Ген, здесь сколько – полтора года, получается, даже меньше? За такое время тела не истлевают, я в книге читал!

Гена и Макар обменялись взглядами, и ликование Сани мгновенно стихло.

– Что? – спросил он. – Что не так?

Генка еще раз шмыгнул носом и сказал:

– Свинарник.

Макар объяснил, что свиньи объедают тела и, говорят, даже целого человека могут сожрать дочиста, с костями, – хотя тогда Саня и черепа бы не нашел, значит, все-таки это вранье. Собственно, Симонцев и сам об этом знал. Просто как-то не догадался совместить одно с другим.

– Значит, все-таки сходится. – Он сел прямо на ковер и стал бессмысленно водить пальцем по истершемуся рисунку. – Тогда все нормально со сроками.

И тут ворвался Чума со своими загадочками.

* * *

Когда Саня вернулся копать яму, череп исчез. Кто его унес, он так и не узнал. Это было не так уж важно.

Он впервые за все это время с отчетливой ясностью осознал, что может никогда не выйти отсюда.

Совсем никогда.

Совсем-совсем.

Какие-то другие мальчики будут жить, смеяться, кататься на скейтах, бренчать на гитаре, выбирать новые кроссовки…

А он здесь умрет.

У него почему-то не было сомнений, что из них троих может спастись только Илюшин – несомненно, гораздо лучше подготовленный со всех сторон к этой жизни. Илюшин, способный договориться даже с Кабаном. Потерявший семью, намыкавшийся по приютам, тщетно искавший родного отца, прибившийся к ворам – и в конце концов попавший в лапы к Чуме. Симонцев улавливал, что Макара отличает от них с Генкой сверхъестественная приспособляемость. Илюшин как будто везде был своим. И в то же время чужим настолько, что…

Дальше Саня почему-то додумать не мог.

Мальчика, который попал

Он не хотел об этом думать. Но мысли катились сами, словно камни с горы, и ни замедлить, ни остановить обвал он не мог.

На некоторое время Симонцева отвлекла аптечка.

Кабан открыл им доступ в ванную комнату наверху. Естественно, не для того, чтобы они там мылись. Чума отчего-то стал небрежен в уборке. В один прекрасный день Кабан обнаружил в раковине двух тараканов, и это стало последней каплей.

Ни в одном знакомом доме Саня не видел такого бардака, как у братьев. Это был именно холостяцкий быт с поправкой на то, что Кабан не имел даже минимальной привычки к самообслуживанию. Однако, расшвыривая вещи, бросая грязную посуду, вытираясь постельным бельем и разве что в шторы не сморкаясь, он требовал от остальных поддерживать неукоснительный порядок. Стандарты чистоты у Кабана были высоки. Выпавший волосок мог привести его в бешенство. Боже упаси, если мысы калош смотрели в разные стороны. Входя, он первым делом принюхивался – не воняет ли в доме навозом. От этого была и польза: после дежурства в свинарнике Чума разрешал мальчикам мыться сколько влезет.

Из «верхней» ванной комнаты Кабан убрал все острые предметы. Ни ножниц, ни бритвы… Припрятал даже фен. «Боится, что удавим его брательника проводом», – с мрачным удовлетворением думал Саня.

Чего на самом деле опасался Кабан, он не знал. Ни один из них не смог бы справиться с Чумой, будь у них хоть три фена и десяток маникюрных ножниц.

Три месяца назад Симонцев, допусти его в ванную, исследовал бы новое пространство с опаской. Симонцев нынешний действовал с ловкостью хорька и бесстрашием росомахи. Он пользовался каждой безнадзорной секундой. Стоило Чуме отвернуться – и Саня обшаривал полки, рыскал под ванной, обнюхивал углы.

Зеркала в ванной не было. Бреясь, Кабан ставил переносное на подоконник и скреб щетину опасной бритвой. У Чумы по какой-то причине на лице почти не росли волосы, кроме редких пучков. Вместо зеркала к стене над раковиной была приклеена скотчем истертая картинка из календаря с тремя котятами. Первый недоуменно таращил глазки, второй скептически щурился, третий кусал ручку корзинки. Котята были до того похожи на них с Генкой и Макаром, что Саня, впервые увидев картинку, неудержимо расхохотался.

Раковина, сама ванна, пустое пыльное пространство под ней, бак для белья, доска для стирки, четыре таза, развешанных по стенам… Глубокий выдвижной ящик под раковиной оказался заперт. Саня обнюхал его со всех сторон, дергал и расшатывал… Бесполезно.

Илюшин, услышав об этом, рассмеялся. «Ящик? Заперт? Ох, непреодолимое препятствие! Что же делать, котята?» Почти неделя ушла на то, чтобы стащить подходящий инструмент. В конце концов Рудной на уборке выгреб из-под шкафа канцелярскую скрепку. Полдня Макар обучал обоих пользоваться ею как отмычкой. Зато Саня со второй попытки отпер простенький замок, пока Чума лопал на кухне.

Ящик оказался забит лекарствами. Здесь царил такой же бардак, как и во всем доме. Некоторые лекарства Симонцев знал – аспирин, но-шпу… Но часть его озадачила. Наклейки с них были содраны, и пузырьки подписаны от руки.

– «Синее», «сопли», «семена», «волдырь», – перечислил он, вернувшись в шахту. – Это названия такие. Там много подобного, я не все запомнил.

– Ну, сопли – это от насморка, волдырь – от ожогов, наверное…

– Таблетки – от ожогов? – засомневался Симонцев. – А наклейка зачем отодрана? Нет, здесь что-то другое.

Они перебрали способы практического использования своего открытия. Доступ к препаратам, на первый взгляд, давал многое. Именно в ящике хранились разложенные на неделю лекарства Чумы, утренние и вечерние. Саня в жизни не видел, чтобы человек за раз пил столько таблеток. Одной такой порции хватило бы позавтракать.

– Эх, было б там снотворное…

– Может, и есть, – сказал Илюшин. – Просто зашифровано. Блин, у Кабана, сто пудов, колеса должны быть.

Отмычку припрятали, чтобы не потерялась. Илюшин предлагал хранить ее в шахте, но Саня придумал способ лучше. Он осторожно зацепил уголок календаря, когда Чума не смотрел, приподнял, уложил скрепку в трещину и снова приклеил. Скрепка держалась, и ее не было видно.

Идею признали гениальной. Шахту Кабан регулярно обыскивал. Обыскивать собственный дом ему бы и в голову не пришло.

– Жалко, подвальные двери так не открыть, – сказал Саня.

Втайне он надеялся, что Макар его опровергнет. Но Илюшин подтвердил, что от скрепки здесь проку нет.

Три двери. Три замка. Три ключа у Чумы. На ночь Кабан задвигал наружный засов, так что нечего было и думать обойтись одной несчастной скрепкой. К тому же пользоваться ею надо было очень осторожно. Сломайся она – и вряд ли им повезет найти другую.

За суетой вокруг ящика Саня немного отвлекся от своей жуткой находки. Но череп не исчез. Он тихо скалился где-то на окраине его мыслей. К яме Симонцева больше не подпускали, и он гадал, связано ли это с черепом или с тем, что он выкопал достаточно.

Что еще он мог там найти?

Сколько человек прошло через шахтудоэтого Андрея?

Странное дело: ведь все они знали, что Чума способен забить их до смерти. Но найденные останки придали этому знанию оттенок неотвратимости.

* * *

Снилось поле. Трава, в которой сновали дети, как полевые мышата. Во сне он был то ли воспитателем, то ли невидимой фигурой, смотревшей со стороны и немного сверху. Дети из явных малышей, детсадовцев незаметно превратились в школьников. Наконец он узнал в одном из них своего соседа по парте Валю Анкудинова.

Валя что-то искал в траве.

Саня подошел к нему и тоже стал искать, раздвигая руками траву. Спросил, не потерял ли Валя часы? Или деньги выпали? Анкудинов не отвечал. Воздух звенел от детского крика, Анкудинов все шарил в траве, Саня сел, чувствуя себя беспомощным и незначительным, и кто-то строго сделал ему замечание, что он не на своем месте. Наконец Валя обернулся к нему, протягивая желтый мяч, сдувшийся по бокам. Саня подставил ладони – и осознал, что Валя дает ему череп. «Твой? – серьезно и строго спросил Анкудинов. – Твой, твой. Бери! Мы давно тебя ищем». Саня попытался закричать, что это неправда, и увидел, как череп задвигал нижней челюстью.

* * *

О своих кошмарах он никому не рассказывал. Он вообще стал меньше говорить. Провал с радиоприемником, унижение в свинарнике, найденный череп – все это валилось и валилось на него. А еще – выход на улицу, как на

С каждым разом это давалось ему все мучительнее.

За спиной оставались деревья. Трава. Запах дыма. Опавшие листья.

Оставалась жизнь, настоящая жизнь.

А он возвращался в царство Чумы.

Иногда ему казалось, что он смотрит страшное кино со своим двойником в главной роли. А с настоящим Саней ничего подобного происходить не может.

Настоящий был где-то не здесь.

Вдобавок ко всему Чума начал портиться. Он спускался к ним по утрам вареный, на окрики брата реагировал заторможенно, зато к обеду разгонялся до сверхзвуковых скоростей. Бегал, орал, швырялся кастрюлями… И все плел и плел свои узлы без остановки.

Но главное – свирепел на глазах. Что угодно могло вывести его из себя. Загадочки становились все бредовее – из последних трех они, как ни пытались, не смогли отгадать ни одной. Генка упорно лез со своими однообразными идиотскими идеями и однажды нарвался: Чума двинул ему в челюсть и выбил зуб. Зуб Генка вытащил двумя пальцами, отплевывая кровавую слюну, сплел из ниток подобие мешочка и повесил выбитый зуб на шею, как ладанку. «Ну, тварь… Подавится он у меня моими зубами».

* * *

Саня стирал белье, ощущая, как кисти вываливаются из огромных перчаток. «Усох я, что ли?» – подумал он. Чума ходил вокруг и косил налитым кровью глазом. Симонцев только теперь обратил внимание, каким одутловатым тот стал. Щеки разбухли вдвое. Весь Чума был как будто слеплен из комковатой манной каши. Оживший манный снеговик.

Снеговик переваливался, топал, ухал, разил кислятиной и причмокивал.

– Плохо стираешь! – недовольно выкрикнул он прямо над ухом у Сани. Мальчик даже не дернулся. – Плоховато! Дурачок, руки-крюки, морда ящиком!

«На себя посмотри», – мысленно сказал Саня.

– Чего молчишь? Гни-ида! Дура, отвечай!

– Стасик, я стараюсь.

– Врешь! Паршивая пакость! Раз-два-три-четыре-пять, вышел зайчик погулять – кто такой?

– Покойник, – не задумываясь отозвался Саня.

Он ни на секунду не прекращал своего занятия. Два раза постирать, потом отжать – это самое трудное, у него от отжимания уже плечи ломило, а может, и от чистки свинарника…

Чума взвизгнул.

– Это ты покойник! Дурацкие какие слова говоришь! Убью тебя, гвоздь вколочу прямо в ухо! Молоточком – тюк!

– Убьешь, убьешь, – равнодушно согласился Саня.

Чума замолчал. Мальчику следовало бы насторожиться. Но он просто наслаждался тишиной, в которой сопела и хлюпала одна лишь простыня. Постоянное словоизвержение Чумы изматывало так, словно каждое слово шмякалось Сане на макушку ледяной каплей, как в известной китайской пытке.

Он поменял воду, отполоскал простыни, и в этот момент Чума внятно проговорил:

– А тебя мамка твоя не ищет, ясно? Позабыла тебя она.

Саня замер.

– Моя мамочка меня всегда любила, – похвастался Чума. – Подарочки мне носит мама моя. Хоро-о-шая! Большая! Обнимает меня, вареньем кормит с ложки! Кры-жо-вен-ное! – с удовольствием выговорил он. – А твоя мамка тебя сюда отправила. Уронила дурачка! Уронила!

Саня поднял на него взгляд. Руки его скрутили простыню с такой силой, что вода полилась струей.

– Это ты меня похитил, – с тихой ненавистью проговорил он. – А моя мама меня как раз ищет.

Чума захихикал.

– Никто тебя не ищет! – В голосе его звучала глубокая убежденность. – Кому-у ты нужен? Некрасивый ты! Тощий! Ду-ура дурная! Загадочки не умеешь! Стираешь плохо!

– Маме я нужен, – с тем же тихим упрямством сказал Саня.

Это было очень важно: что он нужен маме. Что его не бросили здесь навсегда. Чума не смел у него отбирать эту веру. Не смел мести своим помойным языком про Саниных родителей.

Но мама ведь и правда давно ему не снилась. А когда все-таки приходила в снах, была совсем не похожа на себя настоящую. Иногда Саня пытался вызвать ее образ – и с ужасом понимал, что помнит лишь какие-то детали: кулон, вышивку на юбке, длинные сережки с эмалью, флакончик ее духов… Но не саму маму целиком.

– Мама меня ищет, – повторил он.

Чума осклабился. Может, он и терял понемногу связь с реальностью, но это не помешало ему понять, что попал в больное место.

– Никто тебя не ищет, – уверенно сказал он. – Только хороших ищут! А ты плоховатый. Слаба-ак!

Саня бросил наполовину отжатое белье обратно в таз. Его охватило упоение человека, которому нечего терять.

– Меня ищут и найдут, – отчеканил он. – А тебя отправят в дурку!

В следующий миг он уже валялся в углу. Сверху его накрыло тазом. Чума распялил пасть и выл как пароходный гудок, а Саня лежал под тазом, с которого на него капала вода, и думал, что хорошо бы вообще не выбираться из-под него.

* * *

Неделя выдалась тяжелой. Чума толкал его, лягал, щипал – и с ухмылочкой наблюдал, как мальчик отреагирует. Тело Симонцева превратилось в карту островов, преимущественно лиловых. Правое предплечье покрылось сплошным синяком, потому что Чума, когда он заново полоскал в тазу белье, подкрался, схватил его за руку и дернул вверх. На пол полетели и Симонцев, и таз, и мокрый пододеяльник. «Расплескал, дура!» – крикнул Чума и влепил ему оплеуху.

Но и тогда Саня молчал. Он держал язык за зубами, когда его оттаскали за ухо и когда натыкали лицом в разлитую воду, вонявшую стиральным порошком. Его трясло от ненависти, но он больше не огрызался.

– Повезло, – сказал Макар, изучив его синюшное предплечье. – Мог бы руку выдернуть из сустава. Больно – жуть.

– Мне и так больно.

– Это еще не боль. Вот когда мне…

Он дотронулся до шрама под бровью и замолчал.

Симонцев тысячу раз проклял свою несдержанность. За мимолетное торжество над врагом он расплачивался каждый день. Чума так свирепствовал, что его стал осаживать даже Кабан.

Саня и не представлял, что можно кого-то ненавидеть с такой силой.

Он стал ловить себя на странных провалах. Только что они трепались с Макаром – и вдруг он лежит на койке и слушает негромкое посвистывание. Илюшин свистел как дрозд. Или, может, иволга. Саня не разбирался в птичьих голосах. Минуты комкались, и эти комки проваливались в невидимые лузы.

Все переставало быть таким, как должно быть.

И время.

И Чума.

И он сам.

Даже Генка менялся: покрылся какими-то шишками, напоминающими древесные наросты, и сутки провалялся в постели с жаром, пока Илюшин не убедил Кабана выдать ему антибиотики. На лекарствах Генка пошел на поправку. Заодно перестал расчесывать кожу.

Макар – и тот стал меньше Макаром, чем обычно. Он осунулся, почти перестал отпускать свои шуточки, все больше посвистывал. Рудной, почему-то убежденный, что свистеть

И постоянно невдалеке маячил череп. Пустые черные глазницы не отрывались от Симонцева. Вот кто был настоящим зрителем этого фильма. Ночь за ночью Сане снилось, что он сбегает от Чумы, попадает в незнакомый двор, а там подростки играют в футбол его собственной мертвой головой, пока череп, посмеиваясь, глазеет с трибуны.

Скидывая в тачку свиной навоз, Симонцев смотрел на Белку со Стрелкой и пытался понять, они съели тело Андрея или нет. Может быть, это были другие свиньи. А тех, других, съели Чума с Кабаном.

Когда в следующий раз Кабан принес на ужин сосиски и мальчик увидел розовую сочную мякоть, его едва не вывернуло. Ничего не объясняя, он отдал их Генке с Макаром.

Череп одобрительно кивнул.

* * *

День стоял торжественный и тихий, как опустевшая после праздничного богослужения церковь. Саню иногда приводила в храм бабушка. Под высоким куполом собиралось солнце. Свет по церкви распространялся необычно: где-то все сияет, а рядом – полумрак.

Чума сегодня присмирел. Не наградил Саню подзатыльником при встрече. Не пихнул его в ребра на лестнице. Даже не гундел, лишь иногда беспричинно посмеивался.

К этому времени мальчик успел выучить, что ничего беспричинного у Чумы не случается. Будь он в нормальном состоянии, непременно сказал бы себе, что надо докопаться до истоков хорошего настроения урода. Но он был так измотан – болью, усталостью, голодом, страхом, кошмарами, – что ни о чем не задумался. Воспринял эту передышку как подарок небес.

Тем более наверху ему распахнул объятия прозрачный день излета осени.

Октябрь подходил к концу. Листья осыпались. Любимая Санина китайка тоже. Но крошечные яблочки на ее верхушке горели все ярче. Они наполнялись малиновым, совершенно не яблочным цветом и с каждым днем все меньше напоминали земные плоды.

Саня собрал падалицу. Покормил и почистил Белку и Стрелку. Они тыкались в его руки и хрюкали. Мальчик почесывал их за ушами, и эта минута наедине со свиньями была одной из маленьких радостей его дня.

«Я тоже так чесал», – беззвучно сказал череп.

«Не ври, – отозвался Саня. – Ты сразу отказался играть в их проклятые игры. Тебя сюда не пускали».

– С ке-ем говори-ишь? – подозрительно спросил Чума у него за спиной.

Саня поднял на него непонимающий взгляд.

– А… С Белкой и Стрелкой.

Тот ему, кажется, не поверил.

Но сегодня Чума даже не слишком нагружал мальчика работой и не приставал с гоневом. Саня немного воспрял. Сквозь кокон оцепенения, все плотнее окутывавший его с каждым днем, пробилась мысль, что темный период должен наконец смениться светлым. «А еще свинки меня любят», – с чувством, похожим на радость, подумал он.

Ему уже досталось больше, чем он способен был вынести, не повредившись окончательно. Но этого мальчик не знал.

Он чистил морковь над газетой. Овощечистку Саня так и не освоил, поэтому скреб плотное морковкино тело тупым ножом. Яблоню из кухонного окна видно не было, но он представлял, как она раскинула ветви прямо перед домом. Плоды – точно новогодние шары. А когда раскусываешь яблочко, оно и внутри красно-розовое. Похоже на незрелую сливу, только в сто раз вкуснее.

Эти мысленные картинки его успокаивали.

Поэтому, когда сзади раздались шаги Чумы, он даже не обернулся.

Чума хихикал и чем-то стучал.

– Бум! Бум! – повторял он. – Бум! Бум!

Что-то действительно негромко бумкало за спиной. Саня опустил чистую морковку в миску с водой и бросил взгляд назад.

Увиденное заставило его вскрикнуть и отпрыгнуть.

Из сжатого кулака Чумы свисала дохлая крыса. Позвоночник ее был перебит мышеловкой. Крыса успела окоченеть. Шерсть ее, покрытая кровью, свалялась, и она стала похожа на очень плохую игрушечную копию живой крысы, которую изваляли в краске. Дешевую игрушку, китайское барахло.

Чума равномерно опускал крысу вниз, и голова ее ударялась о столешницу. Бум! Бум!

Саню охватило отвращение, смешанное с жалостью. Крыса была омерзительна. Ее было ужасно жалко, почти до слез. Она попалась в одну из ловушек Кабана, и хорошо, если смерть ее была мгновенной. А теперь ее трупом играл слабоумный великан. «Подходящая игрушка для этой мрази», – подумал он.

А затем наконец осознал, что ему показывают.

– Бум! Бум! Загадочка хороша! Пусти на крылечко! – выкрикивал Чума и лупил дохлой крысой о столешницу все сильнее и сильнее. – Пустили дурачка на крылечко! Хвать его за ногу! Ать-хвать! Дурачок в мешке прогулялся на башке!

Саня смотрел на изуродованную дохлую крысу и понимал, что это он сам. Это над ним смеялся Чума. Он ждал этой минуты все утро и дождался. Глядя на вытянувшееся лицо мальчика, Чума скалил зубы, хватался за живот и искренне, от души хохотал.

пустили дурачка на крылечко вниз головой

Тихо, тихо, сказал себе Симонцев, это просто дохлая крыса, стой спокойно, можешь даже улыбнуться, это ведь и правда хорошая шутка, Чума наконец-то смешно пошутил. Он попробовал растянуть губы, но лицо словно заморозили. Симонцев ощущал только дрожь в подбородке. В отчаянной попытке сохранить бесстрастие он мысленно спросил, как действовал бы Макар. Но вместо Макара на него взглянул, осклабившись, незнакомый парень. «Я бы плюнул этой твари в морду и умер с достоинством, – холодно сказал он. – Чума прав. Ты крыса».

– Заткнись, заткнись, – простонал Симонцев.

Чума на мгновение замолчал. Но не кинулся на мальчика с кулаками, а неожиданно поднял крысу выше и поднес трупик к его лицу. Крыса крутанулась вокруг своей оси и остекленевшими глазками уставилась на Саню. Лицо Чумы приобрело поразительное выражение – хитрое, вдохновенное и жестокое. Он вытянул губы и просюсюкал:

– Если вы миня слысыте! Если вы миня слысыте!

Чума паясничал, выгибался, покачивал бедрами и не переставал пищать, передразнивая Симонцева. Крыса болталась перед ним, точно микрофон, губы Чумы почти прижимались к ее шерсти, и в горле мальчика встал тошнотворный ком.

Крыса снова крутанулась и подмигнула ему.

В следующий миг ком растаял бесследно. А вместе с ним и корка оцепенения.

Он шагнул навстречу Чуме, размахнулся и со всей силы ударил его маленьким ножом, который до сих пор сжимал в руке. И еще раз, и еще.

Нож пробил желтую футболку с усатым водопроводчиком Марио, пробил толстую кожу и что-то под кожей – по крайней мере, Саня надеялся на это. Рука его работала будто строчащая игла в швейной машинке. Он успел ударить то ли пять, то ли шесть раз, прежде чем его оглушило чудовищным ревом.

Чума отшвырнул его, как котенка, и выдернул нож из раны. Левый бок заливала кровь. Но, к изумлению мальчика, великан, испуганно

Оглушенный Саня полусидел у плиты, и ему в лицо скалилась с обеденного стола мертвая крыса.

Комната то и дело накренялась, точно палуба тонущего корабля. И стол, и шкафчики, и дохлый зверек – все проваливалось в темную волну, а затем возвращалось. На какое-то время исчез и Чума. В следующий раз он выплыл прямо перед глазами Сани. Его жирную грудь и бока перетягивали бинты наподобие пулеметной ленты. Полотенце, которое Чума примотал к себе, набухло от крови.

– Ка-азел, – злобно протянул Чума. – Га-адина глупая! Одежду испортил! Все Диме расскажу!

Перекосившись, он прижал ладонь к полотенцу и рассмотрел свои пальцы, испачканные в крови.

– Уроков ма-ало тебе! Мало? Будет много-много! Много-много! Больше еще! Завались! Завали хлебало, понял?

Он вскочил, затопал ногами, так что затряслась вся комната, и принялся выкрикивать: «Завали! Завали хлебало! Завалили Пузыря!» Симонцева снова накрыло волной, понесло в темноту.

Он пришел в себя от холода. Чума нес его через двор, перекинув через плечо, как барана.

Саня задергался и обнаружил, что руки и ноги у него связаны. Пинком открыв дверь в сарай, Чума согнулся и вошел внутрь. Но направился он не к свиньям, а в противоположный угол.

Тот, где Саня копал яму.

Истина явилась ему вспышкой озарения. Это был не схрон. С самого начала, с первого дня, как он взял в руки лопату, это была могила. Для него? Или для того, кто первым вывел бы Чуму из себя? Он не знал, но это и не имело значения.

Сейчас его убьют и закопают здесь. Его кости найдет следующая жертва. Может быть, Макар. Может быть, Генка. Или кто-то другой.

Липкий холод пробрал его до костей. Саня судорожно попытался представить, что именно Чума сделает с ним. Задушит? Сломает шею? Будет мучить, пытать? Он извивался как червяк, но веревка только крепче впивалась в руки.

Чума аккуратно положил его на край ямы. Щиколотки стягивала веревка, и Саня не мог ни встать, ни сесть. В загоне беспокойно захрюкали Белка и Стрелка.

– Уро-ок! – сказал Чума, возвышаясь над ним, и ткнул в мальчика пальцем. Он был в клетчатой рубахе Кабана, которая не сходилась на его брюхе. – Урочек! У дурачка хлеба-ало не зава-алено! Завалить пора! Завалить!

– Свое хлебало завали!

Саня обрушил на Чуму все матерные ругательства, которые знал. Ему было жутко, так жутко, что даже мат не помогал.

Чума обозлился. Но впервые на памяти Сани он держал себя в руках. Скривившись от боли в боку, он присел и склонился над мальчиком.

– Завалить! – негромко сказал Чума, будто самому себе.

И мечтательно улыбнулся.

Саня Симонцев не видел ничего страшнее этой улыбки. Он хотел закричать, но Чума тихонько толкнул его в плечо, и мальчик, поперхнувшись воплем, покатился на дно ямы.

Внизу было невыносимо холодно. Чума возвышался на краю могилы, за ним стоял серый воздух, из которого кто-то смотрел на Саню – бесстрастно, как на незнакомого покойника.

– Я живой, – пересохшими губами проговорил мальчик, враз поняв, что сейчас произойдет. – Я живой!

Чума, не ответив, отошел.

Вернулся он с лопатой.

Первый ком земли упал рядом. Земля брызнула, ударила Саню в лицо. Он до крови прикусил губу. Второй попал ему на ноги. Третий, четвертый, пятый…

Когда земля покрыла его равномерным слоем, мальчик закричал.

Он орал, извивался, пытаясь отползти в сторону, и все это время в нем жила безумная надежда, что Чума просто издевается. Что он так шутит.

Что он не станет закапывать его заживо.

Чума работал молча, с неутомимой оголтелостью. Он стащил рубаху и отшвырнул в сторону. Брюхо болталось, как мешок, в такт его движениям. До мальчика доносился звук, с которым лопата входила в землю, затем негромкое чавканье, когда Чума поднимал ее, и наконец влажная россыпь падала на него, разбиваясь и разлетаясь в стороны. Земля летела ему в глаза и в уши. Он мотал головой, он ухитрился отползти к дальней стенке ямы…

Но это не помогло.

Его неумолимо погребало под слоем земли.

Чума начал бормотать. «Урок, – тянул он, – образование получит… Ученье – свет, а неученье – тьма… Дела-делишки! А чего? Человеком станет. Че-ло-ве-ком!»

– Перестань! – заорал Саня, не выдержав. У него вырвался сиплый крик – он сорвал горло. – Прекрати!

Новая порция земли.

Мертвый мальчик вышел из-за спины Чумы и присел на край ямы. Он был кареглазый, веснушчатый, с выгоревшими на солнце русыми волосами. В глазах его мелькнуло сочувствие.

– Сейчас начнешь плакать и маму звать, – сказал он. – Точно тебе говорю. Я звал. А ведь у меня и мамы-то не было.

Тогда Саня Симонцев – то, что от него осталось и еще могло принимать решения, – закрыл глаза, замолчал и больше не издал ни звука.

Первым ушло тепло. Он окоченел. Не осталось ни единой клетки, которую не пронизал бы холод.

Вторым – движение. Сначала он еще ворочался и извивался, сбрасывая с себя ужасный груз. Но Чума трудился без устали. Яма заполнялась землей, и в конце концов Саня согнулся, как младенец, и закрыл голову руками. Тело стискивало все сильнее, словно он попал в жернова. Он чувствовал, что грудь больше не поднимается, когда он пытается вдохнуть. Его расплющило. Земля давила со всех сторон, даже на веки; земля вжимала ему глаза в глазницы, и в ушах его стоял уже не голос Чумы, а шум земли.

Он впервые в жизни с небывалой остротой ощутил ход крови в собственных жилах. Сердцу было все труднее толкать ее. Наконец кровь почти остановилась.

Затем исчез воздух. Он хотел сделать вдох – и не мог. В горле, в носу, в легких стояла земля. Тело его растворилось в земле, слилось с землей, стало могилой, корнями, камешками, чужими костями. Сохранились только дикие предсмертные вспышки рассудка, словно дрожание нити накаливания в перегорающей лампочке.

В этих вспышках его как током било осознание, что он не может умереть. Это немыслимо. Он сам и его тело – худое, избитое, с парой сломанных ребер и свежим кровоподтеком на спине – не могут просто исчезнуть, так не бывает, никакой смерти для него нет…

Четвертым закончилось время. Он не знал, как долго лежит в могиле – минуту или вечность. Да и что такое – он? Тело его исчезло. Тонкая, пульсирующая, неумолимо гаснущая нить сознания в последней вспышке явила истину: смерть есть. Он

Некоторое время плоть еще боролась в конвульсиях за глоток воздуха.

А затем жизнь ушла совсем, и мальчик, которого звали Саней Симонцевым, умер.

Глава 9

Сыщики

Над поселком поработал хороший ландшафтный дизайнер. Сине-зеленый можжевельник выступал торжественным фоном для ярко-малиновых кустов бересклета. Вдоль дорожек шелестели густые золотистые колосья. Даже Бабкин, ничего не понимавший в садоводстве, видел, что вокруг него из растений создано пространство со своей структурой, цветовыми и графическими решениями.

Поселок дремал, тихий, прекрасный и даже чуточку недостоверный в своем великолепии. Как декорация до начала спектакля. Не хватало людей, чтобы оживить его, – было еще слишком рано. Когда они свернули к пруду, с воды взлетели утки. Провожая их взглядом, Сергей подумал, что неплохо было бы жить в таком месте. Гулять по дорожкам среди опадающих кленов. Подкармливать уток.

Гадать, кто из соседей – серийный убийца.

Возле одноэтажного кирпичного коттеджа были припаркованы три машины. Сергей встал на обочине, заглушил мотор и пошел к дому, не дожидаясь Илюшина.

Давыдов, голубоватый от усталости, сидел на ступеньках крыльца и курил. Его группа работала здесь всю ночь.

Бабкин сел рядом.

– Уморил ты его, значит, – проговорил он.

Давыдов отшвырнул сигарету.

– Четко ушел, сволочь. Забормотал про козу и завалился, а я ему еще сердечно-легочную реанимацию делал до приезда скорой… Неудачно получилось. Он бы у меня запел соловьем.

Подошел Макар. Даже он в тусклом утреннем свете выглядел болезненно.

– Надо было еще в машине его колоть, – с сожалением сказал Давыдов. – Побоялся пережать.

– Малявин уже перевел оплату? – спросил Илюшин.

Он рукавом обмахнул скамейку и сел.

– Половину, да. Криптовалютой. Отследить движение невозможно. – Давыдов с силой потер ладонями лицо и вдруг широко зевнул. – Извиняюсь. Ночка выдалась та еще. Ребятки мои молодцы, хорошо сработали. – Он кивнул на пожилого криминалиста, укладывавшего в багажник объемный кейс.

Неподалеку сидел на корточках небритый парень с сигаретой. Рядом с ним шевелил огромными ушами длинноногий пес с янтарными глазами, похожий на очень худую овчарку.

– Я смотрю, ты всю королевскую рать созвал, – сказал Бабкин, покосившись на кинолога.

– Если бы мы тут ничего не отыскали, я бы уже летел впереди собственного визга, – флегматично отозвался следователь. – Как тебе известно, большой шаг вперед есть качественный пендель под зад.

– Кто их в итоге нашел?

– Бруно. – Давыдов кивнул на собаку. – Сначала я впустил криминалистов. Они прошли с щупом, потом с георадаром. Щуп ничего не показал. А радаром в структуре грунта выявили два пустотных пространства. Оба – на глубине больше трех с половиной метров. Я попросил привезти собаку, и она привела к третьему телу. Малявину не хватило места на его кладбище, так он зарыл его отдельно.

Бабкин запрокинул голову и посмотрел на уток, которые возвращались на пруд. Понемногу прояснялось. Скоро вокруг начнут ходить любопытные соседи.

– Расскажи про тела, – попросил он.

– Скелеты детские. Всем погибшим по предварительной оценке – от десяти до четырнадцати лет. У двоих переломы шейных позвонков, по третьему жду отчета лаборатории. Волосы у всех каштановые.

– Это наши, – помолчав, сказал Сергей.

Его охватило странное облегчение. Они их нашли. Надо же, они их все-таки нашли.

– Что насчет коттеджа? – спросил Макар.

– В подвале – зона развлечений. Изъяли ноутбук и телефон, сейчас с ними работают. Но Скрипач давал Малявину инструкции, и он им досконально следовал. Никаких оплошностей, все чаты вычищались и удалялись. В последний раз Скрипач выходил на связь сегодня утром. Подтвердил встречу в воскресенье. Это все, что нам известно.

– Время? Место? Хоть что-нибудь?

– Ничего. Да, чуть не забыл: кроме ноутбука у Малявина в тайнике были спрятаны три флешки. Они зашифрованы, причем качественно. С ними придется повозиться. Но вряд ли там будет хоть какая-то информация о Скрипаче. Скорее всего, Малявин снимал фильмы со своими жертвами.

Илюшин пристально посмотрел на Давыдова.

– Если бы я хотел держать вас подальше от расследования, я бы вас и сюда не подпустил, – сварливо сказал тот. – Логично? Не надо мне вот этих подозрительных взглядов. Что знал, сказал. За информацию выношу благодарность.

«Ну наконец-то, снизошел», – подумал Бабкин.

– Мы хотим осмотреть дом, – твердо сказал Макар.

Давыдов сморщился, будто лизнул лимон.

– Глупости-то не говори. Как ты себе это представляешь?

– Вы выходите, мы заходим, – пробасил Сергей. – Обычно как-то так делается.

– У меня три детских трупа и мертвый подследственный, – зло сказал Давыдов. – А ты меня шуточками пичкаешь? Опечатывать хату кто будет, вы, что ли? Мне понятые нужны. Сейчас они у меня есть. – Следователь кивнул на двух женщин в длинных пальто, наброшенных прямо на пижамы; они курили и переговаривались в стороне. – А вечером я где их искать буду?

– Я бы хотел напомнить, что к подследственному привели именно мы, – заметил Макар. – Задачу с опечатыванием вы уж как-нибудь решите, полагаю.

– Я тебе объясняю русским языком: дом обыскивали восемь часов. Там ничего нет. Если бы было, я бы сказал.

– Мы все-таки попробуем.

– Тьфу, дятлы… – Давыдов сдался. – Ну, вольному воля. Три часа вам на все про все.

– Восемь.

Бабкин встал, не слушая больше, как Илюшин методично свивает веревку из сопротивляющегося Давыдова, отошел в сторону, ежась от холода. Собака проводила его внимательным взглядом. Женщины смотрели с нескрываемым испугом. «И чего Давыдов их не отпустит… Или сами не уходят?» Набрав номер, Сергей слушал бесконечные гудки, а когда они оборвались, позвонил снова.

Наконец в ухо ему с сонной ненавистью протянули:

– Кто еще, твою мать?..

– Сергей Палыч, это твой тезка, – сказал Бабкин. – Прости, что так рано. Мы нашли твоих детей. Подумал, что надо сразу тебе сказать.

Короленко молчал так долго, что Бабкин решил, будто связь прервалась, и пальцем постучал по динамику.

– Всех? – хрипло каркнула трубка.

– Троих. Я думаю, среди них не хватает Федора Лазутина. Скорее всего, он действительно утонул. Проведут экспертизу, установят имена жертв, и тогда наступит окончательная ясность. В общем, я что сказать-то хотел… Без тебя ничего бы не получилось. Спасибо, Сергей Палыч.

Он еще немного послушал тяжелое дыхание в трубке и нажал отбой.

* * *

Когда оказываешься в доме, где жил убийца, ждешь хоть каких-то признаков аномалии. Одержимости. Чего угодно, отличающегося от обычного интерьера нормальных людей. Особенно если хозяин имел привычку заказывать для своих развлечений живых детей.

Бабкин знал, что признаки могут быть, а могут и отсутствовать. Он бывал в профессорских квартирах, похожих на бомжатский притон, и в хрущевке серийного убийцы, которая выглядела как жилище холостяка с хорошим вкусом. Он

Коттедж Малявина был обставлен в безликом стиле современных интерьеров. Серебристо-стальные фасады кухни, нашпигованной техникой, как космолет. Белый кожаный диван. Черные шторы. Дерево и металл, металл и дерево. Безупречно, стильно, тоскливо. (Мог бы хоть репродукции картин своего знаменитого тезки повесить, так ведь нет…) Некоторое разнообразие вносило, что перевернуто и выломано здесь было все, что можно было перевернуть и выломать. Группа Давыдова хорошо потрудилась.

Тайник нашли за системой очистки воды. Обрезки труб лежали возле стены, сложенные аккуратной кучей. Пожалуй, это единственное, что выглядело аккуратным.

Лестница в подвал вела из прихожей, где на стенах висели постеры с дамочками в стиле пин-ап. Бабкин как шел, так и застыл возле одного из них. Молодая Анита Экберг сидела в купальнике на фоне скал, кокетливо запустив пальцы в золотистые волосы. За ней жизнерадостно улыбалась Мэрилин.

– Сволочь какая, – вслух подумал Сергей. – Ты погляди, девки у него по всему коридору!

– Ну а что ты предпочел, чтобы он здесь повесил? – осведомился Макар. – Бьерна Андресена из «Смерти в Венеции»?

– Лично я бы предпочел, чтобы он здесь повесил себя. Причем еще двадцать лет назад.

Сергей распахнул тяжелую дверь, и они спустились в подвал.

Поразительно, думал он, оглядываясь, как точно Илюшин предсказал это в разговоре с Давыдовым. Двойная укрепленная дверь, больше похожая на сейфовую. Стены обшиты шумоизоляционными панелями. Туалет, душевая кабина. В углу из стены торчит металлическое кольцо с пристегнутыми к нему наручниками, под ним – разодранная подстилка. Если бы не детские платья, развешанные по стенам на плечиках, как в магазине, можно было бы решить, что Малявин собирался держать здесь собаку.

Возле подстилки белели нераспакованные одноразовые тарелки. Бабкин надорвал пакет и вытащил одну, сам не зная зачем. В центре была нарисована капибара в праздничном колпаке, а вокруг нее по ободку рассыпались пестрые цветочки.

Некоторое время он тупо смотрел на нее. В этих тарелках должны были ставить перед счастливыми детьми пиццу, или кусок пирога, или жареную курицу в панировке. Сияли бы свечи на торте. Под потолком плясали бы воздушные шарики: «Поздравляем!» «С любовью от мамы и папы!» Капибара в красном колпаке поразила его сильнее, чем наручники, сильнее, чем груда тюбиков в душевой кабине. Он ощутил такой страшный, разрушительный прилив ненависти к Малявину, что у него потемнело в глазах.

Сергей аккуратно положил тарелку обратно. Когда он выпрямился, подвал как будто сжался вокруг него – просторный подвал с обитыми стенами, с наручниками, со всей сопутствующей мерзостью, и ему не за что было зацепиться взглядом. Тогда он обернулся и стал смотреть на Макара.

Илюшин работал. Он продвигался вдоль стен, осторожно приподнимая уже оторванную до него обивку. Казалось, ему нет никакого дела до того, что здесь происходило. Наблюдая за сосредоточенным напарником, Бабкин устыдился собственной реакции. «Первый раз, что ли? Хватит страдать как припадочная девица».

– Слушай, они реально все перерыли, – удивленно сказал Макар. – Давай осмотрим участок.

– Ага, давай. Хоть воздухом подышим.

Захоронения были обнаружены в небольшом квадрате за навесом, где Малявин хранил технику и инструменты. Три стороны квадрата закрывали высокие мрачные туи: темно-зеленая стена, непроницаемая для взгляда. Со стороны соседей этот траурного вида караул, должно быть, смотрелся странно. Еще одну могилу нашел розыскной пес. В десяти шагах от места, где они стояли, валялись на земле растерзанные кусты смородины, вырванные с корнем. Сергей подошел к яме и присел на корточки.

– Глубоко копал. И ведь не побоялся, что его заметят.

– Знаешь, что любопытно? – Макар зачерпнул горсть сырой земли и растер в пальцах. – Три могилы, а не одна. Он мог зарыть последнюю жертву там же, где предыдущих. Но почему-то решил сделать отдельное захоронение. Что это? Извращенное проявление заботы? Хотел разделить жертв между собой, даже посмертно?

– Собака молодец, – сказал Бабкин, думая о своем. – Сколько, получается, прошло? Два года?

– Два с небольшим.

– Я думал, они натасканы только на свежие тела, до нескольких месяцев.

– Почва подходящая. – Макар отряхнул ладони и встал. – Глинистая, плохо дренированная. Малявин, на наше счастье, еще и похоронил их глубоко. Боялся, наверное, что набегут соседские псы. Ладно, пойдем в дом. Работы много.

* * *

Хуже всего было то, что до них здесь уже прошли, и они двигались по чужим следам, пытаясь сообразить, чего не заметили следователь, оперативники и криминалисты.

Давыдов рассказал, что в коттедже не нашли ни крови, ни следов человеческих выделений. Все происходило в подвале. Малявин сам привозил свою жертву, загонял машину в крытый гараж и оттуда перетаскивал спящего ребенка в свое логово. Сергей обнаружил в кладовой тележку странной конструкции и догадался, зачем она нужна.

«Нет бы грохнулся на ступеньках и шею себе свернул».

Кухня. Две кладовки. Гардеробная. Гараж – особенно гараж! Черт его знает, почему убийцы любят прятать свидетельства своих преступлений в гаражах.

Но Илюшину с Бабкиным больше не нужны были свидетельства. Они искали любую деталь, которая помогла бы связать Малявина со Скрипачом и подсказать, где назначена следующая встреча.

Куда привезут Серафима?

Тщетность их попыток Сергей осознавал с того момента, как переступил порог коттеджа. Смерть его владельца оборвала единственную нить, ведущую к Скрипачу. Подсказка могла отыскаться в ноутбуке или в телефоне, которые забрал Давыдов, и Бабкин знал, что в эту минуту кто-то, выдернутый из постели в неурочный час, уже колдует над черным ящиком, роется в его нутре, пытаясь извлечь тщательно укрытое. Вся надежда была на человеческую неосторожность. Скрипач подчищал за собой все хвосты. Но люди есть люди, и где-то могли сохраниться реплики из удаленного чата. В конце концов, думал Бабкин, пишет же кто-то коды доступа к кредитным картам прямо на пластике! Отчего бы не сглупить и Малявину…

И в тихой надежде он продолжал методично обыскивать каждый квадратный сантиметр коттеджа.

Хуже всего, что они не представляли, как выглядит искомое. А значит, нельзя было переключиться в механический режим поиска, нельзя расслабляться.

Начали с кабинета. Затем перешли к гостиной. Словно две улитки, они с Макаром ползли по квадратам, осматривая каждую перевернутую до них веточку, листик, соринку… За окном посветлело и снова стемнело, и в какой-то момент Бабкин всерьез испугался, что они провели здесь целый день и не заметили, провалившись в безвременье. Он подошел к

Закончив с гостиной, Сергей потер виски и объявил:

– Все, перерыв.

Умылся ледяной водой из-под крана и без малейших колебаний засыпал кофе в хозяйскую кофеварку. В холодильнике нашелся нераспакованный сыр. Макар уже устроился за дурацкой барной стойкой, но тут Бабкин сказал: «Подожди секунду», – и исчез. Вернулся он с картонной тарелкой, на которой была изображена капибара.

Макар поднял брови:

– Мы уже что-то празднуем?

– Не, – соврал Сергей. – Просто так.

Он разложил сыр и устроился напротив Илюшина. Они сварили кофе в кофеварке убийцы, пили из его чашек и использовали тарелку, которая предназначалась для жертвы. А теперь из нее будут есть люди, которые оскверняют этот дом. И это правильно.

– А мог бы просто углы обоссать, – заметил Макар.

Бабкин, который считал, что его смехотворная месть осталась незамеченной, чуть не поперхнулся сыром.

– Не понимаю, о чем ты. Слушай, если бы ты был Скрипачом и собирался переправить груз своему клиенту, как бы ты это провернул?

Макар дожевал бутерброд и задумчиво потер переносицу.

– Для начала, я бы не тянул. Инфаркт или не инфаркт, но держать у себя ребенка крайне опасно. Очевидно, у Скрипача есть подходящее укрытие для таких случаев. Но Давыдов роет носом землю. Они, оказывается, уже перетряхнули всех в детдоме, из которого усыновили Серафима. Всех, Серега, включая воспитателей! У него хватает ресурсов, энтузиазма и мозгов.

– Скрипач-то об этом не знает. В любом случае, передача назначена на завтра.

Он не стал добавлять «если верить Малявину». Если не верить, они и вовсе останутся ни с чем.

– Техническую сторону я бы, наверное, организовал так… – Илюшин развел по дальним краям стола перечницу и солонку и медленно начал сближать их. – Назначается укромное место встречи, где нет камер. В выбранное время туда приезжает Скрипач с грузом и Малявин на такси. Скрипач пересаживается в другую машину, Малявин отпускает такси и занимает место водителя в той, где лежит груз. Все преспокойно разъезжаются.

– То есть Малявин возвращается в поселок на чужой машине?

– М-да, не очень хорошая идея, – признал Макар.

– К тому же при таком раскладе Скрипач неизбежно засветится. А Малявин утверждал, что ни разу его не видел и не опознает в лицо.

– А еще понадобится помощник за рулем второй машины, в которую он пересядет. Нет, ты прав: слишком сложная конструкция. Он придумал что-то проще. Что-то вроде перевозки настоящего груза, но не задействуя посторонних: однажды он на этом обжегся и второй раз не повторит.

Сергей допил кофе, поднялся и по привычке сполоснул чашку.

– Погнали. Комнаты сами себя не обыщут.

* * *

Комнат было восемь. Они исследовали только гостиную и кабинет. Остались две спальни, гардеробная, три безликих помещения, обставленных явно случайной мебелью, кухня, две кладовки. А еще – гараж, чердак, котельная… Машину Малявина забрал Давыдов, и Бабкин тихо радовался, что им не придется осматривать еще и ее.

Два часа – перерыв. Следующий перерыв пришлось делать через час: оба зверски устали. Фортуна насмехалась над ними: они снова оказались от цели дальше, чем на предыдущем шаге. А ведь он был убежден, что с задержанием Малявина дело можно считать раскрытым…

Когда они закончили осмотр, часы показывали пять.

Они не нашли ничего.

К тому же пришло сообщение от Давыдова, донельзя лаконичное: «Ноут пустой. Телефон тоже». Надежда на то, что его спецы сумеют восстановить переписку, рухнула окончательно.

Глупость, думал Бабкин, какая же глупость. Скрипач даже не задушит пацана. Он получил за него только половину обещанного, так что продаст его другому клиенту, вот и все. Когда Малявин не приедет на встречу…

Здесь его мысль засбоила. Но он был до того измучен, что никак не мог выловить противоречие в собственных рассуждениях. Пора было уезжать, а Бабкин все сидел на полу в гардеробной, не уступавшей по площади его собственной спальне, и бессмысленно пялился на груду вещей, разбросанных по полу.

«Зачем одному человеку столько шмотья?»

Они обыскали карманы многочисленных курток, плащей, жилетов, пуховиков; обшарили костюмы Малявина как заправское ворье, в поисках хотя бы клочка бумажки с адресом… Ведь мог же Малявин записать адрес, как это делали двадцать, тридцать, сорок лет назад? Мог взять шариковую ручку, а не телефон?

Бесполезно. Они только впустую потратили время.

Бабкин смотрел на рыхлую кучу с усталой ненавистью. Сильнее всего его раздражало вызывающе дорогое пальто светло-песочного цвета. Оно лежало поверх груды, раскинув рукава, точно раскрывая Сергею кашемировые объятия. В точно таком же пальто к ним приходил клиент, что был до Боричева, – жадный и склочный, как нищий на паперти.

Под ярким электрическим светом малявинское пальто лоснилось, отливало золотом подклада и разве что не ухмылялось Бабкину.

Непрактичное. Маркое. Благополучное.

Сергей вдруг поднялся, подошел к пальто и рывком поднял его за шиворот. Взявшись покрепче одной рукой за подкладку, а другой за внешнюю ткань, он резко развел руки. С громким треском пальто развалилось пополам. В левом кулаке повисла тонкая тряпочка, утратившая весь свой золотистый лоск.

– Это что за приступ варварства? – озадаченно спросил Илюшин, возникая в дверном проеме. – А зубами слабо?

В другое время Сергей страшно смутился бы. Но сейчас все его внимание было устремлено на бумажный прямоугольник, выпавший на пол. Он поднял его. Это оказался всего лишь парковочный талон. Старый, с замятыми уголками. На нем были пропечатаны код из пятнадцати цифр, дата, время и номер автомобиля.

Четырнадцатое октября две тысячи восемнадцатого. В пятнадцать часов тридцать две минуты автомобиль с номером О 143 ВА заехал на парковку.

Илюшин вынул талон из пальцев Бабкина и вслух прочитал дату.

– Как мы это просмотрели?

Бабкин вывернул карманы пальто. В левом они увидели разошедшийся шов – почти невидимое отверстие, его и не заметил никто при обыске. Малявин сунул талон в карман, и тот провалился глубоко за подкладку, где пролежал два года.

Что-то в этой дате не давало Сергею покоя.

– Четырнадцатое октября восемнадцатого года? – Илюшин щелкнул пальцами. – Это же на следующий день после исчезновения Дениса Пронченко.

Денис Пронченко, один из троих детей, чьи тела найдены на садовом участке Малявина… Перед глазами Сергея встали побуревшие папки уголовных дел. «Двенадцать лет. Вышел из школы тринадцатого октября две тысячи восемнадцатого года. Домой не вернулся».

Числа выстроились друг за другом: возраст – двенадцать, пропал – тринадцатого, парковочный талон – выдан четырнадцатого. Логика событий следовала за числами, которые словно взывали к Бабкину: да посмотри же на нас! Это не случайность, не совпадение! Мы важны!

Детективы уставились друг на друга.

– Макар, парковка… –

– Поэтому четырнадцатое число! – подхватил Илюшин. – Тринадцатого он выкрал Пронченко, а на следующий день передал его Малявину! Это талон с парковки, на которой у них в прошлый раз происходила передача груза!

Сергей схватил телефон и принялся судорожно листать календарь.

– Четырнадцатое – воскресенье! Он назначает встречи на выходной день.

– То есть он повторяется. Вполне обоснованно: Малявин – давний клиент, Скрипач больше десяти лет исполняет его заказы. Один и тот же день недели… Серега, может быть, и парковка одна и та же?

Бабкин поднял разорванное пальто, над которым так безжалостно надругался, встряхнул и повесил в шкаф на плечики.

– Говоришь, Скрипач не совершает оплошностей? Все совершают оплошности, – с глубоким удовлетворением сказал Макар за его спиной. – Абсолютно все.

* * *

Они вернулись в город, когда уже стемнело. Фотографию своей находки переслали следователю; пока ехали, Давыдов по цифровому коду успел выяснить, что парковка находится на пересечении Варшавской и Коростылева.

– Это адрес бизнес-центра «Вентус», – сказал Сергей. – Я там бывал. Вшивая дыра.

– Именно то, что требуется Скрипачу. Да, здравствуйте, Ян Борисович… – Последние слова были адресованы собеседнику в телефонной трубке. – Нет, новостей пока нет, но я очень осторожно скажу, что мы, вероятно, напали на след.

«Вероятно»! – передразнил про себя Бабкин. Если бы Макар видел, как у него при этом горят глаза, он бы сам над собой посмеялся. У Сергея было множество причин работать вместе с Илюшиным, и одна из них заключалась в том, что он считал его наделенным сверхъестественной интуицией. Однако не в последнюю очередь Сергея подкупало отношение Макара к работе. Расследования ему не приедались. Бабкин не мог представить, чтобы с Илюшиным случилось что-то похожее на выгорание. Макар кидался на поиски очередного «потеряшки» с неподдельным энтузиазмом. Как мальчишка, который несется по высокому берегу, хватается за узел тарзанки и летит вместе с ней, а потом разжимает пальцы и – плюх! – он уже в реке, отталкивается ногами от дна и изо всех сил плывет наверх, к свету.

Казалось, Макар только и ждет мига, когда сможет с головой окунуться в глубокие воды.

Сам Сергей был из другого теста. Все просто: есть установленный миропорядок, при котором люди не должны исчезать бесследно. Он всего лишь по мере сил работает на его поддержание. Если бы кто-то заговорил с Бабкиным о его миссии или о том, что он выполняет предназначение, Сергей посчитал бы этого человека идиотом. У него не было ни предназначения, ни миссии. Только дело. Он старался делать его хорошо и относился к своей работе крайне добросовестно. Во многом поэтому, собственно, он ушел со службы: казалось, его исполнительность и рвение никому не нужны. Бабкин не был дуболомом, идущим против течения. Но его труд год за годом обессмысливался, пока он попросту не перестал понимать, отчего занимается именно этой работой, а не какой-то другой.

А это знание, как выяснилось, лежало в основе какой-то его важной внутренней пирамиды.

– Пирамиды маслоу с колбасоу, – вслух сказал он.

– Ян Борисович, лучше завтра вечером… – В голосе Макара послышались металлические нотки.

Однако Боричева это не остановило. Он твердо сказал, что скоро заедет, раз уж он рядом.

Смысла его визита Сергей так и не понял. Боричев провел у них не больше пятнадцати минут. Послушал уклончивые ответы Макара, покивал и ушел, не выразив ни обиды, ни возмущения. Казалось, он приходил убедиться, что они ему не приснились.

Как только за ним закрылась дверь, сыщики забыли о его визите.

Сергей открыл на планшете карту.

– Так, смотри… – Он увеличил изображение и ткнул в два прямоугольника, расположенных рядом. – Первое здание – сам бизнес-центр. Название громкое, но по сути это душная офисная конура, разделенная на закутки. Парковка – отдельное трехэтажное строение возле него. Мрачное и крайне неудобное. Она соединена с бизнес-центром проходом на первом этаже. Лифтов нет, да и указателей никаких – по крайней мере, когда я туда приезжал, их не было. Заезд и выезд такие, что там только слалом гонять: узкие, как для мопеда, с крутым уклоном.

– Про камеры нам, конечно, не известно, – задумчиво сказал Макар. – Однако на любом парковочном талоне в Москве печатают массу информации, от куар-кода, по которому можно оплатить стоянку, до графика работы, не говоря уже о названии предприятия, к которому она относится. Здесь, – он помахал бумажным прямоугольником, – информации минимум. Что частично сообщает нам об уровне организации.

Сергей попытался вспомнить, видел ли он на этой парковке камеры. Он почти бессознательно фиксировал в памяти номера автомобилей, состояние покрытия, будь то асфальт или бетон, количество «лежачих полицейских» на дороге и, конечно, расположение камер. Однажды он сообразил, что его привычка есть не что иное, как подготовка к принятию нескольких решений: где шел человек? Кто мог его заметить? А главное, если он побежит, как лучше преследовать его – на машине или на своих двоих?

Смешно: он помнил, как выглядит длинный прокуренный коридор между парковкой и бизнес-центром, но не мог вспомнить, на кой ляд его вообще принесло в «Вентус».

– Камер там нет. На третьем этаже я их не помню. Может быть, на въезде и выезде, но само парковочное пространство без них. Это несложно выяснить у охраны. Кстати, на самой парковке охранник точно не дежурит, там даже будки для него не предусмотрено. В бизнес-центре сидит какое-то тело, но, по-моему, чисто декоративное.

– Значит, что у нас есть, – подытожил Макар. – Если за два года ничего не изменилось, то в наличии трехэтажная парковка на окраине города с хорошей транспортной доступностью. В выходные она пуста или полупуста, потому что рядом… – Он начал двигать карту во все стороны. – Рядом не наблюдается ни торговых, ни спортивных центров – ничего, что могло бы привлечь посетителей. Следовательно, машины там оставляют только те офисные сотрудники, которые по каким-то причинам вынуждены приехать на работу в выходной. Таких очень мало. Вот почему Скрипач выбирает воскресенье.

– Если за два года ничего не изменилось, – повторил Сергей.

Ему вспомнился случай, который произошел с его знакомым. Пожалуй, тот уверенно сказал бы, что они с Сергеем друзья: этот тип легко назначал людей в приятели, не слишком заботясь о том, что они сами об этом думают.

Бабкин его недолюбливал. Трескучий хам, врущий на каждом шагу. Врал он, разумеется, и жене. Успех его бизнеса на девяносто процентов зависел от ее отца, поэтому знакомый тщательно скрывал свои похождения. Изменять он начал с первого же года семейной жизни и с улыбкой говорил о

И онемевший Паша действительно остановил машину. Его жена пересела на водительское место, заблокировала двери и уехала, увезя с собой Бабкина, а мужа оставив на обочине. На следующий день она подала на развод. Из-за одного талона, который оказался не там, где он должен был быть.

У них тоже был один талон. Найденный благодаря его неожиданному приступу ярости. Два человека до него, включая Макара, обыскали карманы пальто, но ни один не заметил разошедшегося шва.

Он бы постыдился собственного порыва, если б не его итог. Белый бумажный прямоугольник. Единственная настоящая улика, способная связать их со Скрипачом.

– Самое главное – у нас есть номер машины, – вспомнил он.

– Я не уверен, что это главное, – пробормотал Макар.

В дверь позвонили: из ресторана доставили ужин. С год назад Илюшин, к радости Сергея, с пиццы и роллов переключился на азиатскую кухню. Ликование Бабкина длилось недолго. Выяснилось, что рамен и фо-бо ему не по душе. Он желал борщей, солянок… Рассольников, наконец! Повар ресторана однажды по слезной просьбе Сергея пожарил для него картошку с грибами, но приготовить рассольник он не мог.

Ловко орудуя палочками, Макар разложил лапшу, зелень и мясо по пиалам. Бабкин с отвращением наблюдал за его манипуляциями.

– Ты похож на богомола. – Он помахал перекрещенными руками. – Суп должен готовиться в чугунке! И чтобы там было все сразу! Три кочана капусты, лосиный череп, заячья нога… Репа прямо в земле, неочищенная! Землеройка с хреном, копченый кузнечик. В этом смысл русского супа. Чтобы все они протомились сорок восемь часов в печи, как задержанные в кэпэзэ, обменялись горестями своими, радостями, стукача разоблачили, спели Цоя. Парашу загадили!

– Знаешь, – сказал Макар, со свистом втянув лапшу, – есть какая-то тревожащая душу логика в том, что свою оду русским супам ты привел к засорившемуся унитазу. Давай сами пробьем водителя, а? Давыдов, должно быть, уже спит.

– Естественно, спит! Вогнал Малявина в гроб – чего бы ему не спать!

Он одним махом вылил в себя всю пиалу супа и ушел звонить.

* * *

Машина с номером О 143 ВА не принадлежала Алексею Малявину. Владельца звали Марат Шакунаев; красный «фольксваген-седан» он купил в четырнадцатом году.

Тридцатипятилетний Шакунаев дважды обвинялся в незаконном удержании ребенка. Он проживал в частном секторе под Тверью, по соседству со своими родителями и сестрой.

Но Илюшин и Бабкин узнали об этом только утром в воскресенье. Их объединенные усилия споткнулись о человеческий фактор: один из помощников оказался в больнице, другой без предупреждения уехал и больше не имел доступа к системе данных. Давыдов не отвечал. Зато это была первая ночь, когда Сергей наконец-то выспался. Ему снились длинный коридор и два десятка одинаковых белых дверей, как в поликлинике, – он шел мимо них с билетиком в руках. Билет был трамвайный, старый, еще советский, с зубчатым краем. Нужно было приложить его к двери, чтобы она открылась. Выбрать можно было любую, но билет срабатывал лишь раз. Если ошибся, переиграть не получится. И Сергей во сне шел длинным коридором и не мог понять, как нужно выбирать.

Он проснулся с ощущением, что где-то ошибся.

Утро показалось ему аномально светлым – как будто за ночь перед окном вырубили все деревья. В первую минуту после пробуждения Сергей подумал, что выпал снег. Но снега не было. Только оказавшись на улице с Цыганом, он понял, что температура за ночь упала ниже нуля. Опавшие листья не сминались, а похрустывали под ногами. Он шел по тротуару, как будто заваленному фантиками. Почему-то болела голова.

Наскоро позавтракав, он домчался до Макара по пустой воскресной дороге. Часы показывали начало одиннадцатого, когда они наконец получили полную информацию, включая адрес и жизнеописание Шакунаева.

Тогда же позвонил Давыдов.

После вчерашних поездок, бесконечного обыска и мутного ночного сна голова у Бабкина раскалывалась все сильнее. Он подумал, что больше всего хотел бы сейчас оказаться дома, уснуть на собственном диване, и чтобы Алиса гулила, Маша вполголоса уговаривала ее не шуметь, цокал по паркету Цыган и все эти звуки доносились до него, будто сквозь толщу воды, как если бы одним полушарием он спал, а вторым просто знал, что у них все хорошо, все в порядке, и он внутри этого порядка, он – его часть. Сергей готов был выделить половину мозга под это знание.

Но эти мысли были не совсем искренними. Больше всего Сергей хотел отыскать Серафима Чаянова. И защелкнуть наручники на человеке, который уводил за собой чужих детей.

Про Шакунаева следователь уже знал. Как выяснилось, позвонил он по единственной причине: предупредить, чтобы они не появлялись возле подозреваемого. Из этого Бабкин с Макаром заключили неоспоримо только одно: сегодня Шакунаева планируют брать. С обыском нагрянут не только к нему, но и к его родителям.

– Вы серьезно? – Макар утратил свою обычную учтивость. – На Шакунаева заведено два административных дела. Подчеркиваю: административных, а не уголовных. Он неоднократно увозил и прятал от жены их совместного ребенка.

– А также угонял тачки, разбирал их и продавал, – хладнокровно сказал Давыдов. – Две судимости за кражи, обвинение в поджоге, условный срок за вождение в пьяном виде… Тебе мало, что ли?

– И каким же образом этот проходимец попал у вас на роль Скрипача?

– А почему бы Скрипачу не быть проходимцем?

Илюшин замолчал, будто утратив дар речи. По его озадаченному лицу Бабкин понял, что Макар взвешивает, провокация это или нет.

– Целых полтора десятка лет о Скрипаче ничего не было

– Тебе бы Ветхий Завет почитать, – посоветовал Давыдов. – Заповеди всякие. Не создавай себе кумира, например. Ты сотворил из Скрипача какого-то сверхчеловека. А он обычный выродок. Не пошел у него угон машин – занялся похищением детей, вот и все. Преступный элемент – он вообще не большого ума в целом, как показывает практика, а все эти Арсены Люпены – чистая фантазия. В реальной жизни таких один на сто тысяч. А остальные – идиоты или безвольные неудачники, отбросы и мусор. Ты себе иллюзию создал и зачем-то держишься за нее – ну, видимо, чтобы оправдать как-то смысл вашего расследования, я просто не вижу других причин. Хотя зачем его оправдывать – это тоже большой вопрос, который ты должен сам себе задать.

Давыдов говорил с Макаром почти отеческим увещевательным тоном. Словно признал в нем пусть и непутевого, но талантливого подростка и делает скидку на его молодость.

– Скрипач никогда так глупо не засветился бы, – раздельно повторил Макар. – Передача должна произойти сегодня, и есть большая вероятность, что ребенка привезут на ту же парковку, что и в прошлый раз. Надо ждать его там, поставить людей на входах, всех впускать, никого не выпускать.

– Вот и займись, – снисходительно разрешил Давыдов, и в трубке раздались гудки.

– Беру обратно свои слова, – сказал обозленный Макар. – Мозгов у Давыдова все-таки нет. Скрипач не станет повторяться! Это не его машина, он ее просто угнал, и использовалась она один-единственный раз. Может, у него личные счеты с Шакунаевым… Хотя нет, никаких связей у них тоже не может быть, чтобы этот угонщик и вовлеченный отец ненароком не упомянул его где не следует.

Сергей взглянул на часы.

– К черту Давыдова. Давай решать, что делать.

Хуже всего, что он прекрасно понимал: Давыдов может оказаться прав. Версия Макара строилась на хрупких допущениях. Неуловимость Скрипача могла объясняться случайностью. Тогда они сами создали и раздули вокруг него миф и гоняются теперь за мифом, пока Давыдов кропотливо движется к цели – деловитый жук, катящий перед собой навозный шар.

Каковы шансы, что Серафим Чаянов сидит в подвале у родителей угонщика? Бабкин не имел привычки врать себе. Он поразмыслил и оценил их как семьдесят к тридцати. Шакунаев привезет мальчика на парковку и перетащит его в другую машину – в машину Малявина. Вот и всё. Никаких сложных схем, никаких обменов. Один следит, не появится ли случайный свидетель, а второй в это время управляется с грузом. Полторы минуты – и каждый возвращается за руль и разъезжается по своим делам.

Илюшин пошел по комнате с такой скоростью, что у Сергея замельтешило в глазах. Казалось, сейчас перед ним будет исполнен трюк мотоциклистов, когда они, разогнавшись, проносятся по стенам.

Остановившись так же внезапно, как начал движение, Макар обернулся к нему:

– Поехали. Ствол возьми.

– Еще не хватало, – проворчал Бабкин, пристегивая кобуру.

От утренней малолюдности не осталось и следа. Два часа назад ему казалось, что все автомобилисты впали в спячку. Сейчас он не мог отделаться от ощущения, что вся Москва дружно куда-то поехала.

– Скрипач доставляет свой груз на чужой машине, – пристегнувшись, возбужденно сказал Макар. – Каждый раз использует новые. Он выбирает те, владелец которых по какой-то причине не сможет заявить об угоне. Например, сидит в тюрьме. Что происходит дальше: он привозит мальчика на парковку, прячет ключ в условленном месте – допустим, под крылом, – и пересаживается в другую машину, которую пригнал туда заранее. Все. Клиент приезжает, вынимает ключ, садится за руль, отгоняет машину к себе домой.

– А охрана? – возразил Сергей. – У охраны поселка, по-твоему, не должно возникнуть вопросов? Малявин водит «мерседес», а тут вдруг пришкандыбал на «фольксвагене».

– Малявин может позволить себе хоть на ишаке, как ты выражаешься, пришкандыбать. На чем он разъезжает, это его дело, и охраны поселка оно не касается. Но скорее всего, они вообще ничего не замечали, потому что он открывал ворота собственным брелоком.

– А потом? Тачка не числится в угоне.

– Малявин отгоняет «фольксваген» на прежнее место и уезжает на такси. Скрипач прогоняет салон через химчистку и возвращает туда, где она и была. Скорее всего, он сам никакого отношения к этому уже не имеет.

– Тачку могут тормознуть гайцы, – упорствовал Бабкин. – А ты сорок раз повторил, что он осторожен.

– Отболтается или сунет взятку. Соврет, что взял у друга покататься! На какой-то риск ему неизбежно приходится идти. Но этот способ гарантирует, что он не будет встречаться с клиентом.

Они встали на светофоре, и Сергей огляделся. Всю дорогу его не оставляло странное ощущение. Он вел очень аккуратно, держал дистанцию вдвое больше привычного, и все равно не мог отделаться от смутного беспокойства.

– Если ты прав, талон мог остаться у Малявина от той поездки, когда онвозвращалмашину.

– Мог, – согласился Макар. – Но Скрипачу в жизни не найти такого же подходящего места, как эта парковка. Передача груза – самая уязвимая часть его плана. Он сообразил, как вообще ничего лично не передавать. Пригнал машину, прикрепил ключ магнитом к днищу, развернулся, ушел. Все!

Илюшин развел руками, как будто ждал аплодисментов.

– Хорошо, допустим. – Сергей тронулся, зыркая по сторонам с удвоенной внимательностью. – Допустим, все так, как ты говоришь. И что ты предлагаешь делать, когда мы окажемся на месте?

– Я думаю, сделаем так… – начал Илюшин и вдруг резко подался вперед. – Серега, это что там такое – перекрытие?!

Бабкин разглядел впереди две патрульные машины, пустой проспект за ними – и бессильно выругался.

* * *

Они потеряли не полчаса, как он опасался, и даже не час. Когда мимо пронесся кортеж, часы показывали половину третьего. Илюшин дважды порывался выбраться из машины, однако Сергей рявкнул, что никуда он один не пойдет, потому что это, мать твою, не мелкая криминальная шпана, как ты сам объяснил Давыдову, а опасный хрен с железными нервами, и одному там делать нечего.

Бабкин всерьез боялся, что они не вытащат мальчика живым. И не меньше этого – что Скрипач уйдет, как исчезал прежде.

Но намного больше он боялся потерять напарника.

Остаток маршрута

Но они все равно опоздали.

Не было никаких подтверждений тому, что Скрипач собирается передать Серафима Малявину в то же время, что и два года назад. Илюшин говорил, что люди типа Скрипача часто из суеверных соображений повторяют те же пути, которые один раз уже принесли удачу. На этом предположении и стояла его убежденность. На этом – и на старом талоне с полустершимися цифрами.

В том, что касается суеверности, Бабкин с ним не спорил. Но суеверность – это ритуалы. Поплевать через левое плечо перед выходом, захватить амулет, приносящий удачу… Какая-то часть его разума говорила, что нет смысла действовать, руководствуясь слабыми косвенными доказательствами. Время, отмеченное на талоне, – смехотворная зацепка. Прав, тысячу раз прав Давыдов.

Другая часть возражала, что выбора у них нет. Они всего лишь пытаются играть теми картами, которые им раздали. Вернее, теми, которые сумели выцарапать у провидения. Все строилось на случайности. В то же время одно совпадение цепляло другое, петля вытягивала следующую, и Сергей ощущал в стохастическом нагромождении событий внятный оттенок неизбежности. Непривычное чувство. «А Илюшин что же, постоянно так живет?» – подумал он и тут же выкинул эту мысль из головы.

Были дела и поважнее.

Издалека парковка выглядела как приплюснутая шляпка гигантского гриба. Старый бурый шампиньон с прогрызенными в нем ходами. Свет, который утром отсыпали им так щедро, совершенно исчез. Темнота еще не наступила, но вокруг установился какой-то световой вакуум. В нем не было теней. Даже предметы утратили объем. Они оказались в плоском сером мире, странным образом почти лишенном звука. По крайней мере, когда Сергей резко затормозил, он не услышал привычного визга шин.

Одним движением руля он швырнул машину поперек выезда, прямо перед шлагбаумом. Тяжелый черный джип перевалился через бордюры, как старый морж, выползший на берег по камням, и замер.

Идею Сергею подсказало расположение въезда и выезда. Они были с разных сторон здания. Заезжающие не могли увидеть тех, кто покидал парковку. Поняв это, Бабкин полностью перегородил выезд, заглушил двигатель и вытащил ключ из замка зажигания.

Илюшин быстро сказал:

– Вызовут полицию.

– Пока они сюда дотащатся, еще два часа пройдет.

– Патруль – да. А чоповцы прискачут сразу.

– Начхать! Разберусь как-нибудь. Топай.

Его по-прежнему не оставляло ощущение, будто он что-то упустил.

Макар нахлобучил кепку, возникшую у него в руках неведомо откуда, сунул рацию в карман и бросил:

– Ни пуха!

– Катись к черту! – отозвался Сергей. – Стой! Сигареты возьми!

Макар взял пачку, одернул куцую курточку, которую надел вместо своего пальто, и вышел. Огибая капот машины, Илюшин выглядел еще самим собой. Но чем дальше он уходил, тем сильнее менялся. Плечи ссутулились, голова ушла в плечи. Походка стала дерганой, подпрыгивающей. На свет явился суетливый ханурик – из тех, на которых никому не хочется бросать второй взгляд. Он нырнул в темный зев парковки и исчез.

Сергей знал, что произойдет дальше. Ханурик вынырнет на другой стороне. Он займет наблюдательный пункт возле шлагбаума, где притормаживают машины на въезде. Опустить водительское стекло. Протянуть руку. Нажать кнопку. Получить талон. Это занимает не меньше двадцати секунд. У незаметного паренька в кепке есть целых двадцать секунд, и он использует их с единственной целью – посмотреть на водителя.

Только Илюшин с его почти фотографической памятью мог выполнить эту задачу. Каждый, кто заезжает на парковку, будет занесен в его картотеку лиц, отпечатан на сетчатке, выжжен на изнанке век. Макар не забудет ни одной физиономии. Вряд ли Скрипач встревожится, увидев его. Курящий человек привлекает мало внимания. Нет ничего естественнее курильщика, который хочет подымить, прежде чем вернуться к своей машине.

И все это не имело никакого смысла, если Скрипач не приехал.

– Или приехал и давно ушел, – вслух сказал Сергей.

Его задача была и проще, чем у Макара, и в то же время сложнее. Ни один автомобиль не должен покинуть парковку, пока они не убедятся, что мальчика внутри нет. Было заведомо ясно, что это невыполнимо. Сколько он мог торчать здесь? Сорок минут? Два часа, если повезет и поблизости не окажется эвакуатора? «Простоишь сколько сможешь», – сказал Макар, и Сергей не стал возражать.

Что им еще оставалось?

Он с завистью подумал о Давыдове. У которого есть люди, ресурсы, время, в конце концов… Только Илюшина у него нет.

А Илюшин был убежден, что следователь ошибся, что он дурак, если купился на угонщика, не способного поделить с женой собственного ребенка. Илюшин сказал, что Скрипач не исчезнет, пригнав сюда машину, что в этот раз он обязательно должен остаться и проверить, состоится ли передача. «Это почему еще?» – спросил Сергей. Вместо ответа Макар ткнул в термометр.

«Потому что минус восемь, – сказал он так, словно это все объясняло. – А к вечеру обещают минус двенадцать. Ты понимаешь, что это означает? В машине будет холодно. Через час температура с двадцати понизится до десяти градусов. Еще через пару часов упадет до нуля. Задача для третьего класса: через какое время в багажнике автомобиля спящий подросток замерзнет насмерть? Серафим стоит дорого. Если Малявин не явится вовремя, Скрипач увезет Чаянова и продаст другому клиенту».

«Тогда он и на предыдущих передачах должен был оставаться поблизости, – возразил Сергей. – Даже если было бы плюс двадцать. Если заказчик не приходит, парень просыпается в чужой машине – и что дальше?»

«Вот именно, – сказал Макар. – Он выбирается наружу и рассказывает о милом дядечке, который попросил его о какой-то мелкой услуге, после чего мальчик потерял сознание, а очнулся уже в багажнике. А также описывает его физиономию. Я ошибался. Скрипач не уезжал, пока клиент не забирал свой груз. Он постоянно крутился где-то поодаль. Если бы Малявин не умер так не вовремя, рано или поздно он вспомнил бы этого человека».

К шлагбауму подкатился темно-синий «рено» с вмятиной на бампере. На водительском месте сидела женщина лет сорока – короткая стрижка, недовольное выражение лица, – а рядом, судя по такому же недовольному лицу, ее муж.

Женщина сунула талон в прорезь. Шлагбаум открылся. Она изо всех сил засигналила, требуя, чтобы Сергей убрался с дороги.

Он вышел и направился к «рено». Все это время она не переставала отчаянно сигналить.

– Извините. Застрял, – сказал Сергей, наклонившись к ее окну.

– Как это – застрял? Вы издеваетесь, что ли? Отъезжайте в сторону, мужчина, мозги мне не делайте!

Салон грязный, на заднем сиденье валяется куча шмотья, в том числе потертая куртка маленького размера. Детского

– Серьезно, что-то с коробкой, – виновато сказал Сергей. – Извините.

– Я что, из-за твоей коробки должна тут торчать? – возмутилась женщина. – Мы опаздываем!

– Вызвал эвакуатор, жду, – соврал он.

Толстяк не без труда выбрался из «рено» и сфокусировал на Бабкине мутный взгляд.

– Ну открывай капот, что ли. Поглядим, что у тебя стряслось.

* * *

Скрипач крутился не поодаль. Скрипач переходил в бизнес-центр, где даже по воскресеньям работала кофейня, улыбался девочкам за стойкой, медленно цедил в течение часа свой кофе вприкуску с чизкейком, возвращался на парковку, проверял, что машина с грузом исчезла, и спокойно уезжал. Эта схема никогда не давала сбоев.

Прозвище он придумал себе сам. Взял, между прочим, в честь любимого фильма. «Скрипач! Клептоманщик ты мой! Ты же гравицапу свистнул!» Перед тем как выйти из дома с грузом, всегда повторял вслух: «Пошли, Скрипач, в открытый космос».

Сегодня, кстати, забыл сказать эту фразу. Задумался. Накануне вечером клиент не подтвердил воскресную встречу, и это его беспокоило.

Клиент называл себя Бенуа. Претенциозно и вычурно. «Художник», – презрительно думал Скрипач. Презрение относилось не к профессии, а к выбранному нику. Зачем палиться? Зачем вообще выдавать хоть какую-то информацию о себе? Люди идиоты.

Сам он, например, не то что скрипки в руках не держал, – даже нотной грамоты не знал.

Однако в остальном Бенуа вел себя безупречно. Никогда не торговался. Груз забирал вовремя. Ему можно было выкатить любую цену – он соглашался на все. Скрипач старался не зарываться, но, в конце концов, заказы действительно были неординарными. Не просто малолетка, а малолетка со специфическим экстерьером. Благодаря своей профессии – официальной, под которой его знали в обычном мире, – он имел возможность ежегодно отсматривать сотни детей. Те, к которым питал пристрастие Бенуа, встречались редко. Очень редко.

Настолько, что, увидев Серафима Чаянова, Скрипач не поверил своим глазам. Это была даже не улыбка Фортуны, а ее звенящий смех, адресованный только ему одному. Он отправил фотографию мальчика клиенту и широко ухмыльнулся, получив в ответном сообщении единственное слово: «Сколько?»

Обычный ценник Скрипач умножил на три. А мог бы и на пять – Бенуа заплатил бы. Скрипач глубоко презирал своих клиентов, но не за то, что они творили с детьми, а за их беспомощность. Эти инвалиды не в состоянии были даже кошку увести с улицы! Они прибегали к его помощи, они умоляли его о новой дозе своего дурмана; им недостаточно было фильмов или реалистичных кукол, они мечтали вмазаться, ничего для этого не делая. Дегенераты… Кто хочет свежее мясо, тот сам добывает себе мясо, – так обстояли дела в том мире, где вырос Скрипач. Он принимал от этих людей деньги, на которые безбедно жил до следующего заказа, и про себя называл их «моя голубятня».

Когда поступал заказ на конкретногомалька,он начинал подготовку загодя. У Скрипача за годы выработался собственный словарь. Первый этап –примерка. Он выяснял о жертве все, что только можно: вес, рост, привычки, увлечения, характер… Подготовительная часть могла занять месяц, а могла и полгода.

Как-то раз ему достался прекрасный заказ. Милейший малек: стеснительный первоклассник, похожий на девочку. Пугливый, робкий, послушный. Такому скажи командным тоном: «Меня прислала твоя мама, садись в машину», – и он уже в салоне. Мамаша тоже была загляденье. С утра поддатая, вечером – в хлам. Про сына она вспоминала, кажется, только когда он появлялся в поле зрения. Подарок, натурально подарок! У Скрипача ушло всего две недели на примерку. На третью он был полностью готов.Выемкуназначил на вторник. В этот день малек шел в школу к третьему уроку – меньше зрителей на улице.

И надо же было такому случиться, что в понедельник малек не появился в школе. А во вторник, когда Скрипач уже ждал его во всеоружии возле школы, рядом с мальком нарисовался какой-то патлатый задохлик в галстуке-удавке. Этот же задохлик встретил пацана и после школы. Отменив первоначальные планы – а что поделать? – Скрипач выяснил, что это, оказывается, родной папаша малька. Принесла нелегкая! Он ожидал, что родительский энтузиазм вот-вот схлынет. Однако патлатый мало того, что встречал и провожал малька повсюду, вскоре еще и увез его с собой! Скрипач сунулся было следом, но пескарь так трясся над своим чахлым отпрыском, что повсюду водил его в буквальном смысле за руку. За плечики обнимал! Таращился на него такими сияющими глазами, будто сам его родил! «Ты когда работать-то успеваешь, папаша?» – злился Скрипач. Некоторое время обдумывал идеюподчистить пескаря,но по здравом размышлении решил, что овчинка выделки не стоит. Пришлось вернуть клиенту аванс. Уплыл малек, только хвостиком вильнул на прощание.

Но такие случаи были исключением. Обычно все получалось без напряга.

После примерки наступал этапподготовки мормышки. Не каждый раз. Если удача была на его стороне, он заранее прикидывал, что справится один. Но иногда попадались такие мальки, по которым с первого взгляда становилось ясно, что без мормышки тут никуда.

Сильнее всего Скрипач жалел, что нельзя обучить одну-единственную мормышку и заморозить ее навсегда в нужном возрасте. Питер Пэн – вот кто ему требовался. Когда Скрипач прочитал книгу Джеймса Барри, он хохотал как полоумный. Барри изобрел идеальную мормышку! А забавнее всего, что его Питер лучше всего делал именно то, для чего и задумана мормышка: пачками заманивал детей на свой остров мертвых.

Главное в поведении мормышки – естественность. Эта естественность давалась немногим. Несколько раз ему везло, и потом он с грустью, очень напоминавшей, как он сам полагал, отцовскую, наблюдал за неизбежным взрослениемсвоихдетей. Одно время он был так зациклен на идеезаморозки,что присматривался к лилипутам. Сразу же стало ясно, что лилипут способен обмануть только другого взрослого, да и то издалека. А детям требуются другие дети. Только рядом с ними они расслабляются. Только другие дети могут подбить их на самые нелепые поступки.

Мормышка болталась возле малька столько, сколько нужно. Они трещали, играли, обменивались секретиками. Тайком отходили в сторону от взрослых. А затем Скрипач подсекал. Хлоп – и малек уже в банке.

Мормышку он отвозил обратно в логово. Конечно, вначале каждому обещали, что их отпустят. Но Скрипач полагал, что некая условность этого обещания заведомо ясна абсолютно всем. Так что крики и плач, когда помощник понимал, что его обманули, он расценивал как ритуальный спектакль, чтобы набить себе цену. Хороший ужин и кое-какие послабления в режиме – вот на что они могли рассчитывать, а это уже немало. Так он и объяснял

Серьезный провал с мормышкой произошел один-единственный раз. Да такой, что все его дело было поставлено под удар. Скрипач не любил об этом вспоминать. Серафима Чаянова он рассматривал как искупление за тот случай. Мироздание было перед ним виновато – и вот много лет спустя таким образом оно приносило свои извинения. Искупительную жертву.

Скрипач охотно ее принял. С Чаяновым все прошло до того легко, что временами это казалось неправдоподобным.

Оставалось выпить кофе и убедиться, что Бенуа забрал свой трофей. Скрипач огляделся, присел возле заднего колеса, прикрепил ключ и направился к лестнице. Сердце колотилось лишь чуть сильнее обычного. Он нацепил на лицо отработанное выражение легкой задумчивости, потренировал губы – растянулись в улыбке! посильнее! а теперь вернулись в почти исходную позицию, но уголки все-таки чуть-чуть приподняты! – расправил воротник пальто (к мужчине в пальто всегда больше доверия) и свернул к лестничным пролетам.

* * *

Скандал разгорелся быстро и неожиданно даже для Сергея.

А ведь все шло нормально. Возле приоткрытого капота топтались двое мужчин, обмениваясь отрывистыми репликами. Женщины в стороне сначала обсуждали, как скоро приедет эвакуатор, а затем стали делиться историями о многочисленных мерзавцах, запиравших их когда-то во дворах, к которым никакой эвакуатор не приезжал и ничего им за это не было. Все сводилось к тому, что простому человеку негде найти управу на обнаглевшую сволочь. Женщины осторожно, но в то же время с любопытством поглядывали на Сергея, а начав ругаться, понизили голоса.

Роль у Сергея была простая: виноват, очень сожалею, поделать ничего не могу. Он извинялся, разводил руками, и первые десять минут казалось, что этого будет достаточно.

Ему не повезло. Второй раз за этот день, а если считать Давыдова, то и третий. Стоило запереть выезд, подъехали три машины, одна за другой. Минуту спустя им в хвост уткнулась четвертая. Оказалось, все владельцы – сотрудники одного офиса: вышли на работу в воскресенье, оттрубили полдня и очень хотят домой. Всех ждали гости, родители, дети, невыгулянные собаки, непросмотренные фильмы, замаринованные курицы. Они наперебой объясняли Бабкину, чего он их лишает, вываливали свое возмущение, а недовольная тетка даже показала ему фотографию своего бульдога, как будто это могло чем-то помочь, – отличный бульдог, между прочим: ноги кривые, сопли до колен. Все, кроме женщины в последней машине. Она подошла к ним, узнала, почему никто не едет, и, ни слова не говоря, вернулась на свое место. Вытащила бумажную книгу и стала читать. Сергею был виден ее склоненный над страницами профиль.

Никто из этих людей не был Скрипачом. В их багажниках лежали аптечки, аварийные знаки, подстилки для собак, запасная одежда и обычное водительское барахло. Связанного ребенка там не было. Сергей был уверен в этом на девяносто восемь процентов. И разумнее всего, конечно, было бы выпустить их, притворившись, что разобрался с зажиганием, а потом снова перекрыть выезд.

Но оставались два процента. Целых два процента, которые, например, включали в себя вероятность, что Скрипач работает в паре. Или что Скрипач все-таки женщина. Скажем, та, молчаливая, с книгой. Почему нет? Быстро оценила происходящее, мгновенно приняла решение, не тратила слов, конфликт не обостряла и занялась своим делом. С остальными в разговоры вступать не стала – тоже показательно. В подобных ситуациях люди обычно сбиваются в стайки. Маленький отряд, осаждавший Бабкина, именно так и поступил.

И мужичок непритязательного вида в третьей машине тоже был одиночка. С ним ехали две коллеги – «Мы упали Васе на хвост, что ж теперь, не бросать же его!» – но, возможно, они оказались удобным прикрытием. Сначала он тоже пошумел, но быстро остыл и принялся несмешно балагурить.

Сергей мог бы сказать: открывайте багажники – и я вас выпущу. Можно было все переиграть на ходу! Объяснить, что им достаточно показать содержимое багажников, – и они будут свободны. Пожалеть этих людей. Пощадить, в конце концов, кривоногого бульдога. Но Бабкин еще в юности усвоил, что правильно – выбрать сторону и твердо ее держаться. Он сочувствовал бедолагам, но это не означало, что он станет играть за них. Играл он за Илюшина и Серафима Чаянова, а их интересы требовали, чтобы он оставался на месте.

Он как раз подумал, что хорошо справляется с ситуацией. Даже охранник из бизнес-центра с пониманием отнесся к его «беде» и убежал с обещанием вызвать эвакуатор. Намечалось настоящее пришествие эвакуаторов, которые должны были драться за не вовремя заглохший БМВ, как аллигаторы за антилопу.

Но тут на сцене появилось новое лицо.

– О, начальство подтянулось, – негромко сказал один из мужчин.

Остальные сразу замолчали.

Начальство носило кургузый пиджак, зауженные джинсы и золотую печатку на среднем пальце. Разглядев его физиономию со впалыми щеками и оценив, как притихли члены отряда, Бабкин понял, что проблем не избежать.

Так и вышло.

– Чево-о стоим? – совершенно базарным голосом закричал подошедший, словно призывал замешкавшихся покупателей разбирать у него моченые яблоки. – Двадцать минут из окна смотрю, вы сиськи мнете – чего? Зачем? Дятлы…

Ни тон его, ни вранье насчет двадцати минут Бабкину не понравились. Но хуже всего – кургузый верещал так, что его было слышно на другой стороне парковки.

– Валер, да куда ее толкать-то, в кювет, что ли? – беззлобно спросил один из мужчин. – Она враскоряку стоит.

– Рулевую колонку, похоже, заело, – поддержал его второй.

Было очевидно, что оба они внутренне заняли сторону Бабкина.

– Мозги у вас заело, – отбрил кургузый. – Взяли его за шкинарник, – и пусть выталкивает свое корыто. Вон бегемот какой вымахал.

Бабкин прищурился и внимательнее посмотрел на кургузого. Тот быстро взглянул ему в лицо и бесстрашно оскалился. Глаза у него были красные и круглые, как у взбесившегося койота.

Произнести эту мотивационную речь в присутствии Бабкина мог либо псих, либо наркоман. Никто в здравом рассудке не предложил бы взять Бабкина «за шкинарник».

– Ты упоротый, что ли? – лениво осведомился он. – Мужики, у вас шеф обдолбанный – это обычное дело? Или только в честь праздничка?

– Ну так-то Валерий Олегович прав, – хмуро сказал один из водителей, только что защищавший Сергея. – Ты заблокировал, тебе и выталкивать. Расселся, как барин…

Балагур тут же притерся к кургузому, изучил навигатор и сообщил, что в городе перекрытия, эвакуатора можно до-о-олго ждать. Слово «долго» он протянул прямо-таки сладострастно.

– Выталкивать ничего не буду, – флегматично сказал Бабкин. – И вам дурить не советую.

– Сука-сука-сука, – быстро сказал кургузый. – Мужики, да чего ждать! Надо у него ключ забрать и самим завести.

– Валерий Олегович дело говорит. Он нас, это, удерживает здесь.

Бабкин неторопливо потянулся до хруста в спине. Потенциальные экспроприаторы непроизвольно отшатнулись.

– Слышь, ты, агитатор… – начал Сергей.

– Что вы с ним разговариваете! – высоким голосом вскрикнула женщина с другой стороны джипа. – Время на него тратите! Валерий Олегович, да он специально нас тут держит!

– На кой вы мне сдались?

– Давно бы все вместе вытолкали! – Женщины сбились в кучу, кроме той, последней, – она бросила взгляд в окно и вернулась к книге. Бабкину на миг даже стало интересно, что она читает.

– Вы же мужчины! – пискнула другая. – Вы способны на мужские поступки или нет?

– А мы поможем! – Недовольная женщина хлопнула по капоту, как по крупу коня.

Бабкин даже восхитился бы ими, если бы перемена в их настроении была вызвана бульдогом. Но он хорошо понимал, что они просто искренне вошли в роль перед кургузым. Чтобы понравиться припадочному, надо быть еще более припадочным.

– Зря вы на эти баррикады лезете, – сказал он. – Поцарапаете покрытие – взыщу до копейки.

– Жлоб! – бесстрашно выкрикнула недовольная и отошла на два шага.

– Вы посмотрите, девочки, он нам еще угрожает!

– Охрану давно пора позвать!

– Мы здесь уже сорок минут торчим, сколько можно!

По часам Бабкина, от появления первой машины прошло ровно двенадцать минут. Он все еще не терял надежды угомонить их. Проще всего было бы взять начальственное лицо за горло, но тогда остальные поднимут крик. А крик сейчас был совсем лишним. В любую минуту Скрипач мог подъехать к шлагбауму, опустить стекло – и расслышать шум на другой стороне. Сергей готов был поставить весь свой опыт сыщика на то, что в этом случае Скрипач быстро сдаст назад, наплевав на деньги, на клиента, вообще на все, – и свалит. Не станет разбираться, что происходит. Даже из машины не выйдет.

Они его спугнут.

Он поднял руки в примирительном жесте и забубнил:

– Товарищи, чего вы кипиш поднимаете? Скоро меня отбуксируют! Вы думаете, я сам рад здесь куковать? Я на ремонт вообще-то попал, страшно даже подумать сколько. Мне завтра к теще ехать, забирать ее с дачи, а поездка обломилась. А теща у меня такая… Зверь, а не теща. Вы поймите, я тоже со всех сторон пострадавший. Не нарочно я, ну чесслово. Давайте, не знаю, моральный ущерб вам компенсирую, что ли… Посчитаем, сколько я вам должен, моральный ущерб ваш прикинем…

Наверное, его речь подействовала бы. Во всяком случае, при упоминании о компенсации с мужчин разом слетела воинственность. На это Сергей и рассчитывал. Хочешь отвлечь людей – загрузи их переводом своих тягот в денежное выражение.

Но вмешался кургузый.

– Ключи давай. – Он протянул ладонь и приглашающе похлопал по ней другой рукой. – Давай-давай! Сами проверим, чего там у тебя не заводится.

Он больше не визжал, а говорил с быстрым напором, но глаза у него покраснели еще сильнее. Со стороны могло показаться, что человек долго кого-то оплакивал.

– А он у вас, я смотрю, инициативный, – сказал Сергей, обращаясь к остальным. – Сочувствую. Инициативный дурак хуже наркомана! А хотя подождите-ка…

Кто-то не выдержал: раздался смешок. Смех лучше всего разряжает обстановку, и Сергей даже успел мысленно выдохнуть. Но кургузый схлопнул ладони, точно прищемил в них бабочку, и той же бешеной скороговоркой произнес:

– А, ну, короче, понятно всё, кончать надо с этим, чего я вас слушаю, дебилов, давно надо было кончать…

Он нервно сунул руку за пазуху и начал там возиться. Это выглядело так, словно он пытается вытащить упирающегося котенка. Бабкин должен был раньше сообразить, что сейчас произойдет. И все-таки он до последнего не мог поверить.

И только когда кургузый вытащил пистолет, Сергей осознал, что перед ним действительно конченый псих. И что сейчас начнется пальба.

Он только успел подумать: «Невезение номер четыре».

* * *

Макар прикурил вторую, стараясь не морщиться. Лет тридцать назад были популярны магазины приколов, где можно было приобрести прыгающие фаллосы, собачье дерьмо, которое рекомендовалось положить под елочку хозяевам на Новый год, а еще фальшивые сигареты. Когда в сумерках на них падал свет, они вполне убедительно поблескивали на кончике красной фольгой, словно и правда тлели.

За то время, что он дежурил у шлагбаума, на парковку заехали три машины. Водители – мужчины. Среднего возраста. Все трое какие-то истертые, как монеты, долго бывшие в употреблении. Любой из них мог быть Скрипачом, и Макар, делая вид, что отворачивается от ветра, внимательно «сфотографировал» взглядом каждое лицо.

Ветер и правда задувал свирепый.

Четвертая машина притормозила перед поворотом, но водитель передумал и уехал. Макару не то чтобы повсюду мерещился Скрипач… Но если уж ставить на кого-то из четверых, он поставил бы на этого, уехавшего. Слабый укол интуиции – и вот он уже сворачивает свою операцию.

Ветер относил звуки в сторону. Пока Бабкин пытался сообразить, как успокоить скандалистов, Илюшин находился почти в полной тишине. Это было даже странно. Город всегда набит звуками, как матрас войлоком. Он читал, что за пятьдесят лет звуковой ландшафт Москвы изменился полностью. Машины издают не такой шум, как прежде, потому что используются новые материалы для шин, и сигналят они мягче, и моторы их работают тише. По-другому гудят трамваи, по-другому хлопают двери автобусов, иначе звучат сирены. Гул трансформатора, шум кондиционеров, телефонные звонки, даже звон гремящей кастрюли – все новое.

Только церковные колокола говорят прежними голосами. И птицы поют все так же.

«Если поменялся состав асфальта, дождь, наверное, тоже звучит по-другому». Странно думать, что полвека назад шум дождя был не таким, как сейчас. Макар вспомнил знакомого звукорежиссера: тот говорил, что больше всего на шум дождя похож треск яичницы на раскаленной сковородке.

Серега, между прочим, до сих пор пользуется чугунной сковородой. Кажется, это единственное его наследство. «Не так уж мало. Некоторым, как известно из классики, достается только кот в мешке». Макару всегда казалось, что в изменившемся мире именно Бабкин останется хранителем традиций. У него наверняка и кнопочная «Нокия» где-то припрятана. «Где-где… Возле сердца, за партбилетом». Когда-то он в шутку завел дурацкую тему: допустим, мировая катастрофа, океаны смывают города, вулканы извергают лаву, земля черствеет и трескается, но на космодромах заранее приготовлены ракеты. Они увезут всех желающих на присмотренную загодя планету, которую человечеству предстоит осваивать. Но лететь придется десять лет, и можно этот срок провести в анабиозе, а можно – изучая их будущий мир. Макар тогда сказал, что предпочтет нормально выспаться, чем торчать десять лет в замкнутом пространстве. К тому же метод обучения через полное погружение

Извергающиеся вулканы и ревущий океан неожиданно из дурацкой фантазии переместились в область подлинного. До первого извержения оставалась неделя, Макару нужно было как-то уговорить своего лучшего друга последовать за ним, а не кончать жизнь растянутым во времени самоубийством… Но он не понимал главного – почему? «С какой радости ты останешься? Боишься прилететь туда дряхлой развалиной?» Сергей покачал головой. «Не в этом дело. Мой мир, моя земля. Все гибнет, а ты смотришь на это сверху из иллюминатора космического корабля? Такое не для меня. Помирать надо здесь. Не хочу быть наблюдателем. Есть в этой роли что-то… – Он слегка поморщился. – В общем, не мое». Океан надвигался на них, необъятная стена воды сносила город за городом, вокруг сновали посетители, небо заволокло тучами пепла, бариста варил кофе, звякал колокольчик на входной двери… На космодроме ждала ракета, в которую Сергей – теперь это было окончательно ясно – не поднимется, не войдет, останется со своим гибнущим миром: часть его, выросшее дитя, плоть от плоти. Илюшин решал, провести время во сне или в бодрствовании, а перед Сергеем даже выбор такой не стоял. Макар пытался подобрать аргументы, найти подходящие слова – и не находил. Его охватило редкое для него чувство полного бессилия. «А как же Маша?» – спросил он наконец.

И Бабкин вздрогнул.

А через три года после того разговора родилась Алиса, и временами Макар, легко соскальзывавший в воображаемые миры, утешал себя тем, что уж собственного ребенка Сергей бросить не сможет. Бабкину даже в голову не могло прийти, что Илюшин обрадовался девочке в том числе потому, что в одном из вариантов будущего Сергей, Алиса и Маша улетели вместе с ним в сверкающей ракете к неизведанной планете. Бабкин, пожалуй, счел бы его психом, узнай он об этих размышлениях. Ну так Илюшин и о трубке капучинатора ему сообщать не стал, хотя самолично – по неведомым соображениям, но дико хохоча при этом, – перекусил нежный пластик ножницами в четыре приема. Каждый раз, когда Бабкин осыпал проклятиями соседскую кошку, он ржал про себя как гиена.

Дорога опустела. В завываниях ветра Макару почудились крики. Он вытащил рацию, постоял, раздумывая, не помешает ли вызов Сергею, чем бы он в этот момент ни занимался…

И тут грянул выстрел.

* * *

Скрипач сбежал на три пролета вниз и распахнул дверь, ведущую на стоянку. Отсюда было рукой подать до перехода в основное здание. Но он замер, привлеченный странной картиной. У выезда собралась цепочка машин – они так тесно уткнулись друг в друга, что первым делом ему пришла в голову мысль о нелепой аварии. Но затем Скрипачу бросился в глаза черный джип, перегородивший выезд. Вокруг него творилась какая-то суматоха. Насторожившись, он подошел ближе, держась в тени.

По капоту джипа был распластан оскалившийся человек с прилипшей ко лбу челкой. Левой рукой он скреб по нему с такой силой, словно умирал от жажды и надеялся через слой металла дорыться до воды. На пальце поблескивала золотая печатка. Вторая рука оскаленного была сильно заломлена за спину. Оценив угол, под которым она торчала из корпуса, Скрипач понял, что оскаленному вывихнули плечо, а не воет он только потому, что от боли способен лишь хрипеть. Вон и пена на губах пузырится.

Вокруг суетились люди, какая-то дура верещала «Господи, господи, да сделайте же что-нибудь», и в этом бессмысленном гаме тот, кто держал оскаленного, рявкнул:

– Рубашку давай сюда!

Стоявший ближе остальных испуганно стал выдираться из рубашки, как карась из сети. Скрипач беззвучно сделал шаг назад.

Мужчина, вывихнувший плечо оскаленному и потребовавший рубашку, был ему знаком. Частный сыщик! Громила с перебитым носом и пугающе цепким взглядом. Его появление здесь не могло быть случайностью.

В следующий миг Скрипач уже скользнул на лестницу. Скачками он помчался вверх – быстрее, быстрее… Сыщик наверняка здесь не один, где-то рядом и другие, может быть, они уже вызвали полицию и с минуты на минуту начнется досмотр выезжающих машин. Поэтому громила и держит очередь.

Скрипач запыхался, но хладнокровия не утратил. В голове пульсировала мысль, яркая, как вывеска в кинозале, извещающая о запасном выходе: «Надо избавиться от пацана». С тачкой его не свяжут, отпечатков нет – в этом он всегда был скрупулезен. Волосы под шапочкой, как у хирурга, руки в перчатках. Вечно в кожаных перчатках, чтоб не делать отпечатков… Ха-ха, это прямо-таки про него. Но вот пацан, если его найдут живым, – это свидетель, к тому же знающий о Скрипаче практически все. Убить его – и концы будут оборваны, он уйдет невидимым. А если и случится так, что его задержат, доказательств причастности не найти.

Единственное доказательство спит в багажнике старого «Вольво».

Скрипач выскочил на своем этаже и остановился, чтобы перевести дух. Выровнять дыхание, вот так, хорошо… Если на парковке ему кто-то попадется, его не должны выделить. Но хорошо бы никто не попался: его собственная тачка, на которой он собирался свалить, осталась на втором этаже. Про нее можно забыть навсегда. Этот план рухнул. Клиента взяли, и Бенуа его сдал. Возможно, где-то здесь уже поджидает засада.

Надев на лицо озабоченное выражение, словно он что-то не может найти, Скрипач двинулся по направлению к «Вольво». Он крутил головой по сторонам и выглядел как человек, забывший, где припарковался. Такое случается сплошь и рядом. Он морщился, бормотал себе под нос: «Зря не сфоткал», хотя асфальт и несущие колонны не были размечены не то что цветом – даже цифрами. Сырость, грязь и запустение. Пакостное место. За это Скрипач его и любил.

В бардачке – шприц с препаратом. Он всегда оставлял для Бенуа подарок: нечто вроде бонуса за долгое сотрудничество. В правильной дозировке препарат всего лишь продлял медикаментозный сон. Можно было усыпить пациента и на сутки, и дольше. Если высадить в вену все содержимое шприца, малек издохнет в считаные минуты. И никому ничего не успеет рассказать.

* * *

Серафима Чаянова разбудил выстрел. Эхо заметалось в узком проеме между двумя зданиями, похожее на обвал в ущелье, и ворвалось в его сны. Он разлепил веки.

Последние сутки он находился на зыбкой границе небытия и яви, то проваливаясь глубже, то вновь выныривая на поверхность. Он почти проснулся, когда его грузили в багажник, но затем дорога вновь его убаюкала.

Какой-то частью сознания Серафим понимал,

Он встречал эти лица. Видел, как смотрит на него старший сын в первой приемной семье. Серафиму велено было называть его братом, но он только молча таращился исподлобья, закусив губу, а на ругань взрослых принимался мычать и вываливал язык, изображая идиота. А вот сынишка, семнадцатилетний козел, как раз любил использовать слово «братик». «Иди сюда, братик. Ложись со мной, поговорим по душам». Ну, Серафим был не дурак и прекрасно знал, чего от него хотят. Так что при себе он таскал маленькую отвертку и был готов пустить ее в ход. Правда, необходимости так и не возникло. Козел оказался ссыклом.

Иллюзий Серафим лишился очень рано. Родная бабка однажды провела ликбез, доходчиво объяснив, что его может ждать, если он пойдет смотреть с улыбчивым соседом щенят или котяток. Бабка донесла всю картину целиком буквально двумя метафорами, и пока потрясенный Серафим недоверчиво пялился на нее, еще и влепила ему оплеуху – чтобы крепче запомнил. Сработало. Он и запомнил, и поверил. Тем более его приятели по уличным играм позже подтвердили бабкину правоту и дополнили несколькими живописными подробностями.

В детдоме воспитатели следили и пресекали на корню все сексуальные поползновения. И все равно кое-что просачивалось, ил поднимался со дна: и анекдотцы ходили грязные, и не дай бог было заслужить какое-нибудь поганое прозвище – будут зажимать в сортире и щупать под мерзкие хохотки.

Серафим попытался поднять руку – и не смог. Его как будто отключили от собственного тела. Он чувствовал лишь холод и ощущал, что укрыт одеялом.

В ушах у него стояли какие-то горячие пробки, словно ушные ходы залило кровью. Застонав от усилия, Серафим поднес руку к голове. Крови не было. Глаза пока не успели привыкнуть к темноте, вернее, к полумраку, но пальцы остались совершенно сухими. Невыносимо хотелось пить. У коробки, в которую его бросили, как котенка, то и дело куда-то смещались стены. Он подвигал глазами, покрутил головой и понял, что это никакая не коробка, а внутренность багажника. Детали начинали проступать из полумрака. Серафим дотронулся до холодного пластика сидений, провел пальцами по ворсистой поверхности, на которой лежал сам. Повозился и с негодованием осознал, что на него нацепили памперс.

Он попробовал приподняться, но стукнулся головой о легкую крышку, которая подлетела вверх и снова ударила его по макушке. Втянув голову в плечи, мальчик испуганно притих. Куда его привезли? Где он вообще? Ясно одно: надо нахрен валить отсюда. Никто не придет и не спасет – вот что Серафим выучил твердо за свою недолгую жизнь. Единственный человек, который может это сделать, – дядя Ян. Яныш, как Серафим его называл.

При мысли о дяде его охватила тоска, которая была сильнее ужаса. Яныш, должно быть, ищет его, а найти не может, и если Серафима прикончат, он так никогда и не узнает, что произошло. А еще он старый, ему пятьдесят четыре года, у него может просто сердце разорваться пополам – и все. Лупоглазый санитар скажет: «Отпрыгал свое дедок», а потом начнет, облизываясь, шарить по его карманам. Бабушка умерла от инфаркта, Серафим хорошо помнил, как все происходило.

«Кровью у меня будете харкать, суки», – пообещал мальчик в адрес уродов, из-за которых он здесь оказался. Их было двое. Пусть даже второго мальчик видел недолго, его поганую харю он запомнил накрепко. Покажи ему хоть тысячу уродов, своего он узнает всегда.

Злость придала ему сил. Он завозился и как-то так собрал себя, что сумел сесть на карачки. Затем плюхнулся на зад, по-прежнему весь скукожившись, и наконец попробовал аккуратно сдвинуть крышку над головой. Сначала ничего не получалось. Крышка подпрыгивала и возвращалась, словно издеваясь над ним. Обозлившись, Серафим врезал ей снизу кулаком, и она тут же улетела куда-то с грохотом.

От ужаса он оцепенел. Но он был храбрым мальчиком, к тому же его ждал Яныш, который, может быть, не умер, а только лежит в реанимации и мог бы выздороветь, если бы увидел Серафима живым и невредимым, потому что сам же ему повторял: «В протекании болезни очень многое решает правильный настрой пациента». Лицо у Яныша при этом делалось ужасно важное, и Серафим каждый раз начинал гыгыкать, потому что из детдома его как-то угораздило залететь в больничку с отитом, и там взрослый пацан на соседней койке с выражением читал длинную поэму, которая начиналась словами: «По асфальту злобно полз страшный ухогорлонос, а за ним, ругаясь матом, шел патологоанатом». Еще он научил мальчика заклинанию «Трындец не лечится, а фигня сама пройдет», но это великое знание Серафим держал при себе.

Мальчик привстал и попытался что-нибудь разглядеть. Сквозь затемненное стекло багажника он видел только невнятные очертания. А в лобовом показывали что-то свинцово-серое. От попыток разобраться у него заболела голова, и Серафим велел себе прекратить это. Сейчас он выберется наружу, и все станет ясно.

Он перевалился через спинки задних сидений, съехал на кресло, трясясь как в лихорадке, и сдвинул в сторону крышку. Вот она где… В кожаном кармашке прямо перед собой он вдруг увидел бутылочку с водой. Во рту у него было так сухо, что щеки, казалось, потрескались изнутри, а язык превратился в щепку. Серафим дрожащими руками вцепился в бутылочку. Только бы не пустая! Не с первой попытки, но ему удалось открутить крышку, и он принялся пить – жадно, захлебываясь, чуть не плача от облегчения.

Он не успел опорожнить бутылку, как его стошнило. Серафим резко подался вперед, чтобы содержимое желудка выливалось не на собственные колени, а на коврик.

А затем послышались шаги, и возле машины выросла темная фигура.

* * *

В этот раз Скрипач использовал «Вольво» – кроссовер с тонированными задними стеклами. Хорошая машина, надежная. А главное, входит в число автомобилей, которыми почти не интересуются ни менты, ни угонщики.

Именно из-за тонировки Скрипач не разглядел, что на заднем сиденье кто-то есть. Пока он доставал из тайника ключ, Серафим соскользнул на коврик прямо в лужу собственной рвоты и съежился между передним и задним сиденьем.

Скрипач открыл переднюю пассажирскую дверь. В машине воняло – малек в багажнике обделался, что ли? Он бросил ключ на сиденье и распахнул бардачок. Шприца не было. Черт, неужели забыл

Он снял защитный колпачок, выпрямился и услышал сзади недоуменное:

– Ты здесь какими судьбами?

Скрипач обернулся и увидел Яна Боричева.

* * *

Бабкин скрутил запястья уроду чужой рубашкой – за наручниками надо было лезть в салон, а выпускать из виду эту психованную мразь он не собирался. Пистолет улетел под машину. Туда немедленно полез один из мужичков – тот, что обещал разобраться с коробкой передач.

– А ну жопу свою принес сюда, дебила кусок! – прорычал Сергей.

Хуже оружия в руках обдолбанного урода может быть только оружие в руках нормального человека, который видит его впервые в жизни.

На его рык все вытянулись по струнке. Кусок дебила торопливо пополз обратно, стукнулся головой и начал оправдываться, причем не вылезая из-под капота.

– Тронешь пушку, я тебе руки узлом завяжу, – пообещал Бабкин.

Все дружно посмотрели на хрипевшее начальство, которое уже закатывало глаза от боли.

– Я полицию вызвала, между прочим! – дрожащим голосом сказала недовольная женщина. – Вы самоуправством занимаетесь!

– Ему же больно! – поддержала вторая.

И тут появился Илюшин. Бабкин перед этим как раз успел стащить кургузого с капота и уложить его мордой в асфальт, а сам присел рядом, прикидывая, как бы ловчее вытащить его пукалку – «Стечкин», елы-палы, это вам не кот начхал, откуда только у всякой мрази хорошее оружие… Поэтому Макар, пробежавший парковку насквозь, обнаружил небольшую взбудораженную толпу, а Бабкина не обнаружил – только ноги, торчащие из-за колеса.

Первой его заметила женщина из последней машины. Она все-таки вышла на шум, так и не выпуская из рук свою книжку, причем сделала это только тогда, когда стало ясно, что больше стрелять не будут. Это была умная и сообразительная женщина. Именно поэтому, увидев лицо парня с очень светлыми глазами, она выронила книгу, попятилась и юркнула в свою машину. Остальные обернулись.

– Серега, – хрипло позвал парень.

Случилось удивительное – каждому из собравшихся пришла в голову одна и та же мысль: если Серега сейчас не откликнется, им конец.

Балагур сориентировался быстрее остальных.

– Ты это, ты не думай, он живой! Он нашего руководителя там это… пытает, короче.

Бабкин услышал голоса, выпрямился и уставился на Макара.

– Ты чоповца не видел? – спросил он, как будто все происходящее было самым обычным делом.

– Чоповца?

– Охранника. Офигеть, у них пальба во дворе – и ни одной рожи в прямой видимости. Где у нас пакеты? Там ствол валяется, надо прибрать.

Макар подошел и посмотрел на выгнувшееся тело.

– Я так понимаю, это не Скрипач?

– Вряд ли, – согласился Бабкин. – Кокаиновый дегенерат обыкновенный, одна штука.

– А эти? – Макар двинул подбородком в сторону отряда.

– А это его крепостные.

– Тоже кокаиновые?

– Тоже дегенераты. Что у тебя?

Илюшин бросил на команду поддержки Валерия Олеговича короткий взгляд, под которым все скисли и начали переглядываться.

– Три человека, мужчины, один за другим, последний заехал шесть с половиной минут назад. Больше ничего.

Сергей наконец защелкнул наручники на запястьях начальства. От здания бизнес-центра вдалеке отделились три фигуры в форме и побежали в их сторону.

– Они бы еще понедельника дождались, – пробормотал Сергей. – После такого шухера я очень удивлюсь, если Скрипача не спугнули.

– Серега, мы про лестницу забыли, – сказал Макар, глядя куда-то наверх.

– Что значит забыли? Я по ней лично спускался.

– Когда я сюда бежал, по ней кто-то рванул, причем довольно быстро. Я слышал топот.

– А зачем ты бежал, кстати? – осведомился Сергей.

– Стреляли, – флегматично отозвался Илюшин.

Невдалеке завыла сирена.

Бабкин внимательнее посмотрел на Макара, затем перевел взгляд на приближавшихся охранников и прикинул, как скоро экипаж с сиреной окажется здесь.

– Короче, так: я пробегусь по этажам, а ты встречай этих гусей. Если свидетели начнут гнать, что я кого-то ущемлял, напомни, что у меня регистратор в машине. И не забудь им сказать, что этот – упоротый. Я мигом.

Главным в их тандеме был Макар, но за то, что по внутреннему ведомству проходило как военные операции, отвечал Сергей. Поэтому Илюшин молча кивнул.

Отряд рассыпался в разные стороны, как воробьи, когда Бабкин быстрыми шагами направился к парковке. Он мельком выцепил взглядом название книги на асфальте: Том Клэнси, «Все страхи мира».

* * *

– Ты какими судьбами здесь? – удивленно спросил Боричев.

Скрипач перехватил шприц так, чтобы его не было видно, и расплылся в широкой радостной улыбке.

– Какие люди! Я насчет сантехники договорился, прораб должен был подъехать, две недели меня обещаниями кормит… А мне по кругу надо все менять, я уже замучился, честно говоря. Столько денег отдал…

Он знал, что нужно нести любую чепуху, главное – сдобрить ее деталями. Нечистый на руку прораб – это достоверно. Вот и Боричев, который до этого что-то подозревал, глуповато улыбнулся в ответ.

– А я-то удивляюсь, как тебя сюда занесло… Подожди, а разве тут есть магазины?

Дверь «Вольво» распахнулась, ударив Скрипача по спине, и мальчишеский голос отчаянно заверещал:

– Яныш! Это он, Яныш!

Боричев изменился в лице. Он замахнулся, но Скрипач был и быстрее, и моложе, не говоря уже о подготовке; Боричеву и не снились те драки, в которых тот участвовал. Скрипач отклонился назад, перераспределил вес и пробил по прямой «двойку» – сначала правой, затем левой.

Оба удара достигли цели. Бил он в нижнюю челюсть, и Ян даже не успел закрыться. Боричев покачнулся и упал на спину. Всего несколько секунд спустя игла вошла в его шею. Скрипач действовал напористо и грубо: все покатилось к чертовой матери, и теперь его единственным спасением было поскорее избавиться от свидетелей.

«Минус один», – сказал он себе, отшвырнув пустой шприц.

* * *

Яныш все-таки пришел за ним. Серафим считал, что дядя в больнице, а он был здесь, он искал его и нашел, и за это его убили. От удара внутри Яныша что-то ужасно хрустнуло, и Серафим взвизгнул, как маленький зверек. Он видел, как у дяди закатились глаза и тот обмяк на грязном бетонном полу.

Любой другой ребенок бросился бы бежать. Особо отчаянный вцепился бы в убийцу.

Ничего из этого Серафим не сделал. Пока Скрипач сидел над телом его дяди, он запрыгнул на водительское сиденье, схватил брошенный ключ и вставил в замок зажигания. Яныш потратил немало времени, обучая его.

Скрипач выпрямился и оценил положение дел. Боричев уже потерял сознание. Его можно считать отработанным материалом. А вот малек сидел на водительском месте, вцепившись в руль, и мордашка у него была

– Не глупи, дуралей, – спокойно сказал Скрипач.

Больше себе сказал, честно говоря. Хотя пацан его слышал – водительская дверь осталась распахнутой. Подойти, вытащить, свернуть ему шею. Если повезет, его никто не заметит. Затем он уйдет пешком, как и планировал, только не через бизнес-центр, а спустится на другую сторону и перейдет через дорогу. Там начинается промзона, затеряться легко. Правда, обеими тачками придется пожертвовать, но это небольшая плата за свободу.

– Выходи, надо Яну помочь, – громко позвал Скрипач и двинулся к автомобилю. – Мне нужна твоя помощь, один не справлюсь.

Серафим едва не купился. Такое огорченное и доброе лицо было у убийцы, что он едва не выскочил с криком: «Чем помочь? Как? Только скажи!» Ему было очень страшно. Он не думал, что убийцы могут выглядеть – так. Безобидными, сокрушенными, мирными. Убийца обращался к нему, словно не брал в расчет, что Серафим видел все своими собственными глазами.

– Ты Яныша убил! – выкрикнул мальчик, плача.

– Ну что ты, глупый… У него эпилепсия, он просто тебе не говорил, а у меня лекарство было с собой, он сейчас очнется, только нужно вдвоем… – Скрипач был уже в шаге от машины.

Выцарапать гниду из консервной банки и свернуть башку. Сильнее всего Скрипача почему-то взбесило, что малек завладел его тачкой.

* * *

Сергей Бабкин решил начать с третьего этажа. Он вывалился на парковку и невдалеке увидел человека. Тот стоял возле серой машины, за рулем которой сидел мальчик.

Бабкин узнал обоих. Но, прежде чем он успел вытащить пистолет, или крикнуть, или хоть как-то обозначиться, «Вольво» резво покатился назад.

Серафим переключил рычаг скоростей, как учил его Яныш, и втопил педаль газа. Его с силой мотнуло вперед. «Вольво» задним ходом пронесся насквозь через всю парковку. Убийца побежал за ним, и от страха мальчик вильнул рулем. Раздался скрежет, когда автомобиль, изменив траекторию, врезался распахнутой дверцей в одну из колонн. Искореженная дверца сначала повисла, скрежеща о бетон, а затем отвалилась окончательно и осталась на полу, похожая на смятую детскую ледянку. Серафим стал тормозить, но к этому моменту он разогнался слишком сильно. Задним бампером изуродованная машина воткнулась в морду белого «ниссана». Завыла сигнализация – сначала включился обиженный «ниссан», за ним соседние машины.

Скрипач укоризненно покачал головой, по-прежнему идя к мальчику, и развел руками, как бы говоря: ну что же ты наделал, глупыш? Даже издалека он видел, что пацан сидит с ошарашенным видом. Если б не оравшие сигналки, из-за которых вот-вот сбегутся местные бараны, Скрипач бы даже обрадовался. Слишком уж резво говнюк начал крутиться по парковке. А теперь осталось всего лишь…

* * *

Серафим выпустил руль. Он видел какую-то фигуру неподалеку от выхода – издалека она казалась гигантской, – видел убийцу, от которого его отделяло тридцать метров. Тот неторопливо шел к нему. Вокруг орали на разные голоса сирены, мигали фары… Из фильмов он знал, что следует делать, и попытался пристегнуться. Но ремень то ли заклинило, то ли он слишком торопился – они с Янышем учились на других машинах, а в этой все было огромным и непривычным. Серафим подумал, что должно получиться и без ремня, потому что фильмов он смотрел много, и во всех эти сцены заканчивались одинаково. Ну, почти.

* * *

В отличие от Скрипача, Сергей догадался, что сейчас произойдет. Он увидел, как мальчик рвет на себя ремень безопасности, и его осенило. Если бы он был тринадцатилетним подростком за рулем, существовал только один маневр, для которого ему понадобился бы ремень.

Он пальнул бы в воздух, чтобы привлечь их внимание, но среди бетона и железа стрелять было безумием. К тому же с этим Сергей опоздал. «Вольво» уже тронулся.

Не просто тронулся – он будто подпрыгнул на месте, а затем помчался вперед. Скрипач отскочил с центральной линии, чтобы не попасть под колеса, и замер между двумя машинами, выжидая. Выезд был с другой стороны, и он не беспокоился, что мальчик уедет с парковки. Бабкина он видеть не мог – тот бежал вдоль бетонного ограждения, молясь, чтобы подушки безопасности не сработали.

Серафим разогнался, выкрутил руль и прибавил газу. Едва не опрокинувшись, «Вольво» с визгом повернул на девяносто градусов и оказался прямо перед Скрипачом.

Серафим много раз видел, как это делается. Жаль, конечно, что не получилось с ремнем…

Скрипач слишком поздно осознал, что он в ловушке. Кинувшись в сторону, он попытался перевалиться через грязный капот какого-то джипа, и в этот миг его снесло двухтонной машиной, которой управлял Серафим.

Расстояние от того места, где мальчик повернул, до внешнего края парковочной платформы было слишком коротким: его не хватило, чтобы затормозить и остановиться. Сминая капот, «Вольво» влетел в бетонное ограждение.

Плита покачнулась и рухнула вниз.

Даже в этот момент Скрипач был еще жив. Даже когда его ноги расплющило между бампером и плитой и голени превратились в осколки, а обе берцовые кости треснули. И когда он летел с третьего этажа под крики наблюдателей, он был еще жив. Но затем он приземлился спиной на бетонную плиту, и хотя та раскололась при падении на несколько кусков, это ничего не могло изменить. Некоторое время человек, называвший себя Скрипачом, еще видел небо между парковкой и зданием бизнес-центра и даже мог понять, что именно он видит, но затем кровь из разорванной селезенки хлынула в брюшную полость, и Скрипача не стало.

Когда «Вольво» ударился о бетон, у Бабкина осталась даже не секунда, а секундная доля: узенькая прорезь в ткани реальности. Микроскопическая. Почти ничтожная.

Если бы сработали подушки безопасности, эта доля была бы бесполезна. Но старый «Вольво» и раньше попадал в аварии: заводские подушки выстрелили при каком-то давнем столкновении, а заменить их владелец не удосужился.

Поэтому свою микроскопическую долю Сергей Бабкин использовал на полную. Когда машина вмялась в бетон и человек, взмахнув руками, полетел следом за ограждением, в то ничтожное окно, когда автомобиль замедлил движение, а мальчика швырнуло грудью на руль, Бабкин, стоя на краю бетонной платформы, схватил его за руку и дернул на себя с водительского места. А затем отбежал в сторону, прижимая к себе кашляющего, захлебывающегося ребенка.

«Вольво» выкатился мордой наружу, задержался, словно в задумчивости, крутя передними колесами, и застыл. Снизу пронзительно закричали.

Оказавшись подальше от края, Бабкин отпустил пацана. Мальчика вырвало – одной водой. Серафим вытер губы и вдруг поковылял куда-то в сторону. Озадаченный Сергей пошел за ним и наткнулся на тело.

«Боричев?!»

Он выругался про себя, приложил пальцы

– Он его шприцом вмазал, – дрожа, сказал мальчик и плюхнулся рядом на колени, не отрывая глаз от дядиного лица. – Вот сюда, прямо в шею.

Сергей вытащил рацию:

– Макар, нужна скорая. Мы на третьем этаже. Серафим тут, живой. Боричев без сознания, ему что-то вкололи. Я буду здесь. Отгони людей от тела. И проверь, в каком он состоянии…

* * *

Сложнее всего пришлось с пацаном, когда тот понял, что дядя не умер. Он закричал на Сергея, что нужно спасать Яныша, сам пытался сделать ему массаж сердца, и все это время Сергей боялся, что у пацана есть какие-то внутренние повреждения после удара и он вот-вот стихнет, отойдет в сторону, сядет спиной к колонне и умрет у него на глазах. Успокоился Бабкин только после приезда скорой. Вернее, двух скорых. Черт его знает, что наговорил диспетчеру Макар, но бригады к ним приехали укомплектованные по высшему разряду. Сергей был готов к худшему, но Ян пришел в себя.

Когда Боричев открыл глаза, мальчишка, жавшийся к колонне, кинулся к нему с жалобным поскуливанием. Он держал дядю за руку и грязно ругался на врачей, пока ему не пообещали, что возьмут его с собой. Тогда он замолчал и послушно отполз в сторону. Им занялся молодой врач, которому Сергей вкратце обрисовал положение дел.

На парковку ввалились люди в оранжевых жилетах и, не обращая внимания на бригаду скорой, засуетились вокруг «Вольво».

Посмотрев на происходящее, Бабкин перевел дух и направился к лестнице. Предстояло еще разбираться с вывихнутым наркоманом.

Он топал по ступенькам, и внутри него все пело. Они спасли мальчишку. Отыскали и спасли. Останься Чаянов в машине, грохнулся бы вместе с ней как пить дать. Лежали бы рядышком, похититель и жертва.

А вместо этого он сидит на полу возле дядюшки – надо еще выяснить, как здесь оказался Боричев, – и выглядит поразительно здоровым для ребенка, который трое суток провел в отключке.

Даже понимание, что он разговаривал со Скрипачом час подряд и ни разу всерьез не заподозрил в нем похитителя детей, в эту минуту не могло омрачить радости Сергея. После он себя, ясное дело, поедом съест, да и Макар откусит несколько кусков. Но все это будет потом. А прямо сейчас – Чаянов был жив, и Боричев был жив, а самому Бабкину предстояли нормальные рабочие хлопоты: проверить Илюшина, вернуться наверх, помочь перетащить Боричева в скорую, разобраться с трупом, дать показания… «Хорошо если к полуночи вернусь домой».

Выезд с парковки был ярко, точно сцена, освещен фонарями. Джип Сергея оттащили в сторону – а он начисто забыл про него, – однако никто не уехал. Отряд в полном составе топтался неподалеку, взволнованно переговариваясь, и курил. «А что ж бульдог? – хотел спросить Бабкин. – Рассосался?» Но плюнул и решил не тратить усилий на этих болванов. Охранники мельтешили невдалеке, и двое ринулись к нему. Игнорируя их, Бабкин направился к Макару.

Илюшин сидел возле тела на корточках.

Скрипач лежал на спине, сильно выгнувшись на бетонном ограждении.

– Это Илья Кармашев, – сказал Бабкин, присев рядом, и тяжело вздохнул. – Фотограф. Давний приятель Боричева. Чаянов цел. Довольно борзый, надо сказать, пацан, я уж не говорю о том, что он Кармашева грохнул – вытолкнул машиной и сам чуть не свалился, я его еле успел выдернуть с водительского места…

Илюшин даже не поднял на него глаз. Он смотрел на мертвого Скрипача и не говорил ни слова.

– Если бы Чаянов пристегнулся, грохнулся бы вместе с тачкой. Хотя черт его знает – может, сидел бы щас на водительском месте, над бездной, как в фильмах…

Илюшин по-прежнему не отвечал, и Бабкин даже слегка обиделся.

– Слышь, Макар? Я пацана спас, говорю! Не то чтобы я претендовал на медаль…

Макар перевел на него взгляд, и Сергей осекся.

– В чем дело? – спросил он.

Макар смотрел на него, не говоря ни слова, и Бабкин вдруг понял с болезненной ясностью, что случилось что-то небывалое.

– Я знаю этого человека, – очень медленно проговорил Илюшин.

Глава 10

Мальчики

– Сука, мразота! Тварь тупая! Дебил!

Каждое слово Кабан перемежал отборным матом. Мат был первым, что Саня услышал, очнувшись. Ему показалось, что у него хрустнула грудная клетка, на которую ритмично давил Кабан. Но потом в горле что-то забулькало, и ему стало не до этого.

– Твое счастье, болван! – Кабан похлопал мальчика по щекам, и тот каким-то образом догадался, что слова адресованы не ему. – Вроде ожил.

Саню снова перевернули, потрясли, как мешок, и из него посыпалась земля. Одновременно включилось зрение. По глазам словно бритвой полоснули. Он не успел ничего осознать толком – его начало неудержимо рвать.

Симонцеву неоткуда было знать, что спас его Илюшин. Когда Чума с умиротворенным видом спустился вниз без мальчика, крутя веревочку на пальце, Макар поднял такой крик, что донеслось до ушей Кабана, вернувшегося с работы раньше обычного. Тот спустился в подвал и обнаружил, что орут уже двое: Макар и Гена. Кабан мгновенно понял, что произошло. Чума был один. Наверху мальчика тоже не было. Оставалось неясным одно: где тело.

В эту минуту Кабан еще мог махнуть рукой на происходящее. Но Илюшин нанес расчетливый удар. Он перестал орать, холодно взглянул на него и сказал:

– Ну, сам тогда загадочки отгадывай. И постель свою тоже сам стирай. Нам без Санька неинтересно.

Лег на койку, отвернулся к стене, и за ним то же самое сделал Рудной.

Кабан скрипнул зубами, влепил брату подзатыльник, и тот, виновато хлюпая, рванул наверх.

* * *

Саня стоял на карачках. Из него выходили желчь и вода.

– Я те где щас третьего возьму, недоумок? – выговаривал где-то рядом Кабан. – Делать мне больше нечего, как дружбанов тебе подгонять! Я нам еду обеспечиваю! Вкалываю как проклятый. Ты, козлина, чьи харчи потребляешь? А? Отвечай давай!

Звук удара. Хныканье.

– Тво-и-и, Ди-и-ма!

– На голодном пайке будешь сидеть у меня, мразь! Кто тебе разрешал вещи ломать? А?

– Я только урочек ему… Маленький… Мы же с тобой так делали!

– Мы с тобой, осел недоразвитый! Мы с тобой, вместе! А не ты один! Ты! Здесь! Ничего! Решать! Не можешь! Понял?

Откуда-то донесся всхлип. Саня смог разлепить веки и разглядел в бесконечной дали огромный живой мешок, скорчившийся возле стенки сарая.

– А он меня-а-а ножо-ом! – провыл сквозь слезы Чума, наконец-то вспомнив, за что наказывал мальчика. – Тык сюда! И вот сюда! Тыкнул! Больна-а-а!

– А ну покажь.

Узнай Кабан

Ему было совершенно не до этого. В делах возникли кое-какие сложности. Надо было все разруливать, а не обновлять коллекцию Стасовых игрушек.

Он вернулся к Симонцеву, который копошился в земле, пытаясь подняться.

– Слышь, ты, зомби… Еще раз Стасика обидишь, я тебя лично в выгребной яме утоплю, понял?

Саня зашелся в кашле.

Идти самостоятельно он не смог: руки и ноги у него ходили ходуном. Он отчетливо слышал перестук собственных зубов, словно кто-то встряхивал стаканчик с игральными костями, но воспринимал все отстраненно, как если бы все это происходило не с ним.

Последующие события плохо удержались в его памяти. Он смутно помнил, что его окунали в воду, хотя маловероятно, что Кабан уступил ему свою ванну. Потом брел по лестнице, но не вниз, а вверх. В него вливали горячее – то ли бульон, то ли чай. Он разбирал слова, но не понимал их смысла. Одежда прилипала к телу. Ее касания были непривычны.

Футболка, еда, окружавшие его люди были примерно равнозначны по смыслу. Все они значили очень мало. Однако он по инерции куда-то двигался, терпел чужие прикосновения, наблюдал, как на него напяливают кофту и трико, хотя, с его точки зрения, этот процесс ничем не отличался от облачения в штаны замороженного минтая из холодильника.

Потом ему стало очень холодно – так холодно, что даже жарко. Его подхватила и понесла жадная волна – туда, где ждала гигантская черная луна с брюхом, набитым мягкой травой.

* * *

Жар не спадал трое суток. Позже Рудной признался, что к концу второго дня Илюшин сказал: «Все, не жилец».

Они с Генкой несли вахту, сменяя друг друга. Вливая воду в пересохший рот. Обтирая исхудавшее тело влажными тряпками. Три дня их не трогали ни Кабан, ни Чума. Старший приносил еду и уходил, ничего не спрашивая. Младший отлеживался после побоев.

Устав от нытья Илюшина, выпрашивающего жаропонижающее, Кабан назидательно сказал:

– Классику знать надо. Гоголь все верно сказал. Человек простой: если умрет, то и так умрет, а если выздоровеет, то и так выздоровеет. Твой корешок сам виноват. Кидался на человека с ножом… Ну что это такое! Бог, ребятки, – он ведь не фраер, он все-о видит.

На третью ночь Илюшина разбудил какой-то шум. Генка сидел возле койки Симонцева, простерев над ним ладонь, и бормотал:

– Будь, моя закуска, свята, крылата, на добро и здоровье богата…

– Спи уже, каннибал, – сказал Макар и перевернулся на другой бок.

* * *

Утром четвертого дня Симонцев проснулся здоровым.

После трех дней голодания его шатало, но в голове установилась хрустальная ясность. Он посмотрел на койки, где свалились без сил Илюшин и Генка. Оглядел свою камеру. Дошел до туалета, щелкнул выключателем, и только обернувшись, понял, что проделал весь путь в кромешной темноте.

Было около шести утра. Скорее, без десяти шесть. Откуда-то ему точно было известно, который сейчас час. Это знание было как встроенная программа. Саня немного подумал и скорректировал: без четырех минут.

Он напился воды из-под крана, умыл лицо. Поднял глаза, точно хотел изучить свое отражение в зеркале.

Таким его и застал Илюшин, которого разбудил тусклый свет. Симонцев стоял, упершись ладонями в раковину, и что-то пристально разглядывал в непроницаемой серой бетонной стене.

– Сань, – почти испуганно позвал Макар.

Тот медленно обернулся и несколько мгновений смотрел на него так, словно видел впервые. В этот миг Илюшину пришло в голову, что с их другом произошло что-то необратимое и исправить это не сможет никто.

Но Симонцев слабо улыбнулся и сказал:

– Слушай, из меня какая-то водица течет, прозрачная.

– С кровью?

– Не-а.

– Ну и нормально. Что из тебя еще должно течь? Ты три дня не жрамши. Пошли, тебе отсыпаться надо.

Но сна уже не было ни в одном глазу. Саня скупо рассказал, что с ним произошло. Основное Макар смог достроить сам по обмолвкам Кабана.

– У Чумы столько жира… – тихо говорил Симонцев. – Я, наверное, даже печень не задел или что там в левом боку…

– Селезенка. Да, вряд ли. Иначе он уже в больничку бы отъехал. Но иногда бывает, что раны через три-четыре дня вскрываются. И тогда хана.

– Сам же говорил, Кабан без Чумы нас всех положит.

– Это да…

Проснулся Генка, и искренняя радость на его лице тронула Саню до глубины души.

Но ни Кабан, ни Чума, выглядевший чуть менее оплывшим, чем обычно, не вызвали в нем никакого отклика. Чума что-то обидчиво бубнил, а Кабан уронил только:

– Оклемался! Ну вот, я же говорил…

И быстро обшарил комнату, пока мальчики завтракали.

Вернее, завтракали двое. Симонцев посмотрел на бутерброд, разломил пополам и протянул Генке с Макаром. Отпил два глотка чая, поднялся и ушел на свою койку.

В обед все повторилось. Еда стояла перед ним, она издавала запах, наверное, притягательный, потому что Генка расстарался и сварганил отличное рагу, но запах был сам по себе, и еда была сама по себе, а Саня был отдельно. И он не понимал, зачем нужно совмещать одно с другим.

Товарищи посмотрели на него сочувственно, но порцию его сожрали мгновенно.

После обеда Рудного опять угнали в забой.

Когда они остались вдвоем, Илюшин подсел к Симонцеву.

– Сань, слушай… Надо поесть, слышишь? Иначе загнешься.

Мальчик возразил бы, но в нем покачивалось огромное прозрачное равнодушие. Сквозь это равнодушие прорастали, как донные водоросли, теплые чувства к Макару, который заботился о нем и хотел как лучше. Но это «лучше» для Сани отныне было свое.

Он сделал великое открытие.Все легко, когда ты мертвый.Он умер в земляной могиле рядом со свиньями. Если подумать, место не лучше и не хуже других.

Вновь зависеть от безумия Чумы, прислуживать Кабану – зачем? Все, что было до земляной ямы, отдалилось от него на парсеки, как когда-то – прежняя жизнь благополучного мальчика, носившего из школы пятерки и радовавшего бабушку. Он во второй раз совершил квантовый скачок. Все эти хлопоты, тревоги, беспокойство о том, с какой ноги встал сегодня их истязатель, – зачем? Если можно просто отстраниться?

Он ощущал себя одновременно на недосягаемой вершине и в двух метрах под землей. Из состояния этой раздвоенности куриное рагу было последним, что его занимало.

Илюшин неожиданно с силой встряхнул его

– А ну проснись!

– Не сплю я, ты чего, – безразлично отозвался Симонцев.

– Нет, спишь! Не затем, блин, мы тут с тобой возились, чтобы ты сам себя угробил голодовкой!

Саня хотел что-то объяснить, но махнул рукой и лег лицом к стене. Ему было лень даже языком шевелить.

Макар должен был обидеться и свалить. Уж кто-то, а Илюшин не привык, чтобы им пренебрегали.

Вместо этого он пихнул Саню в бок, чтобы тот подвинулся, и улегся рядом. Они лежали спина к спине, и Макар начал негромко рассказывать.

Сначала Саня не слушал. Но постепенно сквозь толщу ледяного бесстрастия до него стали доноситься отдельные фразы. Словно кто-то с берега пытался докричаться до него, покачивавшегося на дне океана.

К тому же его грела илюшинская спина.

– Мы или выйдем отсюда, или подохнем, – говорил Макар. – Подохнем – все понятно. Тут и обсуждать нечего. Но если выйдем… Некуда мне идти, понимаешь? У воров меня убьют, ничего я никому не докажу. Да и не хочу я больше такой жизни. Хватит, наворовался. Отца найти? Он за четырнадцать лет не удосужился со мной поговорить. Даже письмишко бросить в почтовый ящик. У меня никого нет. Вон, у Генки – целый дядька, если не спился за этот год…

– Который его продал, – подал голос Саня.

– Там и кроме дядьки людей хватает. Тетки дальние, бабы деревенские… Кто-нибудь его пригреет, не сомневайся. Геныч работящий и незлой. Все у него хорошо будет. Ты домой вернешься. А я? – В голосе его впервые прозвучала неприкрытая тоска. – Мне-то что с моей свободой делать, скажи, Сань? Было бы мне восемнадцать, я бы что-нибудь сообразил. Но до восемнадцати как мне прожить? Если только с Генкой пойти, проситься к добрым людям…

Он замолчал. Спина его распространяла тепло, как печка, и вселенский холод, охвативший Симонцева, понемногу отступал.

– Пойдем со мной, – вдруг сказал он.

И удивился, поняв, что это решение сидело в нем давно.

Илюшин одеревенел.

– К маме с папой придем. Они тебя примут, даже не думай! Места у нас до фига. Вторую кровать в моей комнате поставить – легко. Там еще две влезет! – Саня уселся на койке и обхватил колени. – Вот еще выдумал – к каким-то добрым людям проситься…

Его захватило видение. Они живут вместе. Тусуются после школы. Разучивают «Агату Кристи» и «Наутилус» на гитаре. Подкатывают к одноклассницам. Илюшин, само собой, вне конкуренции, девчонки от него млеют. Кроме Нины, которая гимнастка и вечно пропускает школу, потому что у нее сборы. Когда тоненькая Нина проходит мимо и коротко взглядывает из-под густой челки, Саня начинает думать, что все-таки школа – не совсем бессмысленное место.

Он представил, как они едут на дачу и орут песни, мама морщится и затыкает уши, а папа хохочет. Ныряют на Святозере – там есть такие места, что сердце останавливается от красоты. Лопают одну пиццу на двоих. Такую, чтобы грибов побольше и колбаски в кружочках! А сверху – куча соуса!

При мыслях о пицце у Симонцева заурчало в желудке. Он вдруг понял, что страшно голоден.

Из своего оцепенения он увидел будущее – счастливое, веселое, необычное… Нормальное, ошеломительно нормальное! Рядом с настоящим другом. С которым можно разделить радость, беду, страх… Что угодно.

Он вдруг заметил, что Илюшин содрогается, закрыв лицо руками, и в первый миг перепугался:

– Макар! Ты чего, Макар? Тебе плохо?

Макар попытался отмахнуться от него локтем и даже брыкнул ногой, причем попал в синяк на бедре, и Саня взвыл. Макар отнял ладони и поглядел на Симонцева. Лицо у него было залито слезами.

– Харэ реветь, – сказал Саня, с трудом проглатывая ком, вставший в горле. – Планы, конечно, очешуенные. Но мы еще как бы в шахте торчим, если ты не заметил.

Он поймал себя на том, что скопировал интонации Макара.

– Разумеется, не заметил, – высокомерно повторил он, словно отрабатывая реплику перед спектаклем. – Если подумать, ничего странного в этом нет. Я бы удивился, если бы все было наоборот.

Илюшин еще раз пихнул его ногой, но Саня увернулся. Он выпятил подбородок и окинул Макара взглядом, полным превосходства.

– Кто-то хоть что-нибудь вообще замечает, кроме меня? Ну я так и полагал. Подайте мне пиццу, мои верные… э-э-э… пицценосцы! Разрешаю вам облизать коробку!

Макар засмеялся сквозь слезы.

– Величайшим повелением я объявляю войну ублюдкам, которые говняют пиццу ананасами! – Саня потряс невидимым мечом. – Жгите их! Крушите их! Запихайте им ананасы в дупло!

– А-а-а-а! И кетчупом сверху!

– Даешь кровавую баню!

Гена открыл дверь и остановился на пороге, пораженный зрелищем. Ему в спину воткнулся Чума. Илюшин и Симонцев хохотали, как безумные, брыкались и выкрикивали что-то невразумительное. Увидев Рудного, они попытались успокоиться. Но оба то и дело всхлипывали и с трудом переводили дух.

На Генку навалилось облегчение. Когда он уходил, Симонцев был полупрозрачный. Казалось, посмотришь на просвет – и через него будут видны стены. В глубине души Рудной не был уверен, что, вернувшись, застанет его в живых. Теперь же рядом с Илюшиным сидел совершенно нормальный пацан, даже с румянцем на впалых щеках.

– Я бы уже сожрал что-нибудь, – непринужденно сообщил Симонцев. – Стасик, голубчик, изобрази нам полдник! Что мы желаем на полдник?

– Окрошку, – подключился Макар.

– Кулебяку, – неожиданно для себя выпалил Генка.

– Значит, кулебяку с окрошкой, – решил Симонцев.

И все трое захихикали как дурачки.

Чума ничего не сказал. Он молча попятился, словно боялся, что это его сожрут, и они слышали, как он запирает дверь сначала на ключ, а потом задвигает засов.

* * *

Спроси кто-нибудь Симонцева, хочет ли он вернуться к прежнему состоянию, Саня даже не понял бы, о чем речь. Он не помнил себя прежнего. Только отдельные черты: глуповатость, наивность… Неосторожность.

Календарь уверял, что он провел у Кабана и Чумы шесть месяцев. По его субъективному времени прошло около шести лет.

Он ожидал, что Кабан станет припоминать ему попытку убийства брата, а сам Чума примется мстить. Эти мысли не вызывали в нем ровным счетом ничего. Он больше не боялся боли. Не боялся страха. Воспоминание о земляной яме вызывало в нем не панику, а пьянящее воодушевление. Приведи его Чума в сарай – Саня плюнул бы ему в лицо и спрыгнул бы в могилу.

Но в сарай их больше не водили.

Жизнь вернулась на круги своя быстрее, чем он мог вообразить. У Кабана все было просто. Живой? Значит, способен постирать белье и отдраить полы.

Что касается Чумы, с таким же успехом Симонцев мог тыкать в него не ножом, а зубочисткой.

И все же это было так. Чума, не выражая этого ни словом, ни поступком, признавал, что был неправ. Совесть его – если только к Чуме была применима такая нравственная категория – оказалась нечиста. С некоторых пор Саня знал это так же точно, как определял время. Просто знал – и все.

Ему приходилось напоминать себе, что это имеет значение. Что он должен радоваться. Или хотя бы чувствовать удовлетворение.

И вот с этим было сложно.

Временами он совсем переставал что-либо ощущать. Словно кто-то обезболивал его душу. Рано или поздно чувства возвращались, но Саня отчетливо понимал, что испытываетне то, что должен. То, что раньше его пугало, теперь вызывало смех. Он смотрел со стороны на приключения маленьких глупых человечков, запертых в цементной яме, как мог бы смотреть мультфильм – не вовлекаясь и не переживая. Иногда тревога за Генку или Макара брала верх над бесчувственностью. Но ко всему, что касалось его самого, он приобрел пугающее равнодушие.

Особенно к тому, что было связано с плотским.

Он, Саня Симонцев, больше не был равен своему телу. Эти руки, ноги, торс, голова стали не более чем коробкой, в которую его заключили. Он оценивал себя, будто компьютерного персонажа. Кости слишком хрупки, мускулатуры недостаточно… В целом нелепое и слабенькое тельце. Иногда Макар заставал его за странным занятием: Саня с озадаченным видом шевелил пальцами или сгибал и разгибал руку, словно пытался вспомнить, как функционирует телесная механика.

Зачем вообще он принимает участие в процессе жизни? Все это довольно глупо. В одно отверстие погружается еда. Из другого выходит переработанной. Ни красоты, ни смысла.

Абсолютно все, что творилось с ними, выглядело в этом ракурсе на редкость абсурдно. Дурацкое кино, придуманное и воплощенное идиотом.

Но одно из его качеств осталось почти неповрежденным.

Способность удивляться.

Поэтому, обнаружив, что отмычку от лекарственного ящика перемещали, Симонцев удивился.

Он хорошо помнил, в каком положении скрепка упокоилась посреди трещины, прижатая календарем с котятами. Теперь она была сдвинута.

* * *

– Макар, ты в ящик лазил?

Илюшин вопросительно поднял брови:

– В какой ящик?

– С таблетосами. Кто-то брал отмычку.

– Э-э-э… Нет. На фига мне?

– Не знаю. Но кто-то ее трогал.

– Уверен?

– Абсолютно.

Илюшин покрутил свой вихор и озадаченно посвистел.

– Надо Геныча спросить, – без особой уверенности сказал он.

Симонцев усмехнулся.

– Ну давай спросим, конечно…

Оба прекрасно понимали, что Рудному отмычка не нужна. Что он с ней будет делать? В ухе ковырять? Да он за свою жизнь, кажется, даже таблетки аспирина не выпил.

Значит, до отмычки добрались либо Чума, либо Кабан. Скорее, последний. И придумал какой-то разоблачительный план, раз не выкинул ее, а оставил на месте.

Саня прислушался к себе, но не обнаружил ни тревоги, ни беспокойства. План так план. Они с этим разберутся.

– И чего он тогда ждет? – пробормотал Илюшин.

Саня без труда читал его мысли. Макар думал о том же: Кабан нашел скрепку, понял, что это такое, и расставляет ловушки.

– Первомайской демонстрации!

– Шниферы всех стран, объединяйтесь?

– Шнифер-шифер-электрокалорифер! – пропел Симонцев. – Что еще за шнифер?

– Не суть, – отмахнулся Макар. – Хочешь сказать, последний парад наступает?

– Врагу не сдае-отся наш гордый хомяк!

Они теперь постоянно несли абракадабру, начав с любого места и подхватывая друг за другом.

– Кабан шкуру спустит с гордого хомяка, – без улыбки сказал Макар.

Симонцев пожал плечами:

– Переживем.

– Что-то ты у нас такой бесстрашный в последнее время, – скептически заметил Илюшин. – На наши шкуры плевать, а за свою не боишься?

– Нет, на ваши мне не плевать. – Это была правда. – А насчет своей… Все легко, когда ты…

Саня осекся на полуслове. В конце концов, смерть была его частным делом. Незачем пугать остальных. К тому же это звучало до отвращения напыщенно. Пока он проговаривал слова про себя, они казались нормальными. Вполне обыденными. Но произнесенные вслух, приобретали противный эффект позерства.

Позером Саня не был.

– Когда ты мертвый, да? – закончил Макар.

Симонцев уставился на него. Илюшин криво усмехнулся и пожал плечами, словно говоря: ничего такого, все очевидно.

У Сани враз пересохло в горле. Они говорили на одном языке, а это означало…

Он уставился на Илюшина, пытаясь переварить свое открытие. «Все легко, когда ты мертвый», – сказал Макар. И это прозвучало так непринужденно, что…

– Сколько раз Чума тебя убивал?

Макар молчал, лицо его было непроницаемым, и мальчик хрипло повторил:

– Сколько?

В облике Илюшина что-то неуловимо изменилось. Он взглянул на Симонцева, точно пытаясь что-то угадать.

– Макар!

– Ну, допустим, дважды, – сказал Илюшин с интонацией «Да отвяжись ты уже».

– Дважды… – повторил Саня.

Потер взмокший лоб и опустился на ковер.

– Как?

Илюшин криво усмехнулся:

– Как и тебя. Чума одну и ту же яму копает. Выкопает, не знает, что с ней делать, и начинает похороны своим хомячкам устраивать.

Еще две недели назад шутка не показалась бы Симонцеву смешной. Теперь же он от души рассмеялся. Все верно. Они – домашние хомячки. Морские свинки. Рыбки, которых можно спустить в унитаз, если надоест кормить и менять воду в банке.

Питомцы.

– Тебя Кабан вытаскивал?

– Первый раз сам выбрался, даже не помню как. Чума сидел – чисто рыбак на бережку – и наблюдал, как меня мать сыра земля рожает в муках. А на второй он меня откопал. Там я уже вообще ни черта не помню. Неделя из памяти выпала начисто. Удалили, как аппендицит. – Он подумал и добавил: – Я Генку пытался расспрашивать, это же при нем все было… Но понял, что ему тема неприятна. Так что не обсуждай с ним это, не надо его теребить. Он и без того в последнее время…

Макар не закончил, но Симонцев понимающе кивнул. Рудной действительно после возвращения Сани с того света был какой-то дерганый. Его что-то беспокоило, но когда Саня пытался подступиться с этим к Илюшину, тот отмахнулся: «Резь в яйцах его беспокоит. Не маленький, разберется».

– Я после второго раза говорить учился заново, – признался Макар. – Как-то так хитро мозги мне выкрутило – чужую речь понимаю, а сам только мычать могу. Да и вообще перестал

На этот раз Саня не улыбнулся. Все неумолимо вставало на свои места. Безучастность Макара, холодноватая насмешливая отрешенность; раздвоенность, словно какой-то своей частью он постоянно находился не здесь… Когда-то Симонцев решил, что это объясняется условиями, в которых рос Илюшин. Отца у него не было, мать умерла. «Он сирота», – сказал себе мальчик.

Но дело было не в сиротстве.

Смерть что-то сделала с ними обоими. Что-то вычла безвозвратно – но что-то и прибавила.

– У тебя щас такое лицо, будто тебя грузовик переехал, – фыркнул Макар. – Не принимай близко к сердцу. Дело прошлое.

– Иди в пень.

– Сам иди. Серьезно, у тебя это тоже пройдет.

– Почему раньше не сказал?

Макар задумался.

– Да не о чем тут особо говорить. Тому, кто не испытал, не объяснишь. А тому, кто испытал, зачем объяснять? И без того все понятно.

У Сани вертелось много вопросов на языке. За что Чума так обошелся с Макаром? Когда это случилось? Почему все-таки Илюшин не предупредил его? И отчего Генка ни словом об этом не обмолвился?

Но мальчик вспомнил, как Рудной молчал о том, что до них с Илюшиным тут жил парень по имени Андрей, и проглотил остальные вопросы. В конце концов, он тоже не рвался обсуждать случившееся в сарае. Ему все отчетливее казалось, что слова переоценены.

* * *

Во сне Макар шел через заснеженный двор. Наискосок, почему-то босиком, прямо по снегу. Саня наблюдал со стороны и немного сверху. Макар вошел в его подъезд. Поднялся на лифте. Позвонил в его квартиру. Саня следовал за ним и видел встречу Илюшина и своих родителей. Мама и папа открыли дверь, выслушали Макара, заплакали и прижали к себе. И пока они стояли, обнявшись, похожие на двух взрослых птиц, укрывших крыльями своего пропавшего когда-то, а теперь найденного птенца, Саня понемногу исчезал. Истаивал, как снег или облако.

В нем не осталось ни горечи, ни тоски – лишь спокойное удовлетворение и понимание, что все идет как надо.

Он сделал то, что должен был.

Проложил Макару дорогу домой.

* * *

Гена открыл для себя выражение «однояйцевые близнецы» и который день упражнялся в остроумии. Несколько однообразном, по мнению Симонцева. Но в глубине души он понимал, чем тот уязвлен. И хотя Рудной с его скабрезными шуточками ходил по краю, Илюшин и Симонцев спускали ему это с рук.

– Слышь, вы, это… Яйца пересчитывали с утра? – Генка смачно хохотнул. – Может, у вас за ночь прибавилось или уменьшилось. Сань, слышал анекдот: «Плюс два или минус два»?

– Только от тебя четыре раза, – отозвался тот, сосредоточенно разминая шею.

Минуту назад в шахте включили свет. Рудной открыл глаза и обнаружил, что сокамерники уже давно проснулись и делают утреннюю зарядку на ковре.

В темноте, значит, начали. Пока он спал. Без будильников, елы-палы. Без света.

Вот как так?

А самое неприятное, что даже упражнения они выполняли синхронно.

Генка скривился и ляпнул про близнецов. От дурацкой шутки ему полегчало.

Макар не отозвался. Саня мимолетно улыбнулся, словно говоря: дружище, все понимаю, потерпи немного, это пройдет.

А чего пройдет-то? Эти двое скоро друг в друга смогут смотреться, как в зеркало.

Илюшин и Симонцев стали неуловимо похожи. Что-то объединяло их, какая-то… нет, не тайна, но что-то общее, куда Генке ходу не было. И хотя обычно он молчаливо признавал за ними это право, в этот раз ему было обидно.

А может, дело было вовсе не в них. А в том, что он не спросил ни у кого совета и теперь опасался, что напортачил. Он пытался вернуть все в исходное состояние! Правда пытался! Но, кажется, стало только хуже.

«Надо все-таки рассказать», – озабоченно подумал Гена.

В этот момент Саня с Макаром одновременно вскинули головы, точно два суриката, и уставились на дверь. Лица приобрели одинаково настороженное выражение. Сам Рудной лишь несколько секунд спустя услышал: кто-то оглушительно топает вниз по лестнице.

Ключ заколотился в замочной скважине, как рыба. Дверь распахнулась, и на пороге возник Кабан.

Он был один, без Чумы.

И он был в бешенстве.

Перекошенное лицо побагровело, щеки набрякли, и он стал очень похож на настоящего кабана.

Мальчики замерли. Не обращая внимания на Саню и Макара, Кабан, вращая глазами как полоумный, подлетел к Рудному и сшиб его с койки на пол.

– Ах ты мразь!

На Генку обрушился град ударов. Кабан пинал его и орал во всю глотку:

– Тварь! Сволочуга! Кровью у меня будешь ссать!

Генка изворачивался и скулил. Из рассеченной скулы хлынула кровь.

Саня бросил взгляд на Илюшина. «Что происходит?» Но Макар застыл с растерянным видом. Кабан харкнул сверху на воющего Генку и отошел к противоположной стене. Там он расставил ноги и встал в подобие стойки.

Симонцев понял, что времени на принятие решения у него очень мало. Следующий маневр Кабана был очевиден. Он собирался забить гол по Генкиной печени.

Илюшин по-прежнему стоял, разинув рот. Рудной сжался на полу возле койки и закрыл голову руками. Он так перепугался, что даже не догадался закатиться под койку, откуда Кабану пришлось бы выцарапывать его, как черепаху из панциря.

Саня остался единственным игроком.

«Это всего лишь игра», – сказал он себе. Когда играешь, все просто. Ты должен выбрать правильный момент, а затем сделать ход.

Только и всего.

Кабан потер ладони. На его лице сквозь озлобленность проступило воодушевление. Он предвкушал удар, он был лучшим нападающим сборной, и Саня неожиданно подумал, что все-таки, пожалуй, он не совсем похож на нормального человека, опекающего любимого братишку.

Первая секунда рассыпалась хрустальными брызгами. «Раз», – сказал кто-то в Саниной голове.

Вторая начала падать с обрыва. Огромная масса целой долгой секунды. Саня позволил ей повиснуть в воздухе, и за миг до того, как она обрушилась на них, звонко сказал:

– Дядь Дим, а чего вдруг такой кипиш, если не секрет?

Тон его был расслабленным, но с долей интереса. Кабан всегда звучал так, словно все происходящее – самое обыденное дело. Мальчик непроизвольно повторил за ним эту совершенно невозможную для их обстоятельств тональность. На его глазах Кабан собирался искалечить и, скорее всего, убить Генку. Но Саня не позволил просочиться этой стороне реальности в свой голос. Он выглядел лишь слегка удивленным наблюдателем.

И Кабан купился.

Бросил на него короткий взгляд и сильно сморщил нос.

– Щас, сначала объясню твоему дружку, как вести себя не надо…

Не вступать сразу. Не возражать. Держать паузу. Санину паузу можно было поместить

И только когда пауза истекла, Симонцев рассудительно заметил:

– Геннадий вообще-то лучше нас это знает. Это со мной у вас были… инциденты. А на него можно положиться.

Вот тут не помешал бы голос Макара. Но Илюшин по-прежнему молчал, и Саня добавил:

– Вы его на прошлой неделе в пример ставили.

– Было дело, – признал Кабан. – Дал маху. Знаешь, что дружок твой натворил?

Саня всем лицом выразил вежливое недоумение. Ему очень мешали скулеж и всхлипы Рудного. Они отвлекали Кабана. Переключали внимание на себя и напоминали о незавершенном деле. Симонцев с раздражением направил в адрес Генки мысленный посыл: «Не мешай!»

Поразительно, но Рудной притих.

– Он Стасяну таблетки поменял, – процедил Кабан, выделяя каждое слово.

– Какие таблетки? – очень естественно удивился Саня. – От головы?

– От головы, блин… От всего! В ванной лежали, в ящике. А я-то смотрю – Стас дрищет неделю подряд! Что за напасть? А тут просветление у меня случилось. Сунулся в его батарею…

– Батарею? – переспросил Симонцев.

Ему важно было удержать внимание Кабана, но максимально естественно, чтобы тот не заподозрил, что он тянет время. Чем дольше Кабан стоял в стойке, тем больше было шансов, что до пенальти не дойдет.

– В лекарства! – рявкнул Кабан. – Не тупи! Лекарства его в ящике!

– Понял… И чего там?

– Перемешано все на хрен! Дружбан твой постарался! – Кабан кивнул на Генку, который сообразил, что нужно спрятаться, и начал сдвигаться в сторону койки. – Лежи, сука! Куда пополз? Я с тобой не закончил! Кто дежурил последние три дня? А? Он и дежурил! Открыл ящик и давай там шуровать, сволочь. Чуть брата мне не угробил!

Саня бросил взгляд на Генку, который не пытался ничего опровергать, и его озарило. Кабан заблуждался. Рудной начал свою подрывную деятельность не три дня назад – много, много раньше. Чума выбил ему зуб. Чума таскал его на шнурке, как собачонку. Зуб, подвешенный в мешочке, был зарубкой. Напоминанием, что с ним обошлись несправедливо.

Молчаливым объявлением войны.

Воевать Рудной мог только одним способом. Он знал, как открыть ящик с лекарствами, и принялся химичить с его содержимым.

Никакого плана у Генки, естественно, не было. Он не сочинял планов – он действовал, не просчитывая даже на шаг вперед.

Вот почему Чуме становилось все хуже.

Его дурное состояние, его взвинченность и озлобленность, его придирки к Симонцеву, дохлая крыса и все-все-все, что случилось потом, было результатом нерасчетливой Генкиной злобы.

«Мститель ты хренов, – с тоской подумал Саня. – Что ж ты наделал, дурачина?»

Объяснение получило и Генкино смятение последних недель. Он, надо думать, был в панике. Из-за него Чума сорвался и едва не убил Симонцева. Рудной и попытался бы вернуть все как было, но он понятия не имел, как распределить лекарства по своим местам.

«За такое прикончить мало», – отстраненно подумал Саня. Было ясно как день, что Кабан видит лишь часть айсберга. Но и этой части ему достаточно.

Прекрасно понимая, в чем его преступление, Генка даже не пытался отбиваться. Наказание он воспринял как должное.

Саня лихорадочно пытался найти лазейку. Покаяться? Пообещать искупить вину? Соврать, что Чума сам переложил таблетки? Все не то, не то! Что толку перебирать варианты, если все равно невозможно телепатически передать их Рудному? К тому же Саня хорошо понимал: ни один ход, подразумевающий Генкино участие, не ведет к избавлению от пенальти.

Он может придумать для него десяток стратегий спасения.

Гена не справится.

Просто не сумеет.

Но ведь тогда, сказал он себе, решение очевидно. Нужно выкинуть Генку из этой партии.

Как только он это понял, все остальное стало легко.

– Блин, дядя Дима… – Саня с сокрушенным видом запустил руку в отросшие волосы. – Елки… Не знаю даже, как сказать… Ген, прости меня, я идиот…

Кабан повернулся к нему всем телом. Синие глаза с булавочными точками зрачков уставились на него.

Симонцев про себя отметил, что футбольная стойка отменяется. Но это было только начало.

– Это я сделал, – твердо сказал он. – С таблетками. Гена вообще к ящику не прикасался. Куда ему, ну серьезно… Он обычную-то дверь с трудом открывает. А я взломал. Я раньше с ворами тусовался, они меня научили.

Кабан не проявлял никакого интереса к биографии своих пленников. Казалось, он был убежден, что все трое самозародились у него в подвале. С его точки зрения, ни у одного из них не было никакой жизни, пока они не попали к нему. Так что Саня ничем не рисковал, выдавая эту ложь.

Серый от страха Генка поднял голову и уставился на него.

Илюшин издал невнятный звук.

– Поня-я-ятненько, – протянул Кабан и прищурился. – Вот оно как. Решил отплатить Стасику…

– Что? – Саня вскинул на него недоуменный взгляд и подскочил: – Да вы что, дядя Дима! Нет! Если бы я знал, что Стасику хуже будет, я бы ни в жизни… Нет, я для себя хотел.

– Чего – для себя? – зарычал Кабан. – Чего – для себя?

– Ну, это… – Саня с такой глубиной пережил полагающуюся ему по роли эмоцию, что ощутил, как у него краснеют щеки. – Кайф хотел поймать. Думал, колеса помогут. Я ж не знал, что это все для Стасика!

– Кайф? От чего, от нейролептиков?! Ты совсем пустоголовый, что ли?

– Да не знал я! – с отчаянием выкрикнул Саня. – Мне последнее время ужас как страшно спать. Каждую ночь мокрый, хоть выжимай. Одни кошмары снятся. Я подумал: наверное, у Стасика успокоительное. Если побольше выпить, глюки можно словить. Заодно и успокоюсь.

– А лекарства ты ему зачем поменял?

– Я не менял! Я просыпал, когда себе брал! Хотел обратно разложить, как было, но перепуталось же все… А вам сказать боялся.

– Правильно боялся, – зловеще сказал Кабан. – Не подвело тебя чутье.

Саня не обратил на его слова никакого внимания. Важно было не то, что Кабан говорит, а то, как он держится, как дышит, как двигается.

Стоял он, замерев в неудобной позе, с опорой на левую ногу. Неуверенно стоял Кабан. Из этого положения его могло развернуть в любую сторону.

– Если бы я знал, что Стасику будет худо, я бы лучше руки себе откусил, – заверил Саня. – Мы же не дураки и не звери. Все понимаем. Стасик не виноват, что он такой. Он себе здоровье не выбирал. Когда он на нас кидается, ему самому паршиво, мы же видим! А если его получше узнать, он хороший парень. Веселый даже! Можете что

Когда Саня сказал, что Чума – хороший парень, с лицом Кабана что-то случилось. На какую-то долю секунды оно обмякло, поплыло. Он стал похож на пьяного, который пытается понять, как он здесь оказался.

Это длилось недолго. Подтаявшая восковая морда собралась обратно в клыкастое рыло.

Кабан смотрел на мальчика, разрываясь в сомнениях, верить ему или нет.

Саня больше ничего не добавлял. Он стоял, расслабленно свесив руки, словно говоря: вот он я, весь перед вами, как на ладони, делайте со мной что хотите.

И тут наконец включился Макар.

– Ну ты даешь! – Он с недоверчивым изумлением покрутил головой. – А с товарищами таблеточками поделиться – никак? Тихушник!

– Ты дрыхнешь как сурчина! – огрызнулся Симонцев. – А у меня постель просохнуть не успевает!

– Я вам поделю таблеточки! Нашлись, блин, делители!

Кабан сжал кулаки и прошелся по комнате туда-сюда. На Генку он больше не обращал внимания. Покосившись на Саню, он прикусил нижнюю губу.

– Всем хуже сделал, дубина, – негромко осудил Макар.

– Я не знал!

– Варежки захлопнули оба!

Генка осторожно поднялся и, держась ближе к стеночке, проковылял мимо Кабана в туалет. Не задергивая шторку, он принялся смывать кровь из разбитого носа.

«Не вздумай сейчас голос подать, – мысленно предупредил его Симонцев. – Без тебя разберемся».

Рудной прилип к раковине. Тихо журчала вода.

– Кости целы? – поинтересовался Кабан.

– Вроде да. – Голос Рудного звучал гнусаво.

– Ну смотри. А то вправить несложно.

Генка благоразумно промолчал.

– Я с тобой еще не решил, – бросил Кабан в сторону Сани, хотя тот его ни о чем не спрашивал. – Какого хрена ты вообще в ящик полез? Тебя родители не учили, что брать чужое нехорошо? Что вы за люди такие… К вам по-доброму, а вы не цените.

– Бес попутал, – виновато сказал Симонцев.

Выражение это он слышал даже не от бабушки, а от бабушкиных подруг. Ему самому в голову не пришло бы сказать про беса. Но он сейчас был не вполне Саня. Даже, пожалуй, вполне не он.

– А ты что скажешь? – неожиданно обратился Кабан к Макару. – Подвел вас товарищ ваш… По-хорошему, всем бы вам всыпать…

Теперь он говорил как заботливый отец, понимающий, что детей необходимо наказать для их же пользы. У самого сердце кровью обливается, но ведь если не объяснишь вовремя так, чтобы навсегда запомнилось, – свернут на дурную дорожку… Такое время сейчас. Под угрозой наша молодежь.

Макар, идеальный пересмешник, ловил даже невысказанные интонации. Он успел собраться и не подвел.

– А мы его на поруки возьмем, дядя Дима!

Кабан хмыкнул.

– Он вас кинул, а вы его на поруки? Из-за него другому человеку досталось… Досталось тебе, а, Геннадий? – Он почему-то развеселился.

– Немного… – прогнусавил Генка, склонившись над раковиной. – Морду вы мне зря раскровили…

– Наказания без вины не бывает, – осадил его Кабан. – Ты не ангел безгрешный, которому не за что краснеть. Есть же за что, а?

Рудной невнятно замычал.

– Вот и не жалуйся тогда. Ладно, порешаем вот как… Ты, Александр, совершил непростительный поступок. Но то, что не свалил вину на другого, – это по-мужски. Будет тебе, как в царской армии: сорок ударов плетью. Только вместо плети у нас ремень. Вопросы есть?

Все это Кабан произнес довольно миролюбиво.

– Вопросов нет, дядя Дима! – Саня вытянулся и отдал честь. – Заслужил. Исправлюсь!

* * *

Позже Симонцев размышлял, отчего Кабан не выполнил свое обещание. Никто не выпорол его ремнем. Про историю с таблетками как будто забыли. Только замок на ящике в ванной комнате напоминал о том, что Генка чудом остался цел.

Он пришел к выводу, что Кабан по какой-то причине утратил интерес к происходящему. Он готов был в гневе забить Генку насмерть. Но пороть Симонцева ему было скучно.

С Геной тоже не стали ничего выяснять. Только Макар спросил: «Вот объясни – зачем ты это сделал?» Тот набычился и ответил, что просто сделал. «Ты хоть понимал, что тебя накроют, гений?» Генка пожал плечами и промолчал. Причинно-следственные связи не были его сильной стороной.

И все-таки кое-что до него дошло.

Он понял, что его в любую минуту могут убить.

Сане казалось неправдоподобным, что это заняло у Рудного столько времени. После смерти Андрея, после того как Макара дважды истязали, а Симонцева едва не замучили… И все-таки Генка, похоже, верил в свое бессмертие. Должно быть, ему, как многим сильным, от природы здоровым людям, мысль о собственной уязвимости казалась абстракцией.

Что-то, что случается не со мной.

Последние события вышибли Генку из его идиллии. Начало положил Чума, лишив его зуба. Кабан завершил дело.

* * *

Первая неделя ноября выдалась теплой. Как будто кто-то перемотал кинопленку и вернул октябрь. Разве что листья не взлетели на деревья, и трава по-прежнему оставалась седой, состарившейся.

Саня это знал, потому что его снова стали пускать к свиньям.

Он догадывался, что причина – в его признании о таблетках. Но причудливую логику Кабана понять был не в силах.

Свинки, кажется, ему обрадовались. Ну или Саня просто убеждал себя в том, что различает в их хрюканье приветственные ноты. Он незаметно привык считать, что у Кабана пятеро пленников: он, Генка, Макар, Белка и Стрелка. И еще неизвестно, кому больше повезло.

Загон опять зарос грязью. Но на этот раз даже запах показался мальчику не таким тошнотворным. Он перебрасывал навоз лопатой в тележку, пока Чума крутил свои веревки, вывозил, сгружал… Отмыл Белку и Стрелку из шланга, просто так, ради своего удовольствия. Когда из-под корки грязи показывалась розовая плоть, это было приятно. За то время, что мальчик не приходил, свиньи наели бока. Теперь они еще сильнее походили на два волосатых дирижабля.

Саня чувствовал себя на удивление хорошо. День стоял пасмурный, но тихий, безветренный, и сильно пахло осенью. «Жить можно», – неожиданно сказал себе мальчик. Покрутил эту мысль, примеряясь к ней.

Да, получалось, что жить можно.

Подладиться под Кабана. Задобрить Чуму. Рано или поздно их найдут, не может заключение продолжаться годами. «Генку обучить, объяснить ему на пальцах, что он делает не так, – практично прикинул Саня. – Давно надо было начать его контролировать…» На днях Кабан расщедрился на арбуз. Не целый, конечно. Но каждому досталось по хорошему ломтю. Симонцев не смог бы сказать, был ли это вкусный арбуз. Или сладкий? Главное, это былнастоящийарбуз. Кроме настоящести, другие качества не были важны.

Чума, которому Кабан наладил прием лекарств, благодушествовал, устроившись на скамейке перед сараем. Саня впервые заметил, что между ним

Стоило ему подумать об этом, свинья цапнула его за голую щиколотку.

– Ай! С ума сошла?

Чума ликующе захохотал. Он хлопал себя по ляжкам, запрокидывал голову и довольно ухал.

– Очень смешно! – Саня, морщась, потер ногу. – Чего это она? Оголодала, что ли?

– Дура-ак! Они сытые! Дима о них забо-отится! – Чума помолчал и буднично добавил: – На колбасу их скоро повезет. Висит хрюша – нельзя скушать! – Он снова развеселился. – Висит хрюша – нельзя скушать! Загадочка!

– Сдаюсь, – сказал Саня.

– Щас по морде тебя, рыбья твоя морда! Карась тупой! – Чума почесал в ухе и смягчился. – Это свинья на крюке висит. Нараспа-ашку. Тук-тук! Заходите!

Саня наклонился и машинально постучал по скамейке.

Тук-тук!

Кто там?

Дурачок.

Какой?

Тупой. Ничему его жизнь не учит.

Дурачок думает, что жить можно. Дима ведь заботится. Арбузом угощает. А потом их на колбасу.

Как он мог раз за разом себя обманывать? Почему с такой готовностью решил, что их когда-нибудь найдут? Здесь не бывает ничего постоянного.

Вопрос не в том, убьют их или нет. Вопрос лишь в том, когда это случится.

Он оперся на лопату и посмотрел на небо. Из-за крыши дома выплыло облако, болезненно-лиловое, будто его побили другие облака.

– Чево стоишь! Работай, ду-ура!

Саня обернулся к Чуме и лучисто ему улыбнулся.

– Спасибо, Стасик!

Тот сощурился, подозревая подвох.

– За что благодарочку уронил?

– Не уронил, а в руки тебе дал, – заученно ответил мальчик. – Спасибо за спасибо. Ты меня к свинкам пустил. Белка и Стрелка хорошие.

Чума облизал грязный палец и сказал:

– Ла-адно. Колбасы тебе, может, дам. Белка и Стрелка в космос летали. Белка-стрелка-колесо-тарелка, по полю гуляли, желанье загадали. Говори свое желанье, дурачок! Буду тебе хорошее делать.

Саня едва не засмеялся. Чума добродушно улыбался и ждал ответа. Сидя на скамейке, с этим своим огромным брюхом он выглядел как японский божок, имя которого мальчик забыл.

– Колбаски бы, Стасик, – весело ответил Симонцев. – А больше мне ничего не надо. Меня и так все устраивает!

Он огляделся, и взгляд его упал на яблоню-китайку.

– А вообще-то, знаешь, – в приступе странного вдохновения добавил он, – неплохо бы последние яблочки попробовать. Сладкие, наверное! Как медовые!

Зачем он это говорит, Симонцеву и самому не было понятно. Яблоки, скорее всего, внутри уже были подгнившими. К тому же они висели на самой верхушке. Алые, крепенькие, тесно облепившие ветку… Чума тоже уставился на них.

Некоторое время оба молча рассматривали китайку. Саня чего-то ждал. Даже свиньи, возившиеся возле кучи с отбросами, притихли.

– Я-аблочки, – наконец протянул Чума.

– Яблочки, да. Сладенькие.

– В руки-то не уронит!

– Вряд ли, Стасик. Очень уж крепко держатся.

– Крепко-табуретка! Тубаретка! Тубареточка…

Чума забормотал, не отрывая взгляда от яблони. Бормотание перешло в бессвязное бурчание. Поднявшись, он накинул мальчику на шею петлю и повел к дереву.

Ветки сетью затягивали небо. Где-то в синей глубине, как рыбки, плескались яблочки. Саня стоял в двух шагах от Чумы, задрав голову. Веревка врезалась ему в горло, но он терпел.

– Я-аблочки, горяченькие мои, – мечтательно проговорил Чума и поскреб брюхо.

– Красивые, – согласился Симонцев.

На лице Чумы отразились муки принятия решения. Он вывалил язык, покусал его, надул щеки… И наконец определился:

– Полеза-ай! Туда полезай, за горяченьким!

Мальчик так обрадовался, что чуть не метнулся белкой по стволу. В последний миг спохватился:

– Как же я залезу, Стасик? Я слабенький!

Для убедительности он поболтался, как сопля, на нижней ветке и плюхнулся на землю, жалобно ойкнув.

– Кисе-ель! – Чума оскалил зубы. – Иди сюда, киселина!

Он подтащил Саню к себе на веревке, как на аркане, и обвил вокруг него вторую петлю. Она стянула мальчика в поясе. Закончив с этим, Чума подкинул его, как малыша, и подсадил на свое плечо. Симонцев даже ахнуть не успел.

Он уцепился за ветку и полез вверх, обдираясь о торчащие сучки. Яблоня была жесткая, жилистая и сухая. Саня добрался до развилки, в которой гнило заброшенное гнездо, устроился там и посмотрел вниз.

Чума стоял прямо под ним, запрокинув голову и широко открыв рот. Мальчик едва удержался, чтобы не запустить ему в раззявленную пасть гнездом. «Как раз войдет!» Но тогда его сдернут и он расшибется.

– Яблочки уже близко, Стасик!

Он полез еще выше. В одном фильме герой карабкался по лестнице, уходящей в небо, а она все не заканчивалась. Вот бы можно было по веткам так же… Только Саня, в отличие от того героя, был привязан к Чуме двумя веревками. Они цеплялись за ветки и мешали.

Наконец он оказался на самом верху. Огляделся. Вдалеке шли люди – первые незнакомые люди, которых он увидел за эти полгода, и мальчик прикинул, что будет, если заорать во всю глотку. В запасе у него секунд пять, а то и семь. Успеет покричать, размахивая руками. Потом грохнется, естественно. «Хорошо бы Чуме на голову», – с мрачным юмором подумал он.

И что? Какие-то посторонние мужики поймут, что это был вопль о спасении, и кинутся ему на помощь? Вот уж вряд ли. Скорее всего, решат, что пацан балуется в собственном дворе. Даже если их насторожит его падение, и они примчатся сюда, им откроет Чума и промычит, что был чужой мальчик, воровал яблоки, но свалился и убежал. Саня точно знал, что хитрости у него на это хватит. Чума куда изобретательнее, чем можно предположить.

Или вовсе не станет хитрить. А просто возьмет да свернет шеи двум подвыпившим мужичкам, точно курицам, и отправит тела к Белке и Стрелке. Тактика-то отработана.

Сделав вид, что потянулся за яблоком, Саня осмотрел соседние участки.

Перегнулся вниз и сказал:

– Стасик, я футболку узлом завяжу, ладно? Чтобы яблоки в нее складывать, как в мешок.

Чуме нравилось, когда с ним советовались по серьезным вопросам. Он подумал и важно кивнул.

– Хочешь, первое яблочко тебе брошу? Поймаешь?

Обе руки Чумы были заняты веревками. Он походил на кукловода, управляющего своей марионеткой, только не сверху, а снизу. Перехватив веревки в правую ладонь, Чума подставил левую.

Яблочко задело за ветку и отскочило. Когда Чума наклонился, чтобы поднять его, веревка натянулась и Саню стиснуло петлей так, что перехватило дыхание. Он дождался, пока отпустит, и принялся срывать яблоки.

Они попадали бы и сами, им оставался буквально день-другой. В том, что они так долго продержались, было что-то неправдоподобное. Словно ждали только его. Когда он подносил ладонь, яблоко бумкало в нее, точно капля из приоткрытого крана. Большая алая капля. Он сорвал все,

* * *

Кабан испек пирог. Это казалось невероятным. Кабан – и пироги! Собранных яблок хватило на небольшую сковороду. Возможно, пирог имел больше сходства с запеканкой, но кому какое дело! Он одуряюще пах, и из теста торчали углами нарезанные куски яблок, как льдины во время ледохода.

Когда Кабан и Чума вечером внесли это благоухающее чудо в камеру, воцарилось благоговейное молчание.

– День рождения у кого-то? – наконец спросил Макар.

– Может, да, может, нет. – Кабан наклонился и поставил коробку на пол, как обычно. – Может, порадовать вас захотелось.

– Спасибо! большое! дядь! Дима! – гаркнули все трое.

– Хорошие вы у меня ребятки, – растроганно сказал Кабан, и они с Чумой ушли.

Мальчики расселись вокруг коробки. Из закрытой миски пахло гречкой. Похоже, сегодня без мяса, пустая крупа, определил Саня.

Никто не тянулся за вилкой. Они сидели и рассматривали три куска пирога на картонке.

– Две недели назад был арбуз, – наконец сказал Макар. – В среду. Или когда, Сань?

– В четверг.

– Ага. Сегодня вторник…

– Понедельник.

– Как ты только всю эту чепуху в голове держишь… Ладно, понедельник. Уже ноябрь?

– Четыре дня как ноябрь.

– Значит, в октябре – арбуз. В ноябре – пирог. А в декабре что? Иллюминация, клоуны, вафелька к чаю? Или вареная сгущенка?

– Пицца, – сказал Саня, не спуская глаз с пирога. – Пицца с вареной сгущенкой.

Они разглядывали пирог, словно три игрока – затянутый зеленым сукном стол, на который крупье вот-вот выложит карты.

– Ген, что думаешь?

Рудной протянул лапу, сграбастал свой кусок и, ни слова не говоря, откусил. Сосредоточенно прожевал и положил остатки обратно.

Саня с Макаром переглянулись. Генка впервые не произнес свой заговор.

– Ну как, вкусно?

Рудной обстоятельно дожевал и вытер губы.

– Очень.

– Балует нас Кабан, – нараспев проговорил Илюшин.

К пирогу он по-прежнему не прикасался. Ужин, который обычно сметали за пять минут, остывал в коробке.

Балует, повторил про себя Симонцев. В октябре – арбуз. Ноябрь начался с яблочного пирога. Хорошие вы у меня ребятки, почему бы и не порадовать вас. Стараетесь, Стасика моего не обижаете. А что было, то позабыто. За таблетки я вас простил. Кто прошлое помянет, тому глаз вон, слыхали такую поговорку? Народ фигни не скажет.

Свиньи топчутся вокруг отбросов, рядом опрокинутое ведро. Тук-тук по донышку! Кто там? Загадочка! Бока у свиней округлые, как у кастрюль. Висит хрюша – нельзя скушать.

– А Степашку можно скушать, – вслух подумал Саня. – Обжарил его с грибами – и пожалуйста.

– Кулинария для самых маленьких? – заинтересовался Макар.

Саня взял свой ломоть пирога. Илюшин и Рудной молча ждали. Симонцев тщательно пережевал каждую яблочную дольку, каждую крошку теста. Доев, положил остатки в коробку, как и Генка.

Обвел взглядом друзей и очень спокойно сказал:

– Пора нам валить отсюда.

Они словно бы не услышали. Макар потер ладони, аккуратно, двумя пальцами, отломил кусок и отправил в рот. Прожевал и поморщился:

– Кабан – свинья. Прямо с серединками яблоки запихал, даже не почистил.

– А у меня нормальный, – сказал Генка.

– Давай махнемся?

– Щас, разбежался!

– У тебя след от зубов, как у тираннозавра, – сказал Макар, склонившись над коробкой. – Можно слепок челюсти сделать.

Рудной хмыкнул, но было видно, что он доволен.

– Думаешь, Кабан планирует нас кончать? – не меняя тона, спросил Макар.

Саня помолчал.

– Не знаю. Может, вообще не планирует. Просто, знаешь, привязался к нам. Нравится ему нас радовать. Как любимых внучат!

– Ха-ха! Смешно! Геныч, подай голос.

– Да чего… – Рудной потрогал пальцем лунку от выбитого зуба. – Прав Санек. Надо сматываться. Не к добру это все. В другой раз Кабан кого-то из нас в пирог покрошит.

– Сматываться, говоришь… – повторил Макар. – Ладно. Согласен. Засиделись мы тут, пацаны. Выкладывай, Сань, что у тебя за план.

* * *

Никакого плана не было. Лишь неясные очертания чего-то, что могло претвориться в замысел.

– Смотрите, что я успел разглядеть, пока на яблоне торчал… – Саня поставил на ковре пластиковый стаканчик и разложил по трем сторонам зубные щетки. – Это – мы. Вокруг забор. Логично было бы бежать в эту сторону, так? Там калитка и ворота для машины.

– Я не понял: а чего мы с конца начали? – удивился Генка. – Как мы из шахты-то выберемся?

– Погоди, давай сначала с этим, пока я не забыл. – На самом деле Саня опасался не того, что он забудет, а что Кабан что-то сделает с ним раньше, чем он успеет поделиться с друзьями. – За этим забором – улица. Очень узкая и тихая. Ездят там раз в пятилетку, я шум машин слышал от силы раза три. Ею, наверное, только Кабан и пользуется. Она даже не заасфальтированная. Сразу напрашивается идея сигануть через забор – и шпарить по дороге. Но там какая-то проволока натянута по всему верху, от столба до столба. Я ее рассмотрел, только когда на дерево залез. У меня есть подозрение, что она под напряжением.

– С Кабана станется, – признал Макар. – А тупо через калитку ломануться или через ворота – никак?

– Чем ты их отопрешь, пальцем?

– Ну, варианты-то есть…

Саня покачал головой.

– Кабан не дурак. Этот путь самый заманчивый, но он именно там лучше всего себя обезопасил. Ну, мне так кажется.

Рудной потер затылок.

– Вы чего, правда думаете, что он ток пустил по проволоке? Это ж запрещено.

– А людей в подвале держать разрешено, ага, – съязвил Илюшин. – Главное, взнос заплатил в профсоюз – и можешь что угодно с ними делать, хоть шкуру заживо снимай и копти.

– Ладно, проехали…

– С задней стороны дома участок обитаемый. – Саня провел воображаемую линию карандашом. – Там старушка бродила в платочке. Но дальше – глухая улица, заборы выше, чем у Кабана, я даже не смог разглядеть, что за ними. Торчат какие-то крыши, фиг разберешь, кто там живет.

– Дым из труб видел? – тут же спросил Илюшин.

– Нигде дыма не было. Мне кажется, поселок полузаброшен. Очень много вокруг развалюх.

– Нам люди нужны, – пробасил Рудной. – Чтобы милицию вызвали и от Чумы нас отбили.

– От Чумы мы сами отобьемся. Но нужно к людям идти, конечно, ты прав.

Макар потер нос, и Саня вопросительно взглянул на него.

– К людям? – с сомнением повторил Илюшин. – Ну допустим. Ладно, давай не будем забегать вперед. Ты хочешь сказать, что из двора надо выбираться либо направо, либо налево?

– Налево, – твердо сказал Саня. – Участок за левым забором узкий, весь заросший. Крыша у избы провалилась. Хозяина явно нет. Но главное – он с дальней стороны закрыт только сеткой-рабицей. Через сетку мы уж

– И где окажемся?

– В двух шагах от леса. Там таких глухих заборов нет, через участки до деревьев доберемся.

Рудной недоумевающе развел руками:

– Вроде решили, что к людям надо пробиваться. Откуда лес-то взялся?

– Я за лесом какие-то вышки разглядел вдалеке. Думаю, там дорога. Туда и надо двигать.

– А почему лабаз какой-нибудь не найти? Попросить продавщицу, чтобы милицию вызвала. Там и народ будет.

– Ген, не факт, что тут вообще есть лабаз, – терпеливо сказал Саня. – Будем по всему поселку метаться? А если Кабан вернется и кинется нас искать? Он же нас перестреляет, как куропаток.

– При свидетелях, что ли?

– Тут свидетелей – две хромые старухи и четыре алкаша.

– Да брось! Полно народу кругом! Я голоса слышал, когда ходил свиней кормить!

– Кабана это не остановит, – без улыбки сказал Макар. – Ген, никто не станет вмешиваться. Кому охота нож в ребро получить? Кабану терять нечего. Если мы сбежим, ему конец. А нет человека – нет проблемы. Сначала с нами разберется, потом со свидетелями. Сложит свои манатки, посадит брательника на заднее сиденье и двинется куда-нибудь в Ростов, помолясь. Ну, нас потом в новостях покажут. Тебя это сильно утешит?

– А справа что? – спросил Рудной, не вполне убежденный.

– Участки. Где-то теплицы, где-то сады. Я толком не успел рассмотреть, – признался Саня. – Боялся, Чума заметит, как я головой кручу, и стащит меня вниз. Можно было бы и справа перелезть, но там ничего нет возле забора. А слева доски какие-то лежат под шифером. Можно шифер поставить вертикально, чтобы перелезть.

Генка засмеялся:

– Что-то ты мудришь! Что мы, через забор не перемахнем?

– Ген, а ты его хоть рассмотрел, забор этот? Там уцепиться не за что. Верхняя кромка острая, на ней не посидишь.

– Чего мне его рассматривать? Что я, заборов не видел? Подтянемся!

– Не подтянемся, – отрезал Макар. – Ген, не эйфори. Это мы здесь по сорок раз отжимаемся. А там ты повиснешь, как сопля на мостике, и все. Выбираться будем где Саня говорит, слева.

Гена поднял руки, защищаясь:

– Накинулись на меня, как эти… Слева – значит, слева! Я только понять не могу, как это мы успели из подвала во двор сигануть.

Саня с сосредоточенным видом поправил зубные щетки, которые сдвинул Макар. Илюшин и Генка смотрели на него с такой надеждой, словно ожидали, что он где-то припрятал ключи от камеры.

Он поднялся, отвинтил трубку от верхней койки и перевернул. Выскользнули свернутые листы.

Усевшись на место, Саня развернул свой дневник и разгладил на полу. От первых страниц к последним значки становились все меньше, убористее. В этой клинописи, как обозвал ее Илюшин, ориентировался только сам Саня.

– Я сначала думал, это совпадение, – негромко сказал он. – Вы заметили, что Чума иногда один нам приносит ужин?

– Мы это обсуждали, – напомнил Макар. – Скорее всего, Кабан дрыхнет или валяется пьяный.

– Или обрыдли ему наши рожи, – вставил Гена.

– Ага. Вот только дневник подсказывает, что это не так. – Саня повел карандашом от страницы к странице. – Я в июле начал заносить эти дни в календарь, поздно спохватился: май – июнь вылетели. Но статистика все равно набралась. В июле его не было во второй четверг и четвертую пятницу месяца. В августе – то же самое. В октябре – только в четверг. В последнюю пятницу августа он спускался к нам, вот, у меня отмечено.

– Сосиски, что ли, были на ужин? – неожиданно спросил Рудной, разглядывая Санины каракули в пятничном секторе.

Симонцев поднял на него потяжелевший взгляд.

– Да чего! Я только спросил!

– Ген, мы тебя тут оставим, – пообещал Макар. – С Кабаном и Чумой. Кстати, а правда, Сань, что это за значок?

– Это значок сосисок, – процедил Симонцев.

Повисло молчание, которое было нарушено хрюканьем Макара. Мгновение спустя все трое уже валялись на полу и ржали как кони.

– Уймитесь уже, – простонал Генка. – Ну серьезно, хватит! Живот болит!

– Значок сосисок… – выдавил Макар, и всех троих сразил новый приступ смеха. Они хохотали так, словно не было ни Чумы, ни Кабана, ни всего остального.

Илюшин с трудом выпрямился и вытер слезы.

– О-ох, ну все! Сань, давай сюда твой календарь…

Три головы склонились над тетрадными листами.

– Получается, в следующий четверг у Кабана выходной, – протянул Макар. – Через полторы недели…

– Ужинать он точно не приходит, иначе спускался бы к нам для проверки. Фиг его знает, во сколько он возвращается… Наутро он каждый раз был здесь, без пропусков. И еще Кабан на следующий день обязательно проводил шмон. Я раньше не понимал, а теперь до меня дошло. Все один к одному! Он проверяет, все ли в его отсутствие было в порядке. Нам не так важно, когда он приезжает. Главное, в семь вечера Чума точно один.

Они переглянулись.

– Ты хочешь Чуму завалить, – утвердительно сказал Макар.

– По-другому нам отсюда не выбраться. Единственная возможность – когда он спустится в шахту. Больше никак. Дверь мы не взломаем и ключи у него не украдем. Нет, Макар, даже не начинай! – остановил он Илюшина. – Ты не щипач, в конце концов. Ваню Беленького обчистить – это одно, а Чума тебя близко не подпустит. Ты видел, где он носит ключи?

– На шее, на веревочке подвешены. Очень трогательно.

– Вот именно. Полезешь к нему – Чума тебе просто шею свернет.

– Что ты предлагаешь?

Саня непроизвольно потер лоб. Как получилось, что он стал главным и должен что-то предлагать? Макар смотрел на него серьезно и внимательно, а Генка так даже благоговейно. Они были уверены, что у него есть идея.

– Идеи у меня нет, – сказал Симонцев. – Ясно одно: Чуму нам не убить. Надо действовать иначе.

* * *

Разумеется, Макар запротестовал. Он-то как раз полагал, что Чуму надо именно что убить. Что Саня сам употребил слово «завалить», и оно совершенно правильное.

Симонцев покачал головой.

– Завалить – в прямом смысле. Уронить. И связать.

– Нейтрализовать, получается?

– Ага. Нейтрализовать.

– Как ты себе это представляешь?

– А как ты представляешь, что мы его убиваем?

Илюшин представлял это ярко и выпукло.

– Лампу можно разбить, – говорил он, показывая на потолок. – Все лампы выбить, свет оставить только в сортире. Чума зайдет, наброситься на него, перерезать горло осколком. Или гвоздь стащить в забое, в глаз ему всадить или в артерию… Что еще? Задушить. С веревкой проще всего.

Он набрасывал и набрасывал идеи, и чем дольше Симонцев слушал, тем тверже убеждался, что ничего из перечисленного они делать не будут. Ему показалось, что и сам Макар в глубине души это понимает.

– Ген, давай ты побудешь Чумой. –

– Я даже на цыпочках Чуме не достаю до уха!

– Все равно, надо попробовать.

Макар вился вокруг Генки. Подпрыгивал и пытался достать до глаза. Полоснуть по шее, хотя они совместно решили, что от осколков лампы в этом не будет никакого толку, это же не зеркало. Все упиралось в огромную физическую силу Чумы и его почти полную невосприимчивость к боли.

– Ты даже Генку не смог бы так убить, – сказал Саня, когда они испробовали все, что можно. – Я в него нож всадил шесть или семь раз. А может, и больше. Он даже не поморщился.

– А при мне он палец дверью прищемил и рыдал полчаса, – упрямо сказал Макар.

– Это другое. Он от ерунды рыдает, от испуга. А если ты его ткнешь гвоздем, который, между прочим, еще найти надо, он даже не почувствует, только обозлится.

Илюшин шлепнулся на ковер и мрачно посмотрел на них исподлобья.

– Эта сволочь над нами столько издевалась, а вы хотите его в живых оставить?

Авторитет Макара был для Симонцева незыблемым. Но сейчас, под встревоженным взглядом Генки, он очень тщательно обдумал вопрос и без тени сомнения сказал:

– Да. Я, по крайней мере, хочу. Это не мы должны его наказывать…

– А кто, блин? Милиция?

– Хотя бы.

– Ты больше всех мечтал, чтобы он сдох. Столько времени мне на мозги капал…

– Макар, ты его не прикончишь, – терпеливо сказал Симонцев. – У нас будет только одна попытка. Если не получится, Кабан от нас избавится и притащит сюда новых пацанов. Ген, ты-то что думаешь?

Генка плюхнулся рядом с Илюшиным и похлопал его по плечу:

– В другой раз убьем. Давай прикинем, как его… это… Обезвредить.

* * *

Они перепробовали все. Душили Чуму, прыгали на него все вместе, пытаясь повалить на пол; били в глаза и в пах; изобретали яд, от которого он должен был потерять сознание; кокали лампочки и накидывали на него одеяло, когда он входил в камеру… Симонцев дошел до того, что вспомнил скандинавские легенды и примерил на Чуму роль кузнеца Велунда, которому перерезали сухожилия, хотя сам же убеждал Макара, что нож им не протащить в шахту ни при каких условиях. Чума стоял как гора. Хуже – как горный тролль, как каменный великан. Он расшвыривал их, и они летели, точно запущенные невидимой каруселью. Он разбивал им головы об стену. Он ломал им кости. С каждой новой воображаемой попыткой он становился все сильнее и наконец превратился в непобедимое чудовище. В Кинг-Конга. В зловещее божество, похожее на гигантскую неваляшку.

– Все, так не пойдет, – сказал Саня.

Мозги у него вскипели. Последние сутки они только и делали, что пытались одолеть Чуму. Ни о чем другом не могли ни говорить, ни думать.

– Мы слишком сложными путями ходим! Нам надо что-то простое и рабочее. Он, конечно, шкаф и весит полтонны… Кстати, Макар, сколько он на самом деле весит, как думаешь?

– А это важно? Ну не знаю… Допустим, сто двадцать кило. А нам-то что с того?

– Чем больше шкаф… – начал Генка.

– Тем громче падает! – хором закончили Саня и Макар. – Ген, ты восьмой раз это говоришь…

– Ну а чего, если это правда… Мы так одного бугая раз в драке повалили: один пацан ему под ноги бухнулся, когда он пятился. Он об него запнулся – и хлобысь!

Генка негромко засмеялся. Воспоминание явно доставляло ему удовольствие.

Саня вздохнул.

– Осталось добиться, чтобы Чума пятился.

– Бу-у! – Илюшин растопырил пальцы. – Да двинуть его по яйцам, народ!

Симонцев даже говорить ничего не стал. Они и эту сцену разыгрывали. Повыв от боли, Чума принимался махать ручищами, отлавливал их как комаров и давил.

– Может, мы преувеличиваем? – сказал Макар. – Не такой уж он и неуязвимый…

Поймал укоризненные взгляды Генки с Симонцевым и заткнулся.

– Может, три взрослых мужика с ним и справились бы, – твердо сказал Саня. – Но у нас точно не выйдет. Если повезет, мы сможем его повалить и связать. Ген, ты прав насчет шкафа. Осталось понять, как его уронить.

Способ за способом, шаг за шагом. Они снова и снова перебирали варианты и отбрасывали один за другим. В ход шли все идеи, включая самые бредовые. Намазать пол свиным салом, чтобы Чума поскользнулся. Выдернуть из-под него ковер. Уговорить его сыграть в жмурки, чтобы он потерял равновесие и шлепнулся сам. Поставить ему подножку в игре.

– Ужин через десять минут, – сказал Макар, когда идеи истощились. – У нас рожи красные, как будто мы каким-то непотребством занимались. Надо успокоиться. У Кабана нюх собачий. Смотрим невинно, глаза таращим преданно.

– Через восемь, – поправил Саня.

– Да чтоб вас обоих, – выругался Рудной.

* * *

Снилось, что он на острове. Большом темном острове посреди океана, и бродит по нему в одиночестве, выкрикивая имена друзей. Никто не появляется, но в горах он натыкается на пещеру и стоит перед ней в нерешительности, боясь сделать шаг. Вокруг грохочет. Камни валятся со скал. Из пещеры выходит Чума, крутит головой, и Саня видит, что он безглазый. Вместо век у него две пустые белые ямы, как у черепа. В восторге от того, что враг ослеп, Саня выходит из укрытия и встает перед Чумой. Он беззвучно корчит рожи, он приплясывает перед ним, он дразнит урода, не издавая ни звука… Он победитель! Теперь он хозяин острова! Чума стоит неподвижно, а потом наклоняется к нему, и из кожистой складки в середине лба выкатывается, как яйцо, страшный багровый глаз.

* * *

Саня стащил с себя майку и вытер вспотевший лоб. После кошмаров он просыпался мокрым как мышь. Остальные спали. Он походил по камере, пытаясь отогнать жутковатое ощущение преследующего багрового взгляда. Идиотский сон…

Саня вспомнил, как кривлялся перед Чумой, и его передернуло.

Он снова лег, но сон не шел. Безглазый враг… Невидящий, ослепший. Где-то поблизости замаячила неоформившаяся идея – даже не идея, а тень идеи, мелькнувшая на периферии мыслей. Идея скользила неузнанной в темноте – птица? Бабочка? Летучая мышь? Мальчик терпеливо следовал за ней, точно охотник, и притворялся, что отворачивается.

Он не заметил, как задремал. В полусне его осенило. «То, что нас не убивает, делает нас сильнее», – говорил Макар. Но это была неправда. То, что нас не убивает, нас убивает. Просто мы об этом не догадываемся. Кто-то другой приходит на то место, где некогда были еще живые мы. Этот кто-то думает, что

Правда в том, что он просто стал.

А где прежние мы?

А прежних убило то, что нас не убивает.

Ерунда, пытался сказать Саня, это глупое жонглирование словами, вот же он – я, посмотри на меня, посмотри!

Чума снова подался к нему и посмотрел. Но на этот раз Саня был готов и с размаху прилепил ему на лоб жвачку. Чума взвыл, и Симонцева выплеснуло из сна – снова мокрого, взъерошенного, но ничуть не испуганного.

Он понял, как им спастись.

Пять дней спустя

Первым нашелся утяжелитель. Это было почти невероятно. Саня ожидал, что с ним возникнет больше всего сложностей. «Кирпич, это должен быть кирпич, – объяснял он Макару и Рудному. – Кусок кирпича. Но не слишком маленький. Половина. В общем, что-то типа булыжника».

Булыжник взять было неоткуда.

Макар не верил, что Санина идея окажется рабочей. Он не говорил этого вслух, но, когда Симонцев описал им способ действия, с сомнением покачал головой. А вот Генка страшно воодушевился. Идея охотиться на Чуму, как на страуса, пришлась ему по душе.

– Страус бежит, – втолковывал Илюшин. – А Чума стоит и глазами лупает. Если уж нам в руки с неба упадет кирпич, проще по башке его огреть.

– Ты не доберешься до его башки, – терпеливо возражал Саня в сотый раз. – А если с одного удара не вырубишь и не убьешь, с нас кожу заживо сдерут.

– Бить над переносицей…

– Допрыгни еще до той переносицы.

– А лучше – в висок…

До поры до времени спор был бессмысленным – у них все равно не было подходящего оружия. Но затем случились сразу два события.

Во-первых, Макар нашел кирпич. Он сортировал мусор в сарае – старые доски, обломки инструментов – и под очередной гнилушкой увидел обломок кирпича, уцелевший после разбора. Илюшин уставился на него и спохватился только от окрика. В этот день за ним приглядывал не Чума, а Кабан. Ни один из мальчиков не рисковал таскать что-то под носом Кабана. Но Макар был так поражен полным совпадением запроса и тут же выданного мирозданием кирпича, что без раздумий сунул обломок за пазуху. Как правило, Кабан обыскивал их после забоя. Но в этот день им повезло дважды.

Макар выложил свою находку, словно был птицей, впервые снесшей великолепное яйцо, – с видом гордым и слегка ошеломленным. Все трое собрались вокруг камня. Сидели молча с таким видом, будто старый обугленный кирпич был молитвенным столбом. Наконец Симонцев припрятал обломок за унитаз. Место никудышное, но лучше не было.

Вторым событием стало падение шкафчика. Свидетелем чуда опять стал Илюшин. Началось совершенно обыденно: в поисках сладостей Чума полез в подвесной кухонный шкаф. То ли он слишком сильно надавил на полки, то ли какой-нибудь хлипкий крепеж и без того дышал на ладан… Когда Чума сунулся в нижние ящики, шкаф рухнул ему на голову.

Грохот услышали даже в шахте. Разбилось все, что могло разбиться. Но сам Чума, отфыркиваясь, словно медведь, на которого осела земля, помотал башкой, потер макушку – и заорал на Макара «чего стоишь, дура, не видишь – упало!». Илюшин после клялся, что любому другому размозжило бы череп. Чума даже сознание не потерял.

– Шкафчик от удара развалился, вокруг осколки, бутылки, масло подсолнечное по всему полу… – возбужденно рассказывал Макар. – Я думал, все, ему кранты! Отъехал Чума! Услышал боженька наши молитвы! Ага, конечно. Он в штаны наложил, но в остальном – как муха на него чихнула, только и всего.

Симонцев не смог бы придумать лучшей иллюстрации к своей идее. Подручными средствами, всякими кирпичами-карандашами-обломками тарелок Чуму не убить – это Макар уяснил крепко.

Остальное было делом техники и тренировок.

Проще всего оказалось с веревками. Саня боялся, что им придется рвать простыню. Кабан обязательно заметил бы ее исчезновение, вопрос только в сроках. Пришлось бы пойти на этот риск, но тут Рудной, торжествуя, притащил из забоя первую веревку, стыренную у Чумы, – и пошло-поехало.

В том, что против врага они собираются использовать его же оружие, было что-то будоражащее. Один-два веревочных обрезка всегда хранились у Чумы в оттопыренных карманах. Когда по какой-то причине они ему надоедали, Чума отрезал новый от одного из многочисленных мотков, хранившихся в кладовке. Туда мальчиков не пускали. Ни одному из них не удалось даже перешагнуть порог кладовой, не говоря о том, чтобы порыться в припасах.

Другую веревку стащил Симонцев. А тонкий шнур-бечевку приволок с очередного дежурства опять Генка. Ему попалась на глаза целая катушка коричневого упаковочного шпагата. Рудному хватило ума не тырить ее целиком. Когда Чума отвернулся, он быстро отмотал от катушки здоровый кусок и оторвал.

Выслушав Генкин отчет, Саня задумчиво взял бечевку и подергал. Сначала слабо, затем все сильнее. К нему подключился Макар. Сколько оба ни пыхтели, у них не получалось разорвать ее. Генка забеспокоился:

– Э, э! Вы чо товар портите?

– Блин, Ген! Как ты это сделал?

– Да просто дернул – и все, – пожал плечами Рудной.

– Может, ты и Чуму просто дернешь за голову? – задумчиво сказал Макар. – Силушки у тебя немерено. О! – Его осенило. – Геныч, а ты часом не сын ли Чумы, а? Может, это у вас наследственное?

Симонцев немедленно вывалил язык, свел глаза к носу и промычал:

– Люк, я твой отец!

– Что-то вы меня больно утесняете, папаша! – отозвался Илюшин.

– Я тебя породил, я тебя и убью!

– Сами в другой раз воруйте у Чумы! – обиделся Рудной и ушел на свою койку.

Но когда стали мастерить болу, вернулся и принял живое участие в происходящем.

Саня помнил изображение в энциклопедии. Он постарался воспроизвести рисунок как можно точнее.

– Тут два шара, но их использовали для охоты на быстро бегущую дичь, – объяснил он. – У нас будет только один. Если, конечно, это сработает.

Из бечевки Генка сделал оплетку для кирпича. Узлы так и мелькали в его пальцах. Наблюдавшие за этим Макар и Саня в этот раз не стали шутить насчет родства с Чумой. Получалось у Генки действительно здорово.

Кирпич уложили в сетку, как в гнездо, привязали длинную веревку и начали тренироваться.

Первым же броском Илюшин едва не убил Симонцева. Тот едва успел пригнуться – кирпич свистнул у него над головой и ударился об стену. Брызнули крошки.

– Так не пойдет, – сказал слегка побледневший Макар. – Саня, прости. Давай ты первый начнешь.

Но и у Симонцева ничего не получалось. Дело пошло на лад, когда он вдвое уменьшил длину веревки и стал распускать ее только на сам бросок. Это

Поднять руку с зажатой веревкой.

Запустить кирпич по орбите вокруг головы.

Не торопиться.

Мизинцем и безымянным прижимать свободную петлю.

Отпустить ее, одновременно направляя кирпич к цели.

В конце концов Саня поймал нужное чувство: внутреннее прояснение, когда знаешь точно о еще не запущенном снаряде, что он полетит куда надо. Как будто веревка и кирпич были продолжением его руки. Руку не требуется направлять. Рука просто берет. Просто делает. Просто бьет. Просто отпускает веревку. Просто сшибает с ног стодвадцатикиллограммовую глыбу.

Когда освоили обычный бросок, перешли ко второму этапу.

Тренировались друг на друге. Это оказалось больно, а иногда и очень больно. Если бы Кабан хоть раз вздумал осмотреть своих пленников, он заподозрил бы неладное. Ноги ниже колен у них покрылись сплошной синевой. «Если что, соврем, что в футбол играли», – сказал Макар. «Воображаемым мячом», – согласился Симонцев.

Ноги, впрочем, болели и ныли совсем не воображаемо. Однако свою роль сыграла закалка. Чума хорошо их подготовил. За полгода Симонцев уяснил, что привыкнуть к боли невозможно. Умозаключение, к которому он шел довольно долго, звучало так: когда тебя бьют, тебе всегда больно. Сколько бы ни лупил их Чума, легче не становилось. Даже наоборот: помятое тело на каждый тычок отзывалось все острее. Но оказалось, что можно освоиться сощущениемболи.

Тебе больно. Это часть твоего существования. Так обстоят дела, и нечего над этим особо рассуждать.

Поэтому к синякам и разбитым в кровь икрам все трое отнеслись стоически.

После недели тренировок стало ясно, как распределяются роли. Саня кидал болу лучше остальных. Кирпич егослушался. «Если бы существовали чемпионаты по заарканиванию страуса, ты бы первенство мира выиграл влегкую», – сказал Макар. Генка согласно кивнул. Ему пришлось тяжелее всех, потому что тренироваться Илюшин и Симонцев могли только на нем. Генка двигался влево, вправо; поворачивался спиной; стоял смирно, подчиняясь командам, а Саня раз за разом раскручивал над головой снаряд.

В конце концов случилось то, что должно было случиться: кирпич раскололся вдребезги. Сначала Симонцев решил, что вся затея пошла псу под хвост. Но на следующий день Макар притащил из сарая еще один такой же.

– У тебя там склад, что ли? – спросил Саня, с недоверчивой радостью глядя на их новое оружие.

– Рожает он их! – сказал Генка и мстительно захохотал.

Макар покачал головой и предупредил:

– Вы больно-то не радуйтесь. Это последний. Я всю кучу в сарае разобрал. Потом придется что-то еще придумывать.

Но второй этап тренировок пошел куда лучше. Саня больше не позволял кирпичу ударяться о стены. «Товарищ Чингачгук – на позицию!» – объявлял Макар после ужина. В это время Кабан практически никогда не приходил, и у них было несколько полноценных часов для отработки нападения.

Все это постепенно приобретало характер игры.

Макар – Чиполлино.

Саня – Чингачгук.

Гена – локомотив.

В процессе они как будто забывали, для чего это все изначально было задумано. То, что было тренировкой, а затем игрой, постепенно превратилось в какое-то ритуальное действо.

Чиполлино выходит на позицию первым. Улыбка. Взмах. Прыжок. Макару не приедалась его роль. Выглядела она донельзя простой, но каждый понимал: если Илюшин хоть в чем-то накосячит, им конец.

Затем – Чингачгук. Три секунды на бросок. Через три секунды перемещения Чумы станут непредсказуемыми. Скорее всего, он кинется на них, и тогда кирпич бесполезен.

Последний – локомотив. Генка и рад бы тренироваться, но сшибать ему было некого. Ни Макар, ни Саня роль Чумы сыграть не могли. Все трое вслух повторяли одно и то же, как заклинание: «Подбежать. Толкнуть. Повалить». «Размазать его, как корову по рельсам», – бросил Макар, когда они только начинали выстраиватьигру. После этого Генка и стал локомотивом.

Тайник устроили в углу под пустующей нижней койкой. Место было ненадежное, но лучше ничего не нашлось.

До отъезда Кабана оставалось четыре дня. Из трех необходимых предметов у них было пока только оружие. Предстояло добыть веревки, которыми они свяжут Чуму, и подходящую посудину.

Пока они готовились, тренировались, роняли бедного Генку, спорили о тактике и обсуждали ошибки, Саня существовал почти в своем теле. Почти. Исчезало раздвоение, когда один Симонцев, довольно взрослый и усталый, наблюдал снаружи, как второй проживает свою глупую маленькую жизнь. На какое-то время Саня, поглощенный подготовкой к побегу, обретал целостность.

Это не было похоже на счастье. Но было похоже на избавление от боли.

Он смотрел на Макара, который разве что не искрился от воодушевления, и понимал, что Илюшин испытывает то же самое. Только в отличие от него Макар в этой холодной, тоскливой, душу вынимающей раздвоенности существовал куда дольше.

* * *

От идеи стянуть моток веревки отказались. Заметят и Кабан, и Чума. Лучше всего было бы незаметно отрезать от мотка по куску, но отрезать было нечем. «Да и к мотку не подберешься», – охладил Симонцев порывы Рудного, который собирался рвать веревку голыми руками.

Пришлось использовать пододеяльник. С этого момента их план перешел в опасную фазу. Объяснить Кабану найденный при обыске кусок кирпича они бы еще сумели. А вот испорченный пододеяльник – уже нет. Все надежды были на то, что Кабан до отъезда не заявится со шмоном.

Пододеяльник аккуратно разодрали на полосы.

– Кабан, сволочь, какое прочное бельишко закупил, – ворчал Илюшин. – Не пожмотничал!

– А он вообще на нас не экономит, – отозвался Симонцев. – Широкой души человек!

– Благодетель!

– Тихо вы, мешаете! – рявкнул Генка.

Из лапши, в которую накромсали пододеяльник, он сплел четыре веревки. Важна была не длина, а прочность. Веревкам предстояло удержать брыкающегося Чуму.

Оставалась посудина.

Луковицу Саня загодя стащил в забое. Маленькая крепенькая луковка в золотой шелухе. На нее возлагалось столько надежд, что до дня икс луковка негласно была признана четвертым обитателем камеры, которому предстояло положить свою овощную жизнь во спасение остальных. Илюшин ручкой изобразил на шелухе сощуренные глазки и плотно сомкнутый ротик. Луковица сразу обрела характер – замкнутый, неуживчивый и принципиальный. Назвали ее Борисом.

Посудина не попадалась на глаза. Закончилась подготовительная неделя, истек понедельник, наступил вторник. Посудины не было. Ни плошки, ни тарелки, ни чашки, вернее, ничего, чем можно было бы их заменить. Этого Симонцев никак не ожидал. Разнообразных емкостей вокруг хватало. Он не подумал, что утащить в шахту хотя бы одну окажется невыполнимой задачей. Одно дело – спрятать под футболкой луковицу, другое – чашку или тарелку. К тому же Кабан заметил бы нехватку.

Симонцев физически чувствовал, как утекает время. Оно

С Кабаном и Чумой все трое были исполнительны и услужливы. Безукоризненно вежливы. Гаркали по утрам хором «Добр! Утррр! Дядь! Дима!» и с Чумой играли на полную катушку. И никаких ссор, никаких возражений, боже упаси. Они изо всех сил старались, они из штанов выпрыгивали, чтобы быть образцовыми игрушками. Слушали внимательно гонево Чумы, выскребали свинарник, драили полы, играли кастрюлей в вышибалы и отгадывали загадочки.

Им невероятно везло всю неделю. У них все получалось.

Кроме дурацкой миски.

Саня с отчаянием понимал, что упустил свой шанс. У них не получится. Затея Макара донести воду в горстях невыполнима, это глупость, Чума сразу все заметит, да и вода протечет. У Сани крепла необъяснимая уверенность, что этот четверг будет последним, когда Кабан уедет. «Второй четверг и четвертая пятница, – повторял он про себя, – второй четверг и четвертая пятница…» В прошлый раз уже и пятница отвалилась. А в декабре отвалится второй четверг. Все четверги отвалятся, все дни недели слепятся вместе, и перестанет иметь значение, где воскресенье, где среда, где он, где Генка, где Макар…

Господи, какая-то глупая плошка! Миска, чашка, что угодно! Кто бы мог подумать, что весь план побега подвиснет из-за такой ерунды.

На дежурстве днем во вторник Саня хищно, как сова на мышь, косился на чашку Чумы. А можно разрезать пластиковую бутылку из-под масла. Отмывая посуду, он так вцепился в тарелку, что она чуть не треснула в его пальцах. Генка твердил, что можно запросто обойтись и без первого этапа, сразу перейти к кирпичу. Но Саня чувствовал, что без луковицы у них ничего не получится. Без Илюшина не выйдет. Нельзя начать со второго этапа. Все покатится к чертовой матери. Страус не упадет. А он должен упасть, иначе веревки тоже зря.

Среда.

Саня проснулся в каком-то лихорадочном состоянии и остром предчувствии беды. Генка балагурил. Макар был в приподнятом настроении и даже посмеивался над шуточками Рудного.

– Ты понимаешь или нет, что плошки нету? – не выдержал Симонцев.

– Сегодня нету, завтра есть. – Макар допил чай и вылил на язык сладкий сироп, остававшийся на донышке.

– У нас завтра последний день, – вырвалось у Сани.

– С чего бы?

– Завтра последний, – упрямо повторил Симонцев.

Макар некоторое время смотрел на него с непонятным выражением. Генка жевал.

– Последний так последний. Что-нибудь придумаем, – сказал наконец Илюшин.

«Что придумаем, что?» – колотилось у мальчика в голове.

В забой Чума потащил его.

Увидев свиней, Саня неожиданно успокоился. У них остался сегодняшний день и кусок от завтрашнего. Если за это время миска не подвернется, обойдутся тем, что есть. Прав Илюшин. И нечего психовать.

Он вывалил перед Белкой и Стрелкой помойное ведро и среди отбросов увидел тыкву.

Вернее, половину тыквы. Вторую половину уже доедала свинья. Под громкий хруст Саня шагнул вперед и сделал вид, что подбрасывает картофельные очистки. Чума поскреб подбородок и зевнул. Саня плавно сцапал тыкву и сунул ее под футболку. Тыква была небольшой, величиной с хороший апельсин, среди прочих тыкв она, наверное, считалась лилипутом, но мальчику все равно пришлось сильно ссутулиться, чтобы она не выпирала. Теперь от него отчетливо попахивало. Тыква, во-первых, испортилась, потому ее и выкинули, как только вскрыли. А во-вторых, пыталась вывалиться из-под футболки. «Если поймают, скажу, что жрать захотел».

Свиньи обступили его и вопросительно захрюкали. Чуму мальчик еще мог обмануть, а вот Белка и Стрелка точно знали, что у него при себе вкусная подгнившая тыковка.

– Чево-о-о они к тебе лезут? – насторожился Чума.

– Играть хотят, Стасик. Скучно им! Мы с тобой играем, а они только друг с другом могут.

Чума прищурился.

– Игра-а-ать… С колбасой не играю! Домой пошли, хватит тут!

Мальчик с облегчением схватил ведро. Его не заставили чистить загон – значит, не придется и мыться. «Сиди тихо, – сказал он тыкве, – не высовывайся, поняла? Познакомлю тебя с Борисом. Он нормальный луковиц. И с остальными пацанами познакомлю. Это ничего, что ты с гнильцой, даже хорошо, иначе бы тебя не выкинули».

В коридоре Чума обнюхал его со всех сторон.

– Воня-а-ешь!

Саня замер. Ему показалось, что тыква захихикала.

– Это с утра запах гречки не выветрился, – нашелся он. – Но если хочешь, давай я помоюсь.

Чума все взвесил, поморщился и втолкнул мальчика в камеру.

По его лицу Макар и Генка сразу все поняли и вскочили.

– Неужели нашел? – недоверчиво спросил Илюшин.

Симонцев вытащил из-под футболки свою добычу.

– У Белки и Стрелки отобрал. – Он широко улыбнулся. – Из пасти, можно сказать, выхватил!

– Ну ты гений, – восхитился Макар.

Рудной принял тыкву и покрутил:

– А не протечет?

– Щас проверим!

Ручкой осторожно продолбили мякоть. Выскребли, а затем долго отмывали пальцы и под ногтями: Кабан не должен заметить оранжевое. Мякоть порциями смыли в унитаз. После всей этой возни в руках у Сани оказалась ярко-оранжевая плошка. Налив в нее воду из-под крана, он затаил дыхание.

Полминуты ожидания – и они обменялись ликующими взглядами.

Тыква не протекала.

Теперь они были готовы к завтрашнему дню.

После тренировки Саня положил кирпич в плошку, сбоку от него пристроил луковицу и обмотал сверху веревками. Получившийся шар напоминал осиное гнездо. Оставалось только выпустить ос в нужный момент.

Ужин прошел как обычно. Говорили мало. Все происходящее перестало быть игрой, перестало быть ритуалом и обрело настоящее значение.

Завтра они должны убежать.

Каждый это понимал. Попытка будет только одна – это они тоже знали. Саня гадал, что чувствуют его товарищи. Надежду? Возбуждение? Страх? Макар выводил в тетрадке свои каракули с сосредоточенным видом. Генка расчесывал ногу.

Саня прикинул, не поупражняться ли напоследок со снарядом. Завтра такой возможности может и не выпасть. Оставался час до сна, их привычное тренировочное время…

Он поднялся с койки и направился к тайнику, но на полпути остановился.

Поупражняться, конечно, надо было… Но что-то ему мешало. Едва уловимая тревога, тень беспокойства…

«Это у меня мандраж. Как перед экзаменом».

Он стоял, как идиот, посреди камеры и почему-то чувствовал себя нехорошо.

Макар приподнял голову.

– Сань, ты далеко ли собрался?

Что-то не так, хотел ответить Симонцев, я не понимаю, откуда это ощущение, но что-то идет не так…

Он не успел. Щелкнул замок – и вошел Кабан, а за ним по стеночке просочился Чума.

* * *

Лицо у Кабана было веселое и злое. Во рту он гонял зубочистку. Почему-то именно увидев эту зубочистку с обломанным кончиком, Саня отчетливо понял, что дело плохо.

– Мальчики-зайчики! –

Орлятки молчали, и он добавил с вкрадчивой ласковостью:

– Выкладывайте, соколы.

– Языки чешите! – писклявым голосом вдруг выкрикнул Чума.

Саня бы рассмеялся, если бы ему не было так страшно.

– О чем говорить, дядя Дима? – недоуменно спросил Макар.

Хорошо спросил, чистосердечно и ясноглазо.

Но в этот раз Кабан не купился.

– О том, что за дельце вы мутите, – веско сказал он уже без всякой улыбки. – Я вас уговаривать не стану. Кругами ходить вокруг да около я тоже не любитель. Кто первый начнет, тому поблажка выйдет. Слово даю.

«Как он узнал? – колотилось у Симонцева. – Откуда?»

И вдруг он понял. Осторожный Кабан давным-давно установил повсюду камеры. По вечерам он садился перед видаком и неторопливо просматривал отснятое за день. Кирпичи, луковица, даже гнилая тыква – все было записано, абсолютно все. Все их жалкие приготовления.

«Какой же я идиот. Как я раньше об этом не подумал».

Стоя перед Кабаном, в перекрестье всех взглядов, Саня снова увидел себя со стороны. Перестал быть собой и стал кем-то другим. Он холодно изучил себя, тощего и как-то странно скособоченного. Посмотрел на растерянного Генку, на Макара, напряженно ищущего решение. Поднялся еще выше и обозрел Кабана – тот представился пульсирующим сгустком какой-то багровой дряни. Вверх, еще выше! Теперь он видел весь дом, одновременно изнутри и снаружи.

Никаких камер там не было. Так он и сказал перепуганному мальчишке, которым был он сам.

Симонцева словно кто-то с силой встряхнул за плечи.

«Нет у Кабана никаких камер. У него только телик дедовский. Откуда видак-то возьмется?»

Как только отступил его главный страх, все встало на свои места.

«Это мы виноваты, мы сами! Мы были слишком правильными».

Все это время они вели себя так, чтобы не вызвать подозрений. И перестарались! Интуиция подсказала Кабану, что все идет слишком гладко. Не хватало шероховатостей. Взбрыков. Ссор с его братцем. Нарушений режима.

Одним словом, не хватало ошибок.

Кабан просто-напросто брал их на понт.

Саня внутренне собрался и сказал, подпустив в голос обиду:

– Напрасно вы так, дядя Дима. Мы из кожи вон лезли, хотели вас порадовать…

– И для чего же это вы хотели меня порадовать? – осведомился Кабан.

Тон его давал понять, что эту байду они ему не втюхают.

Саня помялся.

– Если честно, книжки надеялись выпросить.

– Что еще за книжки?

– Да любые! – с чувством сказал Макар, мгновенно раскусив Санину игру. – Хоть букварь, блин! Скучно же. Мы тут уже друг на друге картинки рисуем!

– Может, детские? – просительно добавил Симонцев. – Бианки, например… Замечательный автор. Рассказы о природе пишет…

Кабан переводил взгляд с одного на другого. Чума сзади забубнил, что не знает никакого Бианки, противное слово, банку на спину чпок – а внутри горит, стра-а-ашно! Но Кабан шикнул на него, и Чума притих.

– Значит, вы такие шелковые, потому что вам книжек хочется? – прищурился он.

Саня потер лоб.

– Не, ну можно и колоду карт… Но играть ведь тоже быстро осточертеет. А хорошая книжка никогда не надоест.

Он понимал, что перебарщивает. Но с Кабаном надо было действовать дубиной, а не рапирой.

– Книжек, значит, захотелось, – без выражения сказал Кабан. – Ладно, поглядим. Кстати, давайте-ка по стеночке – ать-два, построились. Давно у нас досмотра не было.

«Вот теперь конец», – обреченно подумал Саня.

Ту же самую мысль он прочел на лице Рудного. Только выражена она была грубее и точнее. Не было ни единого шанса, что Кабан пропустит тайник. С таким же успехом они могли положить кирпич и веревку в туалетную раковину.

Услышав о досмотре, Илюшин вздрогнул и изменился в лице. Кабан уловил движение. Его уловили все до единого в камере, даже Чума. Взгляд Макара будто примагнитился к пустой верхней койке напротив. Сделав над собой усилие, Илюшин испуганно уставился на Симонцева.

Серые и голубые глаза встретились.

Время стало длинным и растянутым. Как резинка, через которую девчонки прыгали во дворе. «Палка-палка, в круг, за круг! Палка-палка, в круг, за круг». Розочка-собачка, пятерочка с переворотом… С переворотом!

Макар тут же опустил веки, но Сане этого мгновения хватило.

Резинка щелкнула. Время пошло.

Вслед за Илюшиным он быстро скользнул взглядом по кровати. Примял зубами нижнюю губу – и затаил дыхание.

Не дышать было очень важно. Он окаменел. Превратился в статую – но так, чтобы Кабан ничего не заметил.

Кабан, разумеется, заметил. Они сыграли виртуозно – на полутонах, без перегибов. Тревога. Обмен мыслями. Осознание, что они прокололись.

– Так-так-так, – начал Кабан. – И что ж у нас, ребята, в рюкзаках? Пузырь, а Пузырь! А ты чего такой напряженный?

– Я? Я нет… Я не напряженный…

Саня больше не смотрел в сторону пустой койки. Но не смотрелочень старательно.

Кабан подошел к кровати, испытующе обернулся к ним. Снова оглядел кровать. Приподнял матрасы – верхний, нижний. И наконец взялся за полую трубку, служившую ограждением.

Саня издал очень тихий звук. Едва слышимый. «Холодно, холодно, теплее, горячо». Этот звук означал, что Кабан вот-вот обожжется.

Тот наклонил трубку, и на пол выпала свернутая тетрадь.

Генка смотрел на него остановившимися глазами.

– Ничего себе, – ненатурально удивился Кабан. – И что это тут у нас, а?

– Што это, Дима, што-о такое? – заволновался Чума.

– Не мешай, Стасян.

– Денежка, да? Заначка? Забери у них!

Кабан пролистал дневник.

– Это чо такое? Что за иероглифы? Откуда вы тетрадь взяли? А-а-а, стащили, уроды!

– Уро-оды! – обрадовался Чума. – Уро-оды! Би-ить урода!

Саня и Макар пристыженно молчали. Кабан обернулся к Генке.

– А ты чего в рот воды набрал?

– Извините, – промычал Рудной.

– С подробностями, будь добр. Извинения твои мне ни к чему.

– Это дневник наблюдений, – вмешался Саня. – Мы записывали…

Он осекся.

– Ну?! – рявкнул Кабан.

– Мы записывали, сколько раз и кого из нас били, – признался мальчик.

Кабан вытаращил на него глаза.

– Что делали?

– Били, – упавшим голосом повторил Саня. – Там значки… Овал – значит, по заднице треснули. Кружочек – по плечу. Если крестик – по спине. И сколько дней синяк держался.

– Это соревнование у нас такое! – поддержал Макар.

– Ах, соревнование…

Тон Кабана не предвещал ничего хорошего. Он пролистал тетрадку и с силой скрутил ее, словно выжимал белье.

– Вот, значит, как? С вами по-человечески, а вы тут свою черную бухгалтерию ведете… Ущерб подсчитываете. Небось надеялись эту тетрадочку куда надо отнести, так? Чего притихли? В глаза мне смотреть! – неожиданно взревел он.

Все трое послушно уставились на него.

Кабан оглядел их и сплюнул под ноги:

– Не корми

Он сунул дневник в карман и ушел. Чума напоследок показал им кулак.

После долгого молчания Генка неуверенно спросил:

– Это чо такое было? Вы зачем его на дневник-то навели?

Илюшин длинно выдохнул и повалился на койку.

– Навели, чтобы он нашу болу не обнаружил, – сказал Симонцев.

Во рту была такая сушь, словно он с утра не выпил ни глотка, и он пошел в туалет за водой.

Вслед ему Рудной что-то обрадованно говорил, поняв, наконец, что они проделали, но Саня не слушал. В ушах набатом звучали заключительные слова Кабана.

«Не корми ты их завтра».

Он был прав. Кабан собирается уехать.

И если Чума последует его совету, они не смогут сбежать. Потому что к ним никто не придет.

* * *

Он не умел молиться. Генкины заговоры были не в счет. Лежа без сна в темноте на продавленной койке, Саня думал, что им делать, если завтра Кабан не уедет.

Он до такой степени овладел искусством вслушиваться в этих двоих, Чуму и Кабана, что из микроскопических оговорок, взглядов, хмыканий, пауз и жестов заключил, что живыми им оставаться недолго. По какой-то причине Кабан собирался от них избавиться. Ни один из них не доживет до Нового года.

«А если нет? – спросил он себя. – Если я ошибся?»

Ему представилось, как они готовятся к празднику. Генка режет овощи для оливье. Макар развешивает гирлянду из флажков. Вваливается Кабан с живой елочкой, стряхивает снег с мехового воротника. «Нравится, орлятки?» Чума сидит за столом, высунув язык, и клеит коробочки. По телевизору поет эта, как ее… Ну про которую мама каждый раз вздыхает: «Боже мой, какая талия!», а папа откликается: «В рюмочку!» Потом – подарки, игры, песни под гитару…

Он тихонько засмеялся. Пять минут, пять минут, разобраться если строго, в эти целых пять минут можно сделать очень много.

Можно все кости человеку переломать. Ну или самые большие.

– Ты чего не спишь? – позвал Макар.

Генка похрапывал безмятежно, словно ничего не произошло.

– Да просто… Не спится.

– Сань, все нормально будет.

– А если нет?

– Если нет, то не будет!

– Логично!

Теперь засмеялись оба. Этот маленький и довольно бессмысленный диалог неожиданно приободрил Симонцева. Потому что они оба не спали, оба думали о завтрашнем дне, и смешило их одно и то же.

– Офигенно ты придумал с дневником, – вполголоса сказал он.

– Надо было как-то выкручиваться. Кабан аж затрясся, видал?

– Ага. Слушай! А вдруг он нас голодом заморит? Две недели не будет вообще сюда заходить… И Чуму не пустит.

– Тогда мы Генку съедим, – флегматично сказал Макар. – Как раз на две недели хватит.

– Сырым, что ли?

– Не привередничай, – отозвался Илюшин. – Все, отбой. Надо спать. Завтра непростой день.

«Непростой день», – повторил про себя Симонцев. Представил, как они жуют сырого Генку, а тот бормочет свои заговоры, снова рассмеялся и мгновенно заснул.

* * *

В восемь утра – тишина. В девять – тишина. К десяти они уверились, что Кабан решил исполнить свою угрозу и кормить их не будут. Но в половине одиннадцатого хрустнул замок, как сломанная ветка, и дверь распахнулась.

– Доброе! Утро! Дядь! Дима!

Хрумкая безвкусной яичной скорлупой, Саня обдумывал, в чем причина задержки с завтраком. Неужели Кабан передумал? Или он сегодня никуда не уедет? Или…

Чтобы заткнуть панические внутренние голоса, он достал болу и раскрутил над головой.

– Щас Чума припрется, а ты тренировку затеял, – укоризненно сказал Макар.

– А если обыск? – поддержал его Генка.

– Если обыск… без разницы… все равно найдет… – Саня пристально следил за дыханием.

Собрать петлю. Раскрутить болу. Отпустить петлю. Снова подхватить. Ему наконец-то стало ясно, что Чума находит в своих веревках. Предмет в его руках оживал. Но главное – на какое-то время мир съеживался до круга, очерченного летящим обломком. В центре этого мира был он, Саня Симонцев. Он хоть чем-то управлял, и штуковина в его руках была смертоносной.

Он представил, как входит Кабан. Кирпич, найденный Макаром, в оплетке, сделанной Генкой, летит ему в висок. С хрустом пробивает кость. Синие глаза становятся похожи на кефирные крышечки, которые Саня еще застал в детстве – крышечки из фольги, синие, зеленые и малиновые…

Собрать петлю, запустить кирпич, распустить петлю, перехватить веревку… Если войдут они оба, и Кабан, и Чума, на кого натравить злую красную осу? Осу, спавшую в выдолбленной тыкве? Осу на привязи из пододеяльника? Он засмеялся и поймал обеспокоенный взгляд Илюшина. Генка вообще от греха подальше свалил в уборную.

– Саня, хорош! – уже громче сказал Макар.

Симонцев поднял левую руку, и оса приземлилась точнехонько в его ладонь. Он погладил шероховатую спинку.

– Убери это! – приказал Илюшин. Вид у него был рассерженный. – Скоро Чума припрется, а ты угомониться никак не можешь.

«Я повелитель красных ос», – хотел сказать Саня. Но из туалета высунулся Рудной, и Симонцев вдруг заметил, что лицо у него испуганное.

Это мгновенно привело его в чувство.

– Ген, ты чего?

– Да чего… Стоишь, блин, точно шаман, свистишь, не слышишь ничего, как оглох…

Генка бочком пробрался к своей койке, словно вокруг Сани продолжал летать невидимый снаряд.

– Блин, ну простите! Увлекся!

– Приди в себя уже! – Макар был очень зол. – Делаем все как договорились. Ждем вечера. А там по плану.

«А я ведь хотел, чтобы Чума пришел прямо сейчас, – подумал Симонцев. – Грохнуть его, падлу, на месте, и больше вообще ни о чем не думать».

– Сил моих нету ждать, – устало сказал он и сел на ковер.

За эти шесть месяцев от ковра остались одни лохмотья. Сквозь прорехи просвечивал пол.

Макар поднял голову, прислушался и спрыгнул с койки:

– Чума идет! Приготовиться!

* * *

Если бы четыре часа спустя Симонцева попросили рассказать, что происходило в течение дня, он не смог бы ответить. Между тем все шло как обычно. Чума затеял подвижные игры. Потом было сплочение коллектива. Отгадали они очередную загадочку или нет? В забой отправили Саню, но чем он занимался? Что готовил на обед? Запомнился ему только не серый даже, а бледно-бурый заоконный свет. День был как прокисший компот, и пах он кислятиной.

«Да нет же, это от Чумы воняет», – сказал себе мальчик и очнулся.

Они шли вниз по подвальной лестнице.

– Курагу за рога, за рагу, загугу, – бормотал Чума.

Эта курага так странно совпала с мыслями о прокисшем компоте, что Саня остановился и диковато взглянул на него.

– Ты что, дура-ак? Чего зенки тупые таращишь?

– Извини, Стасик, я задумался…

– Нет, отвечай! – Чума ткнул его пальцем

– Таракан-таракан-таракашечка, жидконогая козявочка-букашечка! – отрапортовал Саня.

Чума засопел, шевеля ноздрями, словно его нос собирался взлететь со своего места. Это было жутко и завораживающе. Саня ощутил себя повисшим в сером спертом воздухе подвала. Дурак, какой же он дурак! Почему позволил себе отключиться? Почему перестал контролировать и себя, и Чуму? Если сейчас идиот обозлится, все покатится к чертям.

Ноздри успокоились.

– Букашечка-какашечка! – сообщил Чума и захохотал. – Обосратушки-перепрятушки!

Саня тоже улыбнулся, хотя ноги у него подгибались. Он понимал, что с ним творится что-то не то. Но изменить ничего не мог. Когда Чума впихнул его в камеру, он прижался спиной к двери и сполз на пол. Макар и Генка бросились к нему и не сразу поверили, что все в порядке.

– Я сегодня дебил какой-то, – пробормотал Саня. – Хуже Чумы.

– Ты Кабана видел?

– Нет. Свалил Кабан. Пока не забыл, – спохватился он. – Надо захватить телогрейки, когда будем наверху. Иначе замерзнем нафиг. Там вроде бы снег собирается.

Все трое переглянулись. Упоминание о телогрейках отчего-то сделало потенциальный побег пугающе близким и реальным. Саня вдруг по-настоящему осознал, что уже этим вечером они могут оказаться на свободе. По лицам друзей он видел, что они чувствуют то же самое.

– Елы-палы, неужели дядьку увижу… – проговорил Генка.

– Цыц! – неожиданно резко сказал Макар. – Сглазишь, болван!

– Морду ему набью…

– За то, что он с тобой сделал, убить мало, – тихо сказал Симонцев.

– Не, убивать – это не по-христиански… Да и посадят. Ну нафиг.

– Телогрейки, – сказал Илюшин, нервно нарезая круги по камере. – Телогрейки-телогреечки… А обувь?

Почему-то про обувь они не подумали.

– Калоши придется, – сказал Симонцев.

– Паршиво. В них не разбежишься.

– В коридоре кеды валяются, можно зашнуровать потуже…

– Генке подойдут, у него лапа здоровая…

– Я чего, я вообще босиком могу!

Они говорили негромко, будто их могли подслушать из-за двери.

В их жизни, где ни у кого не было другой одежды, кроме двух драных футболок, трико и самосшитых трусов из грошовой ткани, телогрейки представлялись чем-то вроде скафандров. Предстоял выход в открытый космос.

Отсчет пошел.

Симонцев взглянул на товарищей. С Макара слетело его вечное шутовство. Он то и дело принимался нервно посвистывать, но спохватывался и замолкал. Генка теребил зуб, подвешенный на шнурке.

Саня глубоко вдохнул.

– Сколько времени до ужина?

– Час пятнадцать, – отозвался Макар.

Саня и сам это знал, но должен был сверить внутренние часы.

– Это если Чума не собьет режим. Завтрак-то задержали.

– А обед был вовремя.

– Все равно. Давайте уже с луковицей начнем…

Они распотрошили тайник. Саня зачем-то взвесил в ладони кирпич и опустил на застеленную кровать. Они уселись кружком на ковре. Подсохшую тыкву положили рядом, и Генка протянул луковицу.

– Кто первый?

Саня взял луковицу и обвел их взглядом.

– Ну что, начали?

Макар кивнул и даже ухмыльнулся:

– Давай, потроши Бориса.

Симонцев ловко ободрал луковицу от шелухи. Генка с хрустом откусил пол-луковицы и выплюнул в ладонь. Оставшуюся половину они с Макаром разделили по-братски.

Каждый принялся тщательно жевать, откусывая по небольшому кусочку. Илюшин морщился и кривился, у Сани текли слезы. Только Генка жевал спокойно, словно это было яблоко.

Жеваную кашицу они сплевывали в тканый мешочек. Когда-то это была наволочка. По камере распространился острый запах.

Теперь глаза слезились у всех троих.

Генка взял мешочек с измельченной луковицей и принялся выжимать над тыквенной плошкой. Потек мутный сок.

– Ого, три ложки, – восхитился Макар. – Не зря погиб Борис.

– Зря или нет, это мы еще посмотрим…

Но Саня тоже обрадовался, увидев, сколько жижи удалось нацедить.

– Макар, долго еще?

– Сорок минут.

Эти сорок минут тянулись невыносимо. Саня грыз ногти, сидя на койке. Макар кружил по комнате. Напряжение сгущалось с каждой секундой. Всем троим казалось, что вот-вот распахнется дверь и что-то произойдет. Ввалится Кабан. Или они оба, Кабан с Чумой. Или что еще случится, но совершенно точно – не то, что они запланировали.

– Пятнадцать минут, – сглотнув, сказал Илюшин.

Он старался держаться хладнокровно. Но в нем прорезались блатные повадки, а черты лица заострились, придавая Макару сходство с крысенышем. Мальчик из интеллигентной семьи, за которого Саня когда-то принял Илюшина, исчез без следа.

Гена встал и начал разминать кулаки.

Саня осторожно, чтобы не расплескать луковый сок, долил в плошку воды. На выходе из туалета он споткнулся и чуть не упал. Макар зашипел сквозь зубы нецензурное. Но Симонцев устоял.

– На! – Он сунул плошку Илюшину.

Десять минут.

Он взял свое оружие, кивком приказал Генке отойти и отправил болу в полет. Три круга. Четыре. По верху, по низу. Кирпич летел как обычно, все было в порядке, да и с чего бы ему лететь не так, если Саня тренировался каждый день… Но ощущение, что вот-вот случится что-то ужасное, не отпускало.

«Ссыкло, – обозлившись, сказал он себе. – Что ты панику наводишь, нюня. Или делай, или отменяй все к чертовой матери».

– Мужики, – вдруг басовито позвал Генка, и эти «мужики» прозвучали так смешно, что Саня прыснул. – А если это… А вдруг придется разделиться? Надо бы решить, где встречаемся.

Илюшин ошеломленно уставился на него.

– Геныч, что ты несешь? Как это – где встречаемся? Мы что тебе, блин, в метро?

Рудной поскреб затылок.

– А-а, ну да, – растерянно согласился он. – Чот я не подумал.

– Ген, ты сейчас лучше вообще не думай, – мягко попросил Саня. – Просто делай, о чем договорились.

Пять минут. Чума всегда был точен. У Сани как-то странно забурчало, заворочалось в животе. Он провел пальцами по шероховатой поверхности кирпича. Это его немного успокоило.

Шаги на лестнице услышали все. Саню вдруг отпустил мандраж, гнусное бурление тоже выключилось. В голове наступила необыкновенная ясность, словно его облили ледяной водой. Он подумал: если все пройдет, как они задумали, эта дверь сейчас откроется для него в последний раз.

Она столько раз распахивалась. И всегда он ждал – иногда с ненавистью, чаще – со страхом, в последнее время – с равнодушием… Но впервые – с предвкушением. И огромным желанием, чтобы за ней оказался Чума.

– Погнали, – хрипло сказал он.

– С богом, – отозвался Генка.

Илюшин промолчал. Пока проворачивался ключ в двери, он по-кошачьи перетек в центр комнаты. Генка забился в дальний угол. Саня встал в шаге от угла ковра. Они долго спорили, но в конце концов решили, что это лучшая позиция. Макар успеет уйти из-под удара, а Симонцеву хватит расстояния для броска.

Дверь распахнулась. Сердце у Сани ухнуло в живот и там, в животе, перестало биться на целых две секунды, до тех пор, пока он не увидел в

Чума был один.

На Саню навалилось такое облегчение, словно у них уже все получилось. Чума был один, он наклонился, поднял с пола коробку, из которой пахло картошкой – точно, он же начистил в обед ведро картошки! – вошел и неторопливо опустил ее у двери.

Все-таки интуиция у Чумы была звериная. Он застыл, обводя мальчиков подозрительным взглядом. Несколько жутких мгновений всем казалось, что он сейчас попятится и выйдет.

Положение спас Илюшин.

– Ого, картофан! – непринужденно сказал он. Саня не смог бы сыграть такую естественную радость, даже если бы ему пообещали сразу переместить его домой. – С чем сегодня картошечка, Стасик?

– С укро-опом!

– А сосиски? – разочарованно протянул Макар.

– Заткнись, дура-ак.

– Ладно, я дурак, – послушно согласился Илюшин. – Зато знаю хорошую загадочку.

Он широко улыбнулся и пошел к Чуме, слегка пританцовывая. Генка с Саней не двинулись с мест. В другое время Чума насторожился бы. Но после слов про загадочку все его внимание устремилось на Макара.

– Какую загадочку?

– Хорошую!

– Ну-у-у!

Чума с угрожающим видом шагнул навстречу мальчику. Выглядело это так, словно он собирается выколотить загадочку из Макара, если тот и дальше будет тянуть.

– Чево-о за спиной у тебя?

– Тарелочка!

Илюшин с широкой улыбкой вытащил тыквенную плошку.

– Отку-уда взял?

– Слушай загадочку! Упадет – поскачет, ударишь – не плачет!

Чума недовольно сморщился.

– Ду-ура! Это мяч. Плохо загадал, плоховато!

– Нет, Стасик. Это мы, – сказал Макар, перестав улыбаться.

И выплеснул ему в лицо луковую воду.

Чума ошеломленно затряс головой, зажмурился, прижал ладони к глазам и завыл. Макар, пригнувшись, метнулся назад. Саня уже раскручивал болу. Чума тер веки, но лук ел глаза все сильнее.

Три секунды.

Две.

Одна.

Больше всего они боялись, что Чума проорется, не двинувшись с места. Но он наконец-то попятился.

Саня только этого и ждал. Он выпустил снаряд, направив его всего в полуметре от пола – к ногам Чумы. С жужжанием, которое слышал только Симонцев, злая багровая оса трижды облетела вокруг дряблых коленок. Обломок кирпича долбанул Чуму по икре, и тот взвыл еще громче. Попытался сделать шаг к двери, покачнулся…

– Гена! – хором заорали Саня и Макар.

Генка молча пронесся мимо них и врезался в великана. Медленно и величественно, как башня, Чума рухнул спиной вниз на бетонный пол. Рука его задела коробку, и горячая картошка покатилась на ковер.

– Вяжи его, козла! – отчаянно закричал Симонцев.

Они налетели втроем с веревками наготове. Чума ворочался, пытаясь встать. Саня с ужасом услышал треск. Если бола порвется…

– Ноги, ноги ему держи!

Все было отработано сотню раз, они репетировали без конца – связать ноги, связать руки, на горло накинуть петлю… И все оказалось бесполезно. Потому что Чума ворочался под ними, огромный, как земля, пока они копошились на нем – три муравья с жалкими паутинками, которые он рвал и продолжал орать, оглушая их, и Макар тоже орал, вцепившись в ногу Чумы, все они кричали, матерились, отлетали в сторону и снова бросались на него, прижимая руки и ноги к полу. Казалось, вся камера, весь бетонный мешок ходит ходуном. Чума был не человек, а землетрясение. Их трясло и сбрасывало, и Чума не расшиб их в лепешку только потому, что ноги у него по-прежнему были спутаны. Бола каким-то чудом держалась.

– Руки, Саня, руки!

– А-а-а, тварь!

– Дави его!

– Ы-ы-ы-ы! Ди-и-ма! Ди-и-има!

У Симонцева волосы встали дыбом – он испугался, что ошибся, и Кабан все это время был дома. Но времени на раздумья не было. Он почти справился с ногами Чумы, усевшись сверху и обмотав их веревкой, и теперь пытался закрепить узел. Макар колотил Чуму по лицу горячей миской из-под картошки, визжа как обезьяна. В нос бил запах лука. Генка сидел верхом на левой руке Чумы, ловя правую.

Никто не понял, как Чуме удалось перевернуться на живот. Он вырвал запястье из-под Генки, приподнялся и сшиб его на пол. Саню подбросило, словно он сидел на брыкающемся муле. Рядом вскрикнул от боли Макар. Казалось, они боролись не с человеком, а с природным явлением – с тучей или горой, и Саня враз осознал убогость их нелепого плана. Неужели они думали, что смогут справиться с этой глыбой?

Он отметил даже без особого удивления, что Генка исчез. Похоже, сбежал и забился под койку. Понял, что их борьба проиграна, атака захлебнулась, и Чума сейчас начнет квитаться с обидчиками. Последнему, до кого он доберется, достанется меньше всех.

Саня даже не мог сердиться на него.

Он попытался ударить Чуму в живот, но тот ничего не заметил. Он орал, оскалив зубы, лицо побагровело и разбухло, он вырвал миску у Илюшина, ухватил его за шею, словно хотел выдернуть из грядки, и отшвырнул. Макар покатился по полу и замер, раскинув руки.

Они остались один на один.

– Га-а-адина, – выдохнул Чума, глядя на Саню красными бешеными глазами. – Гадину разорвать.

Медвежьи лапы потянулись к нему. Симонцев успел подумать, что его действительно разорвут, как тряпичную куклу. И в этот миг Генка возник за спиной у Чумы. Сане, парализованному ужасом, показалось, что над головой у него застыло облако.

– Э-эх! – откуда-то из низа живота сказал Рудной и обрушил Чуме на затылок фаянсовую раковину.

С тем же звуком, с которыми они раскусывали луковицу, раковина разломилась пополам. Глаза Чумы закатились под лоб, и он повалился на пол.

– Вяжи, чего сидишь! – заорал Генка.

В четыре руки они наконец-то скрутили эту тушу. Рудной зачем-то нахлобучил Чуме на голову наволочку от подушки. Чума стал похож на куклуксклановца, пойманного неграми, которых он собирался вешать.

Саня поднялся и пошел, пошатываясь, к Макару. Но тут Илюшин сел и с одурелым видом покрутил головой.

– Ну вы даете, – только и сказал он, увидев Чуму в наволочке. – Он хоть живой?

– Без понятия. – Рудной уже обшаривал его карманы. – Сань, лови!

Связка ключей упала Симонцеву в ладонь.

* * *

Когда они вывалились наружу в хлябающих калошах – потому что нормальной обуви не нашлось, Кабан все прибрал, а искать времени не было, – вокруг сгущался сизый вечер. Только сад был освещен фонарями со всех сторон, точно тюремный двор. Саня от изумления встал как вкопанный. Он почему-то совершенно не ожидал, что на улице будет темно. Их ни разу не выпускали из дома в сумерках.

– Двигай, двигай, – нервно сказал Макар.

Они спустились с крыльца, добежали, прихрамывая, до забора – и Симонцев выругался сквозь зубы.

Шифера не было.

Не было и досок, по которым они собирались перелезть на соседний участок. Только длинный прямоугольный белесый

Макар выругался. Теперь, когда они оказались возле забора, было ясно, что перелезть будет не так-то просто. Пока они толкались в прихожей, деля телогрейки, он успел порыться в ящиках и с сожалением признал, что ключа от калитки нигде нет. Не было его и на связке Чумы.

– Да табуретку притащим из дома – и всех делов, – проворчал Генка.

– Табуретки не хватит, – сказал Саня.

– Ну лестницу найдем!

– Нет времени!

Он хотел убраться, срочно, куда угодно, только прочь от безжалостного света, под которым они были как три букашки на столешнице. Во дворе было опасно, едва ли не опаснее, чем в доме. Саня подумал, не вернуться ли внутрь… Забаррикадироваться и позвонить в милицию! А что? Чума заперт в подвале, хрен он оттуда выберется, даже если он живой… Никто не стал проверять, они едва ключ не сломали в замке, пытаясь отпереть его побыстрее…

Саня уже открыл рот, чтобы предложить свой план. И вспомнил, что в доме нет телефона.

– Сматываться надо, – озираясь, сказал Макар.

Ему тоже было не по себе.

– А вон там вроде повыше, – пробормотал Генка.

И пошел к противоположному забору.

– Э! Ты куда! – почему-то шепотом заорал ему вслед Саня.

– Слушай, там реально повыше, – сказал Макар.

Только тогда Симонцев разглядел, что с правой стороны под забором утоптана какая-то куча.

Подтянуться никому из них не удалось. Они были слишком измотаны борьбой в подвале. Макар накинул на кромку забора свою телогрейку, но зацепиться все равно не смог.

– Так, это не дело, – пробурчал Рудной. – Чо-то вы не это… Короче, Саня, давай сымай тулуп…

Он ловко набросил вторую телогрейку внахлест рядом с первой и присел на корточки.

– Макар, давай на плечи.

Илюшину не пришлось повторять дважды. Он вскарабкался на Генку. Кряхтя, как старик, тот поднялся. Макар навалился животом на телогрейки, и они услышали, как он спрыгнул с другой стороны.

– Теперь ты, – скомандовал Рудной.

– Подожди, а ты?

– Лестницу найду в сарае…

– А если не найдешь?

– Да не бзди, Сань! Все получится…

Симонцев забрался ему на плечи, и его вытолкнуло вверх. Он ухватился за ограду. Генка снизу просипел:

– Сань, а Сань!

– Что?

– Ты молодец. Вытащил нас. Без тебя ничего бы…

Раздался звук, похожий на тихое посвистывание болы, и сразу оборвался. Гена вздрогнул, странно кхекнул и шагнул в сторону. Симонцев еле успел схватиться за верх ограды, забросил себя на телогрейку и обернулся.

У него остановилось сердце.

От калитки к ним направлялся Кабан. Сильнее всего Саню поразило, что он почему-то совершенно не торопился. Шел, как идут к остановке, где еще придется ждать автобуса.

– Гена, сзади! – заорал он.

Генка никуда не побежал. Так и стоял внизу, запрокинув к Симонцеву очень белое лицо. Левой рукой он держался за забор. А правой скреб себя по плечу, словно пытаясь достать до лопатки. Из-под лопатки торчала рукоять ножа.

– Гена, – онемевшими губами выговорил Саня, уже все понимая.

Рот у Рудного приоткрылся, словно он хотел что-то сказать, а лицо стало серое. Генка повалился набок и мертвыми глазами уставился в забор из профнастила, за которым бесновался Илюшин, не понимающий, что происходит.

Саня перевел взгляд на Кабана, и к нему вернулся голос.

– Макар, беги-и-и-и!

Перевалиться вниз. Удар. Земля твердая, точно камень. Вскочить. Потащить Макара за собой.

– Где Генка?!

Саня смог только молча помотать головой.

* * *

Они ломились куда-то, не разбирая дороги, им навстречу выпрыгивали деревья, колодцы, сараи, пустые теплицы, похожие на рыбий пузырь; кто-то пьяно ругался, потом свет упал наперерез, как шлагбаум, и жутким неживым голосом взлаял сторожевой пес. Они метались между заборами, их ловила проволочная сеть, их жевала грязь, они карабкались, падали и снова лезли наверх, спрыгивали, бежали, и этот безумный марафон с препятствиями все не кончался и не кончался.

Кабан следовал за ними. Они слышали его равномерный тяжелый топот.

У Симонцева в левом боку поселился поршень, пробивая его болью насквозь. Калоши давно слетели, Илюшин распорол ступню и хромал. Вокруг окончательно сгустилась темнота. Кое-где в ней мигали огоньки, а один раз, забравшись на очередную ограду, оба разглядели вдалеке рассеянное планктонное свечение в ночном море… Но они одурели от усталости и страха и не верили, что кто-то поможет.

Да и кто мог оставаться здесь в ноябре? Старухи? Пенсионеры?

Наконец, уже совсем обессилев, они свернули в какой-то крысиный лаз, поманивший, обманувший, пообещавший укрытие, и оказались на узкой тропе между двумя рядами сплошных заборов. Впереди притаилась темнота. Они рванули на последнем издыхании, надеясь, что тропа выведет их к лесу… Зарыться в мертвые листья. Просочиться под корни. В лесу Кабан не найдет их. Ему хорошо знаком поселок. Но лес их не выдаст.

Когда они уткнулись в забор, Саня не сразу поверил глазам. Ведь тропа вела их сюда. Зачем-то же был проложен этот путь?

– Вот уроды, – хрипло сказал Илюшин. – Перегородили все… Давай обратно, это тупик.

Они обернулись. В начале тропы белело мертвенное пятно света от фонаря, и в этом свете, как цирковой артист на манеже, стоял Кабан.

Оба замерли.

– Он нас видел? – шепнул Саня.

Несколько секунд, пока фигура на манеже не двигалась, у них оставалась надежда. А потом Кабан шагнул на тропу.

Илюшин и Симонцев пришли в себя.

– Я тебя подсажу, – быстро сказал Макар и прижался спиной к забору. – Забирайся, живо.

– Да пошел ты! Вместе останемся.

– Лезь, я сказал, идиот! Подтянешь меня, когда заберешься.

Забор был высоченный, может быть, даже выше, чем у Кабана. Или же дело было в том, что Симонцев совершенно обессилел. С третьей попытки он смог усесться наверху, едва удерживаясь, и протянул руку Илюшину. Кабан разогнался, словно собирался расплющить Макара об ограду, он был уже очень близко, и Саня заорал:

– Руку хватай! Давай!

Глядя на него снизу вверх, Илюшин широко ухмыльнулся и сказал одно-единственное слово:

– Найдемся!

Подпрыгнул и с силой толкнул обеими ладонями его стопы от себя, словно забрасывал мяч в баскетбольное кольцо. Симонцев, потеряв равновесие, с криком кувыркнулся вниз.

Он сломал бы шею, если бы не высота забора. Приземлившись на корточки в каких-то кустах, Саня тотчас вскочил, ободравшись до крови.

– Здоров, дядь Дим, – услышал он развязный голос Макара.

Тяжелые шаги. Сиплое дыхание. Шаги оборвались. Саня затаился, превратившись в слух.

За забором треснуло, словно Кабан наступил на сухую ветку, и мучительно застонал Макар. Стон оборвался, сменившись хрипом.

Кабан издал звук, какой издает человек, с усилием закручивающий гайку.

Раздался короткий окончательный хруст, и наступила тишина.

Только

Симонцев окаменел. Он стоял неподвижно, не чувствуя ни холода, ни боли. Когда Кабан тяжело перевалился через забор и приземлился в десяти шагах от него, мальчик даже не шелохнулся.

Кабан огляделся и, не заметив его, рысцой побежал в сторону леса.

* * *

Слева тянулся асфальт, справа – прерывистая полоса деревьев. Чиркнула машина, как спичка по коробку. За ней другая, третья. Ни одна не остановилась, и мальчик продолжал идти по обочине вдоль шоссе.

Сначала это движение было механическим перемещением собственного тела. Из точки «здесь» он двигался в точку «не здесь». Когда он приходил в точку «не здесь», она становилась точкой «здесь», и все повторялось.

Затем пришли вопросы.

Мальчик пытался вспомнить, кто он такой и как здесь оказался.

Все просто. Его зовут Саня Симонцев. Он сбежал от преступников, возвращается домой. Там мама и папа, они его ждут.

Только вот беда: он не помнил их лиц. Разве бывают мамы без лица?

Значит, ничего из этого не было правдой. Ему подсунули чужие ответы.

Попробуем снова. Как его зовут? Где его дом? Разве он помнит адрес? Куда он идет? И зачем, если его друзья мертвы? Зачем все то, что сейчас? Саня Симонцев – где он?

На последний вопрос мальчик знал ответ. Он даже обрадовался, что может хоть что-то сказать наверняка.

Саню Симонцева зарыли за свинарником. Вот первая правда.

А как звали свиней?

Белка и Стрелка.

Он остановился и утвердительно кивнул самому себе. Все правильно. Это вторая правда.

Белка и Стрелка плывут в космической пустоте среди звезд. Внимание! Вас вызывает Земля! Последние новости: космос покорился свиньям. Белка-Стрелка-колесо-тарелка, по полю гуляла, желанье загадала. Чего ты хочешь, мальчик?

Я хочу, чтобы мои друзья были живы, чтобы Макар шел рядом и насвистывал, а Генка тащился сзади и болтал чепуху.

Да ты ведь и сам насвистываешь не хуже, мальчик. Слышишь? Ты птица-пересмешник. Больше ничего не умеешь. Ничему не научился.

Неправда. Я научился выживать.

Ну что ты, мальчик. Посмотри на себя – ты ведь мертвый. Даже плакать не можешь, а это верный признак, потому что не плачут только мертвецы: слезы у них замерзли, в глазах у них лед. Куда ты идешь?

Я не хочу быть здесь.

Мимо с ревом проносятся кометы. Белая! Красная! Белая! Падают в темноту одна за другой.

Тогда тебя ждет космос, мальчик, там Белка, Стрелка, Генка и Макар, стрелка указывает на север, сделай один шаг на север, просто оттолкнись и прыгни на комету. Она понесет тебя к созвездиям. Видишь, звездный мальчик смеется? Это созвездие Стрельца. А дальше – Волопас. Они ждут тебя. Ступай к ним.

Они ведь погибли по твоей вине. Вот тебе третья правда.

Но когда ты взлетишь, ты будешь рядом с ними, и они тебя простят.

Твое место там.

* * *

Бураев возвращался из командировки. Ехал он осторожно, даже, пожалуй, перестраховывался, но береженого бог бережет: уже стемнело, к тому же он был на летней резине.

Поэтому мальчишку он заметил издалека.

Тот ковылял по обочине.

Шел он странно, зигзагами. Его то выносило к дороге, то качало обратно. Бураев сбросил скорость, приглядываясь к тощей фигуре, одетой не по погоде. С утра было плюс восемь, а ночью и вовсе обещали снег. Странный пацан шел не оборачиваясь.

– Обдолбанный, – констатировал Бураев.

Он почти поравнялся с ним, и тут внутренний голос опытного водилы, намотавшего пятьдесят тысяч только за последний год, отчетливо сказал: «Сейчас прыгнет».

Не раздумывая Бураев ударил по тормозам. Кто-то вильнул, едва не задев его, и мимо промчалась машина, сигналя изо всех сил. Но Бураев смотрел только на черный силуэт, замерший перед ним на дороге в свете фар.

– Ах ты ж сука… – закипая от злости, начал он.

И осекся. Наркоман отвернулся и побрел дальше как ни в чем не бывало.

Бураев догнал его, перегородил обочину и выскочил из машины, сжимая кулаки.

– Урод малолетний…

Пинками отогнать козла от дороги. Была бы палка под рукой, отходил бы палкой, чтобы неповадно было кидаться под чужие тачки.

Но увидев урода вблизи, он сразу растерял весь запал.

Перед ним стоял пацан. Лет тринадцати, не старше.

Тощий.

Обритый.

Очень бледный.

Босой.

Бураев оторопело уставился на его окровавленные ступни. Перед его мысленным взглядом возникла карта местности и ближайшие населенные пункты. Если только парня не выкинули из машины, получалось, что по ноябрьской мерзлой земле, по камням, грязище и мусору тот протопал восемь километров.

Мальчик молчал.

Бураев догадался, что случилась какая-то беда. Слишком уж спокойное лицо было у паренька, даже отрешенное. Он смотрел на Бураева, не делая попыток ни удрать, ни что-либо объяснить.

– Ты откуда, малой?

Мальчик неопределенно махнул рукой куда-то назад.

– Сбежал, что ли? Из дома удрал?

– Можно и так сказать, – после паузы ответил тот.

Бураев присвистнул про себя. Можно и так сказать, ты подумай…

В темноте неслись машины, летела грязь, редкие фонари не добивали светом друг до друга. Парень, что удивительно, не дрожал. В одной драной футболке стоит босиком – и не трясется от холода.

Может, все-таки под кайфом?

Окружающие считали Бураева человеком угрюмым и даже суровым. Но ни при каких обстоятельствах тот не мог оставить босого раздетого мальчишку ночью на обочине трассы.

– Как тебе такая идея? – спросил он, поразмыслив. – Довезу тебя до ближайшей заправки. Перехватим чего-нибудь. Согреешься. А там прикинем, что дальше делать. Может, родне твоей позвоним.

Странный парень, похоже, еще и раздумывал над его предложением.

– До заправки километров десять, – добавил Бураев. – Если ты туда, топать тебе не перетопать.

– Хорошо, – сказал мальчик. – Спасибо.

«Нет, не обдолбанный, – подумал Бураев, заводя машину. – Он, похоже, не в себе. А руки-то, батюшки, все в синяках…»

На ощупь отыскал сзади фланелевую рубаху и сунул своему пассажиру:

– Накинь, а то смотреть страшно. Меня, кстати, дядя Паша зовут. А тебя?

Пацан медленно повернулся к нему. Бураева внезапно продрал озноб. Ему почудилось, будто глаза мальчика сверкнули льдистым серебром, как у зверя.

– Имя, говорю, есть у тебя? – неуверенно повторил он.

Парень мигнул, и льдистое серебро растаяло. Просто сероглазый пацан.

Он в упор посмотрел на Бураева и сказал:

– Есть. Меня зовут Макар Илюшин.

Конец первой части

Глава 1

Илюшин молчал. Все время, пока Сергей отгонял зевак от трупа, пока звонил, пока орал на идиотов, пытавшихся снимать происходящее, Макар сидел молча

Наконец приехал очень раздраженный Давыдов, сразу же раскричался, и дальше все завертелось уже без Бабкина. Теперь он был тут лишним, как шмель на пути муравьиной колонны. Улучив момент, Сергей отвел Илюшина в машину, заблокировал двери, словно опасался, что Макар попробует сбежать, и откупорил бутылку с водой.

– Выкладывай. Где ты его встречал?

– Этого человека… Скрипача… зовут Макар Илюшин, – помолчав, сказал Макар. – По крайней мере, я знал его под этим именем.

Бабкин дернулся и облился.

– В смысле, это родственник твой? – глупо спросил он.

А ведь, пожалуй, действительно имелось некоторое сходство между Макаром и погибшим.

– Нет, – сказал Макар. – Не родственник.

Кто-то ходил вокруг, подъезжали новые машины, новые люди высыпали из них, все занимались делом, к ним несколько раз подходил сам Давыдов – и Сергей отвечал, даже где-то расписывался и еще успел позвонить Маше и предупредить, что задержится. А в промежутках Илюшин продолжал свою историю. И пока он говорил, весь остальной мир для Бабкина исчезал. Оставались лишь трое измученных детей, сидящих в бетонном подвале.

– До сегодняшнего дня я был уверен, что он погиб, – сказал Макар. – Я слышал хруст, с которым ему сломали шею. Я единственный выжил. Так я думал.

– Ты уверен, что это он?

– У него характерный шрам под бровью. Но даже если не брать в расчет шрам… Я его узнал. Специально несколько раз отходил и взглядывал как бы заново. Это Илюшин.

Какой еще к черту Илюшин, хотел сказать Бабкин, что ты мелешь, единственный Илюшин сидит напротив меня и рассказывает такое, что мороз по коже.

Вместо этого он буркнул:

– Подожди, там опять Давыдов чего-то руками машет, черт бесячий.

Понемногу люди начали разъезжаться. Макар проводил взглядом машину, в которую погрузили тело. Бабкин не мог, не желал называть его именем своего друга. Перед глазами у него стояли Боричев в скорой и пацан, вцепившийся в его рукав. Может, когда-то Серафим и выглядел как ангелочек. Но сейчас волосы свалялись, а по лицу размазалась грязь. Время от времени Боричев спохватывался и принимался оттирать ему щеки носовым платком – без всякого, впрочем, результата. Бабкин, поглядывая на них, все ждал, когда появятся родители мальчика, но так и не дождался. На какого-то идиота, сунувшегося с расспросами, одновременно щелкнули зубами и Серафим, и Боричев. Тогда их оставили в покое.

В какой момент они исчезли, Бабкин не заметил.

* * *

Когда он вошел в квартиру и старый пес, виляя хвостом, выполз ему навстречу, Сергей испытал странное чувство. Показалось, будто и пес, и запах сладкого пирога, и шелест из комнаты Алисы – девочка стала прекрасно засыпать под белый шум – ему только чудятся. Но тут из кухни, вытирая руки фартуком, вышла Маша, и он вернулся в реальность.

Маша с одного взгляда поняла, что с ним что-то не так.

– Где Макар? Все в порядке?

Сергей поразился, как точно она определила причину.

– Зашел в супермаркет. Сказал, явится через полчаса. Ложись спать, если хочешь.

– Я днем с Алисой выспалась. Что у вас случилось?

– В двух словах не расскажешь…

Сначала Маша смотрела на него недоверчиво. Затем стала перебивать, задавая вопросы. Потом замолчала.

– Ты знал хоть что-нибудь? – спросила она, когда Сергей закончил. – Может, догадывался?

– Ни сном ни духом.

– Подожди, а имя? Ты же искал информацию о нем перед тем, как начать с ним работать?

– Естественно. Никаких сведений о смене фамилии. Понятия не имею, в какой момент исчез Саша Симонцев и образовался Макар Илюшин. В тринадцать лет он вряд ли мог поменять имя. Значит, дождался совершеннолетия. И был достаточно предусмотрителен уже тогда, чтобы подчистить все сведения. Хотя верится, конечно, с трудом.

– Как раз верится очень даже легко, – со вздохом сказала Маша. – Сколько он провел в этом подвале?

– Макар говорит, шесть месяцев. Можешь представить? Скрипач, за которым мы гонялись как подорванные, – это парень, имя которого Макар себе взял. Выжил каким-то образом, сволочь. Если только Илюшин не ошибся…

Маша с сомнением покачала головой.

– Черт его знает, – вслух подумал Сергей. – Двадцать пять лет прошло все-таки.

– Как он вообще, Сережа?

– Внешне – спокойный. Оцепенел только, когда этого козла увидел мертвым. И взгляд такой… Если я помру, хрен он так посмотрит! – не удержался Сергей. – Погрустит, посвистит и дальше пойдет.

В прихожей подал голос Цыган, который умел лаять шепотом.

– Макар скребется. – Бабкин встал. – Поставь, что ли, чайник. Не водкой же его отпаивать.

Продолжение следует

Примечания

1

Обстоятельства ее появления описаны в книге «Колодец и бабочка».

2

Кемеровский серийный убийца.

3

О том, чего боится Гройс, рассказано в детективе «Королевский аркан».