Заклятие страхом

Эпилог

Борис Саркисов

Заклятие страхом

1

Эдварда освободили июньским днем.

Добирался до Петровска, где ему суждено было явиться на свет божий, почти неделю, и все это время его не покидало смутное чувство тревоги: что ждет на воле, как встретят там, где с рождения не был обласкан человеческим теплом?

День был ясным, со всеми чудесными оттенками лучистого опала на выбеленном солнцем небе. Шел к поселку перелесками, шел спеша, напролом — через корни, кусты, сваленные деревья. Его ждал мир, с которым распрощался на долгие двадцать лет, мир, в котором предстояло заново адаптироваться к свободе. Всем своим видом он походил на дикого отшельника — неухоженный, скованный в движениях, со стареньким саквояжем, в котором лежали скудные пожитки зека. Облик этот дорисовывали большая круглая голова, посаженная на худые плечи и накрытая выцветшей, слегка потерявшей форму соломенной шляпой, маленькие бегающие темно-голубые глаза, невысокий рост и костлявая фигура, на которой неуклюже сидели суконные шаровары и огромный, словно шутовской балахон, плащ.

Наконец почувствовал близость реки — временами в воздухе возникали и резвились чайки. Он остановился, чтобы перевести дух, не отрывая взгляда от пернатых. Чайки то кружили над макушками деревьев, то вдруг стремительно падали вниз, исчезая из виду. Эдвард какое-то время любовался их акробатическими упражнениями, потом двинулся дальше. И вот взору открылся вид на родную Меренку, и его охватило смешанное чувство радости от встречи со знакомым с детства ландшафтом и горести от того, что на этом крохотном клочке планеты жил он в постоянном страхе, и ему тогда казалось, что ходит он по краю бездны, которая в любое мгновение способна поглотить его. Боже, как давно это было!

На левобережье неумолимое течение времени, будто чудесный кудесник перемен, оставило свои отметины: на некогда безлюдной местности, заросшей буйной растительностью, беспорядочно выступали жилые строения, точно выросшие здесь сами по себе. Меж ними красовался роскошный особняк с мансардой, обнесенный высокой узорчатой оградой из металла. Его белые стены и покатая черепичная крыша, сверкающая в лучах утреннего солнца, выглядели так, словно простояли здесь века, а угнездившиеся рядом деревянные дома в сравнении с ним казались жалкими лачугами. За палисадом особняка возвышалась трансформаторная будка, питавшая прибрежье поступающим с поселка электричеством. Новоявленных обитателей соединял с противоположным берегом узкий перекидной мост: вдоль деревянного настила вместо перил тянулись упругие стальные тросы.

Добравшись до середины моста, покачивающегося под его небольшим весом, Эдвард остановился, созерцая ландшафт правого берега. Это был тот самый клочок земли, что грезился ему в колонии, — с заводями и торчащими из них камышами, с пышными гривами плакучих ив, склонившихся у самой воды. К песчаной косе спускались крутые склоны Волчьих холмов.

Ступив на берег, Эдвард вскарабкался на холм и углубился в заросли. Воздух был полон особенным, знакомым запахом, и он вдыхал его, прислушиваясь к живому блаженному дыханию леса. Когда-то это место было его вынужденным прибежищем. Он знал, как жить в лесу, что и как в нем пахнет, как каркают вороны и ухают совы, как ссорятся над головой белки и отбивают дробь дятлы.

Вдруг Эдвард почувствовал, что его угнетает какое-то далекое несчастье, которое нет-нет, а частенько врывалось в его болезненное сознание в годы тюремного заключения. Ноги машинально заплутали меж деревьев, пока не замерли возле старой сосны. На стволе чудом сохранились изображения креста и полумесяца, когда-то им вырезанные, а рядом из земли выглядывал небольшой бугорок. Он осмотрелся: старая тропинка заросла кустами, а значит придется проторить новую.

Эдвард перекрестился, потом присел на корточки перед бугорком. Казалось, все краски и звуки леса померкли. Только в ушах всколыхнулись и забились слабые всхлипы младенца, и из глубин памяти поднимались и разрастались глухие волны воспоминаний.

Перед мысленным взором возник образ разъяренного отца в тот памятный дождливый осенний вечер. Со свойственным ему остервенением набросился он на подвыпившую жену, вырвал из ее рук маленькое хрупкое существо, завернутое в байковое одеяло, и с этой ношей выбежал из дома. Восьмилетний Эд, гонимый страшным предчувствием, проследовал за ним. Притаившись за деревом, увидел: отец, украдкой озираясь по сторонам, подобрался к мусорному контейнеру, откинул крышку, бросил в него сверток, будто ему было самое место среди картофельных очисток, смятых бумажных салфеток, гнилых овощей и прочих бытовых отходов. Потом обеими руками стал разгребать мусор, в образовавшуюся яму перекинул малютку и забросал ее содержимым контейнера. Захлопнув его крышкой, отец, покачиваясь от выпитой водки и содеянного, кинулся к дому, сотрясая воздух трехэтажным матом.

Задыхаясь от испуга, злости и негодования, Эд молча взирал на эту жуткую сцену. Когда же отец скрылся из виду, он выскользнул из укрытия, подбежал к контейнеру и начал рыться в куче отбросов. Наконец нашел то, что искал, и, схватив крохотное существо в охапку, он, плача, стремглав помчался в сторону леса — на Волчьи холмы. Там, на взгорке, раскутал младенца — тот лежал, словно кукла, раскинув ручонки, издавая слабый грудной всхлип, но тут же умолк. Убедившись, что малыш мертв, Эдвард сбегал в ближайший дворик, вернулся оттуда с лопатой, выкопал на гребне холма яму, снова обернул братишку в одеяло, погрузил его в углубление и забросал могилку рыхлой землей. Теперь предстояло как-то обозначить это место — иначе оно зарастет травой и скроется от глаз. С берега он натаскал булыжников и воздвиг из них пирамиду над могилой. Чтобы камни не исчезли, забросал их землей. Образовался бугорок…

Воспоминания снова и снова невольно уносили Эдварда к тому печальному времени, когда он был скитальцем по злой воле. Каким же наивным он был тогда, веря, что на божьем свете существует такая вещь, как личное счастье, опекаемое Всевышним!

Спустившись с холма, он очутился на широкой грунтовой дороге, по которой двадцать лет назад его под конвоем увозили на зону. Поселок почти не изменился: как и прежде, он производил впечатление хмурого поселения с узкими пыльными улочками, вдоль которых ютились одно- и двухэтажные дома, в основном деревянные, отмеченные печатью уныния и серости. И тут почувствовал Эдвард неодолимое желание бежать к своему жилищу.

Уже с улицы, от которой дом отделялся палисадом, показались знакомые низкие белые стены. Давно не знавшее ремонта и брошенное на произвол дождя, солнца и мороза, жилище смотрело на мир облупленным, выцветшим и покосившимся фасадом. Войдя во двор, остановился: показалось, что над старым домом по-прежнему витает беда, будто стены его окутаны зловещими тайнами —

Дверь была заперта. Эдвард сперва заглянул в окна, в которых выцветшие холщовые занавески были задернуты, потом прошел к входной двери, подергал ручку, но в ответ — никаких признаков жизни. Он несколько раз стукнул кулаком и стал ждать. Наконец послышалось легкое шевеление и до него донесся голос:

— Кто там?

— Свои, открой.

Дверь, скрипнув, медленно отворилась. На пороге возник большого роста и с возрастной сутулостью старик, одетый в яркокоричневого цвета халат из атласа, голова его была увенчана копной седых волос. Ему давно перевалило за шестьдесят, но сколько именно отцу лет Эдвард не знал. Выглядел он гораздо старше, хотя телом был все так же могуч, как прежде. Лицо изменилось: морщинки на лбу и под глазами теперь стали поглубже, уголки рта опустились.

— Ну, здравствуй, Рем Павлович! — насмешливый блеск мелькнул в глазах Эдварда. — Не ждал?

— Кто ты? — отец вопросительно поднял брови, и его холодные глаза пытливо глянули на пришлого.

— Твой сын, — последовал слегка театральный ответ.

Рем Павлович оперся на косяк двери, загородив собой вход в дом, и с видом особого презрения разглядывал нежданного гостя в замызганных суконных шароварах, бойко заломленной соломенной шляпе, широком плаще и надетых на босу ногу старых стоптанных сандалиях, покрытых густой дорожной грязью.

— Может быть пропустишь в дом? — спросил Эдвард, видя, что тот в недоумении и замешательстве стоит в дверях и по-прежнему заслоняет собой проход.

Не получив приглашения, он отстранил отца, прошел внутрь и обвел взглядом гостиную. Обстановка за двадцать лет почти не изменилась, только в углу в позолоченной раме тускло светилась икона — Дева Мария с младенцем Иисусом, а перед ней на полочке затушенный огарок, торчащий из подсвечника.

— Алтарь твой? — он кивнул на иконку. — Никак решил грехи замаливать перед Богом?

Отец продолжал молчать, точно собираясь с мыслями. Он явно не был готов к этой встрече.

— Еще раз спрашиваю: кто ты? — словно очнувшись от спячки, проскрежетал он.

— Сын твой, — повторил Эдвард, всем нутром чувствуя яростное отцовское презрение к себе.

— У меня нет сына! — вспыхнувший в Реме Павловиче гнев еще сильнее утяжелил его черты. — Убирайся!.. От тебя очень дурно пахнет. Убирайся, негодяй! И постарайся больше никогда не напоминать мне о себе.

Эдвард пропустил мимо ушей злобный выпад, бесцеремонно сел в кресло с высокой спинкой и, скрестив на груди руки, изучающе оглядел отца. Потом вытащил из кармана сигареты, закурил.

— Значит, ты не желаешь видеть меня? — он выпустил клуб дыма в сторону отца. — Ты взвалил свою вину на мои плечи, а теперь вместо благодарности гонишь меня. Не по твоей ли милости я отбарабанил в аду целых двадцать лет от звонка до звонка? Теперь ты чистенький, незамаранный, а на мне клеймо убийцы… Ты хоть представляешь, какие муки мне пришлось пережить, прежде чем вернуться и заглянуть в твои наглые глаза?

— И знать не желаю! — отец схватил сына за руку, попытался поднять его с кресла. — Оставь меня в покое, дебил проклятый!

— Не суетись! — Эдвард оттолкнул его, не испытывая к нему никакой жалости, и продолжил: — Спасибо тебе и за те три года, что пришлось отбывать в психушке. И после всего этого ты решил не признавать меня и гнать из своей жизни?

— Да, да и еще раз да! — язвительно зарычал Рем. — Не признаю. Больше того — я проклял тебя навсегда!

Эдварда словно обдали ледяным душем. Лицо его ожесточилось, вспышки горьких воспоминаний опалили сердце. Разве он когда-нибудь забудет тот страшный день, когда увидел в спальне лежащую в луже крови мать с ножом в груди, всаженном по самую рукоять! Он по-своему жалел мать, считал ее жертвой безрассудной отцовской прихоти. В тот день от охватившего его ужаса он вытащил нож из груди, бросил его на пол и в охватившей его панике кинулся прочь, чтобы не видеть лица матери, застывшего в искаженной гримасе.

— Какая же ты скотина! — он вскочил с кресла, в замешательстве замахнулся на отца, но сумел вовремя взять себя в руки. — Ты отнял у меня детство, юность, ты отнял у меня братишку, ты отнял у меня жизнь!

Рему нечего было ответить, и он, окончательно выйдя из оцепенения, ринулся в атаку.

— Убирайся прочь от меня! — он сильными руками вцепился в худые плечи сына и принялся выталкивать его из дома. — Будь ты трижды проклят! Если еще попытаешься потревожить мое спокойствие, я сделаю из тебя отбивную и скормлю дворовой собаке!

И дверь захлопнулась перед носом Эдварда. Он постоял в задумчивости несколько секунд, обдумывая, как ему быть дальше. Ломиться в дверь не имело никакого смысла — ему хорошо знаком крутой нрав отца. Это соображение усилилось, когда в окне показался обжигающе холодный и враждебный взгляд, потом холщовая занавеска колыхнулась и сдвинулась.

Солнце уже занялось в зените, и Эду пришлось снять свой плащ. Он запихнул его в саквояж, потом закатал рукава своей сорочки, сдвинул шляпу на затылок и медленно побрел в сторону леса. Поднявшись на Волчьи холмы, откуда открывался вид на Меренку, он отыскал памятную сосну, прилег рядом, склонив голову над прахом отверженного младенца. Видно, придется, как в далеком и суровом детстве, соорудить себе здесь жилище, а там… А там положиться на судьбу.

Эдвард поднялся, развел костер, снова улегся на траву. Думая о превратностях судьбы, он никак не мог освободиться от горьких мыслей и воспоминаний. Хотелось одного: приглушить внутреннюю боль, примириться со своей душой. Но в голове по- прежнему царил хаос.

Отвлек его пронзительный крик, взорвавший лесное спокойствие. Это был детский крик. Через мгновение он повторился и уже не смолкал.

2

Подчиняясь мимолетному инстинкту, Эдвард мгновенно вскочил на ноги, сбежал по крутой и извилистой дорожке на берег, откуда доносился крик, и остановился в изумлении: посреди перекидного моста, едва держась кончиками пальцев за край деревянного настила, повис мальчишка-подросток, а под ним шумела река. Эдвард понял, что дорога каждая секунда и, сбросив с себя оцепенение, выскочил на мост. Доски под ногами угрожающе задрожали, и от вибрации сооружения мальчика стало раскачивать.

— Держись! Не смотри вниз! — крикнул он парнишке. — Сейчас я тебя сниму.

— Я не могу… не могу больше держаться, — запинаясь, запричитал тот. — Я сейчас упаду.

— Нет, не упадешь! — Эдвард, перехватываясь руками за канат, осторожно, словно рысь перед прыжком, подбирался к

Видя, что мальчик не сможет собрать силы, чтобы дождаться помощи и вот-вот сорвется, Эдвард рванулся к нему, но схватить за руку не успел: сооружение заходило ходуном, силы у парнишки иссякли, он солдатиком полетел вниз, плюхнулся в воду, за- бултыхался, стал захлебываться, а течение медленно понесло его подальше от моста. Судя по всему, он не умел плавать.

Эдвард быстренько освободился от одежды, швырнув ее на канаты, кинулся в реку и вплавь устремился к тонущему. Несколько мощных, уверенных взмахов рук и он возник перед мальчиком. Ухватив его одной рукой за волосы, поплыл и вытащил подростка на берег.

Эдвард уложил его на песок. Тот лежал без движения с нелепо подвернутой под себя ногой. Глаза его были полуоткрыты. Словно заправский спасатель, Эдвард со знанием дела подтянул колени мальчика к животу и приступил к искусственному дыханию. Когда из горла хлынула вода, тот завертел головой, потом затуманенным взглядом уставился на незнакомого человека. Лицо белое, как мел. Он весь, постанывая, дрожал, не мог унять лязг зубов.

Ну, как? — Эдвард усадил его, прижимая голову к своей груди. — Ты не ушибся?

— Я… — хрипло простонал парнишка и отрицательно покачал головой. — Все в порядке.

— Уверен?

Мальчик кивнул. У него были глубокие васильковые глаза, в них прятались боль и усталость. Когда к щекам стала приливать кровь, он поднялся на колени. Эдвард взял его за руку.

— Как тебя звать, мальчик?

— Денис, — дребезжащим от озноба голосом вымолвил он и умолк.

Собрав свою одежду, брошенную на канаты, Эдвард велел парнишке подниматься и повел его по крутому подъему через кустарниковые заросли к месту своего привала. Денис, сгорбившись, все еще дрожал, зубы выбивали барабанную дробь, с рубахи и шортов стекала вода.

— Скидай с себя все барахло, — скомандовал Эдвард, когда они добрались до затухающего костра: от него осталась только кучка багровых углей. — Сейчас я тебя сушить буду.

Пока мальчишка раздевался, он прошелся по лесу, вернулся с длинными жердями, воткнул их в землю и развесил на них мокрые рубашку, шорты, сандалии. Потом собрал разбросанный вокруг валежник, бросил его в костер и, подождав, пока тот разгорится, велел парнишке поудобнее прилечь поближе к огню.

— Из местных? — спросил Эдвард, когда мальчик окончательно обмяк и пришел в себя.

Несколько секунд Денис молча и изучающе, даже с некоторой долей подозрения, разглядывал своего спасителя. Потом бросил на него удивленный взгляд.

— А вы, собственно, кто такой?

— Звать меня Эдвардом — последовал подчеркнуто дружелюбный ответ. — Можешь обращаться ко мне по имени. Договорились? — Денис кивнул в знак согласия. — А родом я отсюда, из Петровска.

— Отсюда? — на мальчишеские глаза наползли настороженность и недоумение. — Если из Петровска, то скажи, почему я тебя ни разу не видел?

— Потому что меня здесь долго не было — целых двадцать лет, так что ты никак не мог ни видеть, ни знать меня. — Эдвард склонился над мальчиком, взял его руку в свою ладонь. — Только не пугайся… В колонии я коротал этот срок. Так уж получилось…

Наступила гнетущая душу пауза. Эдвард тщетно пытался найти тему для продолжения разговора: чистосердечное признание и тяжелые воспоминания о встрече с отцом вытеснили все его мысли. Поэтому он спросил наобум:

— Тебя небось дома заждались?

Денис, разморенный теплом от костра, зевнул и протянул ноги к горящим дровам.

— Мама сейчас на работе, приходит она поздно. Кроме нее ждать меня некому.

— А как ты очутился на мосту?

— С утра пошел в тамошний лес по грибы.

— И где они?

Мальчик растерянно посмотрел на собеседника.

— Как где? Вместе с корзиной ухнули в реку. Вода накрыла их, и если бы не ты, то и меня она не пощадила. — Денис с чувством благодарности посмотрел на своего спасителя.

— Значит, плакали твои грибочки?

— Ага.

Эдвард достал сигарету и закурил, не отрывая взгляда от мальчика. По виду парнишке, прикинул он, лет тринадцать- четырнадцать. Школьник. Худому лицу, на котором выделялись кроткие и добрые глаза, присущ красновато-смуглый оттенок; слегка вьющиеся белокурые волосы выгоревшие, а значит, заключил он, большую часть своих каникул проводит на открытом воздухе.

— Будешь жить в Петровске? — выдержав паузу, поинтересовался Денис.

— Не знаю. Пока у меня нет ни денег, ни работы, ни постоянного пристанища, а значит и будущее мое в тумане.

— А что ты делал здесь, на Волчьих холмах?

Эдвард не сводил с парнишки глаз, обдумывая как бы получше выразить то, что может заинтересовать его.

— Вообще-то я с детства любил этот лес. Он давал мне и кров, и пищу, и моральное успокоение. Это чувство я пронес через многие годы. Любил часами сидеть и смотреть, как разгорается в лесу огонь, особенно ночью, как гнездятся птицы, любил, укрывшись в своем чуме, наблюдать, как хлещет дождь по листве и стелится по траве.

— Укрывшись в чуме? — в ярких васильковых глазах мальчика вспыхнули искорки любопытства.

— Да, в чуме. Без надежного укрытия в лесу трудно выжить. Это роботы не нуждаются в убежищах, им нипочем снег, ливень, град, жара, а человек всегда испытывает потребность в надежном очаге, уюте, даже если его укрывает лес. Я соорудил чум здесь, где мы с тобой расположились у костра. Чум, пожалуй, самое яркое воспоминание о моих прежних, юных годах.

Эдвард поднялся, снова прошелся меж деревьями, собрал дровишки, те, что поувесистее и посуше, принес целую охапку и вывалил в костер.

— Даже несмотря на жару, костер всегда кстати, если ты обитаешь на приволье, — заметил он, глядя на заполыхавшие дрова. — С ним веселее, уютнее, спокойнее. Так уж повелось со стародавних времен. На нем люди готовили пищу, при нем можно согреться, высушиться, подремать, не боясь опасного лесного зверя.

— А в чуме ты был наедине с самим собой? — Денису явно понравился разговор о лесном убежище.

— Не совсем — ответил Эдвард, удобнее усаживаясь около огня. Меня здесь стерегла преданная псина по кличке Сильва. Всюду, куда бы я не шел, она сопровождала меня. Собака была моей единственной собеседницей. Пристрелили ее охотники. — Он на время умолк и, чтобы подогреть интерес мальчугана к начатому разговору, сказал: — Теперь придется вместо чума состряпать тут жилище посолиднее — что-то вроде хижины. В колонии я читал книги о путешественниках — они частенько строили такие временные стоянки в самой гуще леса.

Глаза мальчика продолжали сверкать любопытством.

— Можно я буду помогать тебе строить хижину?

Теперь Эдварда не покидало чувство, что мальчик желает полностью довериться ему, а значит не сомневается в его благонадежности.

— Если составишь мне компанию, то работа пойдет куда веселее, —

Денис одобрительно закивал головой, мечтательная улыбка не покидала его уста, и он звенящим от возбуждения голосом воскликнул:

— Вот будет здорово! Своя хижина… А чем я могу тебе помочь?

— Пока ничем. Вот когда приступим, потребуются лопата, пила, топор, молоток и прочее — голыми руками хижину не сколотить. Думаю, ты поможешь все это достать.

За разговором они провели не один час. Эдвард разоткровенничался и угощал Дениса длинной вереницей воспоминаний о своей лесной жизни. Мальчик слушал с восхищением. При этом Эдвард ничем не выдавал своего скверного настроения, навеянного посещением отца, который незримо продолжал присутствовать в его мыслях, словно порождение кошмара. Денис же был окрылен этой случайной встречей, потому что еще день назад не знал, чем заполнить школьные каникулы. Теперь, он был уверен, будет куда направить свою неуемную энергию.

Над ними медленно сгущались сумерки. Природа охотно принимала в свои владения вечернюю зарю: огромный ярко-огненный шар клонился к западу.

— Теперь одевайся и марш домой, — нарочито повелительным тоном скомандовал Эдвард. Он подошел к торчащим из земли жердям, потрогал развешанную на них одежду. — Твои шмотки совсем высохли, пока мы болтали. Вероятно, мама уже вернулась с работы и заждалась тебя.

— А ты не проводишь меня? — немного подумав, спросил Денис. — Я мог бы уже сейчас передать тебе кое-что из инструментов.

Эдвард согласно кивнул. Он подождал, пока Денис облачится, и они, выбравшись на тропинку, медленно зашагали по склону.

Дорогой разговорились.

— Вы с мамой одни живете?

— Да. Правда, к маме зачастил дядя Феликс.

— Дядя Феликс? — насторожился Эдвард. — Какой он из себя?

— Красивый, смелый, у него много денег… Но я не люблю его. Папа говорил, что он изнутри весь гнилой, потому что совершенно глух к состраданию и боли других.

— Почему ты говоришь о папе в прошедшем времени?

— Он утонул в Меренке… Так твердят все — и мама, и следователи… Все-все, кто его знал. Но они глубоко заблуждаются: это дядя Феликс утопил его, чтобы завладеть автобусом и стать его хозяином.

— У них был автобус?

— Да. Один на двоих.

Они вскоре свернули с пригорка на обочину широкой грунтовой дороги, где идти было легче. Мимо изредка проносились машины, подпрыгивая на ухабах и выбоинах. Прошагав еще метров двести, они очутились перед утопающей в зелени низкой оградой из шиповника и боярышника. За коваными воротами с узорчатой решеткой виднелся добротный одноэтажный белокаменный дом с длинным балконом, обнесенным железными перилами. К нему от самых ворот тянулась мощенная красным кирпичом дорожка, обсаженная с обеих сторон кустами всевозможных ярких цветов. Чуть в стороне, скособочившись, стояла приземленная деревянная постройка, видно служащая сараем.

— Здесь я живу, — со сдержанной гордостью произнес Денис. — Может зайдешь?

— Зайду, но только не сегодня. А сейчас давай тащи сюда пилу и топор. Постараюсь кое-что заготовить для нашей будущей хижины.

Когда Денис вынес инвентарь, Эдвард, поблагодарив его, не спеша двинулся в сторону леса. Он обернулся и, увидев, что мальчик смотрит ему вслед, улыбаясь ясными и откровенными глазами, помахал ему рукой и бодрой походкой двинулся прочь.

3

В пятницу, когда рабочий день клонился к закату, начальник районного следственного управления Семен Русланович Назаренко обнаружил на своем письменном столе среди прочих бумаг нераспечатанное письмо. Вскрыв его и внимательно изучив, он по селектору вызвал к себе секретаршу.

— Катерина, когда поступило это письмо? — он, словно веером, помахал конвертом, когда в дверях возникла приятной наружности девушка с большими серыми глазами.

— Сегодня утром.

— Так-так, значит свежее. — Поразмыслив, шеф поинтересовался:

— Александр

Захарович еще у себя?

— Кажется собирается домой.

— Зови его ко мне.

Капитан Суздальцев не заставил себя долго ждать. Несмотря на седую шевелюру и свои почтенные года, а ему как-никак перевалило за шестьдесят, он был сложен как тяжелоатлет. Темноголубые глаза казались ленивыми и мягкими. В отличие от многих сыщиков, чопорных и хмурых, лицо его всегда лучилось приветливой улыбкой. Сослуживцы ценили и почитали его, а преступники побаивались. Он обладал еще не менее важным преимуществом перед своими коллегами, а именно способностью ясно излагать свои мысли и располагать факты и версии в строгой логической последовательности.

— Присаживайся, Захарыч, — начальник указал на стул рядом с журнальным столиком. Сам же достал из сейфа непочатую бутылку коньяка, рюмочки, несколько бутербродов с ветчиной и, выложив все это на стол, сел напротив. — Неделька была тяжелая, надо бы пар выпустить. Как ты на это смотришь?

— Как на жизненную потребность, — улыбнулся Александр Захарович и опустился на стул.

Назаренко уважал Суздальцева за высокий профессионализм, смекалку, чутье сыщика отменной закваски: от него ничего не могло укрыться — ни заговоры, ни убийцы, ни воры. Впрочем, их отношения складывались не так уж безоблачно. Они вместе начинали службу, вместе расследовали несколько громких преступлений, но, будучи более гибким, чем его напарник, Назаренко значительно быстрее взбирался по служебной лесенке.

Пропустив по рюмочке, Семен Русланович поделился своими соображениями.

— Как ты смотришь, Захарыч, если я возьму и предложу тебе на месяц махнуть в Петровск? Отдохнешь, брата навестишь, вдоволь порыбачишь на Меренке, ну и заодно отчет привезешь о криминогенной обстановке в поселке. Там почти год возглавляет подведомственный нам участок Иван Кузьмич Липатов. Он сменил на этой должности Оскара Петровича Филимонова, которого погнали с работы за превышение своих полномочий. Надо бы изнутри разведать тамошние дела и дать им объективную оценку. Что- то мне не нравятся ежеквартальные отчеты оттуда — уж больно гладкие. — Назаренко бросил на своего коллегу вопросительный взгляд: — Как тебе мое предложение?

— Заманчивое, — Суздальцев не скрывал своего согласия. — Давненько я не бывал в Петровске, а ведь там прошли мои детство и юность, там я постигал смысл жизни, там же начинал свою работу следователя и распутывал всякие житейские хитросплетения.

— Вот и хорошо. Закругляйся с незавершенными делами или передай их кому-нибудь, бери одну из патрульных машин и выезжай прямо на следующей неделе. — Вспомнив о письме, добавил: — Кстати, о твоих старых делах. Получено официальное письмо из зоны — насчет Эдварда Ремовича Веригина. Кажется, ты вел это дело?

— Было такое, — кивнул Александр Захарович. — С тех пор минуло целых двадцать лет. А что?

— Отсидел свое, возвращается. Из письма следует, что последние три года отбывал он в клинике для душевнобольных, где проходил принудительное лечение. Клиника эта, сам знаешь, ничем не лучше колонии — тоже с высоким забором

Суздальцев нахмурился.

— Какого характера психическое расстройство?

— У него иллюзорно-искаженная реакция на события и ярко выраженная мания преследования. Так сказано в письме. Видения приходят к нему не только во сне, но и наяву. Они его мучают особенно с наступлением темноты и могут спровоцировать паническое настроение, а оно в свою очередь способно привести к безумию и одержимости. Но никаких симптомов шизофрении. Рассуждает здраво и умно. Так вот… Начальник колонии убедительно просит нас принять деятельное участие в его судьбе, по возможности трудоустроить, словом, взять опеку над ним, чтобы парень не затерялся в этой жизни. — Назаренко взял со стола конверт и протянул его Суз- дальцеву. — Возьми, может пригодиться. В колонии, между прочим, Эдвард в совершенстве овладел специальностью телевизионного техника. А такие мастера без работы не сидят. Ты, Захарыч, хорошо помнишь это дело?

— Даже очень. Тогда я в Петровске работал в отделе по расследованию убийств и возглавлял это дело.

— Это правда, что Эдвард Веригин сидел за двойное убийство?

Суздальцев снова нахмурился, его брови невольно сдвинулись в густую линию.

— Это дело, Семен, долго не давало мне покоя. Я по сей день продолжаю думать, что парень взял на себя чужую вину. И тому есть логическое объяснение.

Вот как! Почему?

— Думаю, от безысходности своего положения он сам отправил себя на нары.

— Можно подробнее? — подогретый любопытством и выпитым, шеф снова разлил в стопки коньяк и, когда они залпом выпили, коротко сказал: — Слушаю.

Тогда у меня так и чесались руки засадить… Нет, не Эдварда, а его отца Рема Павловича, для которого, как я позднее понял, творить зло — притягательное и исключительно выгодное занятие. Именно таких ублюдков, как он, следует гноить в тюрягах, чтобы они не калечили души других. Парнишка Эд фактически рос на моих глазах — я тогда жил напротив их дома, рядом с моей бывшей учительницей математики Стефанидой Евсеевной Садковой. Как ей, так и мне была известна вся подноготная семьи Веригиных. Ты не поверишь, Семен, но этот душегуб Рем подрабатывал себе на жизнь… Как бы это тебе сказать… сутенерствовал… Он стал сутенером собственной жены Глории. Рем спаивал ее, вводил в руку наркотики и подкладывал за солидные бабки под заезжих мужиков. Надоумил его на это молодой и нахрапистый парнишка по имени Феликс. Когда Рем решил избавиться от Глории, тот ему посоветовал: “Зачем гнать от себя бабу. Она достаточно смазлива, еще в соках, а значит может приносить неплохие барыши. И это даже очень хорошо, что ты постоянно держишь ее под мухой…” Идея пришлась по душе Рему, и он зачастил на железнодорожную станцию, откуда приводил мужиков, бесцеремонно подкладывал под них свою Глорию… Мерзопакостный тип.

— А Эдвард? — живо поинтересовался Назаренко. — А Эдвард где был в это время, и как он воспринимал эту кошмарную оргию?

— Думаю, он прекрасно знал о проделках отца. Бедный Эдвард! Он был зачат в пылу угарного опьянения своих родителей и, еще находясь в утробе материнской, подвергался внешнему насилию: даже беременную Глорию заставлял Рем пьянствовать, колоться, склонял ее к самым тесным интимным связям с чужими мужиками. Это продолжалось и после рождения Эдварда. В результате — биологический брак. Парнишка был внешне уродлив: большая и круглая голова держалась на худых, почти высохших плечах, за что кто-то из отцовского окружения окрестил его “Головастиком”. Он часто болел, его всегда сторонились сверстники, поэтому рос молчаливым, замкнутым, умственно отсталым — думаю, не умел ни читать, ни писать. Чтобы мальчишка не попадался на глаза заезжих мужиков, его на ночь выталкивали из дома, как выгоняют чужого кота, и тот скитался и ночевал где придется, чаще всего в лесу, на Волчьих холмах, где Эдвард соорудил себе что-то вроде чума. Лучшего места для уединения от семейных дрязг он придумать не мог. Родителей вовсе не волновало, где слоняется их сын, чем питается. И тот все более замыкался в себе, убегал в свое лесное жилище, которое, фактически, служило ему домом.

Слушая рассказ Суздальцева, Назаренко время от времени перебивал его вопросами, цокал языком и теребил в руке какую- то безделушку в знак озабоченности.

— Страшную картину нарисовал ты, Захарыч. Неужели для отца так безразлична была жизнь сына?

— Вот почему я и называю его ублюдком и душегубом. Он бы и глазом не моргнул, если бы Эдвард помер с голода, как крыса в мышеловке. А между прочим, строил из себя праведника, в местную церковь похаживал, причащался, стоял с понурой головой у алтаря, ставил свечку… Эх, Семен, корю себя за то, что молча взирал на все это. Тогда я только приступил к работе следователя, была масса своих проблем… Так и рос Эдвард, часто видел, как мать переходит из рук одного мужчины к другому, из одой кровати в другую. И если в эти минуты он попадался на глаза отцу, тот хватал мальчишку за шкирку и, матюкаясь, вышвыривал из дома. Когда парню стукнуло шестнадцать, он иначе стал осмысливать происходящее. Конечно, он по-своему жалел мать, понимал, что она стала жертвой отцовского коварства, его алчности, что это Рем, одержимый лишь одним желанием — исполнять собственные прихоти, разрушил ее жизнь алкоголем и наркотиками. В нем зрела злость, ярость, но он ничего не мог изменить, так как боялся отца, не смел ему ни в чем перечить. В то же время он видел, что иной жизнью живут его сверстники, что они ухожены, обласканы заботой, одеты, обуты, а он постоянно ходил в залатанных штанах и донашивал потрепанные отцовские башмаки.

Суздальцев криво усмехнулся и умолк.

— Что было дальше? — начальник с нескрываемой заинтересованностью посмотрел на собеседника.

— В один прекрасный день Рем Павлович появился у меня на участке и сообщил, что его сын застукал свою мать с любовником и в порыве ярости зарезал обоих. Так и сказал — в порыве ярости. И потребовал засадить его как социально опасного преступника. Интуиция подсказывала мне, что отец валит с больной головы на здоровую. Я, конечно, арестовал Эдварда: на кинжале, которым зарезаны жертвы, были его отпечатки пальцев. И все-таки сомнения не покидали меня — ведь кинжал могли подбросить. Но странное дело: Эдвард на допросе даже не пытался защищаться. Пришлось закрыть дело — шестнадцатилетний парень был осужден на двадцать лет и этапирован в колонию строгого режима.

Семен Русланович постучал пальцем по суконной обивке журнального столика, потом снова наполнил стопки.

— Давай махнем, — предложил он, и они мигом проглотили искристо-коричневый напиток. — Не понимаю только одного: почему тебя по прошествии двадцати лет мучают

— Просто я сейчас иначе смотрю на это дело, — заметил Суздальцев, вздыхая. — Если даже Эдвард действительно в порыве глубокой депрессии и ярости решился на убийство, я бы не судил таких, как он. В нем до поры до времени зрел вулкан гнева, и по законам природы он когда-то должен был проявить свой разрушительный нрав. Хотя, конечно, после сиюминутного неистовства больно приземляться.

— Ты, Захарыч, действовал так, как предписано уголовным кодексом, и упрекать себя не стоит.

— Если бы моя воля, — убежденно изрек Суздальцев, — я бы в наш уголовный кодекс внес пункт, оправдывающий таких, как Эдвард. Его сызмальства морально изничтожал отец. Он лишал его элементарного, превратил его в мишень для издевательства. За это, к великому сожалению, у нас никто не отвечает — ни общество, ни власть, ни свод уголовных законов. Ведь, по сути, подобное преступление — протест против среды обитания, против нашего правосудия, против тех, кто уродует жизнь несовершеннолетних. Взяв на себя роль мстителя, он в одиночку вступил в борьбу с теми, кто не мог его защитить. И тогда… Тогда даже набожный человек начинает отвергать библейские истины.

— Надеюсь, ты прав, — кивнул Назаренко, явно разделяя суждения своего коллеги. — К сожалению, наш мир с точки зрения закона и морали несовершенен, справедливости в нем еще маловато. Думаю, тебе стоит встретиться с Эдвардом и, если это будет необходимо, повлиять на его дальнейшую судьбу.

— Только после подробного, спокойного разговора с ним я буду способен понять, смогу ли чем-либо помочь несчастному.

4

Было около пяти вечера. Над поселком все еще висело липкое, плотное марево, и солнце продолжало жарить. Эдвард остановился у кованых ворот, протер ладонью вспотевшее лицо, прильнул к зеленой изгороди и, сунув два пальца в рот, свистнул. Потом — еще, еще, еще… Дверь в доме наконец открылась, оттуда высунулась белокурая голова Дениса.

— Эдвард! — увидев за изгородью своего спасителя, мальчик в приветственном жесте вскинул руку и стремглав бросился к нему.

— Пришел, как обещал, — Эдвард слегка прижал к себе Дениса.

— А я думал, что больше не увижу тебя. Мол, сошлись, разговорились и разошлись! — в порыве восторга воскликнул парнишка. — Если бы только знал! Все это время я только и делал, что думал о нашей будущей хижине. Ты еще не передумал?

— Слов на ветер я не бросаю.

— Значит, наш уговор в силе?

— Конечно. Ты сейчас чем думаешь заняться?

— Надо зайти к маме на работу. Она только что звонила, сказала, что забыла дома ключи от своего кабинета. Составишь мне компанию? — Видя, что Эдвард замялся, пояснил: — Это недалеко, на набережной, там мама в продовольственном магазине заведует отделом.

Эдвард согласно кивнул, и они медленно побрели к набережной. Денис всю дорогу только и говорил о хижине, о том, как им вдвоем будет раздольно в лесу, имея там надежное убежище.

Покупателей в этот час пик в магазине было много. Среди пестрой публики Денис увидел свою маму: у кассовых автоматов она о чем-то бойко беседовала с завмагом.

— Смотри, вон моя мама Милена, — он дернул друга за рукав. — Милена Кимовна. Рядом с ней завмаг Игорь Николаевич. Я только передам ключи и вернусь.

Стоя у входа в магазин, Эдвард оглядывал Милену — красивую женщину бальзаковского возраста: стройную, белокурую, с изящной прямой осанкой, пышной грудью и высокопоставленной талией. Она была в темно-синих брючках, лиловой хлопчатобумажной кофте, глаза прикрывали дымчатые очки.

— С кем ты притащился ко мне? — строго спросила мама, когда Денис приблизился к ней и передал ключи. Она с подчеркнутым пренебрежением посмотрела на стоящего в дверях неказистого мужчину с бомжовой внешностью. — Позор какой-то! Кто он?

— Мой новый друг, — со сдержанным достоинством ответил сын.

Мать выдержала немую паузу, выжидательно глядя на Дениса, потом всплеснула руками:

— Друг? Только этого мне не хватало. — Она повернулась лицом к завмагу. — Как вам это нравится, Игорь Николаевич?

— Сказать откровенно?

— Конечно.

— Это, Милена Кимовна, тот самый мерзкий тип, о котором сейчас только и говорят в поселке. Не позволяйте сыну даже приближаться к нему.

— Вы пугаете меня, Игорь Николаевич, — она не скрывала своего волнения. — Вы что-то знаете об этом странном человеке?

— Люди говорят, что он отсидел в колонии двадцать лет за двойное убийство, кажется, помешался там и досиживал срок в психушке. — Игорь Николаевич перевел взгляд на Дениса и покачал головой: — Ты больше никого не мог выбрать себе в друзья? — И снова обратился к Милене: — Вам не кажется странным, что одинокий мужчина с бомжовой наружностью, только что вышедший из тюрьмы, заинтересовался вашим сыном?

Денис внимательно следил за тем, как отреагирует на эти слова мама и, встретив на себе все тот же суровый взгляд, взял ее за локоть и отвел в сторону. Некоторое время они о чем-то бойко говорили и спорили. И тут Денис, обернувшись, обнаружил, что

Эдвард исчез.

Мальчишка пулей вылетел из магазина, догнал Эдварда на подступе к набережной и, видя, что тот совсем сник духом, стал умолять его не принимать всерьез враждебные взгляды в свой адрес. При этом Денис не скрывал, что успел проникнуться к нему уважением.

Вскоре к ним присоединилась Милена. В руках она держала авоську с продуктами.

— Мне сын все рассказал, поэтому я вас так просто не отпущу, — слова ее прозвучали то ли как просьба, то ли как приказ. — Пойдемте к нам, я вас хорошенько покормлю. Здесь у меня, — она качнула в руке авоську, — свежий говяжий фарш и замесенное тесто. Получатся превосходные пироги с мясом и зеленью.

— Давай, Эд, не раздумывай, — Денис схватил его за руку, видя, что тот колеблется. — Пошли к нам.

Он собрался возразить, но Милена решительно подняла руку:

— Нет, нет, решено!

Эдвард вспомнил, что почти двое суток толком ничего не ел, оттого чувствовал спазм в желудке, и напоминание о пирогах прибавило ему уверенности.

Они двинулись вдоль набережной по покрытой гравием аллее. Легкий бриз шевелил ветви огромных олеандров, высаженных по обеим сторонам пешеходной дорожки. Их мощные розовые и белые самоцветы благоухали утонченным ароматом. Сквозь смог смутной линией вырисовывался противоположный берег Мерен- ки. Раньше, насколько помнит Эдвард, здесь был дикий пляж, теперь же на прибрежье выросла тополиная аллея — кроны деревьев, сплетаясь, образовывали тенистую арку.

Они шли рядом, и время от времени Эдвард ловил на себе беглый испытывающий взгляд Милены. Будто спохватившись, она изобразила приятную улыбку и первой прервала молчание.

— Считаю себя вашей должницей, — сказала она со значением, глядя на идущих чуть впереди плечом к плечу Дениса и Эдварда. — Если

Эдвард пожал плечами.

— На моем месте так поступил бы каждый.

— Не знаю, не знаю… Прыгнуть с высокого моста, рискуя разбиться… Вы подарили Денису жизнь… Скажите, Эдвард, вы родом из нашего поселка?

— Родился и вырос здесь, — вполголоса ответил он.

— Значит, у вас здесь должны быть родные?

— Только отец. Но он не пожелал принять меня в свой дом.

Замедлив шаг, они остановились. Она сняла дымчатые очки, и Эдвард увидел, как в ее ярких васильковых глазах, точь-в-точь как у Дениса, отразилось негодование.

— Как так! — она смотрела на него с внезапно вспыхнувшим интересом, смешанным с осторожностью. — Родной отец отвергает собственного сына! Кто он?

— Рем Павлович Веригин.

— Ваш отец? — она, удивившись, нахмурила брови. — Иногда заходит в наш магазин. Очень скрытный, почти недоступный. Подумать только — не принять своего сына! И как вы собираетесь жить дальше?

Эдвард снова пожал плечами, но промолчал.

— Я вас прекрасно понимаю. Положение ваше незавидное, но не безнадежное… А мы вот с сыном живем одни с тех пор, как мой муж утонул в Меренке.

— Не утонул, — набычившись, возразил Денис. — Все это дядя Феликс — он утопил моего папу.

Милена всплеснула руками.

— Сколько можно без конца твердить одно и то же! — в сердцах вырвалось у нее. И глянула на Эдварда. — Это у него от неуемной фантазии. — И пояснила: — Мой Глеб со своим другом Феликсом имели автобус и занимались частным извозом. Дружили, не раз выходили на нашей лодке ловить рыбу. В тот роковой день был сильный паводок и течением перевернуло лодку. Глеб утонул, а Феликсу удалось выбраться на берег. С тех пор прошло около года, и все это время Денис неустанно твердит, что гибель Глеба — дело рук его друга. Но это не так. Даже из следственных протоколов следует, что это несчастный случай. После этой нелепой трагедии Феликс стал часто навещать нас, и каждый его визит приводит моего сына в смятение.

— Это он… Это он утопил моего папу, — продолжал стоять на своем Денис, и Эдвард заметил, что глаза мальчика наполнились слезами. — Это он… Этот негодяй!

Они двинулись дальше по набережной, каждый поглощенный своими мыслями.

Дениса явно томила обида и ревность.

После гибели отца его мать ни с кем не встречалась, наслаждаясь отсутствием особых житейских сложностей. Но спустя год в жизнь семьи ворвался Феликс. Под предлогом опекунства над сыном своего закадычного друга он зачастил в дом Ганеевых, и его отношения с Миленой вскоре стали более чем доверительными: в ней заиграли гормоны и возбудили желание. Денис воспринял это как предательство перед памятью отца, которого безумно любил, и как мог отстаивал свою честь и честь своей семьи.

Наконец они остановились возле низкой зеленой ограды, за которой просматривался белокаменный дом.

Милена отворила дверцу в воротах и, пропустив вперед Эдварда и Дениса, повела их в дом.

Она усадила гостя в кресло, а сама заспешила в спальню. Она торопливо выскользнула из кофты, облачилась в легкий домашний светло-бордовый халат, и когда вновь появилась в гостиной, выглядела все также привлекательно.

— Я сейчас вас покормлю, — сказала она с улыбкой и исчезла в кухне.

Уютом и теплом повеяла на Эдварда домашняя обстановка, однако в сознании неумолимо пульсировала угрюмая мысль: почему столь быстро разнеслась по поселку весть о возвращении после двадцатилетнего заключения опасного преступника? Он, как никто другой, прекрасно знал, что дурная весть, если даже она ложная, способна будоражить умы и сердца людей. Кто за этим стоит? Отец?

А почему бы и нет? Он мог стать распространителем клеветы, так как в его интересах изжить сына из поселка, чтобы ничто и никогда не осложняло его жизнь.

Наконец Милена вернулась с подносом и выставила на стол пироги и кофе. Они втроем молча принялись за еду. Воцарившуюся тишину первым нарушил Эдвард:

— Странно… Вы, Милена Кимовна, с такой легкостью уделяете внимание мне, бывшему зеку?

— Я не желаю вдаваться в подробности, — она с сочувствием посмотрела на него. — Прошлое осталось в прошлом, вы начинаете новую жизнь, и я искренне желаю, чтобы вы обрели счастье. Знаю, что без помощи ближних этого добиться будет непросто, но я чувствую, что у вас доброе сердце. Иначе бы мой Денис не притянулся к человеку, вернувшемуся из тюрьмы.

Легкая улыбка осветила лицо гостя.

— Спасибо за добрые слова, мне никогда не приходилось их слышать. — Допив кофе, он поставил чашку на стол, поднялся, искренне поблагодарил хозяйку за угощение. — Ну, мне пора.

— Куда вы? — Милена схватила его за локоть. — Вы же сказали, что отец вас не принял, а значит вам некуда спешить. Неужели думаете, что я могу быть такой бессердечной к человеку, который спас моего сына?

— Правильно, мама, не отпускай его, — с мольбой и надеждой в голосе защебетал Денис. — У нас вполне достаточно места на троих.

Милена на какое-то время впала в раздумье и наконец на свой страх и риск сказала:

— Сделаем вот что… — Ее голос на последнем слове замер в странном недоумении. Почти с минуту длилось молчание, чувствовалось, что в ней зреет решение. — Следуйте за мной.

Милена вышла из дома и повела Эдварда через двор к приземистому строению с зарешеченными окнами. За ними последовал Денис. Она вытащила из халата ключ, открыла входную дверь и отступила в сторону.

— Входите.

Они очутились в темном узком коридоре, проходившим через центр сарая, и в нос сразу ударил запах нежилого помещения — пыльного и сырого. На стенах, покрытых пятнами плесени, висела всякая всячина, маленькие окна забиты тряпьем, под ногами путались кучи мусора, отчего здесь и держался затхлый запах.

— Пусть хлам вас не смущает, — она откинула ногой кучу барахла. — Сарай есть сарай. Сейчас я вам покажу небольшую комнатку, где вы могли бы временно жить, пока не подвернется что- то получше.

Против воли у Эдварда вырвался вздох, на какое-то время его глаза заволокло туманом. Он опять увидел узкие решетчатые окна за серыми стенами колонии, узкие коридоры, по которым его гнали надсмотрщики, с дрожью вспомнил тюремную камеру, где его частенько преследовали приступы клаустрофобии — наглухо замкнутое пространство удручающе действовало на его психику, и он впадал в галлюцинацию.

Милена открыла дверь в комнату и посторонилась, давая Эдварду право первым войти в нее. В лицо снова повеяло сырым воздухом, который, казалось, вгрызался в кости. Все здесь было покрыто толстым

Милена приблизилась, провела указательным пальцем по решетке.

— Если согласны, то вам придется прибраться и устраиваться. Правда, комната сырая, но сырость можно прогнать. Мой Глеб когда-то выложил здесь камин и всегда имел в запасе дрова — их найдете в подсобке. Все, что здесь видите, им сколочено и обставлено. Когда родился Денис, мой муж все чаще стал здесь уединяться — мальчик был слишком криклив, вот и забирался он сюда на ночевку. — Она умолкла и вопросительно глянула на гостя. — Ну как, вас устроит эта комната?

— Выбирать не приходится, — Эдвард старался не выдавать своего замешательства. Он краешком глаз посмотрел на Дениса и, встретив в его взгляде сочувствие и одобрение, кивнул: — Нормальная комната.

— Тогда устраивайтесь, — предложила Милена и удалилась, оставив Эдварда наедине с Денисом.

— Не забывай о нашем тайном уговоре, — напомнил мальчик.

— Ты насчет хижины?

— Да.

Эдвард опустился на софу. Пружины под ним недовольно взвизгнули, подняв в воздух маленькое облачко пыли.

— Приступим через пару дней. За это время я наведу порядок в сарае — уж больно он запущен. И комнату приберу — ведь жить в ней.

— А когда поставим хижину, переселимся туда? — спросил мальчик, не в силах сдержать любопытство.

— А что скажет мама?

— Я предупрежу ее.

Не предупредишь, а возьмешь разрешение.

Как только Эдвард остался один, он зажег сигарету и, покуривая, принялся ходить взад и вперед по скрипящей дряхлыми половицами комнатке, пытаясь разобраться в своих первых впечатлениях от встречи с поселком и семьей Ганеевых. В мозгу по- прежнему царил хаос, и единственным рельефным образом возникал и маячил в сознании белокурый Денис, чье внезапное вторжение в его жизнь удивляло и радовало.

И все-таки будущее уже смотрелось не так мрачно, как день назад.

5

Дурные вести, словно раковые клетки, распространяются с невероятной быстротой, и ты хоть ори во все горло на свет божий, отчаянно доказывай, что они надуманы, мерзки и мстительны, все равно тебе уже никто не поверит. Не прошло и трех дней, как слухи приняли угрожающий характер и побуждали Эдварда в замешательстве скрываться от укоризненных взоров на задних улицах поселка, вместо того, чтобы свободно и независимо гулять в людской среде. Для обитателей этого небольшого поселения, казалось, все насущные житейские проблемы сместились в сторону, уступив дорогу единственной: опасный маньяк, отбыв срок в колонии за двойное убийство, вернулся в Петровск. Весть эта обрастала все новыми и новыми домыслами и кривотолками. Даже поговаривали, что он, как лютый и неуправляемый хищник, скрывается на Волчьих холмах и оттуда совершает дерзкие набеги на граждан.

Люди, которыми овладевал страх, безрассудно расточали сплетни в автобусах, очередях, при встрече со знакомыми, в разговорах по телефону, а иные из боязни стать пораженной мишенью для новоявленного маньяка вносили существенные коррективы в распорядок своей будничной серой жизни: перед сном они наглухо запирали на ночь все двери и ставни.

А что Эдвард? Он тщетно блуждал по маленьким пыльным улочкам, заглядывая во всевозможные фирмы и мастерские, даже напрашивался грузчиком на железнодорожной станции, но нигде с ним не хотели разговаривать насчет работы, и он всякий раз возвращался ни с чем в свою сарайную комнатенку или на Волчьи холмы. Он ничего не знал о существующих многочисленных преградах, выставленных человечеством между собой и Творцом, но прекрасно усвоил старую истину: две духовные силы управляют миром — Любовь и Ненависть, и их непрерывное единоборство создает общий беспорядок. “Для вас у нас ничего нет, — категорично заявили ему в телемастерской и, как в издевку, добавили: — Приходите через год”. И сказавший эти слова начальник мастерской Агафон Жмакин облегченно вздохнул, когда Эдвард ушел. Ушел с ощущением своей беспомощности перед реальным миром: поселок как-то сразу внес его в свой черный список.

И все-таки ему было разрешено смотреть на мир через незарешеченные окна. И все-таки это была свобода! Слово это звучало в висках, отдаваясь эхом в ушах, оборачивалось неопределенностью и непредсказуемостью.

С очередной попытки найти хоть какую-нибудь работенку он вернулся разбитым, заперся в сарайной комнате, растопил камин, чтобы прогнать сырость, заправил софу чистым постельным бельем, выделенным ему Миленой, прилег, уткнувшись носом в подушку. И тут почувствовал такую страшную усталость, что лежал не шелохнувшись. Непривычная обстановка комнатки, зажатой узкими коридорами, обретенная свобода и первые впечатления о ней — все это будоражило сознание и мешало заснуть.

Он утешал себя мыслью: в колонии его чувства не притупились, не ожесточились, и живое подтверждение тому — искренняя привязанность к Денису. И почему-то вспомнил Эдвард добродушного и проницательного Учителя, познавшего мир грез, — своего таинственного сокамерника. Это был глубокий старец, в облике которого сочетались строгая святость и доверчивость ребенка, а его улыбка с самого начала обещала дружбу. Ни у кого Эдвард не видел таких проницательно-выразительных ярко- зеленых глаз. С ним он погружался в тайны мироздания, ему он был обязан своими некоторыми знаниями о загадочных силах природы. Искренняя вера Учителя в Бога помогала старцу жить и сохранять крепость духа. Но при этом он с лютой ненавистью относился ко всякого рода посредникам между людьми и Всевышним, считая их самозванцами.

Так он долго лежал с думой о своем Учителе, пока сон не забрал его в свою таинственную темницу.

Причудилось Эдварду, как перед ним медленно опускается, заволакивая все вокруг, черная мгла, и в ней замаячило странное, но вполне осязаемое зрением существо с лицом, испещренном глубокими морщинами. На нем — белая мантия, волосы и борода тоже белые, в руке жезл, тоже белый. Он взметнул кверху жезл и случилось чудо: что-то яркое сверкнуло, мглу охватило голубое пламя, из него зазмеились стебли, корни и погнались за ним. Свирепо шипя, преследователи нагнали его, угрожающе сомкнулись, как бы препятствуя продвижению, потом бросились на Эдварда, загнали его в свои цепкие объятия, будто в гигантскую паутину. Словно беспомощная мошка, он забарахтался в ней, отчаянно пытаясь вырваться из оков. И по мере того, как Эдвард трепыхался, он все более запутывался в западне и чувствовал, что силы вот-вот покинут его. Вокруг клубились ядовитые золотистые пары. Паника, острый леденящий страх, как удар ножа, приводили его в беспомощное отчаяние перед грозной, нависшей над ним силой.

Неожиданно сзади, из-за кустов, бесшумно поднялась, разрастаясь, гигантская тень и скользнула к нему.

Эдвард очнулся от странного видения, когда солнце заглянуло в решетчатое окно, а в камине еле розовели подернутые пеплом головешки. Он поднялся, поворошил кочергой угли, побросал в них дрова, и вскоре красные отблески пламени заплясали на его лице. Сев на софу, соображал: что это могло быть — сон, явь или галлюцинация, порожденная его утомленным мозгом?

Отвлечься от лихорадочных мыслей его заставил стук в дверь. Эдвард мгновенно вскочил, открыл ее и встретил улыбающегося Дениса. В руках тот держал молоток и баночку с гвоздями.

Ты не забыл? — спросил он просто и буднично, и лукавая улыбка озарила его васильковые глаза. — Не забыл, что мы собирались махнуть на Волчьи холмы?

Эдвард утвердительно кивнул, быстренько оделся, и они отправились на холмы.

Дорогой Денису показалось, что Эд чем-то озабочен. Он поинтересовался:

— С тобой все в порядке?

— А как ты думаешь?

— Не уверен.

— Скажи, мой юный друг, — Эдвард не удержался, чтобы не задать волнующий его вопрос, — никто не возражает против моего присутствия у вас?

— Мама не возражает, а я — сам знаешь.

— Но есть и третье лицо.

— Запомни навсегда, — выражение лица мальчика слегка посуровело, — дядя Феликс, если ты его имеешь в виду, для меня чужой человек. И вообще мне даже не хочется о нем говорить. Лучше скажи вот что: когда поставим хижину, в ней можно будет ночевать?

— Конечно. В этом вся прелесть лесной жизни — хижина, костер, птицы щебечут и звезды над головой. А чтобы было не только привольно, но и сытно, придется заняться рыбалкой. Кстати, в коридоре сарая на стене развешаны спиннинги. Чьи они?

— Папины. Он был заядлым рыболовом.

— Можно их пустить в дело?

— Конечно.

Они какое-то время шли молча, каждый думая о своем. Дорога вилась по склону холма, постепенно поднимаясь к его гребню. Уже чувствовалось дыхание реки. Первым подал голос Денис:

— Эд?

— Говори, что тебя еще волнует?

— Вот поставим хижину, обставим ее внутри как сможем, чтобы какие-то удобства были. А кто-то вдруг забредет туда в наше отсутствие и все жилище переворошит. Как сделать, чтобы этого не случилось?

— А ты как думаешь?

— Не знаю. Может быть нам дежурить поочередно?

— Не получится. Представь, что ты там дежуришь, а к тебе два наглых здоровяка нагрянули. Неужели думаешь, что они станут подчиняться твоим требованиям? Конечно, нет. Но ты, Денис, прав, хижину без присмотра оставлять нельзя. Ну-ка помозгуй, как нам эту задачу решить?

Мальчик повел плечами.

— А ты сам-то знаешь?

— Знаю.

— Тогда скажи.

— Все очень просто — нам нужна надежная собака. И я ее уже присмотрел. На вашей улице бегает злая огромная, как волкодав, лопоухая псина — серая с рыжими подпалинами. Я уже стал приучать ее. Она все чаще к сараю прибивается. Даже ошейник с длинным поводком припас.

— И она будет охранять нашу хижину?

— Почему бы и нет? И сделает это получше, чем двуногая охрана. Теперь нам с тобой остается подумать, какую кличку ей дать.

— Феликс! — мгновенно, с нескрываемым сарказмом выпалил Денис. — Он ведь тоже злая и кусачая псина!

— Ну, зачем так собаку обижать. Она, между прочим, должна стать нам верным другом. Значит и кличка должна быть подобающей, доброй. Скажи, Денис, какие ты в каникулы книжечки читал?

— Про Тома Сойера, про Маугли…

— Прекрасно — Маугли! Это и есть то, что нам надо. Маугли станет третьим обитателем хижины. Посадим его на длинный поводок, чтобы больше маневренности у него было. А чтобы собака нам верой и правдой служила, что, по твоему разумению, надо?

— Кости.

Прежде всего полюбить ее надо, привязаться к ней, да так, чтобы это она почувствовала. Ну, и кормить, конечно. И не только костями. Она, между прочим, любит лакомиться рыбешкой. Так что придется с ней делиться нашим уловом, и тогда она будет видеть в нас своих надежных хозяев.

Поднявшись наконец на гребень холма, Эдвард для начала предложил Денису заняться заготовкой ивовых прутьев, которых предостаточно на берегу, а сам принялся подгонять друг к другу уже обтесанные бревна. Денис охапками приносил прутья и не скрывал своей безмерной радости, глядя, как медленно, но ощутимо вырисовываются контуры будущей хижины. Уже к вечеру были вбиты в землю четыре столба и соединены поперечными жердями.

— В следующий раз я научу тебя сплетать ивовые прутья, — присев на бревно и протирая ладонью вспотевшее лицо, пообещал Эдвард. — Из них мы сложим стенки и крышу нашей хижины.

6

Утром во вторник Суздальцев погнал патрульную машину в поселковое отделение милиции, чтобы вплотную заняться делом. Отделение находилось на центральной площади и представляло собой двухэтажный дом старой постройки. Здесь было несколько кабинетов. Один из них, временно пустующий, отвели для районного следователя. Обстановку кабинета составляли громоздкий шкаф с книгами по юриспруденции, старенький письменный стол и несколько стульев. На стенах висели дипломы в рамочках.

Сперва он встретился с начальником Липатовым, разведал в общих чертах о криминогенной обстановке в поселке. Иван Кузьмич предоставил в его распоряжение все необходимые для работы документы, а в помощники выделил энергичного лейтенанта с большим стажем Генриха Филякова. “Женат, тридцати пяти лет, мой лучший работник, — так коротко охарактеризовал его шеф. — Располагайте им на свое усмотрение”.

За два выходных дня Александр Захарович уже успел вдоволь навидаться с двоюродным братом — удачливым фермером Петром Алексеевичем. Тот давненько выскочил на пенсию, и теперь ему было куда приложить недоистраченную за шестьдесят пять лет энергию. Он владел фермой, где содержал и выращивал различную домашнюю скотину, имел несколько соток земли под бахчевые и прочие культуры. Встретил он брата с размахом, они успели порыбачить, о многом поговорить и вспомнить. Но этих двух выходных дней Суздальцеву было достаточно, чтобы соскучиться по настоящей работе.

Не застав никого в доме Ганеевых, следователь направил машину к набережной. Притормозив у входа в продовольственный магазин, он прямиком направился в кабинет директора — флегматичного на вид толстячка с отвисшими черными усами и холодными рыбьими глазами. Выслушав следователя, Игорь Николаевич тяжело вздохнул:

— Думаю, Милена Кимовна совершила очень опрометчивый поступок, предоставив ночлежку матерому преступнику. Может быть вам удастся урезонить ее. — Он усмехнулся, но, встретив на себе строгий и испытывающий взгляд, замешкался и пробормотал: — Вы хотите видеть Милену Кимовну? Располагайтесь в моем кабинете, а я сию

Увидев ее, Суздальцев мгновенно встал и выпрямился, потому что против ожидания встретил весьма элегантную женщину с яркими васильковыми глазами, поразительно сочетавшимися с матовой кожей, чувственным ртом, гордым, почти высокомерным подбородком, а ее плечи, прямые и широкие, как и вся осанка, выражали спокойную уверенность. Впрочем, Милена сама давно привыкла к подобным знакам внимания к своей персоне, уверовав, что ее внешность всегда привлекает пристальные взгляды — и восторженные, и завистливые.

— Я вас слушаю, — присаживаясь, она вопросительно посмотрела на сыщика большими яркими глазами, и под этим взглядом он испытал странное чувство неловкости. — Любопытно, чем привлекла вас моя особа?

Он присел напротив нее.

— Из разговора с Игорем Николаевичем я понял, что не только он, но и ваши сослуживцы считают, что вы очень опрометчиво поступили, предоставив приют незнакомцу, да еще с запятнанной репутацией.

— И вы так думаете? — ее тон не мог скрыть беспокойства.

Он смягчил свое замечание улыбкой и добавил:

— Мое мнение созреет только тогда, когда я сам с глазу на глаз поговорю с ним. Кстати, дело Эдварда в свое время вел я, работая в Петровске в отделе по расследованию убийств. Какой он сейчас, мне трудно судить, но тогда этот парнишка напоминал мне затерянного в этом мире ягненка, который по злой воле очутился в стане хищников. Ну, а каким он стал после длительного заключения — в этом мне придется разобраться. Как-никак, а время порой круто меняет человека.

— Вы меня пугаете…

— Александр Захарович, — отозвался следователь, углядев едва заметную перемену в выражении лица своей собеседницы.

— Вы меня пугаете, Александр Захарович. Ведь я приютила этого, как вы заметили, заблудшего в нашем мире человека по доброте душевной. Он мне сказал, что отец не пожелал принять сына в свой дом.

— Вот как! — оживился Суздальцев. — Рем Павлович не пожелал принять сына?

— Вот именно. Ну, не отпускать же мне его в никуда — как- никак он спас моего сына.

— Это уже интересно. Можно подробнее?

— Мой Денис в полдень возвращался с противоположного берега, где собирал грибы. На перекидном мосту он споткнулся и бултыхнулся в реку. И утонул бы, если бы на крик не отозвался находящийся поблизости Эдвард — плавать парнишка так и не научился. И вот этот незнакомый человек со странной внешностью, рискуя своей жизнью, бросился к мосту, прыгнул с него, вынес Дениса на берег и откачал его. Могла ли я после этого не проявить к нему хоть чуточку сострадания? Как бы вы, Александр Захарович, поступили на моем месте?

Суздальцев сдержанно кивнул.

— Очень благородно с вашей стороны. Между прочим, я сегодня заезжал к вам домой, но двери, в том числе сарайные, оказались запертыми. Ни Дениса, ни Эдварда. Это вас не пугает?

— Пугает, — ответила она взволнованным голосом. — Пугает потому, что недобрые слухи и пересуды забродили по поселку.

— А вот это вас не должно пугать.

— Почему?

— Думаю, что это его недоброжелатели забросили, словно мину замедленного действия, слухи в самую гущу поселкового населения, чтобы очернить несчастного. Повторяю: следствие по делу Эдварда Веригина вел я, и, если быть откровенным, меня до сих пор мучают сомнения по поводу виновности этого парня. Может даже случиться, что следствие будет возобновлено и продолжено.

— Даже так?

— Скажите, Милена Кимовна, какое впечатление он произвел на вас лично?

— Двоякое. С одной стороны несуразная внешность — большая голова, крупный нос, широкий рот и ямочка на подбородке делают его угрюмым и невыразительным, с другой — покладистый, мягкосердечный, немногословный. Они с Денисом сразу приглянулись друг другу. Сын сказал мне по секрету, что они собираются на Волчьих холмах ставить хижину. Может быть они уже сейчас этим занимаются, раз вы не застали их дома… Сама я весь день на работе, в школьные каникулы Денис предоставлен самому себе. Вернее, был предоставлен до встречи с Эдвардом. Видно, тюрьма не смогла ожесточить его. Знала я одного бывшего зека — наглый, надменный, хамовит, рожа так и просит кирпича. А этот… И хотя молва разнесла по поселку, что он в клинике для душевнобольных побывал, мозги у него на месте. — Помолчав, Милена спросила: — А что вам известно о прошлом Эдварда?

Суздальцев тихо вздохнул.

— С самого рождения ему выпали плохие карты, и они оказались битыми. Думаю, что попытка променять свою нищенскую юность на колонию была для него единственно доступным способом огородиться от внешнего мира и от того страшного и коварного в нем, с чем ему в одиночку было не справиться. И он выбрал жизнь подальше от людей и цивилизации.

— Вы хотите сказать, что мой сын может продолжать дружить с Эдвардом?

— Ничего не могу сказать, пока сам не увижусь с ним. Тогда и поговорим. Ведь последний раз я видел его двадцать лет назад. Но в одном я убежден: иногда неказистое дерево может буйно цвести и давать превосходные плоды.

7

К полудню, на пятый день работы, хижина приняла вид завершенного строения. Зеленым шатром над ней нависли кленовые ветви. Покатую крышу спасал от протекания дождя наброшенный на ивовые плетенки кровельный толь, который покрыли дерном. К боковым стенкам из подогнанных друг к другу жердей густо подвязали хвойные лапники, чтобы их лесное жилище казалось неприметным. Лишь в одном месте вырезали отверстие для вывода дымоходной трубы. Когда пришло время подумать об убранстве лесной лачуги, Эдвард с Денисом отправились в сарай, забрали оттуда развалившиеся стол, тумбочку, пару стульев, прочие необходимые в быту предметы, все это вместе с огромной чугунной печью с дымоходом погрузили в тележку и покатили на Волчьи холмы.

Позади них на поводке шагал Маугли.

Взобравшись на холм, Эдвард вооружился инструментами и быстренько починил привезенную мебель. Стол занял место в самом дальнем от входа углу. Часть пола, чтобы удобно было лежать, застелили толстым слоем сухих листьев и сена, поверх них уложили циновки. Вход в хижину прикрывал брезентовый полог. Установили печь и попробовали зажечь ее. Эдвард чиркнул спичкой, хворост загорелся и через минуту он пылал вовсю. Чтобы не дать погаснуть огню, Денис сбегал к свежесрубленным дровам, взял те, что поувесистее и суше, принес и бросил в пламя. Дымоход работал надежно. Правда, печь, будто ненасытное чудовище, пожирало дрова, зато угольки в ней красиво разгорались.

Затем они занялись устройством Маугли: один конец длинного поводка привязали к одинокой березе, рядом с ней расположили сколоченную из отесанных досок просторную конуру.

— Теперь ты доволен? — спросил Эдвард, когда они после трудов праведных блаженно улеглись на свои травянистые

Искорки восхищения вспыхнули в глазах Дениса.

— Еще как! — восторженно отозвался он. — Но скажи, Эд, почему место под хижину ты выбрал именно здесь, у склона холма?

Эдвард объяснил, что это для него памятное место. Именно здесь он ставил в юности чум и ночевал в нем. И еще потому, что он влюблен в Меренку, а она отсюда видна во всей своей красе.

— И еще вот почему, — Эдвард поднялся и, откинув брезентовый полог, поманил за собой Дениса. Он подвел парнишку к старой сосне и указал на вырезанные на стволе изображения креста и полумесяца. — Это я нацарапал ножом, когда мне было восемь лет. Спросишь, почему? Здесь под этой сосной, покоится прах моего братишки. Ему было всего три дня от роду… Впрочем, не буду сегодня забивать твою голову печальными мыслями. Была и другая, не менее важная, жизненная причина выбора этого места под хижину. Рядом с нами, где начинается склон, бил родничок — он помогал мне утолять жажду. Я его уже обнаружил — бьет родимый! Так что с питьевой водой у нас не будет проблем. Пойдем, покажу.

Еле заметный фонтанчик бил из-под земли буквально в нескольких шагах от них. Эдвард попросил мальчика принести лопату и, когда тот вернулся, очистил землю от слоя листового опала, прорезал от родничка желоб. По водостоку, булькая, заструился тоненький ручеек, вызывая затейливую журчащую мелодию. Там, где он бил, Эдвард выкопал яму. Образовался неглубокий водоемчик, откуда можно черпать питьевую воду.

— Можешь попробовать, — предложил он.

Денис, опершись ладонями о землю, припал губами к источнику.

— Ну, как?

— Превосходная вода, студеная, как из холодильника, — поднявшись и утирая рот тыльной стороной ладони, отозвался мальчик. — Мне кажется, что я мог бы выпить целое море такой воды.

— Она станет еще вкуснее, когда мы обложим яму гальками, — сказал Эдвард и воткнул лопату в землю.

Они вернулись под своды хижины, снова улеглись. Слышно было, как за стеной урчит Маугли. В эти минуты душа Дениса была пронизана благостным, покойным чувством своей неразделимой связи с принадлежащим ему клочком земли и всем, что на нем стоит.

— Теперь мне остается научить тебя плавать и приобщить к рыбалке, — сказал Эдвард, — Тогда мы решим еще одну важную проблему — продовольственную. Удочкам, которые висят в сарае, мы не позволим бездельничать. Насадим на крючки рачков или червячков, которых на берегу предостаточно, и закинем удочки. Я научу тебя. Раньше мне попадались на наживку ельчики, окуньки, лещи, а однажды поймал огромную семгу — жирную, вкусную. А чтобы приманка для рыбешек выглядела соблазнительно, крючки обмотаем красными лоскутиками. Проверенный способ.

Денис внимательно слушал, задумчиво глядя на Эда. Он начинал чувствовать себя совершенно легко, разговаривал свободно, сильное влечение к новому другу увеличивалось с каждой минутой, проведенной в его компании.

— Признайся, Эд, только честно: все это ты затеваешь ради меня?

— Если честно, то да, ради тебя.

— Почему?

— Хочу, чтобы твоя жизнь складывалась иначе, чем моя. Это хорошо, что ты учишься в школе и, как я понял из разговора с твоей мамой, довольно успешно. А мне не довелось в твоем возрасте… Я не ходил в школу, потому что меня туда никто не гнал, мне никто не покупал учебников, одежду — я ходил в обносках. Словом, жил обыкновенным босяком. Родители ничего не хотели знать о моем существовании, словно я был для них подкидышем. А твоя мама заботится о тебе и хочет, чтобы из тебя получился полезный член общества.

Эдвард снова поднялся, помешал кочергой угли в печи, а когда они заполыхали, вышел из хижины, вернулся с дровами, уже достаточно сухими, и бросил их в огонь. Он улегся и стал задумчиво наблюдать, как в очаге разгорается пламя.

— Эд, — мальчик мечтательно посмотрел на друга.

— Что?

— Ты не учился, жил босяком, в шестнадцать лет угодил в колонию. Откуда тогда так много знаешь?

— Все, что я имею, приобрел в колонии. Там мне повезло: моим сокамерником многие годы был мудрый старец, прозванный зеками Учителем. Можно сказать, что он вложил свою душу в меня, потому что очень скоро я стал мыслить так, как он. Старик учил меня грамоте, предлагал читать умные книги. Когда же он окончательно убедился, что у меня появились проблески самостоятельно рассуждать и принимать правильные решения, заставил меня вести дневник. Правда, поначалу я противился: мол, что мне писать в дневнике, если все тюремные дни, как капли воды, похожи друг на дружку, если все житейские события обходят меня стороной? И знаешь, что ответил этот мудрый старец? Он сказал: “Многие ошибочно полагают, что в дневнике следует описывать только события. Это сущее заблуждение. В нем надо душу свою очищать, мысли записывать, те самые, что тревожат и терзают тебя изнутри”. И я, следуя его советам, вел дневник, а потом мы вместе разбирали мои записи.

— Он тоже сидел за убийство?

— Да. Но не всякое убийство, считал Учитель, грешно. Его любимой фразой была: “Убийство не грех, если ты низвергаешь дьявола”. Сын у него был. Извращал этот негодяй малолетних девочек. За это отсидел его отпрыск свой срок, а выйдя на волю, снова принялся за прежнее. А девочкам было всего-навсего по двенадцать-тринадцать лет. Учитель был потрясен и подавлен, потому что все его попытки направить негодника на путь праведный были тщетными. И вот однажды застукал отец сына за этим блудом у себя дома. Гнев затмил его разум, и он задушил сына собственными руками. Ну и получил срок на всю катушку — пожизненный. Часто я видел Учителя, стоящего в углу камеры с воздетыми кверху руками и фосфорическим взглядом: он Бога умолял простить сына, просил в молитве о милости и покое для него там, на небесах. Заметь, не каялся за убийство, а хотел, чтобы Всевышний пощадил заблудшую душу своего дитя.

— Твой Учитель был сильно набожным? — продолжал допытываться Денис.

— Очень. Но не религиозный.

Денис удивленно глянул на Эда.

— Как так может быть: набожный, но не религиозный?

— Он утверждал, что верующий и религиозный — не одно и то же. И доказывал это по-своему. Тогда я во многом сомневался, меня мучил вопрос: кто кого создал — Бог человека или человек Бога. И вот как пояснил мне Учитель: он сказал, что Бог сотворил человека, а церковники — религию. Чего только не предвещали многочисленные духовные клерки — и второе явление Христа, и апокалипсис, и возрождение всех поколений человечества, прочили другие небылицы, а жизнь, словно вечный целеустремленный путник, невзирая на карканье предсказателей, продолжает прокладывать себе дорогу в будущее,

Денис, глядя в плетеный потолок хижины, слушал своего друга с неослабным вниманием.

— Как интересно тебя слушать, — задумчиво произнес он. — Выходит, твой Учитель отвергал не божественное, а то, что несли духовники людям от имени Бога?

— Ты правильно меня понял.

В памяти Эдварда вдруг воспламенились воспоминания об убиенном братишке, которого он, восьмилетний юнец, предал земле здесь, на Волчьих холмах. Потом он впервые шагнул за порог церкви и с восхищением любовался алтарем, над которым висело распятие — лик Христа. Кто-то в черной блестящей одежде, произнося какие-то таинственные слова, двигался, колыхая серебряным кадилом. Тогда Эду казалось, что стены храма вот- вот содрогнутся, пол уйдет из-под ног. Но этого не случилось. И подумал он, что исповедальный экстаз — пустой звук, если люди, облаченные в рясы, не смогли молитвами сотворить даже маленькое чудо — уберечь крохотное существо от коварства своего родителя…

— Ты, наверное, часто вспоминаешь своего Учителя?

— Часто, особенно тогда, когда мне трудно. Учитель умирал на моих глазах. Никогда не забуду, как его глаза — ярко-зеленые и проницательные, выражающие мудрую печаль, неожиданно закатились и глядели в пустоту, словно стеклянные шары, и в них читались благодушие и смирение. Прожил он праведником долгую и трудную жизнь. Старец умирал в возрасте восьмидесяти четырех лет от какой-то неведомой тайной болезни, вызванной тоской и унынием.

За разговором быстро летело время. Небо уже разрумянило запад. Эдвард посмотрел на часы — около девятнадцати. Он затушил тлеющие уголечки и предложил Денису собираться домой. Они покинули хижину, попрощались с Маугли и, оставив ему еду, выбрались из леса и бойко зашагали к дому.

Когда они добрались до своего жилища, Эдвард с немалым удивлением обнаружил, что дверь дома распахнута и оттуда раздаются звуки тяжелых шагов и громкий, вибрирующий голос брани. Секунду спустя на пороге вырос высокий, плечистый человек со шрамом на гладко выбритом волевом подбородке. Его густые каштанового цвета волосы уже начинали седеть.

— А вот и наш квартирантами собственной персоной, — воскликнул он с ухмылкой, испытывая страстное желание как-то уязвить пришлого. — Ну, что встал как вкопанный, господин Головастик, милости просим тебя в дом, где заждались постояльца.

Лицо Эдварда залилось краской — подобное горячее приветствие ему было неприятно. Глаза его изучающе оглядывали незнакомца. И тут он почувствовал, как пальцы Дениса сжали его ладонь, потянули за собой. Затем мальчик задержался ровно на столько, чтобы обронить колкость:

— Не обращай на него внимания, Эд, — лицо Дениса сделалось непряженно-серьезным. — Он всегда несет всякую несусветную чушь.

Феликс подался вперед, лицо его приобрело надменное выражение.

— Это камень в мой огород! — крикнул он. — Своего дебильного дружка защищаешь?

Не сказав больше ни слова, Денис прошел в дом, за ним последовал Эдвард. Увидев своего постояльца, Милена сразу засуетилась: она знала, что Феликс неудержим, когда сильно раздражен.

— Это друг нашей семьи, — она поспешила представить его Эдварду. — А вы проходите и садитесь за стол. — Видя, что тот застыл в нерешительности, она взяла его за руку и усадила. — Наверное на свежем воздухе проголодались? Я тут вам напекла пирогов с мясом и зеленью, которые вам понравились.

Феликс тяжело опустился в кресло. Не отрывая от Эдварда пронзительно-враждебного взгляда, он взял с журнального столика пачку сигарет и закурил. Когда Милена вышла в кухню, его глаза сверкнули злорадством. Он собирался сказать что-то колкое, но промолчал, увидев хозяйку с подносом.

— Между прочим твой постоялец важная персона, — обратился он к Милене. В его насмешливой иронии скрывался куда более глубокий смысл, чем Эдвард мог себе представить. — Поселок словно взбеленился, только и судачит о нем.

— Прекрати! — на ее лице вспыхнуло недовольство. — Дай людям спокойно поесть. Я больше не желаю слышать никаких упреков. Да, я разрешила парню поселиться в нашем пустующем сарае, в комнате, которую в свое время оборудовал Глеб.

Феликс раздраженно ткнул окурок в пепельницу и, смерив Эдварда презрительным взглядом, с подчеркнутой иронией выпалил:

— Какая забота, какое участие! Просто удивительное легкомыслие! Вместо того, чтобы на этого придурка вешать табличку “Очень опасен!”, она ему предоставила хатку. А у тебя, Головастик, только один выход. Знаешь какой? Бежать в нашу церковь и просить у отца Романа, чтобы он очистил тебя от грехов. — Видя, что тот в недоумении уставился на него, крякнул: — Что, у тебя язык отсох? Ах да, ты ведь не в ладу с церковниками. А стоило бы тебе припасть перед ними на колени и покаяться.

Лицо Эдварда исказила мучительная гримаса. Он с трудом сдерживал дыхание и лихорадочно соображал, что ответить в свое оправдание.

— Да, я не признаю, — наконец прорвало его, — я даже презираю храмы и церковников.

— Ишь ты, боголюб наизнанку! Бога признаешь, а церковников под зад? — Феликс глянул на Милену, как бы ища сочувствия и понимания, но она растерянно пожала плечами. Он беспокойно поерзал в кресле и нервно кашлянул. — Вот истинное лицо твоего человечка, которого ты взяла под свое покровительство. Он презирает церковников! Боже, спаси душу павшего! А ты, дорогая хозяюшка, по головке его гладишь, потчуешь, глядишь, кровать с ним делить начнешь.

Она несколько секунд смотрела ему в глаза с рассеянно-задумчивым выражением.

— Помолчи, иначе… наконец бросила она.

— Что иначе?

— Иначе выставлю тебя из дома.

В эти минуты Эдвард выглядел растерянным и угнетенным. Он чувствовал себя оскорбленным, осмеянным, но молчал, не отрывая взгляда от развалившегося в кресле человека со шрамом на подбородке, будто хотел запечатлеть его образ. В его лице, в этих крупных заостренных чертах он находил что-то отдаленно знакомое, однако не мог припомнить, кто он такой и где мог видеть прежде. В то же время Эдвард понимал, что Феликс с его внушительной вальяжной внешностью мог в свое время расположить к себе Милену, и присутствие чужого мужчины в доме раздражало его, почему и прибегнул к тактике унижения.

Память Эдварда продолжала шарить в закоулках мозга, и смутные мысли и догадки привели его в изумление: не тот ли перед ним человек, с которым связаны некоторые горькие воспоминания о своих юных годах? Головастик… Этим прозвищем окрестил Эдварда кто-то из отцовского окружения. Не он ли это? Несколько раз он задавал себе этот вопрос, словно пытаясь заглянуть в прошлое через призму

Феликс продолжал с холодным вниманием разглядывать Эдварда, даже не подумывая о капитуляции. Он перебросил взгляд на хозяйку.

— Гони его, Милена, поганой метлой, не позорь свое честное имя. От этого шизика можно ожидать любой пакости. Убийцы, всем известно, не перерождаются. И еще… Не хочу, чтобы он нагло и беспардонно вторгался в нашу личную жизнь.

Прежде, чем Милена успела возразить, Феликс вскочил с кресла и, движимый желанием показать кто есть кто в этом доме, порывисто притянул и прижал ее к себе. Милена попыталась вырваться. Когда же он запустил свои ладони под ее ягодицы, ее лицо вдруг вспыхнуло краской, сузившиеся глаза метнули на него испепеляющий взгляд. Но выскользнуть из его цепких объятий ей не удалось. Чувствуя, что силы слишком неравны, она уперлась ему в грудь ладонями, отчаянно пнула его коленкой между ногами и отпрянула. Феликс вскрикнул и, облокотившись о край стола, замер от боли.

— Наглец! — она презрительно вскинула брови, глаза ее сверкнули дикой злобой. — Я тебе это припомню, негодяй! Совсем обнаглел. Постеснялся бы присутствующих.

В эти минуты резкие черты Феликса носили на себе отпечаток неукротимой воли, будто ему принадлежал весь мир. Не долго вернул его к себе лицом и неистово гаркнул: думая, он схватил своей сильной рукой Эдварда за локоть, раз

— А ты что таращишь свои дебильные глаза на чужое добро? Ну-ка брысь отсюда, чтобы духу твоего здесь не было. Ишь ты, гнида мерзкая!

Эдвард, упрямо стиснув зубы, вырвался, оттолкнул Феликса. Глаза его налились ненавистью, рубашка стала влажной от холодного пота и прилипла к спине, но он снова нашел в себе силы не вступать в драку.

Неожиданно ногти Дениса вцепились в шею Феликса, заставив его взвыть.

— Не смей обижать мою маму! — Глаза мальчика словно насквозь пронзили своего недруга. — Не трогай Эдварда! Ты здесь чужак.

Разъяренный, будто дикая кошка, Феликс отбросил от себя мальчишку.

— Как ты смеешь, щенок, повышать на меня голос! — взвился он, едва сдерживая готовые сорваться с губ ругательства.

Денис хотел обрушить на него шквал брани, но его глаза наполнились слезами, и он, закусив губу от обиды, выбежал из комнаты, с силой захлопнув за собой дверь.

Вслед за ним покинул гостиную Эдвард.

Открыв дверь в сарай, он прошел узким и мрачным коридором в свою комнатку, растянулся на софе, чувствуя страшную усталость — душевную и физическую. Эдвард задавал себе всевозможные вопросы и пытался найти на каждый из них. ответ. Почему Милена терпит этого надменного и самодовольного нахала в своем доме? Быть может от безысходности? По всей видимости, так оно и есть: она еще молода, красива, и ей требуется мужчина. И если она не предпочла гнать его от себя, значит он ее устраивает.

Снова закружились картины прошлой жизни, и ему почудилось, будто он переживает их вновь и вновь, как это бывает с человеком в состоянии возбуждения, когда он видит сон, похожий на явь.

Но это была суровая явь.

8

Он спал безмятежно и, казалось, тяжелые сновидения обошли его.

Эдвард откинул голову на подушку и закрыл глаза. В памяти стороной. Но неясный звук разбудил Эдварда. Он напряг слух, и до него докатилось какое-то шевеление в комнате, потом послышался скрип половиц. Волнение охватило его. Сперва решил, что это очередной приступ галлюцинации, который неотступно преследовал его в психиатрической клинике.

— Денис, это ты? — почти шепотом позвал он.

Ответом был легкий шум, похожий на шуршание мыши.

— Эй! — отчаянно крикнул он. — Есть тут кто? Выходи! Ни шороха.

Охваченный недоумением, он вскочил с софы. Движения умолкли, но его не покидало ощущение, что кто-то рядом: он почти физически чувствовал на себе тяжесть чьего-то взгляда. По телу прокатилась парализующая волна страха. Вытянув руки перед собой, Эдвард двинулся по комнате, охваченной мраком, и натолкнулся на столик. Нащупал спички, но зажечь никак не мог — дрожали руки. Коробок выпал, и он, наклонившись, стал шарить по полу. Внезапно над ним раздался короткий свист рассекаемого воздуха, и он тут же был поражен страшной силы ударом по голове.

Трудно сказать, сколько он пролежал без памяти, но, когда к нему вернулось сознание, первое, что он ощутил, была невыносимая боль. И хотя он старался оставаться спокойным и рассудительным, кровь все сильнее стучала в висках. Эдвард решил прогнать ощущение боли: крепко зажмурился и быстро открыл глаза. Не помогло. Теперь лишь одна мысль завладела им — покинуть комнату. Он тяжело поднялся с пола и, спотыкаясь во тьме, прошел к двери, но она оказалась запертой. Что происходит? Какой недоброжелатель так жестоко огрел его? Он ощупал голову и обнаружил на темени огромную шишку размером в голубиное яйцо и запекшуюся на волосах кровь. Нет, это не галлюцинация, это — намеренное покушение. Еще повезло, что у него несокрушимый череп!

Комната была погружена в глубокую тьму и гнетущую тишину. Эдвард снова пошарил рукой по полу, пока не обнаружил спичечный коробок. Слабый огонек засветился, и неясные тени заплясали по стенам комнаты. Он пробрался к выключателю, нажал на кнопку, но лампа не загорелась. И тут увидел свисающий с потолка оборванный электропровод. Пришлось взять с настенной полочки свечу, зажечь ее. И его снова посетило странное ощущение, будто за ним наблюдают: до слуха даже донесся звук, напоминающий вздох. Он подозрительно оглянулся вокруг и увидел в зеркале силуэт человека со свечой в руке. Сообразив, что это его собственное отражение, он облегченно вздохнул.

Вдруг Эдвард остолбенел: из старинного зеркала глянуло на него что-то страшное и он отвел взгляд. Прошло несколько минут, прежде чем он снова осмелился взглянуть в зеркало и от охватившего его ужаса едва не

Да, это была явь, самая настоящая, с ее причудой, с ее непредсказуемостью и маскарадной сутью. Но почему этот некто только оглоушил, а не отправил его к праотцам? Выходит, это была угроза, кто-то недвусмысленно предупреждал: убирайся из поселка, иначе здесь найдешь свою могилу! Но кто мог решиться на это? Отец? А почему бы и нет? Ему стоит опасаться сына, потому что только он может пролить свет на трагедию двадцатилетней давности и отравить ему жизнь как свидетель обвинения. Нельзя исключать и Феликса. Его облик со шрамом на подбородке по-прежнему вызывал в нем негодование. Именно он в пору своей молодости был другом его отца. И вот жизнь снова схлестнула их, снова Феликс откровенно дает понять, что не желает видеть вчерашнего зека.

Тихо переступая босыми ногами по скрипучему полу и чутко прислушиваясь к тишине, Эдвард вернулся к софе, затушил свечу и прилег. Мысли продолжали крутиться в замысловатой карусели и, словно набатом, в мозгу пульсировал один и тот же вопрос: “Кто?” И его снова сковали сомнения: сможет ли он обрести покой под сводами сарая — обманчиво гостеприимного днем, но таящим неведомые опасности с наступлением ночи? Казалось, мрачные тени непрестанно выползают из всех щелей и закоулков сарая и собираются вокруг него.

Дав волю своим чувствам, он тихо пробормотал проклятия в адрес таинственного ночного визитера, нарушившего его спокойное бдение, потом заставил себя подняться и подойти к умывальнику. Смочив холодной водой полотенце, он приложил его к темени, держал до тех пор, пока боль несколько утихла. Затем вернулся к софе и стал не спеша одеваться. Он взглянул на бледное, измученное, искаженное страхом лицо, отразившееся в зеркале рядом с чучелом, и оно показалось ему посторонним. Нет, к истинной свободе он не был готов. Там, за колючей проволокой, на жестких нарах, все было ясно и понятно, здесь же он чужой среди чужих.

Эдвард только стал приходить в себя, как в глубине сарая скрипнула дверь и до слуха донеслись звуки приближающихся шагов. Он насторожился. Снаружи комнаты щелкнула задвижка, потом медленно отворилась дверь, и из окутывающей коридор темноты высунулась белокурая голова Дениса. Его лицо выглядело настороженным. За ним выросла высокая фигура человека почтенных лет с седой шевелюрой.

У Эдварда было такое ощущение, будто вошедший вслед за мальчиком мужчина внимательно изучает его, и от этого проникновенного взгляда он вдруг почувствовал себя неловко.

— К тебе пожаловал следователь Суздальцев, — сказал Денис и, выкатив изумленные глаза, озабоченно спросил: — Что все это значит? Как так получилось, что дверь заперта снаружи?

Эдвард приблизился к парнишке, взял его ладонь и приложил к своей темени. Денис долго ощупывал шишку, будто пытаясь убедиться в ее подлинности.

— Кто тебя так?

— Не знаю. Эту шишку я обнаружил, когда очнулся от сильного удара по голове. Кто-то явно покушался на меня, — и он кивнул на ужасное чучело, висевшее напротив зеркала. — В поселке не хотят терпеть меня, намекают, что если я вздумаю брыкаться, то наживу неприятности. Видно я напрасно спешил в родные места.

— Не говори так! — резко возразил Денис и, переведя взгляд на следователя, заключил: — Это всего лишь какое-то недоразумение.

Суздальцев молча слушал этот короткий диалог, не сводя изучающего взгляда с Эдварда — худощавого, хрупкого сложения, внешне инфантильного, с крупной головой и открытым взглядом темно-голубых глаз. Он задумчиво приблизился к старинному настенному зеркалу, прочитал на раме слова угрозы.

— Да, дело серьезное, попахивает криминалом, — многозначительно изрек он.

— Скажи, Эдвард, ты кого-то подозреваешь в покушении?

В ответ Эдвард только повел плечами. Следователь принял к сведению этот молчаливый ответ и предложил пройти в дом, где Милена Кимовна всех ждет к завтраку.

Когда они появились в гостиной, стол уже был накрыт. Милена всех усадила и, подождав пока Эдвард с Денисом приступят к еде, предложила следователю чашечку кофе, от которой тот не отказался.

Сперва завтрак проходил за беспечной беседой — говорили обо всем и ни о чем. Когда же все умолкли, Суздальцев заметил:

— Милена Кимовна, этой ночью кто-то покушался на вашего постояльца.

На мгновение она замерла, бросив на следователя удивленный взгляд.

— Покушался! В нашем сарае?

— Да. Вот я и ломаю голову — кто бы это мог быть?

— Это дядя Феликс, больше некому, — горячо и авторитетно заявил Денис. — Он всех, кто ему мешает, безжалостно убирает со своего пути. Сперва ему мешал мой папа, теперь он решил взяться за Эдварда.

Слова мальчика насторожили Суздальцева. Он отставил чашку и, посмотрев на парнишку с нескрываемым любопытством, поинтересовался:

— Твой папа чем-то досаждал дяде Феликсу?

— Не досаждал, он был ему неугоден.

— Ну, а если я тебе не поверю, — следователь с укоризной покачал головой. — Приму твои слова за результат болезненной фантазии?

— Если захочу, поверите.

Милена недоуменно пожала плечами.

— Вы не должны верить всему тому, что говорит мой сын. Он развит не по годам и действительно бесконечно фантазирует. Имейте это в виду. Ведь речь идет о покушении на убийство, не так ли?

— Возможно, — кивнул следователь.

— Поэтому я не хочу, чтобы он впутывался в это дело. Он еще ребенок.

— Мама! — почти взмолился мальчик, едва сдерживая горечь и обиду. — Почему мне никто не хочет верить?

Милена чуть помедлила с ответом, махнула рукой, мол, тебя все равно не переубедить и перекинула взгляд на Суздальцева.

— Мой сын вбил себе в голову мысль, что в гибели его отца повинен Феликс Казарин.

— Можно чуточку подробнее?

— В тот трагический день мой Глеб с Феликсом рыбачили на Меренке. Течением перевернуло их лодку. Феликсу удалось доплыть до берега, а Глебу нет — он утонул. Следователь, который вел это дело, пояснил мне, что дно реки очень коварное, его засосало вниз и в этом случае человек бессилен спастись.

Суздальцев покосился на Эдварда.

— А ты что думаешь?

— Я знаю эту реку и ее водовороты, как самого себя, — заметил он. — Мне не раз приходилось переплывать Меренку и, как видите, до сих пор не утонул. На дно затягивает того, кто не умеет плавать.

— Вот видите, — подхватил эту мысль Денис. — А мой папа был превосходным пловцом. Ответ тут один: Феликс хотел

— Какого автобуса? — спросил сыщик.

— Нашего, — пояснила Милена. — Феликс был напарником Глеба — вместе они занимались частным извозом.

Картина медленно прояснялась и наводила Суздальцева на некоторые соображения. Следует потрясти Феликса. И основательно. Интуиция подсказывала, что тот не в ладу с законом. Мальчишка, пожалуй, уже вышел из детского возраста, если вполне логично рассуждает: Глебу, который прекрасно плавал, ничего не стоило добраться до берега вплавь каких-то пятьдесят метров. Но если это так, почему следствие было прекращено из- за отсутствия состава преступления? А что если бывший начальник поселкового отделения милиции Филимонов получил откупную от Феликса и прикрыл дело? Ведь именно за подобные махинации он был отстранен от должности.

— Думаю утверждения Дениса не лишены логики, — слова следователя больше были обращены Милене. — Мотив избавиться от своего напарника у Феликса был. А что если ваш сын прав, говоря, что Феликс убирает со своего пути всех, кто ему мешает? Не он ли явился причиной ночного покушения на вашего постояльца? Скажите, Милена Кимовна, был ли повод у вашего “друга семьи” избавиться от Эдварда?

— Он не делал никакой тайны из своего желания выставить Эдварда отсюда. Только напрасно он старается, тут все решаю я.

— Когда утонул ваш муж?

— Прошло чуть больше года, — с оттенком досады ответила Милена.

— А что?

Подумав, Суздальцев попросил ее разрешения позвонить в отделение милиции. Она провела его в кухню, к телефону. Чтобы составить мнение о хозяйке, достаточно заглянуть туда, где готовят пищу, и сразу многое о ней становится ясным. У Милены в крохотной кухоньке компактно уместились все бытовые приборы и царил строгий порядок. К стене был прижат столик с телефоном и вазой с живыми цветами.

Суздальцев сел на табуретку и, кивком головы предложив Милене последовать его примеру, поднял телефонную трубку и набрал номер.

— Это ты, Генрих? — спросил он.

— Слушаю вас, Александр Захарович, — мгновенно отозвалась трубка.

— Возьми ручку и блокнот.

— Взял?

Теперь будь предельно внимателен и записывай все, что надо сделать. Разыщи два дела: первое — убийство Эдвардом Веригиным своей матери, оно случилось двадцать лет назад; второе — гибель Глеба Максимовича Ганеева. Записываешь? Очень хорошо. Глеб погиб в бытность Филимонова на посту начальника поселкового отделения — приблизительно год назад. Серьезно вникни в протоколы, изучи их, потом на досуге вместе посидим и пораскинем мозгами.

— Это все? — спросил Генрих.

— Обязательно надо выяснить, не мелькал ли в деле об убийстве некий Феликс Казарин. Если да, то в каком качестве. Думаю, что у него серьезные нелады с законом. Теперь — о гибели Глеба Максимовича на Меренке. Мне надо знать, был ли найден труп утопленника и что показала медэкспертиза? Это очень и очень важно. Вполне возможно, что придется возвратиться к этому делу. И еще: кто конкретно занимался этим расследованием? Запомни, чем больше соберем фактов, тем конкретнее будет вырисовываться картина тех событий.

Пока шел разговор, Милена, затаив дыхание, вбирала в себя каждое слово, и ей все больше казалось, что она может навсегда потерять Феликса, и ее тихая и размеренная жизнь снова будет нарушена.

Когда следователь повесил трубку, она поинтересовалась сдавленным голосом:

— Неужели все так серьезно? Феликс Казарин попал под подозрение?

— В этом и заключается моя работа — подозревать. Знаете каким путем шел к своим открытиям философ Декарт — через сомнения к истине. Это с некоторых пор стало и моим девизом. Конечно, я прекрасно понимаю ваше настроение: надо же как-то дальше жить моложавой и привлекательной вдове после гибели мужа. Но в то же время вам не мешало бы знать истинное лицо человека, с которым вы делите свои чувства. Думаю, что ревность Дениса, а он несомненно ревнует вас к Феликсу, не так уж беспочвенна, как вы думаете. Скажите, давно ли вы поддерживаете с ним тесные связи?

— Почти год я держала траур по своему покойному мужу, никому не давала повода… Я долго находилась в оцепенении, горевала. На меня стало давить жуткое одиночество. Ощущение затерянности было невыносимее всего. Феликс помог забыться… Ну, не монахиня же я, надо как-то дальше жить по-светски.

Суздальцев сочувственно кивнул.

— Прекрасно понимаю вас, Милена Кимовна. Но я хочу сейчас поговорить о судьбе Эдварда. Все мои попытки пристроить его на работу оказались безуспешными. Никто не хочет брать на себя ответственность и дать ему работу. Почему? Сплетни, слухи… Люди пытаются вытащить на свет божий пикантные подробности из его нелегкой биографии. Вы ведь знаете, за что коротал Эдвард двадцать лет в колонии?

— В общих чертах. Мы с ним почти не говорили на эту тему. Он до того подавлен, что не хотелось нагружать его таким тяжелым разговором. Меня удивило и в то же время насторожило другое: мой Денис так быстро сошелся с ним, что теперь они не разлей вода. Впрочем, об этом я уже говорила вам.

После короткой паузы Суздальцев спросил то, что его особенно волновало:

— Милена Кимовна, вы хотели бы принять деятельное участие в его судьбе?

— Я ему помогала всем, чем могла. Более того… У нас в магазине работает продавщицей Роза Исаева. Ей тоже уже за тридцать, она смазлива на вид, хорошая хозяйка. Как-то в душевном разговоре она высказала, что мечтает о надежном друге, с кем смогла бы связать свою судьбу, но, вы сами знаете, в нашем поселке острый дефицит на мужиков — свободных почти нет. Когда Эдвард появился в нашем магазине, она взяла его на заметку. Потом все уши мне прожужжала, мол, познакомь меня со своим постояльцем. Я пригласила Розу в наш дом к ужину, надеясь сблизить две неприкаянные души.

— Вы хотели сосватать ему невесту?

— Вот именно. Но в назначенный вечер она не пришла.

— Почему?

— Слухи плохие прокатились по поселку… Вот и передумала. Сказала, лучше одной всю жизнь куковать, чем с кровожадным уголовником сойтись.

— К сожалению, слухи летят очень быстро от уха одного человека к другому, и по дороге они искажаются до неузнаваемости, — заметил следователь, вздыхая.

— К тому же, сказала Роза, он безработный.

— Значит надо его трудоустроить, чтобы он почувствовал себя при деле. В колонии Эдвард приобрел кое-какую специальность — может чинить телевизоры, компьютеры и прочую электронику. Директор телемастерской Агафон Жмакин наотрез отказал мне взять его к себе на работу. И тогда я подумал: почему бы не открыть здесь, при сарае, частную мастерскую. Лицензию я берусь выбить. А чтобы он вас не стеснял, вход в сарай откроем с улицы. Он начнет зарабатывать, ему будет на что жить

Она замялась, подумала о чем-то своем, тайном. Терять Феликса она никак не хотела. Он сразу произвел на нее впечатление заманчивого ухажера: он походил на таинственную, похожую на Мефистофеля личность, от которой исходил магнетический ток и всегда вызывал в ней похотливое желание. И еще присутствовала в нем еле уловимая сила, действующая на нее как наркотик.

— А вы уверены, что это не повредит моему спокойствию в своем доме?

— Не думаю, что это осложнит вашу жизнь.

— Что ж, тогда действуйте.

Суздальцев поблагодарил ее за добрый жест и попросил пригласить в кухню для разговора Эдварда. Она скрылась за дверью, и вскоре перед сыщиком предстал ее постоялец.

— Садись, поговорить надо, — следователь указал Эдварду на табуретку напротив себя. — Надеюсь, ты не затаил на меня злобу после нашего последнего свидания? — Встретив глухое молчание, он продолжил: — Роль расчетливого наставника не для меня, пусть это делают священники, но должен заметить, что ты сам тогда решил свою судьбу, и я тебе ничем не мог помочь. Прошу, Эд, не держи на меня обиды… Скажи лучше, какие у тебя планы?

— Никаких, — протянул Эдвард.

— В наше районное следственное управление, где я теперь работаю, пришло письмо от начальника твоей колонии. Он просит помочь тебе устроиться, дал хорошую характеристику. Вот и пришел я, чтобы вместе помозговать, как тебе дальше жить. Есть идея, которую я сейчас раскрыл Милене Кимовне и получил от нее одобрение.

— Идея? — вяло переспросил Эдвард, прикидывая, к чему клонит следователь.,. — И какая она?

— Открыть здесь, в сарае, частную мастерскую. Лицензирование, устройство входа со стороны улицы я беру на себя. И вывеску тоже: как говориться, без приманки рыбку не выловишь. Одобряешь?

Взгляд Эдварда потеплел.

— Если Милена Кимовна не против…

— Вот и хорошо. Займешься делом и почувствуешь себя независимым. Тебе сейчас это особенно необходимо — утвердиться, доказать, что ты не какой-то оторванный ломоть, как думают твои недоброжелатели, а достойный член общества. Отныне ответственность за тебя несу я. Только прошу не подводить меня.

Что же касается ночного происшествия, то этим я займусь вплот- ную. — Эдвард в ответ согласно кивнул. — За несколько дней я думаю уладить все дела, и тебе будет куда направить свою энергию. А теперь вставай, пойдем в гостиную.

В это время Милена с сыном о чем-то спорили. Когда гости переступили порог комнаты, они мгновенно переглянулись и умолкли. Потом почти хором спросили:

— Ну как?

— Мы договорились, — сдержанно кивнул Александр Захарович. — А теперь позвольте откланяться и покинуть ваш гостеприимный дом. — Он дошел до двери, потом, помедлив, решил вернуться. — Если у тебя, Эдвард, появится желание сообщить что- то важное для следствия, буду признателен. — Он записал на клочке бумаги номер своего телефона и передал ему. Затем достал из кармана мобильник. — Это мой запасной. Оставляю тебе на всякий случай. Без нужды не звони. И еще… — сказал следователь уже в дверях. — Прошу сохранить в строжайшем секрете мой разговор и посещение вашего дома. Иначе можем спугнуть спящего хищника.

9

Припарковав машину на обочине тихой улочки на окраине поселка, Суздальцев вылез из нее, прошел метров пятьдесят по узкому переулку и очутился на залитой солнцем улице Просторная, где некогда жила его семья. Здесь деревянные хибарки, как бы стесняясь самих себя, прятались за посаженными по обеим сторонам деревьями.

Он остановился возле чугунной решетчатой калитки, толкнул ее, зашагал к дому с ветхими резными наличниками на окнах, с уютной верандой, сплошь увитой красно-белыми колокольчиками. У входа грелся на солнце пушистый кот. При приближении чужака он лениво поднял голову, потом посторонился, улегся на траву и вновь погрузился в дремоту.

Суздальцев поднялся на веранду, нажал на кнопку звонка и стал ждать. Через минуту дверь, проскрипев, открылась, и перед ним предстала маленькая, юркая, сухонькая старушка в черном переднике. Он с трудом признал в ней свою бывшую учительницу математики Стефаниду Евсеевну Садкову. Она некоторое время изучающе разглядывала нежданного гостя и вдруг распростерла руки для объятий.

— Сашенька, ты ли? — улыбка осветила ее уже поблекшие голубые глаза под аккуратно уложенными седыми волосами.

— Он самый, — не скрывая радости от встречи, отозвался Суздальцев.

Она взяла его за руку и увлекла в дом. Старушка усадила своего бывшего ученика за стол в скромно, но с хорошим вкусом обставленной горнице, тут же захлопотала и стала угощать его чаем с вареньем. Разумеется, не обошлось без разговора о днях давно минувших. Она даже вспомнила, как этот, теперь уже почтенный мужчина с доброй сединой, мальчишкой гонял со своими сверстниками мяч возле ее дома и однажды разбил стекло.

— Но ты, кажется, не для этого пожаловал ко мне сегодня? — с легкой иронией заметила Стефанида Евсеевна. — Давай выкладывай.

Суздальцев в общих чертах рассказал о своих заботах, о судьбе несчастного Эдварда, о его возвращении из колонии строгого режима, о том, что отец отказался принимать его в свой дом.

— Жаль парня, — она тяжело вздохнула. — Всю душу вымотал из него проклятый Рем. При таком отце любой сын, даже самый смиренный и простодушный, взорвался бы яростью и решился на самый отчаянный шаг.

— Вы так думаете?

— Чувствую, что парня зазря засадили.

— И мне иногда кажется, однако при аресте он даже не собирался оправдываться. Другой на его месте, стиснув зубы, отчаянно защищался бы, а он словно воды в рот набрал.

— А знаешь почему? Потому что сам выбрал тюремную камеру, чтобы подальше бежать от домашнего ада, — подчеркнула она, снова наливая гостю в чашку чай. — Раны, оставленные в прошлом, не скоро заживают… Он рос тихим, пугливым, даже как-то бочком передвигался, чтобы казаться незаметным. И вид у него был дебильный: такие рождаются от распутных и пьяных родителей. Ты, Саша, не мог знать, что Рем угробил свою первую жену-красавицу. Не от хорошей жизни она наглоталась димедрола и прямиком отправилась на тот свет. А Глория… Буквально через неделю после смерти жены этот изверг привел прямо с вокзала красивую, ладно скроенную молодую женщину и держал у себя как наложницу, с которой мог делать буквально все, что ему вздумается. Познав истинную суть Рема, Глория несколько раз сбегала от него, но всякий раз он возвращал ее обратно. Чтобы этого больше не повторялось, он пристрастил ее к выпивке и наркотикам, и она уже не выходила из состояния депрессии. Глория и родила Эдварда. Вся ее беременность протекала под

— Поэтому Эдвард выбрал тюрьму?

— Только поэтому. Ведь он был еще совсем мальчишкой, и любая невзгода представлялась ему вечной бедой. Ему и в голову не приходило, что страх этот когда-то может пройти. Поэтому он, словно затравленное и испуганное животное, бежал от домашнего ада на Волчьи холмы, будто там, и только там, было его спасение. Словом, он вкусил все горести детства и юности. Такой, конечно, может от безысходности, ревности и накопившейся в нем ярости зарезать мать с любовником. Но он этого не делал. Точнее, не мог сделать.

Время от времени прихлебывая чай, Александр Захарович сосредоточенно слушал Стефаниду Евсеевну, и перед глазами почему-то возникал образ Дениса. А ведь этот не по годам хваткий, толковый и добродушный мальчуган может повторить горькую судьбу Эдварда, если вовремя не пресечь на корню его ярую неприязнь к Феликсу, не растащить их по разные стороны. Подумалось Суздальцеву и о том, что слишком много расплодилось и расползлось по матушке-Земле таких, как Рем. Благодаря им, их разрушительным деяниям, миллионы младенцев уже в утробе матери питаются спиртным, героином и прочей гадостью и по воле своих создателей обречены на физиологический и генетический брак.

— Ты уж извини меня, Саша, но ты сам смалодушничал, когда вел дело Эдварда, — продолжала Стефанида Евсеевна, — потому что не довел расследование до логического конца. Иначе знаешь на кого бы вышел?

— На кого?

— На весьма изворотливого и вальяжного хлыща по имени Феликс Казарин. И он, и его сообщник Рем Веригин — лживые и порочные создания, готовые пойти на любую подлость ради личного благополучия. Кстати, после тебя Феликс тоже учился у меня. Его пришлось отчислить из школы.

— За что, интересно?

— За тлетворное влияние на сверстниц. Я вот что скажу: Феликс дегенерат по рождению, он многим доставлял неприятности в молодые годы. Девочки были необходимы ему, как опиум наркоману. В свои пятнадцать лет он похитил одноклассницу, которую позже обнаружили обезумевшей от ужаса. Он изнасиловал ее совершенно гнусным образом. Ее родители настояли на отлучении юноши от школы, и директор, чтобы не придавать этот свершившийся факт общественной огласке, вынужден был отчислить его. Мерзопакостный тип! Ты не мог знать, но он тогда, когда ему было чуть больше двадцати, похаживал к Веригиным, тоже к Глории приставал. Мне из окна все было видно, как на ладони. Срам какой! Рем молча взирал, как тот увивается за его кралей. Фу, какая гадость! Не дом, а помойка… Даже могу предположить, что это он тогда заколол Глорию с любовником, а обвинили в этом Эдварда.

— И Рем на все это спокойно смотрел?

— С полным одобрением, потому что в выигрыше оставался: одним махом избавлялся и от Глории, и от сына.

Следователь тяжело перевел дух.

— Обидно, что я вынужден иметь дело с такими подонками, но в моем положении иначе нельзя. Издержки производства… Какой сейчас Рем?

— По-прежнему тяжелый человек, живет уединенно, ни с кем не разговаривает, никого к себе не подпускает. Зато, как и прежде, слывет праведником: в церковь по выходным похаживает, у алтаря крестится, свечку ставит, во время службы прислушивается к проповедям… А я так думаю: Бог должен быть не в церкви, а в человеке. Впрочем, черт с ним, этим оборотнем. Скажи, Саша, ты уже видел Эдварда после заключения?

— Видел.

— Ну и каков он сейчас?

— Он в трезвом рассудке, но, думаю, у него душа больна.

Видя, что этот разговор озадачил Суздальцева, она спросила:

— Скажи, чем я могу тебе помочь?

— Проследите эти дни за домом Рема, и если заметите что-то подозрительное, дайте мне знать.

Он записал номер своего телефона.

— Что конкретно тебя интересует?

— Ну, скажем, встречается ли Рем до сих пор с Феликсом, не проявляются ли в его поведении какие-то странности, нервозность.

— Хорошо, — кивнула она.

Суздальцев пожал ей руку и вышел из дома.

Заведя патрульную машину, он медленно поехал, осмысливая дорогой высказывания Садковой. В чем-то упрекал себя, в чем-то пытался разобраться. “Не ты ли, Захарыч, — спрашивал он себя, — всегда пытался доказать, что есть два правосудия: то, которое всегда к услугам власть имущих, и то, которое порождается возмущенной совестью порядочных и законопослушных людей, тех самых, кто из-за несовершенства уголовного кодекса вынужден прибегать к самосуду? Что же касается непосредственно Эдварда, то тут выбор сделан: я употребляю все свои силы и знания, чтобы защитить эту бедную, заблудшую душу!”

10

Денис нежился в постели, предвкушая прелести таинственной лесной жизни. Эдвард обещал с утра забрать его с собой на Волчьи холмы, где под кленовым шатром их ждало уютное жилище, охраняемое лопоухим Маугли. Когда проскрипела дверь и в прихожей раздались шаги, он мгновенно приподнялся на локти, но каково было его разочарование, когда вместо Эдварда встретил ухмыляющееся лицо Феликса.

— Где мама? — голос его звучал деланно мирно.

— Уже ушла на работу.

Феликс прошел в комнату, сел на край кровати.

— Дениска, ты на меня в обиде? — спросил он и, встретив глухое молчание, продолжил также добродушно: — Ты извини меня за дерзость, но в тот день я не смог сдержаться. Ну сам посуди: сын моего лучшего друга спутался с уголовником и душевнобольным.

Мальчик при этих словах вскочил с кровати, глаза его вспыхнули ненавистью.

— Я не позволю тебе измываться над Эдом! — его голос источал откровенную злобу — Ты разлучил меня с отцом, которого я любил больше всего на свете, теперь ты затеял отнять у меня лучшего друга. Задолби у себя на носу: ничего не получиться!

Больно ударили по самолюбию Феликса денискины откровения, он собирался резко ответить, но, подумав, со вздохом развел руки:

— Остынь, я вовсе не намерен тебя обижать. Я просто пытаюсь оградить тебя от неверного шага…

— Убирайся! — в ответ мальчик истерично вскричал, щеки его вспыхнули. — Оставь нас всех в покое!

Осознав, что по-хорошему уговорить мальчишку не удастся, Феликс тоже дал волю своим эмоциям.

— Как ты смеешь так говорить со мной, щенок! — крикнул он, окончательно выходя из себя. Его глаза сверкнули и лицо побагровело. — Ты еще пожалеешь, что не внял моему совету. Теперь…

Теперь придется уговорить твою маму отправить тебя к бабашке или упрятать в интернате.

В ответ Денис показал ему кукиш и произнес дразнящим тоном:

— На-ка, выкуси!

Феликс подался вперед, его карие глаза округлились. Теперь он окончательно убедился, что

В эту минуту в дверях появился Эдвард.

— Ты готов, — будничным голосом спросил он Дениса.

— Заходи. Вот только соберусь, и мы пойдем.

Феликс, почувствовав себя лишним, тут же покинул комнату, грубо оттолкнул по дороге Эдварда.

Он выскочил из дома во двор, сел под беседкой и, достав сотовый телефон, набрал номер. Услышал щелчки, потом раздался мужской голос:

— Кто это?

— Я хочу поговорить с Ремом Павловичем.

— Рем Павлович слушает. Кто это?

— Не узнал тебя, Рем. Давненько не слышал твоего голоса.

— Кто это? — голос на другом конце связи сделался резким и грубым.

— А как ты думаешь? Давно не виделись, Рем. Как сейчас поживаешь?

— Феликс?

— Он самый. А кто же еще?

— Что тебе?

— Встретиться надо. И обязательно. Иначе ни тебе, ни мне покоя не видать. Твой дебильный сыночек вернулся. Отсидел свое и свалился на нашу голову.

— Знаю.

— Послушай, Рем, мне надо повидать тебя. Что у нас сегодня? Среда? В четверг жду тебя днем… Да-да, я все там же, у Ады Федякиной. Приходи к двум часам, к обеду. Посидим, помозгуем, как от твоего шизанутого сынули избавиться. Есть идея.

— Какая?

— Ну не по телефону же! Надо с глазу на глаз. Не придешь? Учти, он нам всю обедню может испортить. Рем долго молчал, видно, обдумывая предложение.

— Больше не звони сюда, — наконец выговорил он. — И забудь все, что между нами было.

— Подумай хорошенько, Рем. Если меня возьмут, то и для тебя это явится лебединой песней.

— А если до меня доберутся, — съязвил Рем, — тогда ты запоешь жаворонком… Впрочем, я подумаю над твоим предложением.

— Придешь? — то ли просьба, то ли настоятельное требование прозвучало из уст Феликса.

На этом связь прервалась.

Конечно придет, решил Феликс. Рем не такой уж простофиля, чтобы не понимать, что без него, своего верного напарника, ему не выкрутиться, если следствие выйдет на его след.

11

До командировки в Петровск Суздальцеву редко выпадали денечки, не скованные десятками неотложных дел. Видимо так устроен человек: достаточно после долгого перерыва вернуться в места своего безмятежного детства, как душа настраивается на покой, созерцание и осмысление своей судьбы. Это больше походило на время раздумий о быстротечности жизни: большинство из его бывших друзей разъехалось или померло, а от обширного семейства Суздальцевых, некогда известного на всю округу, остался только двоюродный брат.

И все-таки он не бездействовал. За несколько дней Александр Захарович помог Эдварду встать на ноги, почувствовать себя деловым и нужным человеком: бригада, нанятая следователем, приспособила часть сарая под мастерскую, а рекламная контора изготовила красочную вывеску и водрузила ее над входом.

Надпись на щите выполнили кроваво-красными буквами на блестящем желтом фоне — “Ремонт ауди- и видеоаппаратуры”. И что особенно радовало — пошли первые клиенты. Правда, свою безвозмездную помощь Суздальцев не считал работой — это был обычный акт доброй воли.

При всем этом его неотступно преследовали тревожные размышления, вызванные посещением семьи Ганеевых, покушением на Эдварда и версией Дениса о причастности Феликса Казарина к гибели Глеба Максимовича. Все сводилось к одному заключению: над Эдвардом сгущаются грозовые тучи, и он остро нуждается в помощи.

Утром в понедельник Суздальцев уже был в поселковом отделении милиции. Генрих Филяков ждал его.

— Ну, выкладывай, — Александр Захарович сел за видавший виды письменный стол. — Надеюсь, ты достаточно изучил то, о чем я тебя просил?

На лице Генриха отразилось озабоченное выражение.

— Вынужден вас огорчить: досье, в котором была собрана вся информация о гибели Глеба Ганеева, исчезло.

Суздальцев, сосредоточившись, постучал указательным пальцем по поверхности стола, но при этом ни один мускул не дрогнул на его лице: интуиция и на этот раз не подвела его.

— Этого следовало ожидать, — он кисло усмехнулся. — Покидая свой кабинет, Оскар Петрович Филимонов изъял из архива папку с нужными нам документами.

— Но зачем?

— К сожалению, мир устроен так, что страдают в нем в первую очередь порядочные люди, их ряды с каждым годом редеют, а подонки процветают, — пустился в рассуждения Суздальцев. — Иные слывут праведниками, золотые кресты на золотых цепочках вешают на себя, хотя изнутри гнильем поросли. Могу предположить, что Филимонов получил от преступника откупную, подтасовал факты, свидетельские показания и алиби, желая представить проблему в ином свете, а покидая должность, уничтожил документы. — Он вздохнул, и голос его упал. — Кажется, надежды от нас ускользают, как миражи в пустыню, и мы с тобой очутились у разбитого корыта.

— Не совсем, — Генрих нерешительно улыбнулся. — Расследование происшествия непосредственно вел младший лейтенант Анатолий Сибирцев. Удалось разыскать его. Пригласить?

— Конечно, давай его сюда, — обрадовался Суздальцев. — И немедленно.

Генрих вышел из кабинета и вскоре вернулся вместе с высоким, худощавым парнем лет под тридцать.

— Устраивайся поудобнее, — предложил районный следователь. Представившись, он изучающе оглядел парня и, сделав нетерпеливый жест, указал на стул. — Разговор может затянуться. — Потом озадаченно спросил: — Расскажешь без утайки все, что знаешь? — Парень одобрительно кивнул. — Тогда слушаю.

Разговор действительно оказался долгим. И чем больше Александр Захарович слушал и расспрашивал Анатолия, тем все более выпукло вырисовывалась картина трагедии на Меренке. Выяснилось, что водолазам удалось выловить труп утопленника на изгибе реки — течением занесло его в камышовые заросли. Патологоанатомы определили, что у Глеба был сильно деформирован череп.

— Видно, Глеб Ганеев сразу пошел ко дну, — Анатолий старался воспроизвести строки из заключения экспертов. — Течением отнесло его метров на сто пятьдесят от места происшествия.

— Но так как в лодке было два человека, — Суздальцев подвел черту под рассказ, — подозревать следует Феликса. Предположительно он оглушил Глеба веслом по голове и отправил его на дно.

— Но этого не значилось в протоколе, — возразил Анатолий.

— Не было потому, что кому-то отказала логика или отвалили взятку. Будь Глеб в полном сознании, когда перевернулась лодка, он без всяких проблем, как и Феликс, добрался бы до берега, так как, насколько мне известно, прекрасно плавал. Подумай хорошенько, Анатолий, может быть припомнишь еще какие-нибудь подробности из исчезнувшего протокола?

Тот уставился на следователя, хлопая глазами, поскреб в затылке и, сосредоточившись, наморщил лоб.

— Когда шло расследование, выяснилось, что у Глеба на среднем пальце левой руки должно быть обручальное кольцо, а на шее — крест на золотой цепочке. Однако эти украшения у утопленника не обнаружены.

— Должны быть? Почему так решил?

— Супруга покойного Милена Кимовна была приглашена в отделение, и она подтвердила это. Впрочем, она же предположила,

Они еще немного поговорили, потом Суздальцев отпустил Анатолия. Когда за ним закрылась дверь, Генрих с холодной бесстрастностью заметил:

— Все улики против Феликса. И мотив убийства тоже неоспорим: с гибелью Глеба автобус всецело переходил в распоряжение его напарника и отныне вся выручка от частного извоза принадлежала одному человеку — Феликсу Казарину.

— Все верно, — подтвердил Суздальцев. — И что из этого следует?

— Хватать его — и в кутузку!

— Ты так думаешь?

— А чего тянуть канитель?

Александр Захарович заулыбался.

— Горячность, как и поспешность, плохой советчик. Все выдвинутые тобой улики Феликс будет парировать. И что в итоге? А вот что: ты сам останешься с носом. Учти, этот парень не простак, а матерый хищник. Он ловко маскируется. Именно его изворотливость и хитрость делают его в какой-то степени неуязвимым. Да, золотое кольцо и крест на цепочке были на утопленнике — это со слов Анатолия. Но как ты докажешь, что Глеб их не потерял или не спрятал в укромном месте перед рыбалкой? Или, скажем, деформация черепа? Но это могло случиться при падении — ушибся при ударе о бортик… И так далее. Нет, Генрих, так следствие не ведется.

— Но у нас нет других доказательств! — горячо защищался его помощник.

— Пока мы располагаем только косвенными уликами, которые, кстати, сводятся лишь к одному — умышленному убийству. Это — неоспоримый факт. Или, говоря языком математики, это теорема с неизвестными, которую нам с тобой требуется доказать.

— И что вы предлагаете?

— Сейчас главное — не спугнуть Феликса. Пусть он думает, что это дело быльем поросло и оно скрыто от взоров следователей. Впрочем, с появлением в поселке Эдварда наш главный фигурант стал нервничать. С чего бы это?

— Что вы имеете в виду?

— Угрожающие действия: ночное покушение Феликса на Эдварда Веригина.

— Феликс нанес ему какие-нибудь повреждения?

— Почти. Вот почему я просил тебя найти дело Эдварда двадцатилетней давности. В нем тоже, как мне кажется, мелькала фамилия Феликса Казарина. Надо выяснить, есть ли тут какая- то связь?

— А что говорит сам Эдвард?

— Пока молчит. Он слишком удручен тем, что отец не принял его в свой дом. Его приютила в своем сарае Милена Ганеева — она заведует отделом в поселковом супермаркете. Как стало ясно из моей беседы с ней, она вместе с сыном Денисом пытается вернуть Эдварда к нормальной жизни, но Феликс этому категорически противится. Милена очутилась на распутье: с одной стороны она жалеет несчастного, с другой — не хочет из-за него портить отношения с Феликсом, с которым состоит в любовных связях. Так я и не понял, чью сторону она больше держит — Феликса или Эдварда. Такова реальность… А тут еще кто-то из своих шкурных интересов растрезвонил на весь поселок о возвращении из колонии, якобы, очень опасного преступника. Кто по-твоему мог прокричать об этом?

— Его недоброжелатели.

— Верно. Неспроста в народе говорят: одна паршивая овца все стадо портит. А две — еще пуще. Слухи расползлись уже на второй день после возвращения Эдварда из тюрьмы. Как ты думаешь, кто его недоброжелатели?

— Рем Павлович и Феликс.

— Логично. Это, между прочим, весьма значительный штрих к общей картине. Его недруги, особенно Феликс, куда опаснее, чем кажутся, потому что за их внешней оболочкой прячутся фальшивые маски — маски хищников. Им по какой-то причине не хочется, чтобы Эдвард обосновался в поселке. Они сразу засуетились, занервничали. Вот почему я просил тебя ознакомиться с делом о двойном убийстве, за что Эдвард коротал долгий срок.

— Я внимательно изучил его, — сказал Генрих с оттенком изумления. — Там действительно мелькало имя Феликса Казарина.

— Вот где собака зарыта! — обрадовался этому сообщению Александр Захарович. — Значит мы можем предположить, что Феликс и Рем Павлович повязаны каким-то тайным соглашением. Более вероятно, что у обоих опыт длительного нарушения законов, однако им всегда удавалось сухими выходить из воды. Вот почему один из них, Феликс Казарин, так распоясался и ставит себя выше закона. При этом он умен, изобретателен, а потому потребуются нестандартные подходы к его разоблачению.

— Вы считаете, что Эдварду угрожает опасность? — выпыты- вающе спросил Генрих.

— Не исключено. Ему недвусмысленно дают понять — проваливай из поселка! Даже припугнули чучелом рыси. Значит в его голове есть кое-что из того, что нам нужно. Но Эдвард почему- то молчит. А жаль.

— Неужели никак нельзя его заставить заговорить?

— Знаешь как говорят: птичка может петь, но заставить ее петь нельзя. Значит надо подождать, пока она сама не запоет.

Александр Захарович придвинул к себе папку, достал из кармана очки и, надев их, весь углубился в изучение материалов следствия о двойном убийстве, отмечая карандашом наиболее характерные места. Постепенно картина трагедии Глории и ее очередного ухажера всплывала, обрастала подробностями, и Суздальцев старательно сгребал в одну кучу мысли. Почему, рассуждал он, потребовалось убивать ее, если она приносила Рему солидные ба-рыши? Тут хромает логика. Однако объяснение должно быть. Но какое? Скажем, Рем стал замечать, что она уже не та, какой была ранее — соблазнительной и сексапильной, и спрос на нее убывал по нарастающей. Слишком долго этот душегуб спаивал ее, пичкал наркотиками и подкладывал под чужаков. При таком образе жизни женщины быстро блекнут, теряют изюминку, даже вызывают брезгливость. Теперь она — опухшая от обильного возлияния, изношена, бесчувственна. И Рем, чтобы не обнажилась вся подноготная его тайной семейной жизни и не получила общественную огласку, решился избавиться от нее, а заодно и от похотливого чужака, как нежелательного свидетеля преступления. А избавившись от Глории, всю вину списать на шестнадцатилетнего сына, обеспечив себе алиби. И тут нельзя исключать, что какая-то роль в этой гнусной затее отводилась Феликсу.

Конечно, все это — сплошные предположения, но какие-то глубоко спрятанные в нем подробности подсказывали, что интуиция не лишена логики: и отец, который не принял в свой дом сына, и Феликс, ухаживающий за Миленой, не желали иметь рядом Эдварда как возможного свидетеля обвинения. Эти два обстоятельства, на беглый взгляд, не имеют ничего общего, но тем не менее связаны между собой.

Суздальцев корпел над документами почти три часа, размышляя и делая пометки на страницах. Отложив, наконец, досье, он испытывающе глянул на Генриха.

— Мы можем делать самые фантастические предположения, но это ничего нам не даст. Я предпочитаю подождать, пока наша схема не обретет окончательную ясность и не обрастет новыми, более достоверными фактами. Любой клубок можно распутать, если потянуть за нужную ниточку и в нужный момент. —

Генрих едва заметно тряхнул головой.

— Иногда мне помогает заочник юридического факультета Костя Рыскин. Когда надо, он запрягает свой “Жигуленок” и едет туда, куда я прошу. Парень мечтает стать следователем. А что?

— Поговори с ним. Пусть установит слежку за передвижением

Феликса, но так, чтобы тот не мог догадаться. — Александр Захарович выдержал некоторую паузу. — Да, еще вот что. Хотел бы иметь два фотоснимка — отпечатки шин автобуса Феликса и самой машины.

Суздальцев поднялся и стал собирать на столе бумаги. Он исподлобья посмотрел на своего помощника.

— Генрих, ты сам что оканчивал?

— Юридический.

— И какой, на твой взгляд, главный факультетский предмет для будущего следователя?

— Уголовное дело, — не задумываясь, выпалил Генрих.

— Это непростительное заблуждение. Главное — психология. Без нее никакой ты не следователь, а так себе — посредственный ремесленник, который имеет дело с холодным металлом. От незнания психологии у сыщика начинаются большие проблемы, и тогда шансов раскрыть преступление у него не больше, чем по лотерейному билету выиграть машину.

12

Этот неприступно огороженный двухэтажный особняк возвышался над другими строениями, возведенными под густо свисающими кронами деревьев на левобережье Меренки. В гостиной за завтраком сидели двое — Феликс и Ада. На ней были розовые брючки в обтяжку, нарядный жакет в оранжево-голубых тонах, отделанный прозрачными бусинками, и вся она светилась тайным желанием. Когда Феликс покончил с телятиной с соусом из зеленого перца, она принесла на подносе кофе.

— Дорогая, — вытирая салфеткой губы, он посмотрел на нее потеплевшими глазами, — сегодня к обеду я пригласил Рема Павловича.

Ада, которая в этот момент разливала в чашки кофе, удивленно вскинула глаза, ее мысли мигом пришли в смятение, и она осторожно спросила:

— Кого пригласил?

— Рема Павловича. Ты помнишь его?

— Того негодяя?

— Ну, зачем так. Рем Павлович — нормальный мужик.

Ада, озадаченно нахмурившись, поставила кофейник на подставку.

— Что ему нужно?

— Вчера говорил с ним по телефону. Он, как, впрочем, и я, встревожен появлением в поселке Эдварда, сына своего. Отсидел этот обормот двадцать лет за двойное убийство и вернулся. Вот и решили мы посидеть-покумекать, как его из поселка вытурить. Поговорим и разойдемся. Только очень прошу, дорогая, будь с гостем поласковее, поснисходительнее.

Спокойствие Ады окончательно улетучилось, уступив место тревожной настороженности. Ее первым порывам было резко возразить ему, но ей удалось взять себя в руки. Она прекрасно знала об их прежних отношениях. Они вместе мошенничали, грабили, шли напролом к любой наживе, как бы доказывая всему миру, что честность и порядочность в конце концов порочная система бытия. Несколько лет Рем был правой рукой Феликса, и под его чутким руководством они обобрали аптеку в соседней деревне, раскошелили инкассатора, промышляли наркотиками. И хотя Рем всегда держал себя в форме и был полон сил, ему нелегко было соперничать за верховенство с более молодым и не менее ловким и нахрапистым напарником, поэтому всегда выступал в роли исполнителя, нежели лидера. Долгое время оба находились по пристальным оком следственных органов, но, несмотря на это, чистенькими выбирались из самых щекотливых ситуаций. Бывший начальник отделения милиции как-то в сердцах заметил: “Если составить криминальное досье на этих отморозков, то оно разбухло бы до сотни томов”. Однако два года назад между ними произошел окончательный разрыв, и Рем ушел в тень. Может быть так и жили бы они врозь, если бы не появление в поселке Эдварда.

— Он же негодяй, Феликс, — она бросила на него негодующий взгляд. — Ты же обещал мне остепениться, больше не ввязываться с ним в сомнительные дела. Подумай хорошенько и откажись от встречи.

Он оставил ее замечание без ответа, сосредоточившись на своих келейных мыслях. Ему было неприятно, что Ада читает ему нравоучения. Вместе они почти десять лет, и ему всегда казалось, что она знает о нем гораздо больше, чем он о ней.

— Ты думаешь, что это меня колышит?

— Да, я так думаю.

На некоторое время Ада умолкла и не приставала с вопросами, зная, что Феликс всегда сам превосходно справлялся со своими проблемами. Допив кофе, он потянулся за сигаретами. Закурил и, глубоко затянувшись и выпустив дым, оценивающе посмотрел на нее. Бывшая красотка Ада, с горечью подумал он, сильно пополнела и поблекла. В ее взгляде появились жесткость и беспокойство, а проступившие складки по обеим сторонам рта придавали ей самодовольное и циничное выражение.

— Ну, полно тебе расстраиваться из-за какого-то пустяка. — Он лениво откинулся на спинку кресла, выпустив из ноздрей длинные струйки дыма. — Рем Павлович придет к нам на обед. Поговорим, кое-что обсудим, и он уйдет восвояси… Ты его больше не увидишь.

Она бросила на него быстрый взгляд. В его легкой улыбке сквозила ирония. В этом был весь Феликс: циничный и элегантный, изощренный и язвительный насмешник. Она плотно сжала губы, видя, что добром его ни за что не уговорить, и, подавив в себе приступ раздражения, принялась убирать со стола…

Аде посчастливилось родиться в семье преуспевающего ювелира, который обожал свою единственную дочь и после ухода в мир иной оставил ей солидное наследство. Она как-то сразу почувствовала себя сиротой и, когда познакомилась с уже солидным мужчиной — председателем поселкового совета Евгением Катковым, не раздумывая, вышла за него замуж. По ее настоянию супруг отгрохал на левобережье Меренки шикарный особняк. Однако, когда работы по возведению жилища были завершены и семейная пара переселилась в комфортабельный дом, Катков при загадочных обстоятельствах утонул в реке, и тогда дорога к сердцу Ады для Феликса была открыта.

Она сразу убедилась, что он исключительно опытный любовник и черпала в интимной жизни с ним вдохновение и спасение от одиночества. Ей нравилось в нем все, даже как он движется — плавно и мягко, как кошка. И телосложение у него в высшей степени спортивное — широкие плечи, узкие бедра и стройный мускулистый торс. Поэтому она делала все, чтобы удержать его подле себя, знала, что ему нужна не пассивная любовь, и искренне старалась угодить ему, отвечая страстностью на страстность. На ее деньги Феликс нанял бригаду строителей и за короткий срок неприступно огородил особняк. Теперь, когда у них было все для вольготной жизни, он практически переселился к ней, и Ада полностью сосредоточилась только на нем, как бы заново его оценивая. Она совсем потеряла голову от забав с ним в постели. Поначалу он лучшего желать не мог, так как ему порядком надоели вечные поиски женщин, подарки для них, ссоры и расставания. Феликс находил Аду

Несколько лет все шло у них хорошо, ну, а потом Феликс по старой привычке стал заглядываться на других женщин. Когда же со сцены исчез его напарник по частному извозу Глеб Ганеев, он все чаще стал стремиться к Милене, потому что ни одна из женщин не возбуждала его так, как эта красотка с васильковыми глазами. И если бы не постоянные ожесточенные стычки с ее сыном Денисом, он наверняка бы переселился к ней.

Теперь для него жизнь с Адой больше напоминала тихое тление, а не буйное, как прежде, вздымающееся пламя. Огонь гаснет, когда кто-то из двоих не воспламеняется. Какое-то особое женское чутье подсказывало Аде, что у ее возлюбленного кто- то появился: он все чаще находил предлоги не ночевать у нее, и она, словно дикая кошка, иногда набрасывалась на него с упреками, хотя никак не могла уличить его в измене. Возможно, их отношения для него все равно что игра, способ убить время, но ей не хотелось в это верить.

Так и жил Феликс, уповая на волю судьбы и веря в свою неотразимость.

Чтобы постоянно держать его в узде, Ада прощала ему все — и грубость, и хамство, и нелады с законом, и его неожиданные отлучки на ночь, и стала думать о замужестве. Разговор об этом с каждым днем зрел в ее маленькой головке. Она все больше уделяла внимание своей внешности, часами задерживалась у зеркала, примеряя на своем пополневшем теле разные наряды.

— А что, если нам взять и пожениться? — спросила она с неподдельным лукавством.

Он медленно выпустил дым сигареты и посмотрел, как тот поднимается к потолку. Потом задержал взгляд на ее капризных полных губах. Еще десять лет назад, а может быть и того меньше, он, несомненно, готов был пойти с ней под венец, но сейчас эта перспектива его совершенно не привлекала.

— А почему мы не можем жить так, как сейчас? — Феликс старался держаться хладнокровно, хотя чувствовал, что в нем клокочет раздражение. — Зачем жениться? Брак заключают молодые, а когда тебе уже перевалило за сорок, вопрос этот отпадает.

— Как зачем? — она шутливо-сердито покачала головой. — Ради мужа женщина способна на многое. Она сделает больше, чем любовница, и будет готова всегда прикрывать его от всевозможных житейских неприятностей.

— Ты так думаешь? — промямлил он, отнюдь не разделяя ее мнение.

— Разве это плохо? — произнесла она без тени сомнения. — Мне кажется, что мы с тобой сделаны из одного теста.

На лице Феликса обозначилось выражение мрачной озабоченности. Он поудобнее устроился в кресле и на его лоб набежали морщины. Жениться! Внезапно он ощутил кромешный ужас. Теперь, когда он так привязался к Милене и его душу все точил и точил червь желаний обладать ею, невозможно прокрутить жизнь назад, повернуть ее вспять. Впрочем… Ему не впервой играть в любовь на два фронта! Он заставил себя расслабиться и усмехнуться.

— Ну ладно, раз ты этого хочешь, — против воли согласился он. — Мы поженимся, как только к этому я буду морально готов. Идея, в общем, неплохая.

Когда прозвучали эти ласкающие слух слова, Ада издала приглушенно-ликующий крик и, присев к нему на подлокотник кресла, заключила Феликса в объятия.

— Хорошо, дорогой, делай как знаешь, — заворковала она, сдаваясь. — Пусть приходит Рем Павлович к обеду. Я постараюсь быть приветливой, накрою стол по первому классу и вы вдоволь наговоритесь…

Но Рем Павлович так и не появился к двум часам. Феликс подождал еще какое-то время и, сказав Аде, что ему обязательно надо быть в автомастерских, вышел из дома, забрался в свой автобус и помчался на улицу Просторная.

13

Остановившись возле палисадника с деревянной оградой, Феликс выпрыгнул из кабины, спеша миновал двор и решительно направился к дому. Дверь была открыта. Он вошел в комнату. Уютно расположившись в кресле с лоснящимися подлокотниками и попивая из чашки кофе, Рем Павлович даже не моргнул глазом, увидев гостя. На плечи у него был наброшен плед огненного цвета, седые волосы нависали над широким морщинистым лбом, его уже давно поблекшие серые глаза казались безжизненными. Но Феликс прекрасно знал, что за этой спокойной и беспечной личиной скрывается лютый хищник, готовый в любую минуту прибрать к рукам свою жертву.

Наконец Рем поднял полуседые брови и хмуро буркнул:

— Разве я не велел тебе забыть сюда дорогу?

— Остынь, старина, я не драться к тебе пришел, — примирительным тоном ответил Феликс. — Хватит разлеживаться, когда над головой сгущаются грозовые тучи. — Он развалился на диване, достал сигарету и закурил. Оглядев комнату, заметил с тонким лукавством: — Ты, как я вижу, изрядно поистрепался, а ведь когда-то мечтал о вольготной жизни с туго набитой мошной. Не мешало бы подумать, как бы снова поживиться и обрести полное спокойствие и благополучие.

— Оставь меня, — снова раздраженно бросил Рем. — Дай дожить то, что мне отпущено свыше, без излишних забот и хлопот.

— Спокойно! — гневно выпалил Феликс. — Голову в песок! Не получится, пока Эдвард в поселке. Он снова свил себе гнездышко на Волчьих холмах. Если всплывет прошлое во всех красочных подробностях, загремишь на всю катушку. В расчет не примут ни возраст, ни давность содеянного.

— Брось угрожать! — огрызнулся Рем с долей холодного безразличия. — Кто же будет ворошить события двадцатилетней давности?

— Кто? Твой умалишенный отрок. Сорока на хвосте принесла, что Эд настроен поломать твою жизнь.

— Больше ничего тебе сорока не взболтнула? — с ехидцей обронил Рем.

— Сболтнула, — мгновенно отреагировал Феликс, у которого заранее был заготовлен ответ. — Отсудить собирается твое жилье. Если не весь дом, то его половину. Тогда придется потесниться и принять в свои пенаты дебильного сыночка.

Рем резко поднялся с кресла и с холодным презрением оглядел Феликса.

— Такой же мой, как и твой, — хмыкнул он. — Мою Глорию столько мужиков пахало и перепахивало, что разобраться в его происхождении ни одна гадалка не возьмется. Кстати, и ты не стоял в стороне.

— Ладно, не будем сейчас ворошить прошлое, — примирительно заговорил Феликс после короткой паузы. — К чему будить спящего хищника. Но мы можем спасти свою шкуры, только изгнав Головастика из поселка. Вопрос стоит ребром: или вместе тонем, или вместе всплываем.

— И что ты предлагаешь? — Рем высокомерно сложил руки на груди, и печать холодной надменности легла на его лицо. — План есть, и в нем тебе отведена небольшая роль.

— Какая?

Феликс пустился раскрывать карты своего замысла, убеждать своего

— Но почему церковь?

— Как ни странно, идея эта родилась после общения с Эдвардом. Он, оказывается, ярый антицерковник.

— Не может быть! — усомнился Рем.

— Может, — усмехнулся Феликс. — Знаешь, что он в сердцах бросил мне в лицо: “Я презираю и храмы, и церковников!” И заявил это в присутствии Милены Ганеевой и ее детеныша Дениса. Любой следователь ухватится за эту фразу, а если подбросим еще кое-какие улики, то Головастик наверняка загремит в кутузку, а оттуда прямиком в психушку или на нары.

Рем снова недоверчиво глянул на Феликса, не сомневаясь, что тот хитрит, желает втянуть его в свою опасную авантюру.

— Ты обрисовал общий план, — вздохнул он. — Я хочу знать, что именно потребуется от меня. Только тогда я готов дать ответ.

— Настоятель церкви отец Роман должен исчезнуть.

— И этим займусь я?

— Ты самый опытный в этих делах, — с оттенком иронии заметил Феликс. — Не сомневаюсь, что наш план сработает. И я, конечно, не буду стоять в стороне.

— Ну, нет, — отмахнулся Рем. — У меня нет никакого желания

провести остаток жизни за решеткой. Если это произойдет, сыщики не отцепятся до тех пор, пока не найдут виновного, а таковым окажусь я.

— В любом случае проигравшей стороной станет Эдвард, — успокоил его Феликс. — И его упекут. Тут мы должны очень постараться. И только тогда ты сможешь доживать свой век спокойно. К тому же мы с лихвой обеспечим себе материальный задел на будущее.

Рем Павлович, засомневавшись в искренности слов Феликса, задумался. Затея опасная, да и возраст уже не тот, чтобы пускаться в новую авантюру. Но с другой стороны, если задуманный план сработает, то и проблема перестанет существовать.

— А нельзя ли как-то по-другому избавиться от Эдварда?

— По-другому не получится, — стальной блеск в глазах Феликса не оставил никаких сомнений в твердости его намерений. — Знаешь, где этот придурок нашел временный приют? У моей Милены Кимовны. Он и тут мне поперек горла встал. С его появлением сыночек Милены ожесточился против меня, нарушил мои милые отношения с его мамашей. А ведь до Головастика у меня все так отлично складывалось.

Феликс умолк и с предельным напряжением ждал ответа, но его не последовало. Он вновь заговорил с нарастающей силой и нотками угрозы.

— Брось юлить, — он снова закурил и уставился на Веригина. — У тебя рыльце в пуху, и если Эдвард на весь божий свет протрубит о твоих давних грехах, то беды не миновать.

— Это камень в мой огород! — рявкнул Рем и, начиная терять терпение, нервно заходил по комнате. — Не забывай, что и твое рыло в пуху. И еще в каком! Впрочем… Ты на самом деле уверен, что нам с тобой удастся провернуть это дельце и сухими выйти из воды?

— Тебе же удалось в свое время засадить сынулю, и он за тебя отбарабанил длительный срок. И теперь нам ничего не помешает сыграть превосходно, как по нотам, и упрятать его в колонию или отправить в дурдом на всю оставшуюся жизнь. Чуть что, сам знаешь, можно сговориться со следователями — они все падки до взятки. — Немного помолчав, Феликс продолжил: — Подумай-ка хорошенько, в конце концов ты получишь свою немалую долю и больше никто и никогда не посмеет наступить тебе на горло.

Надежда избавиться от Эдварда, пополнить свой оскудевший капитал и обещанные алиби помогли Рему собраться с духом. Он остановился возле Феликса, поднял на него брови, потом пожал плечами, как человек, который сдается на неоспоримые доводы.

— Но учти, — пригрозил он, — если меня застукают, то на допросе я запою жаворонком.

14

С утра, после завтрака, когда мама уходила на работу, Денис помогал Эдварду в мастерской, куда, благодаря стараниям Суздальцева, продолжали идти клиенты, а приблизительно в три часа пополудни они отправлялись в свое лесное убежище. Там они жгли костры, резвились с Маугли и потчевали его рыбешкой, карабкались вверх и вниз по склону меж елей, сосен и серебристых берез, собирая в корзины грибы, заготавливали дрова, наслаждались купанием в Меренке и загорали на горячем песке, рыбачили, ели уху, прихлебывая прозрачную родниковую воду.

Теперь над чередой лесистых холмов реял вполне осязаемый запах жизни.

— Почему Волчьи холмы? — устроившись на поваленной сосне у костра и глядя на полыхающие дрова, поинтересовался Денис. Рядом на траве блаженно расположился Маугли.

— А Бог его знает, — повел плечами Эдвард и сел рядом. — Волки здесь, если и водились, то давно перевелись. Наш лес самый обыкновенный, каких по матушке-России великое множество.

По всей окрестности холмов послеполуденный воздух был напоен зноем и пряным запахом разнотравья. Глухие всплески волн, набегавших на берег, доносились до них и ласкали слух. Спокойная прелесть безмятежного леса, изредка нарушаемая верещанием беспокойных сверчков, услаждала и дарила покой.

— Но если были волки, то хоть один должен здесь водиться? — продолжал допытываться мальчик.

— Не знаю, — Эдвард дотянулся до полена и бросил его в костер. — Времена, как и люди, тоже меняются. В мое детство в этих окрестностях все было по-другому, а в твое — и дома на левом берегу повырастали, подвесной мост перешагнул через Мерен- ку… Так что, если и были здесь когда-то волки, люди их давно вытеснили.

Над головой ухнула сова. Видно присутствие людей, безмятежно беседующих, приводило ее в замешательство, потому что она вдруг натопорщила пушистые перья, неистово завращала сверкающими желтизной глазами и раскрыла клюв. Почти рядом, на соседней ветке, сидели две совы поменьше — одна темно-серая, другая кофейного окраса.

— Погляди, — кивнул в сторону птиц Эдвард. — Какие глаза у большой совы — важные и глубокомысленные, будто она озадачена какой-то вселенской проблемой.

— И вправду, — поддакнул Денис. — Вот почему в сказках они выступают в роли мудрецов.

— На самом деле все обстоит иначе, — улыбнулся Эдвард. — Эти глубокомысленные глаза так и рыщут вокруг в надежде обнаружить присутствие грызуна, чтобы съесть его. Сова напоминает мне одного мордастого надзирателя колонии. Он, как и эта нахохлившаяся птица, только и подумывал, как бы и чем поживиться. Вот и вся их мудрость.

Сова неподвижно продолжала таращить на них свои круглые светящиеся глаза, да еще с явно повышенным интересом.

— Бог с ними, совами, — махнул рукой Денис. — Лучше скажи, Эд, какие мысли тебя посещают после колонии?

— Какие мысли? — Эдвард, призадумавшись, достал сигарету и закурил. — Думаю, прежде всего,

— И хорошего друга, — озорно улыбнулся Денис.

— Правильно. Жизнь и ломаного гроша не стоит, если не с кем ее делить. Все остальное приложится.

Выдержав небольшую паузу, Денис решил задать вопрос, который так и вертелся у него на языке.

— Скажи, Эд, почему ты так подозрительно добр ко мне?

— Объяснение тут простое. Хочу, чтобы ты вырос нормальным парнем и всегда был готов добиваться поставленной перед собой цели. Как говорится, на Бога надейся, а сам не плошай. А какой он Бог? — снова оживился Денис. Его всегда волновала тайна, сокрытая от взора. Никто не знает. Все только и говорят о нем, но его никто и никогда не видел.

— А твой Учитель? Любопытно, как он объясняет тайну существования Всевышнего?

— По-своему, очень заумно. Он говорил, что Творец — абсолютный дух, материализованный во Вселенной.

— И вправду заумно. А попонятнее?

— Он считает, что Бог в нас, а мы в Боге. Усек?

— Усек. Наверное поэтому Бог знает, что творится в наших душах?

— А как иначе он может знать о наших мыслях и наших поступках?

Денис задумался, переваривая разговор.

— Я такое впервые слышу.

— Ты еще много чего не слышал. — Эдвард лихо поднялся. — Теперь скидай с себя шорты, бери удочки и айда на берег. Если, конечно, не против хорошей ухи. И отвяжи Маугли — пусть пойдет с нами.

Освободив собаку от поводка, они вместе с ней спустились с обрыва, прошлись с удочками вдоль берега к своему излюбленному месту для рыбалки. Здесь на поваленном в камышах дереве Эдвард разложил снасти, наживил на крючки червяков, после чего они углубились по колено в воду…

Верхушки деревьев на холмах уже цеплялись за солнечный диск, жара спала, но на берегу продолжала беситься мошкара. Уже через час в ведерке плескалась рыба — в основном окуньки и подлещики. Каждую третью выловленную рыбу Денис подносил Маугли: пес ел из его рук, благодарно облизывая пальцы, и тихо урчал.

Решив, что улова с лихвой достаточно для ухи, Эдвард углубился в реку по грудь и поманил к себе Дениса. Он велел мальчику нырять, набрав в легкие воздух, снова всплывать, работать руками и ногами. Денис послушно выполнял все команды своего друга, пообещавшего, что через два-три сеанса тот будет сносно держаться на поверхности воды. И если неожиданно случится снова свалиться в реку, то он без посторонней помощи сможет выбраться на берег.

Пока они резвились и плескались в воде, небо затянуло тяжелыми дождевыми облаками, а над холмами занялась дымка, в которой заиграли цветные сполохи. Вовсю разыгрался ветер: он метался по лесам, гнул к земле кусты, трепал ветви деревьев. Эдвард задрал голову к небу и с досадой подумал, что придется сворачивать удочки — череда холмов окутывалась розовой и пурпурной мглой. Вдруг молния прочертила в небе зигзаг, озарив облака ликующим светом.

— Пора сматываться, — предупредил он. — Выбираемся, сейчас хлынет ливень.

Поток тяжелых капель, гонимых ветром, застучал по песчаной косе. На берег легли гигантские тени грозовых облаков.

Держась за руки, они взобрались с уловом на верхушку холма. Следом за ними последовала собака. Варить уху пришлось в хижине. Разожгли печь и поставили на нее кастрюлю с рыбой и специями. Эдвард временами помешивал варево, пока оно не закипело. Они вооружились тарелками и ложками и, прежде чем приступить к еде, позвали Маугли. Пес, учуяв аппетитный запах, визгая от радости вбежал в хижину, улегся у ног Дениса, тараща на него умные глаза. Мальчик побросал несколько рыбешек в миску, и он, скуля от нетерпения, принялся уплетать.

Пока они ели, Денис не переставая гладил Маугли по мохнатой спине.

Покончив с трапезой, Эдвард попросил мальчика не забывать подбрасывать в печь дровишек, а сам выбрался из хижины. Небо сплошь потемнело и молнии, словно лианы, змеились на нем. Прямо за пологом что-то блеснуло в траве. Эдвард нагнулся и поднял маленький прямоугольный глянцевый листочек, уже мокрый от дождя.

— Любопытно, — вернувшись под своды хижины, он вертел в руке фотографию. — Не из твоих ли шортов выпал этот снимок?

Эдвард почувствовал на себе пытливый взгляд мальчика и повторил вопрос. И тут заметил явную перемену на лице Дениса.

— Отец? — спросил он, не сводя глаз с сурового и гордого лица, запечатленного на снимке.

— Да.

— Ты никак не можешь расстаться с ним?

Еще минуту назад парнишка отдавался блаженному и беззаботному отдыху, теперь же чувствовал себя скверно, потому что фотография, с которой он редко расставался, напомнила ему родного человека, которого навсегда отняли у него злые силы. Эдвард, как никто другой, прекрасно понимал это.

— Скажи, Денис, с чего ты взял, что Феликс повинен в гибели твоего отца?

— Уверен и все тут.

— Сам видел?

— Нет.

— Тогда откуда такая уверенность?

— Я своими ушами слышал, как они в нашем сарае долго спорили из-за автобуса. Машина была отцовской, а Феликс требовал от него делить выручку поровну. При этом угрожал отцу.

— Угрожал?

— Да. Сказал, что это папе боком выйдет.

Теперь Эдвард знал истинную причину, которая доводила мальчика до крайнего раздражения при каждом появлении Феликса в доме Ганеевых. И доводы Дениса он считал вполне обоснованными.

Когда сумерки нависли над холмами, ливень припустил с новой силой. Эдвард, устроившись на травянистом ложе, вскоре умолк — его потянуло в сон. Денис подождал, пока шум дождя несколько поутихнет, и, чтобы не тревожить покой Эдварда, бесшумно вышел из хижины. Он поманил к себе Маугли и, держа его за ошейник, спустился с холма.

Внезапно мальчик замер: из полумрака вынырнула фигура мужчины, чья походка хорошо знакома ему. Феликс!

Спохватившись, Денис приказал Маугли молчать, а сам принялся собирать гальки и прятать их за пазухой. Он подождал, пока Феликс приблизится и повернется к нему спиной, потом рысью последовал за ним. Маугли, почуяв намерения своего хозяина, выскочил вперед, шерсть его поднялась дыбом, и он с диким лаем кинулся на чужака…

Дверь в прихожей гулко хлопнула, и в гостиную ворвался промокший до ниточки Феликс. Милена настороженно и подозрительно оглядела его с ног до головы: брюки на нем были изодраны и болтались лохмотьями, на ботинках налипла грязь, руки тоже испачканы. Лицо каменное, на нем горели холодные разъяренные глаза.

— Где твой дебил? — гаркнул он, срывая с себя мокрую рубаху. — Погляди, чуть не прикончил меня.

На левом плече, под лопаткой и ниже у него красовались

— Выпей, полегчает.

От большой дозы напитка у него перехватило дыхание, но зато прибавило сил. Он взял сигарету, закурил и плюхнулся в кресло.

— Теперь можешь объяснить, что значит этот маскарад? — спросила она, усаживаясь на подлокотник кресла.

— Его надо возвратить в психушку, — принялся он неистово сокрушаться. — Это опасный человек. Он обязательно кого-то угробит, если его не изолировать от общества. Человек, отсидевший двадцать лет за двойное убийство, способен снова пойти на это.

— Ты хочешь сказать, что Эдвард покушался на тебя? — спросила она.

— А кто же еще? Когда я шел к тебе лесом и с неба обильно сыпал дождь, кто-то, скрываясь в кустах, выслеживал меня. Правда, из-за темноты лица его я не мог разглядеть, но уверен на все сто, что это мог быть только он. Больше некому! Этот шизик зуб на меня точит. Кстати, где он? Прежде чем зайти сюда я заглянул в сарай — там тоже никого. Значит это он орудует на Волчьих холмах. — Феликс сложил руки на груди и не вынимая сигареты изо рта, мрачно посмотрел не нее. — Неужели тебе самой не страшно так беспечно жить, когда у тебя под боком опасный преступник?

Прежде чем ответить, Милена поднялась, задумчиво прошлась по комнате. Она сперва собиралась возразить, сказать, что присутствие Эдварда рядом вселяет в нее спокойствие и умиротворение, чего раньше она не испытывала, но потом, рассудив, решила, что ее постоялец вполне мог ополчиться против Феликса за его хамство и беспардонность.

— Мне кажется, что ты несправедлив к Эдварду, — наконец вымолвила она.

Феликс вскочил с кресла и стал нервно расхаживать по комнате своей кошачьей походкой.

— Неужели ты не понимаешь, что этот псих пытался убить меня! Когда я выбрался на лесную тропу, услышал шорох в кустах. Я насторожился, подумал, что там какой-то зверек притаился. Тогда ускорил шаг. Вдруг что-то со свистом пронеслось в воздухе, и в следующее мгновение на меня обрушился град камней. Вслед за этим на меня с лаем набросился огромный пес. Чтобы не искушать свою судьбу, я, отбиваясь от собаки, дал деру. Кто по-твоему мог покушаться на меня?

— И ты решил, что это Эдвард?

— Но кто тогда?

— Один из твоих недоброжелателей.

Феликс снова сел, откинулся на спинку кресла, отмахнул дым своей сигареты, и его темные глаза засветились злобой.

— Ошибаешься, милочка. До появления этого пришибленного Головастика в поселке никто не мог позволить себе такую вольность. Вот что я тебе скажу: гони его ко всем чертям! Пусть кубарем катится отсюда куда глаза глядят, пока его не угробили жители поселка: почти каждый на него зуб точит. Знаешь ли ты, что от него отказался собственный отец?

— Он сам сказал мне об этом, — хладнокровно ответила Милена, понимая, что мотивы Феликса имеют совсем иной смысл. — Почему ты не хочешь оставить его в покое? Он никому не мешает, прост и обходителен в разговоре, и голова его, между прочим, в полном порядке. К тому же погляди, как Денис привязался к нему. Они просто не разлей вода. И я теперь спокойна за сына.

— Ну, не нравится он мне! — почти заорал он. — Меня всего тошнит от одного вида этого квазимодо. А ты потворствуешь ему, всегда защищаешь его, будто он тебе брат или сват.

— Но он никуда не собирается уезжать.

— Не собирается? Значит надо заставить. И это сделаю я. Вот увидишь — сделаю!

Слова эти прозвучали как приговор. Милена знала, что он тверд в своих намерениях и никогда слов на ветер не бросает.

— Кстати, а где Денис? — спросил Феликс, прислушиваясь к шуму за окном: по крыше все еще барабанил дождь и зловеще грохотал гром.

— Где-то гуляет.

— Гуляет? — изумился он. — И это я слышу от любящей матери! На улице черным-черно, вовсю хлещет дождь, а он гуляет.

Милена знала, где пропадает Денис, но, следуя тайной договоренности с ним, не могла сказать, что сын с Эдвардом проводит время в своей хижине. И все-таки некая тревога закралась в ее сердце.

И тут услышала, как в прихожей хлопнула дверь, и в коридоре раздались звуки шаркающих шагов. Она выбежала из комнаты и увидела Дениса: он весь промок и дрожал с головы до ног.

— Не слишком ли ты припозднился? — она погрозила ему пальцем, потом схватила за руку. — Пойдем в кухню, я тебя переодену в сухую одежку и покормлю.

Вдруг она обратила внимание на его руки — пальцы исцарапаны, под ногтями грязь. Она сразу смекнула, кто швырял камни в Феликса.

Она быстро повела его к умывальнику, подождала, пока он хорошенько помоет руки с мылом, и только после этого принялась кормить его.

15

Утром на своем рабочем столе Суздальцев обнаружил телефонограмму: “Саша, приезжай. Могу сообщить что-то новенькое. Стефанида Евсеевна”. Он, не раздумывая, поспешно вышел из отделения, направился к машине, сел за руль, горя желанием как можно скорее услышать новость из уст старушки. Дождь, заладивший накануне, продолжался. Над поселком низко нависали серые облака и непроницаемый туман окутывал землю.

Старушка встретила следователя у калитки, провела его в дом, усадила за стол и предложила чашечку кофе.

— Пей и слушай, — сказала она, усаживаясь напротив. — Этой ночью Рем Павлович нарушил свой обет затворничества и покинул свой дом. Я видела, как к его двору подкатила машина, оттуда кто-то лихо спрыгнул и вскоре исчез под сводами жилища Веригина. Минут через три Рем со своим гостем поспешно вышел, запер дверь, они сели в машину и укатили. — Стефанида Евсеевна поднялась, подошла к окну, откинула занавеску, устремив взор на противоположный дом. — Погляди — на двери и на калитке до сих пор висят замки. Скажи, Саша, тебе не кажется это подозрительным?

Суздальцев, не отрывая от нее глаз, спросил:

Не заметили, какая машина?

Было дождливо и темно. Таинственный гость держал в руке зажженный фонарик, поэтому мне удалось разглядеть, что это была крытая машина.

Автобус?

Вполне может быть.

Суздальцев некоторое время молча смотрел в окно. Неужели клюнуло, подумал он, Рем занервничал, с ним что-то стало происходить.

— Я должен прогуляться и скоро вернусь, — сказал он и вышел из дома.

Он прошелся до калитки Веригина, потрогал висячий замок, осмотрелся. Его внимание насторожили свежие отпечатки шин. След вел к калитке, откуда, описав дугу, исчезал

— Вы правильно поступили, что вызвали меня, — поблагодарил он ее. — Очень возможно, что это автобус Феликса.

Александр Захарович тут же по мобильнику связался со своим помощником.

— Генрих, это Суздальцев. Скажи, снимки, которые я просил сделать, готовы? Очень хорошо. Тащи сюда для сверки. Около дома Веригина-старшего обнаружил отпечатки шин автобуса… Что? Повтори, не ослушался ли я? — С напряженной неподвижностью он вслушивался в торопливое сообщение Филякова. После небольшой паузы, его голос вновь зазвучал, но уже приглушенно: — Говоришь, на Волчьих холмах? Чей труп?.. Так, так, так… Когда это произошло? Понял, выезжаю. Скажи, твой осведомитель рядом? Очень хорошо. Пусть летит сюда и сверит снимок с отпечатками. В сложившейся ситуации это крайне важно.

Следователь выключил мобильник и спрятал его в нагрудном кармане сорочки.

— Что-то случилось? — встревоженно спросила Стефанида Евсеевна, видя, как лицо Суздальцева помрачнело.

— По словам моего помощника на Волчьих холмах обнаружен труп, — нахмурив лоб, сообщил Александр Захарович. — Предположительно, убит отец Роман.

— Господи Иисусе, — вырвалось у нее.

— Из церкви украдены иконы, оклады, прочий антиквариат. Теперь не знаю, что и думать мне — там, не холмах, хижина Эдварда.

Старушка перекрестилась.

— Поезжай. Только не делай скоропалительные выводы. Разумеется, взрослый, как и ребенок, не обласканный человеческим теплом, может стать причиной трагедии. Но не всегда и не каждый. Лучше подумай, кому это на руку?

— Кому?

— Тому, кто хотел убить сразу двух зайцев: и обогатиться, и от свидетеля обвинения избавиться. Я верю, Саша, что ты на этот раз докопаешься до истины.

— Спасибо, — следователь горячо пожал ей руку. — Дайте мне сразу знать, когда Рем появиться.

16

Под покровом ночи Феликс достиг на автобусе особняка. Он выбрался из кабины, достал оттуда же увесистый чемодан и, миновав ворота, направился к крыльцу. Вытащив из кармана ключи, отпер дверь и, войдя в прихожую, задвинул засов. Первое, что бросилось ему в глаза, когда переступил порог гостиной, — изумленный взгляд Ады. Было чему удивиться — ее любимчик выглядел изнуренным, осунувшимся, одежда помята, рукава красной рубахи испачканы грязью.

— Что стряслось? — внезапно охваченная волнением, спросила она, продолжая оглядывать его с ног до головы.

Феликс, не сказав ни слова, прошмыгнул мимо нее, достал из бара бутылку коньяка, налил себе полбокала и с жадностью выпил. Ада не отрывала от него выжидательно-напряженного взгляда.

— Что стряслось? — снова, но уже настойчивей, прозвучал ее голос.

— Умоляю тебя, не спрашивай ни о чем, — почти взмолился он и, приблизившись, взял ее за локоть. — Потом все объясню. А сейчас помоги мне спрятать чемодан. И как можно скорее и надежнее.

В ее широко открытых глазах застыло настороженно-подозрительное выражение.

— Краденое? — она рывком выдернула руку и нервно задвигалась по комнате.

— Да и да! — вдруг вскричал он, и его лицо исказилось в злой возбужденной гримасе. — Я просто конфисковал кое-что у отца Романа… Конфисковал то, что нажито церковью на поборах от прихожан. Неужели тебе легче стало от этого признания?

Она сжала кулаки и на ее лице отразилось глубокое разочарование: разговор о замужестве придется отложить на неопределенное время. И так почти всегда: как только ей хотелось всерьез поговорить на эту тему, она наталкивалась на неожиданно возникающий барьер.

— И что тебе от меня надо?

— Ключи… — он протянул к ней руку. — Дай ключи от тайника.

Она даже не шелохнулась.

Терпению Феликса наступил конец: его пожирал гнев — гнев, граничащий с отчаянием. Видя, что она никак не реагирует на его просьбу, он кинулся к ней, зная, что ключи она постоянно держит в кармане халата, но она уперлась ладонями ему в грудь и резко вырвалась. Виден был бисер пота у нее на висках. Он догнал ее, вцепился в плечо и влепил пощечину. Она, вскрикнув, отскочила в сторону, потеряла равновесие и упала на пол. На ее глазах выступили слезы.

— Ключи, говорю! — снова угрожающе крикнул Феликс.

— Не делай мне больно! — ее нервы напряглись, она начинала бурно закипать от неукротимого гнева. — Не забывай, что ты находишься в моем доме. И вообще… — она тяжело поднялась с пола и с перекошенным от злости лицом разразилась проклятием: — Чтобы на тебя обрушилась божья кара! Что ты из себя возомнил, черт побери! Без меня ты никто, один из альфонсов, у которого за душой нет ничего, кроме гордыни!

Но Феликс был слишком сердит, чтобы обращать внимание на ее протесты. Он вывернул карманы ее халата и на пол со звоном выпала связка ключей. Ада закрыла лицо руками и истошно завопила, обрушив на него поток ругательств. Она дала ему слишком много воли, чтобы удержать подле себя, и теперь сожалела об этом.

— Я не позволю! — крикнула она и преградила ему путь к потайному подвалу. В глазах ее светилась решимость не уступать.

— Прячь ворованное где угодно, но только не у меня! Я не желаю быть замешанной в твоем криминальном деле.

— Замолчи! — прорычал он и ладонью зажал ей рот.

Она вырвалась и отскочила на расстояние.

— Если посмеешь… — задыхаясь, гневно воскликнула она, — если посмеешь, я выдам тебя.

— Выдашь? — он разразился истерическим смехом. — Не блефуй, милочка, не забывай, что и у тебя рыло в пуху…

Вдруг Феликс осекся. Он понял, что допустил оплошность, что ярость и грубые манеры плохие стимуляторы для усмирения Ады. Он посмотрел на нее потеплевшими глазами, рассчитывая привести свои расшалившиеся нервы в состояние покоя. Потом достал из кармана пачку сигарет и жадно закурил.

— Прости, Ада, — он поднял обе руки, как бы сдаваясь на милость победителя. — Это, наверное от переизбытка эмоций. Пойми, что дело уже сделано, обратного пути нет, и мне надо как-то выкручиваться.

— Ты оскорбил меня, — на ее глазах все еще блестели слезы. — Я не ложилась спать, ожидая тебя… И дождалась оскорблений. — Она решительно предложила: — Верни мне ключи!

— Ради Бога, Ада, прекрати! Я спрячу чемодан в подвале и сразу же верну ключи. Всего на пару дней.

— Говорю в последний раз, — ее не покидало раздражение, — верни ключи.

— На, возьми, — он протянул ей связку и со злостью бросил окурок в пепельницу. Потом смерил ее долгим взглядом, словно пытаясь определить ее намерение. — Я никогда не прятал от тебя своих секретов. Вот и сейчас сказал честно, как на духу. Не осложняй мне жизнь, остуди свою голову и

У Феликса был приятный баритон, способный обольщать женщин, но Ада знала, что за этим голосом скрывается холодный и расчетливый ум. Как только ключи оказались в ее руках, он приблизился к ней, обнял и поцеловал в губы. Потом ладонью смахнул слезы с ее глаз. И тут она бросила на него взгляд, в котором промелькнуло смирение и понимание.

Я сама, — вырвалось у нее, и она глубоко втянула в себя воздух, стараясь восстановить самообладание.

— Спасибо, — немного удивленно проговорил он, и от его гнева и нервного напряжения не осталось и следа. — Ты становишься сговорчивей… Обещаю тебе, что этого больше не повторится.

Она обеими руками подняла чемодан, прошла с ним в дальний угол гостиной, где был искусно скрыт тайник. Откинув тяжелый меховой напольный ковер, она открыла ключом потайной люк, стащила туда чемодан. Минут через пять она выбралась из подвала, захлопнула люк и вернула ковер на место.

— Теперь ты доволен?

— Да, — ценой больших усилий ему удалось улыбнуться.

— Лучше будет, если ты мне все поведаешь, — настойчиво предложила Ада. — Скажи, что с отцом Романом?

— Я его не трогал… Но, думаю, Бог уже принял его на небесах.

По ее телу пробежала дрожь, и в воздухе повисла тишина. Чтобы привести свои нервы в равновесие, она направилась к бару, налила себе добрую порцию бренди, жадно отхлебнула, почувствовав, как он медленно окутывает язык приятным теплом. Напиток быстренько разогнал кровь и взбодрил ее. Потом она забралась в кресло у камина, откинулась на спинку.

— Скажи, только честно, ты снова пригласил в напарники этого мерзопакостного Рема Павловича?

Феликс решил не скрывать правду и утомленным голосом рассказал ей все, что приключилось минувшим вечером. Смалодушничал лишь в одном: мол, инициатором был Рем, а он всего лишь его жертва.

Несколько секунд она не сводила с него напряженного взгляда, соображая, в какое русло направить разговор. Злость и раздражение в ее глазах угасли.

— Если чуть что, выпутываться будем вместе. Разве ты не помог бы мне, окажись я в подобной ситуации? Лучше скажи, Феликс, — чувственно проговорила она, — ты все еще любишь меня?

Он с восхищением посмотрел на нее, радуясь своей победе, а сам подумал: “Набитая ты дура, Ада! Какая теперь после этого любовь? Она мгновенно умирает, сжигает себя упреками и недоверием, разрывается на части гневом и яростью”. Тем не менее он обнял ее и, после некоторого колебания, она прижалась к его груди.

— Ты ведь знаешь, милая, — прошептал он.

Ада выпростала руку и нежно погладила его по лицу.

— Я хочу убедиться в этом, — в ее глазах зажглось неприкрытое желание, и она откинула лицо для поцелуя.

Теперь перед ним предстала совершенно иная Ада — взволнованная, любящая, возбужденная. Он слегка коснулся губами ее губ, потом впился в них чувственно и властно. Обмякнув в его объятьях, она умиленно посмотрела на него, ее глаза заблестели, в них замерцал еле уловимый огонек торжества.

— Родной, ты очень много значишь для меня, — голос ее звучал томно и возбужденно. — Я люблю тебя, и что бы не случилось, ты всегда будешь принадлежать мне. Без тебя моя жизнь потеряла бы всякий смысл. Я хочу, чтобы ты постоянно помнил об этом.

Феликс слушал ее вполуха, продолжая изображать восхищение.

— Спасибо, не знаю, что бы я делал без тебя.

Голос Феликса прозвучал серьезно, обволакивающе, лаская и гипнотизируя, хотя он понимал, что откровенно лицемерит: в памяти вновь вспыхнул образ Милены, сильной и гордой, с холодным вызывающим блеском васильковых глаз. Позапрошлой ночью ему было так хорошо с ней, как никогда не было ни с одной женщиной. Он даже подумал не без некоторого содрогания, что если когда-то надоест Милене, жизнь сделается невыносимой.

— А теперь… Теперь одевайся. Надень на себя все самое лучшее, самое красивое, и мы с тобой отправимся в ночной кабак. Гулять будем на всю катушку.

Она с легкой укоризной посмотрела на него.

— Ты больше не будешь набрасываться на меня?

Он прижал ее пальцы к своим губам и с облегчением вздохнул:

— Никогда!

Ада испытала легкость и успокоение. Что ж, ей и этого достаточно. Она быстренько скинула халат, достала из гардероба свою любимую голубую кофту, подаренную Феликсом. Надев ее, она облачилась в тесно облегающие талию темно-голубые брюки.

— Я готова. Теперь поди-ка сам приоденься.

Феликс направился в спальню и минут через пять вышел оттуда при параде — в летнем костюме строгого покроя, с повязанным на белую сорочку ярким галстуком. Она критически оглядела его с ног до головы и удовлетворенно кивнула:

— Блеск! Настоящий джентльмен.

— А ты моя леди, — он широко улыбнулся.

Они вышли на улицу. Погода была пасмурной. Моросил нудный дождь. Феликс задержался на мгновение, поглядел вокруг и, убедившись, что за ним нет слежки, помог Аде взобраться в автобус, сел рядом и погнал машину к магистральному мосту через Меренку. Он старался быть веселым, всю дорогу шутил, хотя его сильно тяготило беспокойство.

17

Когда Суздальцев пригнал патрульную машину к месту происшествия, здесь уже орудовала следственная бригада: младший лейтенант Генрих Филяков со своим осведомителем Костей Рыскиным, трое из экспертной группы. Едва Александр Захарович вылез из машины, как ему навстречу направился его помощник.

— Проклятый поселок, — пожимая руку Генриху, Суздальцев дал выход своему раздражению. — Ему только подавай жареное, и он на все лады готов судачить, сочиняя небылицы, только бы всколыхнуть свою серую жизнь.

На поселок, словно смерч в ясную погоду, с бешенной силой навалились слухи и проникли в каждый дом: на Волчьих холмах обнаружен обгоревший труп. Люди старались вытащить на свет божий пикантные подробности трагедии, сходясь в одном: бывший зек Эдвард Веригин выкрал из местного храма всю ценную утварь — иконы, кресты, позолоченные оклады, старинные книги, предварительно прикончив отца Романа.

— Чем порадуешь, Генрих? — спросил районный следователь, гля-

дя на покрытую простыней жертву. — Что тебе удалось выудить?

— Зацепок пока маловато, — сухо доложил помощник.

— Слушаю.

— Замок на двери церкви не был взломан. Скорее всего отец Роман сам открыл ее. Предположение о причастности Казарина к преступлению не подкреплено фактами. Отпечатки шин, оставленные как возле дома Веригина, так и на прицерковной площади не идентичны. Убийцы действовали профессионально — почти никаких следов. Правда, когда мы обшарили всю прилегающую местность, нашли кое-что любопытное. Вам стоит на это взглянуть.

Он повел Суздальцева к кустарникам, раздвинул их. Показалась лейка — обычная детская лейка. Александр Захарович взял ее левой рукой, на которую предварительно намотал платок, и в нос сразу ударил запах бензина.

— Это пока единственная

— Когда произошло убийство?

— По состоянию трупа и ожогов на нем приблизительно часов в одиннадцать вечера.

Суздальцев опустил лейку в пластиковый пакет и передал экспертам.

— Что ж, — вздохнул он, — как говорится, на безрыбье и рак рыба. Из разговора с начальником отделения Липатовым я знаю, что вы располагаете банком дактилоскопических данных на тех, кто уже попадал в поле зрения следствия. Снимите отпечатки пальцев на лейке, если они там имеются, и пусть ваши компьютерщики сверят их с теми, что находятся в банке. — Он еще раз окинул взглядом окрестность. — А что твой осведомитель?

Генрих окрикнул Костю Рыскина — поджарого, с худым телом парня. Он сообщил, что в полночь, то есть через три часа после совершения преступления, Феликс приехал на своем автобусе в бар вместе с дамой, одетой в брючки и голубую кофту, и только под утро покинул с ней питейное заведение.

— А ты сам, Генрих, что думаешь? — Суздальцев снова переключил свое внимание на Филякова.

— В сложившейся ситуации под подозрение снова попадает Эдвард.

— Как ты это аргументируешь?

— Во-первых, он, оказывается, лютой ненавистью относится к духовенству, во-вторых, его хижина расположена на соседней сопке, — и Генрих указал рукой на окутанную легкой дымкой лесистую возвышенность. — Выходит, свободная жизнь ему снова не светит.

— Свободная, говоришь? — раздраженно произнес районный следователь. — А сам-то ты свободный?

— Ну… — замешкался Генрих.

— Абсолютно свободными бывают только собаки и попы — им все дается задарма, и при этом они ни за что не отвечают. Освятили церковники океанский лайнер “Титаник”, окропили святой водой, помахали серебряными кадилами, благословили на счастливое плавание, а он взял да и пошел на дно со всем скарбом и пассажирами. То ли Господь не внял гласу церкви, то ли у Него дела поважнее были, то ли причитания духовников — всего лишь болезненная надежда на силы небесные.

— В данный момент вы говорите о католическом благословении, — уточнил Генрих.

— Да какая тут разница — католическое или православное? — Суздальцев с тонким лукавством посмотрел на своего помощника. — Это отцы церкви придумали религии и конфессии, чтобы запутать своих прихожан. Эдвард, между прочим, причисляет себя, как и мы с тобой, к православию, но не по убеждению, а потому что перенял традиции и привычки предков. Родись он в другой среде, скажем, среди мусульман, был бы приверженцем ислама. Вот и весь секрет… Впрочем, давай вернемся с небес на землю.

— Что вы собираетесь предпринять? — осторожно спросил Генрих.

— Картина преступления пока слишком расплывчата, она разбита на отдельные, разрозненные, как в мозаичном панно, кусочки. Вот если нам удастся обнаружить эти кусочки, склеить их там, где им положено быть, тогда картина прояснится и предстанет перед нами во всем блеске.

— А если не удастся?

— Удастся. Каждая разбитая ваза поддается склеиванию. Надо только правильно подобрать и расположить ее осколки.

Версия об идентичности отпечатков шин как у дома Веригина-старшего, так и у церкви провалилась. Но она не стала поводом для уныния. За свои почти сорок лет службы в следственных органах Суздальцев убедился, что легких задач преступники не ставят перед сыщиками, что дорога к познанию истины терниста, не усеяна розами и, пока не обожжешься шипами-колючками, не выйдешь к намеченной цели. Правда, на какой-то миг его постигло сомнение: не слишком ли он снисходителен к Эдварду? Ведь тот целых двадцать лет вращался в среде закоренелых насильников, матерых убийц и профессиональных воров. А бытие, как известно, определяет сознание: тюремная обстановка могла наложить отпечаток на его характер, на его жизненные взгляды и породить звериный инстинкт. И все-таки подсознательно, интуитивно Суздальцев чувствовал, что это не так. Почему? Потому что с появлением Эдварда в поселке стали сдавать нервы у Рема и Феликса. Так не ведут себя люди, честные перед законом. Отец категорически отказывается принимать сына в свой дом, Феликс покушается на Эдварда… Не они ли разнесли по всему поселку слухи об опасном преступнике, который, якобы, с коварными намерениями скрывается на Волчьих холмах? Вывод напрашивался сам собой: ограбление церкви вынашивалось давно, но не было подходящего момента. Теперь же, когда в сознание жителей проникли и утвердились пересуды и кривотолки об опасном маньяке, этот замысел созрел и его можно осуществить.

— Помни, Генрих, мы не должны идти на поводу у слухов, — предостерег Суздальцев. — Кому-то выгодно плести заговор против Эдварда и увести следствие с истинного пути. А этот парень слишком слаб волей, чтобы разорвать сети, в которые его загнали обстоятельства.

18

Несколько дней Милена была рассеяна и всецело поглощена раздумьями. Если случалось сыну войти в комнату, когда она разговаривала с Феликсом, оба тотчас умолкали. Она чувствовала, что ее, казалось бы, размеренная и предсказуемая жизнь вот-вот будет нарушена. Феликс стал другим. Она не могла не заметить резкой в нем перемены: в его жестах и движениях ощущалась нервозность, на лице то и дело странным огоньком горели глаза.

— Сегодня плохая суббота, — пробурчал он, углубившись в кресле и попивая из горлышка пиво. — Весь поселок возбужден и на все лады судачит, разнося слухи об убийстве настоятеля церкви.

— Отец Роман мертв?

— Мертвее не бывает. Его всего изжарили на холмах.

— Жаль церковника, — с показным сочувствием заметила она, выкладывая на журнальный столик тарелки с закусками и пузатую бутылку бренди. — Но что только не бывает в нашей жизни?

Все последние дни Милена не раз задавала себе один и тот же вопрос: как дальше строить свои отношения с Феликсом? Камнем преткновения в их отношениях по-прежнему являлся Денис: он раз за разом все больше проявлял свою агрессивность к “другу семьи”. Она часто старалась закрывать глаза на это, и тогда ее тянуло к Феликсу, как свободную самку к желанному самцу. Ей тридцать семь, и жизнь не успела лишить ее блеска, красоты и шарма. Подобным женщинам часто нравятся такие, как Феликс, — с бесшабашной и лихой манерой держаться на людях, с разгульным и беззаботным характером, внешним обаянием и вспыльчивым нравом.

Закончив хлопотать возле стола, она разлила в стопки коньяк и примостилась рядом.

— Бог с ним, с отцом Романом, — сказала она полушутя и полуиронично, поднося стопку ко рту. — Давай выпьем за нас. — Милена в несколько глотков опорожнила содержимое сосуда. — У меня начинает кружиться голова, — засмеялась она и посмотрела на него с наигранным укором. — Только, пожалуйста, не надо больше набрасываться на Эдварда. Он сам

Одним глотком осушив стопку, Феликс взял ее руку в свою.

— Пойми, Милена, он опасен для окружающих. Подобные люди, прошедшие колонию и психушку, вообще непредсказуемы. Они страдают раздвоением личности. А это страшная болезнь. Сперва они ведут себя как нормальные люди, затем наступает кризис, и в этом состоянии они очень опасны. Знаешь, что говорят люди?

— Что?

— Убийство отца Романа, причем жестокое убийство, на его совести, а значит это он прикарманил церковные ценности. Обгорелый труп найден именно на Волчьих холмах, где этот шизик свил себе гнездо. Что меня особенно печалит — Дениску завлек туда, а мы с тобой не знаем, чем они там занимаются.

Его карие глаза впились в Милену в ожидании реакции на эту весть, но она была само спокойствие. Она не могла поверить, что за всем этим стоит Эдвард, не могла представить, что этот хилый и добродушный человечек способен прибегнуть к такому чудовищному насилию.

Неожиданно в комнату вошел Денис, и оба тут же уставились на него. Феликс заговорил первым.

— Как малыш наш поживает? — улыбнулся он. — Чего-то я приветствия не слышу.

Денис замер от изумления и, казалось, лишился дара речи от этих слов. Выйдя из оцепенения, он выпалил:

— Мама, избавь меня от этой уродины. — Глаза мальчика налились злостью, голос звучал порывисто. — Он разлучил меня с папой, а ты сидишь и пируешь с ним.

Теперь тепла в глазах Феликса было не больше, чем в арктических айсбергах.

— Гадкий мальчишка! — крикнул он. — Тебе здесь нечего делать, когда взрослые беседуют. Уходи!

Денис вопросительно посмотрел на мать.

— И ты молчишь, мама, ничего не хочешь сказать этому чужому для нас человеку?

Милена посмотрела на сына остекленевшими от коньяка глазами, в которых больше было укора, нежели тепла. Она еле выдавила из себя:

— Оставь нас наедине…

— Разве ты не слышал, что сказала мама? — снова огрызнулся Феликс, видя, что Денис замер от изумления. — Уходи отсюда.

Мальчик надул щеки и презрительно огрызнулся:

— Это тебе надо было утонуть в Меренке.

Феликс оторопел. Он снова перевел взгляд на Милену и, встретив на ее лице выражение холодного безразличия, весь побагровел и злобно прорычал:

— Будь я твоим отцом, я бы учинил тебе такую порку за дерзость, которую ты запомнил бы на всю жизнь.

— Будь ты моим отцом, я давно бы сбежал из дома, — в сердцах бросил Денис. — Сбежал бы и поселился на Волчьих холмах, чтобы больше никогда не видеть твою наглую рожу.

Феликс изумленно смотрел на мальчика. Мускулы на его лице чуть вздрогнули и губы сжались в тонкую полоску.

— Прекратите! — вдруг истерично прикрикнула на обоих Милена. — Неужели ваши дрязги будут продолжаться вечно и отравлять мою жизнь?

— Ты убил папку! — вновь взвился Денис. — Ты убил церковника! Тебе в аду гореть!

Феликс взбешенно подскочил к мальчику.

— Повтори, щенок, что ты сказал!

Но Денис нисколько не испугался, он даже не сдвинулся с места. Видя, что сейчас в ход пойдут кулаки, Милена ринулась вперед и встала между ними.

— Не тронь его! — она взмахнула руками, как бы советуя Феликсу не приближаться к сыну. — Нельзя терять контроль над собой, когда споришь с ребенком.

На шум из сарая прибежал Эдвард. Феликс кинул на него взгляд, способный опалить даже каменную статую.

— А тебя кто звал, проклятый Головастик! Я ведь велел тебе сматываться из поселка подобру-поздорову. Сечешь, о чем я? Впрочем… Не ты ли укокошил церковника? Ты ведь всегда ненавидел попов и их обители. Не так ли?

Слова эти хлестанули Эдварда, как удары бича. Но он и на этот раз промолчал, и только мелкая дрожь и вспышка гнева в глазах выдавали его состояние.

Наступившую временную тишину нарушило восклицание Милены:

— Прекратите! Не устраивайте в моем доме площадный балаган!

Взгляд ее был обращен к Феликсу. Жесткие складки в уголках ее рта, еще несколько минут назад улыбающегося своему избраннику, красноречивее всех слов говорили, какое впечатление произвело на нее поведение Феликса. Однако она смогла быстро овладеть собой и протянула руку Эдварду.

— Пожалуйста, не обращайте внимание на чушь, которую он несет. — Потом перекинула взгляд на Феликса и повысила голос: — Еще раз прошу не устраивать новый спектакль. Я говорила тебе, что с появлением Эдварда мой сын воспрял духом, и наш дом снова ожил. Семье нужна свежая кровь. Не так ли, сынуля?

— Так, мама, — согласно кивнул Денис.

— Тебе твой друг нравится?

— Да, мама.

Она взяла Эдварда за руку и усадила за стол.

— Я восхищена вашим самообладанием.

Феликс подскочил к Эдварду и демонстративно поднес к его лицу кукиш, как бы желая показать, что он принадлежит другому миру, другой касте, и ему не сподручно делить застолье с оборванцем. При этом взгляд его сиял такой злой насмешкой, что Эдвард, ошеломленный, не мог найти нужных слов.

— Ну нет! — прокричал Феликс сквозь зубы. — Только без моего участия…

Кулаки Эдварда сжались, ему хотелось огреть разбушевавшегося “друга семьи”, глаза выражали презрение и негодование, но он с трудом разжал пальцы. Сердце разрывалось от сочувствия Милене, но еще больше — от жалости к Денису, который вынужден терпеть ненавистного чужака в своем доме.

А в это время Феликс, движимый злостью и ревностью, нервозно вышагивал в дальнем углу гостиной.

— Сомневаюсь, что ты долго протянешь в поселке, — с вызывающей позой верещал он. — Очень скоро тебе самому захочется одного — собрать свои нищенские манатки и бежать куда глаза глядят. Я тебе это обещаю.

— Прекрати! — снова повысила голос Милена, и от взглядов присутствующих не укрылось ее состояние — она вся дрожала. — Мне порядком надоели ваши дрязги.

Когда Эдвард с Денисом покинули комнату, Милена с досады снова приложилась к стопке с коньяком и приготовилась к тому, что Феликс вскипит, начнет упрекать ее, но вопреки ее ожиданию его голос теперь звучал спокойно. Словно балаганный шут, он способен был мгновенно менять маски — казаться то злобным, то неистовым, то снисходительным, то услужливым, то покорным, то любящим. Все зависело от конкретного обстоятельства.

— Ты права, — его хладнокровный баритон подействовал на нее успокаивающе. — Пропади пропадом эти дрязги. Жизнь сама по себе куда приятнее.

Он приблизился к ней и ласково посмотрел в ее глаза. Потом крепко прижал к себе, припал губами к ее волосам, пытаясь пробудить в ней похотливое желание.

— Не надо, — будничным тоном сказала она, искусно скрыв свою

19

Примостившись на поваленной сосне, они наблюдали, как вздыбившиеся языки пламени, поглощая сучья, полыхали во мраке, и искры, словно рой светлячков, порхали и гасли в лесном сумраке. На вертелах, нависших над раскаленными углями, румянилась рыба.

На темном, точно окутанном бархатом, небе хрусталиками мерцали звезды. Свет луны, струясь меж деревьев, испестрил серебром черный лес. Где-то внизу, за склоном, в долине реки, дятлы старательно отстукивали дробь. Слабый ветерок приносил оттуда дыхание сырой мглы.

— Это твоя первая ночь в лесу? — спросил Эдвард.

— Первая, — сдержанно кивнул Денис.

— Не страшно?

— Не… Ты ведь рядом.

Когда мгла опускается на землю, совсем иным предстает взору лес — таинственно-задумчивый, волшебно непредсказуемый. Все в нем по-другому: каждый шорох настораживает, деревья тайно перешептываются, небо звездным шатром нависает над головой, все предметы под луной отбрасывают острые, почти скульптурные тени. А тут еще полыхающий костер…

— Почему ты наотрез отказался этим вечером идти домой? — Эдвард бросил на юного друга добродушный взгляд. — Мама наверняка сейчас беспокоится.

— Не беспокоится. Когда Феликс у нас дома, она забывает о моем существовании.

— К сожалению, что-то изменить не в моих силах, — удрученно вздохнул Эдвард и развел руками. — Феликс и мне поперек дороги встал. Не сомневаюсь, что это он пустил слухи, мол, это я прикончил отца Романа.

Эдвард подсел поближе к огню и глубоко задумался.

По чьей-то злой воле он втянут в водоворот слухов и домыслов, выведших его на тропу испытаний. Словно назойливое комарье, сплетни жалили его. Они унижали, тяготили, побуждали скрываться от злобных взглядов. Эти чувства он сполна испытал, будучи накануне в продовольственном магазине. Какой-то тучный мужик чуть не набросился на него с кулаками. “Эй, псих, — горланил тот, — не думай, что убийство тебе сойдет с рук!” Стоящая рядом пожилая матрена, в чьих глазах сверкнул гнев, размахивала авоськой и вторила ему: “У-у, кровавый злодей! Такие, как ты, обременяют нашу землю своим присутствием!”

— Феликса непременно Бог покарает, — заключил он вслух свои размышления.

— Но когда? пожал плечами мальчик. — Он не первый день отправляет мою жизнь, да и тебе не сладко от встречи с этим извергом.

— Ты прав, — поддакнул Эдвард. — Он почти добился своего — я снова безработный.

— Нет заказов?

— Уже пятый день. Люди сторонятся меня, как прокаженного. И все потому, что Феликс дурными слухами заполонил поселок. Придется закрывать мастерскую.

— Может быть все обойдется?

— Почему ты так думаешь?

Денис улыбнулся.

— Потому что мы по-прежнему будем ходить к своей хижине и нашей дружбе не будет конца.

От угольков шел жар и лился мерцающий свет, освещая две неподвижные фигуры.

Поднявшись, Эдвард взял один из вертелов, попробовал поджаренную рыбу и отметил ее отменный вкус. Его примеру последовал Денис. Потом мальчик поманил к себе Маугли, привлек к своей груди и крепко обнял его за шею. Трудно передать чувства, переполнявшие его в эту минуту: пес ел из его рук, скуля и радостно виляя хвостом.

— Кстати, ты забросил удочки на ночь? — спохватившись, спросил Эдвард.

— Да, с утра проверю.

— Это хорошо: рыба лучше всего ловится утором. У нас может получиться неплохой завтрак.

При свете костра глаза Дениса сверкали. Огонь сиял матовым блеском на волосах и рисовал тенями линии его сгорбившейся фигуры. Он вдохнул ночной воздух, почувствовав, как он обволакивает покоем.

— Как все-таки блаженно хорошо, — заметил он. — Так и хочется жить да жить.

— Да, мой юный друг, — многозначительно произнес Эдвард. — С первым глотком воздуха человек хочет жить в этом чудесном мире, который нам щедро подарил Бог, и как жаль, что находятся люди, которые мешают этому.

— Ты уверен, что именно Всевышний подарил нам этот чудесный мир?

Эдвард закинул голову к небу. Оттуда, с прогалин редких облаков, на них пристально глазели мерцающие звезды.

— Погляди на небо. Там миллионы миров — непроницаемых, загадочных. А внизу, на нашей земле, скрываются тысячи вещей, природу которых еще не до конца познали люди. Между небосводом и нами не может быть пустоты, она тоже заполнена божественными тайнами, и он, наш Творец, предлагает нам проникнуть в них.

Денис озадаченно обвел глазами мириады звезд, прислушался к окрестным звукам: потрескивали дрова, стрекотали цикады, и мягкий всплеск Меренки доносился до слуха. Потом умиленно посмотрел на собаку. Вытянув вперед лапы и положив на них морду, Маугли лежал тихо и умиротворенно. Сквозь щелочки блестящих глаз пес смотрел на пламя. Тепло, исходящее от костра, распушило его шерсть.

— Жаль, что находятся люди, которые для показухи только и делают вид, что поклоняются Богу, следуют его заповедям, даже для приличия посещают храмы и там исповедуются и свечки зажигают. — Знаю, кого ты имеешь в виду, — сдержанно кивнул Эдвард. — Феликс относится к числу тех, кто обращает добро во зло, свет во тьму, безумие в преступление.

— Эд, а что ты думаешь обо мне?

— Ты достался мне потому, что я очень просил у Бога послать мне верного друга, — улыбнулся Эдвард и поднялся. — Не пора ли нам спрятаться в своей берлоге и немного подремать? Сон приносит больше пользы, чем наша болтовня.

Далеко за полночь они улеглись на циновки, накинутые на мягкую подстилку, накрылись байковыми одеялами.

Какое-то время они лежали рядышком, прислушиваясь к лесным звукам, проникающим в хижину — к голосам птиц и сверчков, к тихому скрипу деревьев и шелесту листвы.

Эдвард ударился в воспоминания.

— Как-то мальчишкой лежал я в ночи в своем чуме, и вдруг в мое жилище заглянул какой-то зверь со светящими глазами…

— Не надо об этом, — Денис в тревожной задумчивости прижал ладонь ко рту Эдварда и прильнул к нему. — У меня без того мороз по коже…

— Боишься? — засмеялся Эдвард. — А я ведь хотел предложить тебе ночную вылазку на соседний холм.

— На прогулку?

— Не совсем. И не сейчас.

— И что мы там будем делать?

И Эдвард увлек мальчика любопытным рассказом.

Когда-то там, на близлежащем холме, в его верхней части, располагалась усадьба одного богатея. Жил он припеваючи, имел огромное состояние, многочисленную прислугу. Когда Советская власть стала преследовать всех зажиточных и конфисковывать их имущество, этот толстосум, боясь быть арестованным и казненным, бежал за границу и, по слухам, часть своего богатства припрятал в подвале, надеясь, что коммунистическая зараза ненадолго воцарилась в стране. С тех пор особняк обветшал, пришел в полный упадок, и люди окрестили эту местность графскими развалинами.

— Гонимый страстным любопытством, — продолжал свой рассказ Эдвард, видя, с каким неослабным интересом слушает

Выслушав рассказ, Денис спросил:

— Ты хочешь пригласить меня к новым раскопкам на графских развалинах?

— Почему бы снова не попытать счастья? Представляешь, мы за одну ночь можем стать богачами. Если согласен, то надо подготовить себя к ночной вылазке. Возьмем с собой фонарь, лопаты, а для пущей безопасности прихватим Маугли. Пойдешь?

— С тобой хоть на край света, — не задумываясь, откликнулся Денис.

Ночь была свежей, и мальчик еще плотнее прижался к Эдварду, пытаясь согреться. Они еще долго лежали, расслабившись, шепотом обсуждали предстоящий поход за сокровищами, и только под утро уснули крепким праведным сном.

Первым проснулся Денис, когда солнце робко пробивалось в хижину. Разбудил его невнятный крик Эдварда. Он потряс его за плечо.

— Что с тобой происходит? — спросил мальчик, когда тот проснулся.

— Где я? — Эдвард спросонья выпучил глаза.

— В нашей хижине. Скажи, что с тобой: ты весь бледен и растерян. — Страшный сон меня посетил, — пробормотал Эдвард и стал вспоминать подробности ночного видения. — Нечто огромное и аморфное, покрытое звездной пеленой, преследовало меня в мрачном лесу. Я бросился бежать. Когда меня стали покидать силы, я споткнулся о какую-то корягу, упал, стал корчиться по земле. И тут почувствовал, как это нечто, словно саван в ночи, окутывает и сковывает меня. “Кто ты?” — опутанный оковами, испуганно спросил я. “Отныне я твой вечный спутник, — услышал раскатисто-громовой голос. — Я пришел за тобой, чтобы увести тебя в страну восковых идолов, туда, откуда не возвращаются”. “Но я не готов следовать за тобой, — буквально взмолился я. — Мне еще предстоит познать радости земной жизни”. “Я выполняю приказ свыше”, — откровенно признался призрак. И я вдруг почувствовал, как призрачная пелена все больше и больше поглощает меня, и я, дико крича, стал сопротивляться…

— И своим криком разбудил меня?

— Извини, так получилось.

Денис усмехнулся:

— Но это всего лишь сон, не более того.

— И я так думаю, — согласился Эдвард. — Я вернулся из сновидения в реальный мир, и у нас с тобой все будет как прежде. А раз так, то поди-ка и проверь, как поживают наши удочки на берегу — не мечутся ли на их крючках аппетитные рыбешки?

Денис выбрался их хижины, сбежал по склону к реке и зашагал к камышам.

Эдвард еще какое-то время лежал, пытаясь проникнуть в тайный смысл сна. Он видел в нем какое-то знамение. Но какое именно? И почему его поглотила звездная пелена и поволокла неведомо куда? Но возвращаться в сон он не хотел, поэтому не решался закрывать веки.

Яростный лай оторвал его от навязчивых мыслей. Он насторожился. Такое мятежное поведение Маугли обычно приберегал для чужих. Значит незнакомец бродит рядом с хижиной. Мысль эта заставила его схватить попавшееся под руку полено, как оружие самообороны, и он выскочил наружу. Маугли, встав на дыбы и оскалив зубы, продолжал бойко надрываться — поводок до предела натянулся, словно тетива, лишая его оперативного простора. Эдвард впился пальцами в его загривок.

— Ну, полно, дружище, — успокаивал он собаку. — Сейчас мы проверим, кто к нам нагрянул.

Маугли напряг лапы, вздохнул.

Обойдя хижину, Эдвард к своему великому удивлению встретил оцепеневшую от страха Милену.

— Вы?

— Я с трудом отыскала вашу хижину, — сказала она, приходя в себя и глядя на лесное жилище, которое сплошь обволакивали хвойные лапники. — Вижу, что вы здесь с надежной охраной.

— Как видите, — улыбнулся Эдвард, продолжая держать Маугли за загривок. — Это Денис постарался. Он долго приручал собаку: резвился с ней, кормил рыбешкой, заставлял приносить брошенные в кусты предметы. Но главное — он хорошо изучил ее повадки.

Они вместе обошли хижину. Эдвард распахнул перед ней брезентовый полог. Она, наклонившись, заглянула внутрь.

— У вас тут довольно уютно. Только почему-то я не вижу Дениса.

Маугли продолжал скулить. Эдвард погладил его по мохнатой спине, и пес, вздохнув, умолк и прильнул к ногам своего хозяина.

Эдвард увлек Милену к краю холма и кивнул в сторону камышовых зарослей. Она с умилением принялась наблюдать за сыном: откинув со лба мокрые волосы и наслаждаясь струйками воды, сбегающими по коже, тот стоял в плавках по колено в реке с удочкой в руке.

— Теперь я понимаю, почему он привязался к вам, — не скрывая восторга, произнесла она. — Он с вами здесь словно на курорте.

Она сделала глубокий вздох, оглядев окрестность. Утренний воздух был обольстительно прохладен, свеж и, как всегда в эти ранние июльские дни, напоен благоуханным ароматом. На небе, чистом и ослепительно прозрачном, ни облачка. Темно-зеленые деревья и кустарники, фиолетовые и ядовито-желтые цветы так и рябили в глазах. С обрыва, откуда сбегала по склону тропа, берег, видимый на большом расстоянии, казался совершенно безлюдным, если не считать двух-трех отдаленных фигур, видимо тоже рыболовов или ранних купальщиков.

— Вчера я уговаривал Дениса вернуться домой, — словно оправдываясь, сказал Эдвард. — Но он наотрез отказался, заявив, что мама поймет его и не будет ругаться.

— Прямо так и сказал?

— Да.

— Вся причина в нежелании видеть Феликса, — с горечью в голосе призналась она. — Его присутствие в нашем доме всегда сильно угнетает Дениса, бросает его в неминуемую ярость.

— И знаете почему?

— Любопытно бы услышать это от вас.

— Он, думаю, никогда не смирится с нелепой потерей отца, потому что виновником его гибели считает именно Феликса. Поэтому мальчик испытывает гнев, унижение и обиду, когда застает его в своем доме. И, конечно, он ревнует вас к Феликсу. Вчера отсюда, где мы с вами находимся, я наблюдал такую картину: Денис стоял на берегу с фотографией отца и, глядя на Меренку, слезы так и

Она тяжело вздохнула.

— Фотография отца после того, как тот утонул, всегда вызывала у Дениса горькие чувства. Поэтому я постоянно прятала ее от него, но он всякий раз находил снимок. — Она умолкла и в нерешительности посмотрела в глаза Эдварда. — И вы тоже уверены, что это сделал Феликс?

Он кивнул.

— В тот трагический день кроме Феликса рядом с вашим мужем никого не было. Мотивом убийства могло послужить желание занять место Глеба в семье и стать единоличным хозяином автобуса. И цель эта была достигнута. Накануне выхода на рыбалку ваш сын слышал, как сильно ругались Феликс и ваш муж.

Она наморщила лоб.

— Да, Глеб обожал Дениса и потакал всем его капризам. Они часто были вместе. Отец любил возиться с сыном, баловал его, брал иногда на рыбалку или гонял с ним мяч в нашем дворе. Когда же его не стало, Денис сник, загрустил, почувствовал себя сиротой… Подумать только — сиротой при здравствующей матери!

Милена понимала, что не только тайна гибели отца гнетет Дениса: мальчик считает ее предательницей, потому что она в открытую флиртует с Феликсом.

— Господи, — всхлипнула она, продолжая наблюдать как внизу, на берегу, рыбачит ее сын, — мой Денис столько времени жил с этой ужасной мыслью, и я не могла заставить себя поверить в это. Как я была слепа! Спасибо, Эдвард, что раскрыли мне глаза.

— Здесь, на холмах, Денис чувствует себя в полной безопасности, — утешил ее Эдвард. — Потому что я обещал оберегать его.

Он заметил, как на глаза Милены навернулась слепая слеза, и она с пониманием посмотрела на своего собеседника. Что выражал этот взгляд, Эдвард не знал, но он видел, как кровь припала к ее щекам и, казалось, дрожь пробежала по телу. Она снова перекинула взгляд на берег. За кажущимся спокойствием Мерен- ки, видимо, скрывались опасные и быстрые течения, которые в корне перевернули всю ее жизнь.

Она окрикнула сына и помахала ему рукой. Увидев маму, Денис собрал весь свой улов и, размахивая ведерком с рыбой, бойко вскарабкался на вершину холма.

— Гляди сколько наловилось, — запыхавшись, предстал он перед Эдвардом и с укором глянул на маму. — А ты что здесь делаешь?

— Хотела узнать, чем вы тут занимаетесь.

— Ты ведь прекрасно знаешь, что я не один на холмах, а вместе со своим другом.

— В этом я успела убедиться. — К Милене вернулся легкий румянец. — Собирайтесь, мы вместе отправимся домой жарить выловленную рыбу.

Она напоследок оглядела хижину и заключила, что ее обитатели не лишены романтики.

20

Суздальцев ехал на базу автомастерских вместе с Генрихом с сознанием, что в расследовании убийства настоятеля церкви он недалеко продвинулся. До сих пор он знал ровно столько же, сколько после сообщения о трагедии на Волчьих холмах. И хотя подозреваемым номер один по-прежнему числился Феликс Казарин, предъявить ему какие-то обвинения он не мог: на обнаруженной на месте преступления лейке из-под бензина — никаких следов, рисунки отпечатков шин возле дома Рема Веригина и на прицерковной площади не совпадали.

Машина притормозила близ площадки мастерских, и уже через несколько секунд оба следователя знакомились с территорией, беседовали с водителями, ремонтниками, после чего прошли в расположенный в деревянной конторе кабинет начальника Владимира Николаевича Котлова — тучного, румяного, с горящей сигаретой в зубах и агрессивно выдвинутой вперед нижней челюстью, которого сослуживцы уважительно называли Батей. Узнав, что привело к нему следователей, он усадил гостей в расположенные полукругом грубые замасленные кресла.

— Я весь внимание, — непринужденно выпалил он, почесывая подбородок.

— Каково ваше общее мнение о Феликсе Петровиче Казарине? — выпытывающе спросил Суздальцев.

— Он не входит в мое подчинение, поэтому разрешите не отвечать. — В голосе Бати прозвучал явный сарказм. Однако встретив на себе проницательно-суровый взгляд, он, секунду поколебавшись, ответил: — Он занят своим делом — извозом, мы — своим. Платит за аренду гаража исправно, и у меня к нему нет никаких претензий. Что еще вас интересует?

— Мы выяснили, что примыкающий к гаражам приделок — своего рода квартира Казарина. Так это?

— Так.

— Как часто он там ночует?

— Иногда ночует, иногда шляется там, где ему заблагорассудится, — в интонации Бати снова прозвучали небрежные нотки. — Меня совсем не должна интересовать его личная жизнь.

— Но вы должны знать, когда ваш арендатор пользуется своим автобусом, — продолжал допытываться Суздальцев.

— Для этого я держу дежурного, каждый рейс транспорта он записывает в журнал.

— Могу ли я узнать, пользовался ли Феликс Казарин машиной в минувшую пятницу вечером.

Батя неторопливо дернулся.

— Это допрос?

— Если хотите — да. Речь идет об убийстве, и я прошу быть конкретным и точным в своих ответах. Иначе придется пригласить вас в отделение для дачи показаний. Взгляд Бати стал осмысленнее.

— Вы хотите сказать…

— Я ничего не хочу! — теряя терпение, гаркнул Суздальцев. — Это вы должны хотеть прямо и честно отвечать на мои вопросы.

Батя испытывающе посмотрел в глаза следователя, потом окликнул секретаршу и велел ей пригласить дежурного. Человек, больше похожий на бомжа, подтвердил, что в прошлую пятницу Феликс Казарин на всю ночь забрал машину. При этом он обещал поставить автобус в свой бокс только через двое суток, сославшись на то, что должен отправить группу туристов на экскурсию.

— Мы хотели бы осмотреть гараж Казарина, — сказал Суздальцев, вставая. — . Для этого прошу выделить нам двух человек в качестве понятых.

Владимир Николаевич распорядился сделать все, что потребуют следователи и тоже поднялся. Дежурный взял ключи, и они вместе с понятыми из числа слесарей покинули контору и направились к крайнему гаражу. Дежурный открыл ворота.

В течение получаса сыщики осматривали все закоулки гаража, но ничего подозрительного не обнаружили. И только было они решили проникнуть в комнату Казарина, как взгляд Суздальцева неожиданно упал на запасные шины, прислоненные к стенке. На двух из них оказались те же рисунки, что и в обнаруженных у дома Рема отпечатках колес. Выходит, Феликс, забрав с собой Веригина-старшего, вернулся в гараж, сменил шины, и они покатили к церкви? Это уже что-то! Придется ухватиться за этот факт обеими руками, как утопленник хватается за спасательный круг. Находка приободрила Суздальцева, убедила, что интуиция не подвела его, а раз так, то надо идти дальше — проникнуть в приделок, где, по словам ремонтников, иногда ночует Феликс.

Вход в комнату шел прямо из помещения гаража. Слесари- понятые без особого труда открыли дверь отмычкой. Александр Захарович окинул комнату оценивающим взглядом и ахнул: это же самый настоящий свинарник! Как Феликс может жить в такой грязи? Комната больше

Обследуя комнату, Генрих обнаружил старенький облезлый чемодан. Повозившись с замком, он открыл его и заглянул внутрь. Чемодан был забит масляной одеждой, ремнями, ветошью и прочим хламом. Под внутренней обивкой он к своему удивлению обнаружил пластиковый пакет с ювелирными изделиями.

— Что это? — он протянул находку Суздальцеву.

При беглом взгляде районному следователю стало очевидно, что эти изделия не из дешевых. Особенно выделялись крест на цепочке, пара сережек с драгоценными камнями и бриллиантовое колье. Металл был такого же желтого цвета, каким обычно бывает сусальное золото.

— Довольно милые вещицы, — Суздальцев пялился на побрякушки и вертел их в руках.

— Бижутерия? — спросил Генрих, с любопытством глядя на украшения. — Я хочу сказать, не стразы ли это?

— Думаю, настоящие, — Александр Захарович нахмурился, продолжая разглядывать и перебирать побрякушки. — Очень любопытно… Придется для достоверности обратиться за консультацией в ювелирную мастерскую. Впрочем, может случиться, что этого не потребуется.

— Вижу, вы озадачены находкой?

— Предполагаю, что ты обнаружил тот самый недостающий осколок разбитой вазы, который мы тщетно искали. За это тебе большое спасибо. Остается только приложить его и склеить для порядка. — А понятым Суздальцев сообщил: — Найденные ювелирные изделия содержат важные сведения для следствия, поэтому их придется на время конфисковать. Сейчас мой помощник в вашем присутствии составит протокол обыска с описью изъятых вещей, а вы закрепите его своими подписями.

21

Этот день не принес Эдварду облегчения — ни одного заказа на ремонт телевизора. Люди с опаской обходили его стороной, отчего в нем усилилось чувство растерянности и своей беспомощности перед реальным миром. Казалось, еще вчера его не покидала смутная надежда, что вечно вращающееся колесо фортуны в один прекрасный день выведет его из болота отчаяния. Теперь же, когда эта надежда рухнула, он впал в глубокую депрессию. Даже Милена, видно, поддавшись байкам о чудовищных деяниях своего постояльца, перестала приглашать его к завтраку. И если бы не его дружба с Денисом, она бы, не раздумывая, указала Эдварду на дверь.

Чувствуя себя загнанным в глухой угол, он заперся в сарае, там, где можно скрыться от посторонних глаз. Одиночество стало его спасением. Оно было его постоянным спутником все годы — и не только в детстве и в юности. Только запершись в самом себе, он пребывал в согласии со своей душой.

За окном блуждала безлунная ночь. Чтобы почувствовать уют и прогнать охватившую его дрожь, он зажег камин и устроился подле очага. Когда поленца, треща и шипя, заполыхали вовсю и по стенам поползли причудливые пляшущие тени, слух уловил глухой звук хлопнувшейся двери. Эдвард поднялся и, подталкиваемый каким-то внутренним беспокойством, мягкими, неслышными шажками приблизился к окну, выходящему во двор. Там никого — только призрачные тени в мрачном спокойствии.

Неожиданно в глубине двора что-то промелькнуло, и он увидел мечущуюся человеческую фигуру. Она ныряла из стороны в сторону. Звякнули ворота. Потом чернеющее пятно снова появилось и двинулось в сторону сарая. Напряжение нарастало. В дверь осторожно постучали. Какое-то особое и совершенно необъяснимое предчувствие беды заставило Эдварда затаиться и не выдавать никаких признаков своего присутствия.

Через минуту сарайная тишина снова нарушилась: он услышал, как, скрипнув, поворачивается дверная ручка. Кто-то снаружи пытался надавить на дверь и открыть ее. Феликс! Это мог быть только он. Последовал настойчивый стук кулаком. Эдвард вздрогнул, но не двинулся с места. Он подождал, пока стук прекратиться и, настороженно прислушиваясь, снова выглянул в окно. Тень скользнула и шмыгнула к воротам. Эдвард подумал, что это Милена выпроводила Феликса и, поспешно набросив на себя темный плащ, вышел из комнаты, тихо прикрыл за собой дверь. Пройдя длинный коридор, потонувший в унылом сумраке, он щелкнул задвижкой, поспешно покинул сарай и двинулся вслед за удаляющейся тенью.

Из-за очертаний домов ползли на поселок черные тучи — верный признак того, что ночь ожидается дождливой. Это несколько успокаивало: он может преследовать и при этом быть незамеченным. Темнеющее пятно удалялось. Подгоняемый любопытством, Эдвард двигался следом бесшумно, горя желанием выведать, куда держит путь этот надменный человек, покидая Милену.

Вскоре они достигли Волчьих холмов. Чтобы не обнаружить себя, Эдвард, зорко всматриваясь в темноту, крадучись, словно кошка, шел по пятам, придерживаясь мест, где тени лежали гуще. Они пересекли поляну, прошли еще несколько метров и очутились в чаще — тихой и мрачной. В какой-то миг Эдвард споткнулся о корягу, но удержался на ногах и тут же отскочил в тень. Феликс в растерянности обернулся на треск, замер на секунду, потом, ускорив шаг, снова двинулся прочь. Лесная темнота была до того плотной, что Эдвард, отменно изучивший эту местность, с трудом ориентировался, и ему постоянно приходилось напрягать зрение. Иногда он перебегал от куста до куста, стараясь соблюдать расстояние.

Но вот лес неожиданно расступился и взору открылся береговой простор.

Выбравшись к реке, Феликс остановился возле перекидного моста. Здесь рыхлый песок гасил звуки шагов, и Эдвард облегченно вздохнул. Он сперва подумал, что чернеющая впереди фигура собирается с кем-то встретиться, но она, осмотревшись по сторонам, двинулась дальше. Выходит, это его традиционный маршрут — от Милены на левый берег. Это уже любопытно. Подождав, когда Феликс переправится, Эдвард на цыпочках миновал мост и продолжил слежку.

В нескольких шагах от высокой металлической ограды, за которой возвышался двухэтажный особняк, Феликс остановился, открыл ворота. В доме горел свет. Он постучал кулаком по двери, через несколько секунд она медленно отворилась. В проеме появилась женщина. Она пропустила Феликса в дом и дверь захлопнулась. У Эдварда появилось подозрение, что именно в связях этих двух людей заключена тайна, которую тщетно старается раскрыть Суздальцев.

Крадучись, он приблизился к одному из окон. Ставни были тщательно и плотно закрыты, но тем не менее не настолько, чтобы не различить через узкую щель то, что его интересовало и волновало. Внутреннее убранство особняка соответствовало его внешнему облику. Роскошь гостиной говорила о безупречном вкусе

Наконец удалось разглядеть хозяйку дома — расположенную к полноте женщину в вечернем туалете. Судя по всему, ей перевалило за сорок. На ней был атласный халат с позолоченной вышивкой. Эдвард не имел понятия, кто она и как долго живет в этом роскошном доме, но интуиция подсказывала, что Феликса связывают с ней корыстные интересы.

— Ты в полном порядке? — услышал Эдвард ее голос.

— Все нормально, — откликнулся он и принял ее в свои объятия.

Потом он отстранил ее, что-то сказал ей, а сам сел в кресло, удобно забросив ноги на соседний стул, и полузакрыл глаза. Женщина на какое-то время исчезла из поля зрения Эдварда, но вскоре вернулась и принялась накрывать стол…

Добравшись до сарая, Эдвард, вымотанный долгой ночной дорогой, разделся и лег в постель. Битый час он ворочался, но заснуть не мог — до того был возбужден. К тому же в камине погас огонь, отчего снова стало сыро и неуютно. Он поднялся, вышел в коридор, принес оттуда поленья и вскоре в очаге заполыхало пламя. Зыбкий сумрак отступил, и ему удалось задремать.

Разбудили его яркие лучи солнца, заглянувшие в зарешеченное окно. Он быстро вскочил, сунул ноги и башмаки и, порывшись в карманах, достал сотовый телефон и набрал номер.

— Александр Захарович, это Эдвард, — сказал он, услышав голос следователя.

— Слушаю тебя.

— Отца Романа убил Феликс.

— Есть доказательства?

— Нет. Но если хорошенько поискать, будут.

— Ты в полном порядке, Эд?

Пока в полном. Даю наводку. Поищите ворованные из церкви предметы антиквариата или в гараже Феликса, или в особняке, что на левом берегу Меренки.

— В особняке? Почему ты так решил?

— Феликс имеет интимную связь с уже немолодой женщиной. Она живет как раз в этом двухэтажном особняке.

— Ее имя?

— Не знаю. Вам нетрудно это выяснить самому.

— Спасибо, — услышал в ответ Эдвард, и связь сразу прервалась.

Поразмыслив, детектив Суздальцев через справочную службу выяснил номер адресного бюро, откуда ему сообщили нужные данные: квартал “Г”, дом 3, квартиросъемщица Ада Акимовна Федякова.

22

Машина остановилась в лабиринте домов. Первым из нее выбрался Суздальцев. Он одернул на себе пиджак, помятый в дороге, и сухо буркнул:

— Ты, Генрих, со своими ребятами побудь здесь, в засаде, пока я буду заниматься делом. И не высовывайся, жди моего сигнала.

Тот тихо пробурчал что-то в ответ, открыл другую дверцу и тоже вышел из машины.

— И не самовольничать, — строго предупредил районный следователь. — Когда этот ирод выйдет от Ганеевых, цапните его и гоните в отделение.

— И что там с ним делать?

— Как что? В изолятор временного заключения! И не забудьте наглухо прихлопнуть за ним клетку. Постарайтесь, чтобы все было сделано как положено — без сучка, без задоринки.

Тем временем Феликс, пребывая в беспокойстве, сидел в своей излюбленной позе в кресле и, попивая из горла пиво, настойчиво убеждал Милену распрощаться с Эдвардом, уверяя ее, что тот вовсе не тихоня и безобидная овечка, за которую себя выдает, а само чудовище, в котором зреют зловещие замыслы.

— Весь поселок сейчас ополчился против этого опасного обормота, — говорил он, вздыхая. — Нельзя быть до того глухой, чтобы этого не слышать.

Милена не знала, как отреагировать на его слова. Она по- прежнему хотела, чтобы все оставалось как было: и чтобы Феликса не оттолкнуть от себя, и чтобы дружбу Дениса с Эдвардом не нарушить.

— Меня поражает твоя настойчивость, — возразила она с легким укором. — Эдвард нам не мешает. Пусть этот несчастный живет себе так, как жил…

Дверь отворилась, и в гостиную вошел Денис. Он сообщил, что приехал следователь Суздальцев и горит желанием встретиться с Казариным.

Милена попросила сына пригласить гостя.

— Я вам случайно не помешал? — спросил Суздальцев, когда переступил порог.

— Помешал! — зло гаркнул Феликс и заерзал в кресле.

— А это кто? — следователь с некоторой долей иронии кивнул в сторону Казарина.

— Феликс Петрович, — поспешила представить его Милена.

— Да, я Казарин, Феликс Петрович Казарин. — Он поставил бутылку на край стола, забросил ногу за ногу, переплел пальцы рук на груди и деловито спросил: — От этого вам полегчало?

— Что это вдруг ты занервничал? — Суздальцев посмотрел на него с деланно добродушной улыбкой. — Радоваться надо, что встретил старого знакомого. Дай-ка мне подумать… Так и есть, последний раз мы виделись лет двадцать назад. Ты тогда в строительной бригаде работал. Ну, вспомнил? Ты тогда тесно общался с Ремом Павловичем, у которого денег было больше, чем ума. Твой дружочек подкладывал свою Глорию под тех мужиков, кто больше бабок ему отстегивал. Вспомнил?

— Ну, допустим, — нехотя промямлил Феликс. — Что еще скажете?

— Сожалею, что вы с Ремом Павловичем так дешево отделались. Но, как говорится, платить за свои грехи никогда не поздно.

Прежде чем ответить, Феликс несколько секунд с изумлением смотрел на следователя.

— Какие грехи?

— Которых у тебя предостаточно, и тебе, хочешь ты этого или нет, придется выслушать меня в присутствии хозяйки этого дома. — Следователь перевел взгляд на Милену. — Кстати, где сейчас Эдвард?

— В сарае. Они там вместе с моим сыном.

Александр Захарович достал из кармана пиджака маленький блокнот и раскрыл его.

— Тогда разрешите, Милена Кимовна, в вашем присутствии задать несколько вопросов Казарину?

— Вы бы лучше приберегли их для шизика Эдварда, — небрежно парировал Феликс. — Он сейчас проводит воспитательную работу с Денисом. Подумать только, псих читает нравоучения мальчику.

— Оставим их временно в покое. — Суздальцев смотрел на него с возросшим интересом, занеся ручку над блокнотом. — Меня сейчас больше интересует твоя персона, Казарин. Скажи, где ты был в пятницу вечером, когда убили настоятеля церкви?

Феликс нахмурился.

— Вы меня подозреваете?

— Подозревать — моя профессия. А ты… Только не советую смотреть на меня волком и паясничать. Знай, что у меня масса средств воздействия на тебя. Если, конечно, юлить будешь. Итак, советую не терять времени.

— Ну, хорошо, — промычал Казарин. — В пятницу вечером я был в ночном кабаке.

— С кем?

Феликс, видя, что Милена напряглась, стушевался.

— Я вольная птица, поэтому с кем хочу, с тем и летаю по ночам.

— Мы проверили твое алиби. Ты действительно заезжал в пятницу в ночной бар в сопровождении уже немолодой женщины в голубой кофте и темно-голубых брюках. Но это не освобождает тебя от

Феликс промолчал.

— Ладно, пойдем дальше, — произнес Суздальцев и сделал новую запись в блокноте. — Посещал ли ты Рема Павловича накануне убийства отца Романа?

— Нет.

— Уверен? — следователь продолжал что-то черкать в блокноте у себя на коленях.

— Как в том, что я жив и невредим.

— Имей в виду, что твои показания будут учтены при судебном разбирательстве.

— Мне нечего скрывать от следствия, — категорично бросил Феликс. — Я чист перед законом…

И тут он осекся, встретив на себе холодный, даже жесткий взгляд Суздальцева. Феликс снова глянул на Милену, которая все это время не проронила ни слова. Она явно нервничала — ее выдавало напряженное выражение лица. Надо срочно сочинить новую, правдоподобную легенду, решил он, и снова бросился в атаку.

— Спросите любого в поселке, и он скажет, что убийство настоятеля церкви — дело рук вашего подопечного. Вы не должны игнорировать этот вполне очевидный факт. Кстати, он и на меня покушался.

— Ты хочешь сказать, что Эдвард пытался убить тебя?

— Вот именно. Он покушался на меня на берегу, у Волчьих холмов, и я чудом унес свои ноги. Поэтому считаю, что он очень опасен для окружающих, и его следует изолировать от общества. Его природное безумие неизлечимо, по нему скучает дурдом. Кстати, где найден обгорелый труп? Все там же, на Волчьих холмах, где этот закоренелый дебил поставил хижину. Другой вопрос: кто в нашем поселке так люто ненавидит священнослужителей? Только этот антихрист. — Феликс обернулся к Милене. — Скажи, разве он принародно не признавался в своем откровенном неприятии церковников?

— Да, — проговорила она с холодком, — он как-то выразил проклятие в адрес духовенства.

— Вот видите! — страстно воскликнул Феликс. — А если к этому прибавить и то обстоятельство, что этот шалопай страдает психическим расстройством…

Александр Захарович бегло посмотрел на Милену, затем снова уставился на Феликса.

— Ты хочешь сказать, что неприязнь Эдварда к отцам церкви подвигла его на убийство?

— Вот именно! — выпалил Феликс.

Суздальцев знал, что при всей своей откровенной набожности, Эдвард отрицательно относился к религии, ее проповедникам и ничего предосудительного в этом не видел. Больше того, он с некоторых пор стал разделять эти взгляды. Ведь папской тиарой украшали себя отъявленные негодяи, именем Христа они вершили неправедный суд и творили изуверство, облачались в палачи и призывали к кровавым крестовым походам против иноверцев. Христианство само погрязло в грехах. А ныне, когда век большевиков канул в историю, оно снова проторило широкую дорогу для процветания религиозного культа и, якобы, нравственного прогресса. Только в православии, начиная с девяностых годов прошлого века, в России в несколько раз возросло количество храмов и их служителей, в то время как нравственность за этот же срок поубавилась в той же пропорции: убийства, грабежи, кровавые разборки, проституция и прочие пороки так и запестрели в криминальных досье и стали нормой нашей жизни…

— Почти убедил, — с притворным сочувствием заявил Суздальцев, закрыл блокнот и убрал его в карман. — Вот мы и поговорили, Казарин, выяснили, кто есть кто. А теперь я должен встретиться и побеседовать с Эдвардом.

— Идите и хватайте этого шизика, — запальчиво бросил Феликс. — Хватайте его, пока не сбежал.

Эдвард с Денисом смотрели по телевизору какой-то боевик, когда к ним присоединился Суздальцев. Он сообщил, что только что имел беседу с Казариным, и тот клятвенно убеждал, что не причастен к убийству настоятеля церкви.

— Врет он! — мгновенно отреагировал Денис. — Он очень плохой человек, самый плохой в поселке, от него только и жди беды.

Следователь с сочувствием посмотрел на мальчика, решив, что теперь вполне созрел задуманный план, и его пора привести в действие.

— Ты действительно горишь желанием навсегда избавиться от дяди Феликса?

— Хочу! — почти криком завопил Денис. — И если никто не поможет мне в этом, то я сам разобью ему голову.

— Даже так!

— Мой папа считал, что когда наглости не предела, надо по морде бить.

Ну, зачем так… Существует масса других, совершенно бескровных способов.

— Например?

— Ты видел на левом берегу Меренки роскошный особняк? Как минуешь перекидной мост, сразу увидишь — он выделяется среди прочих строений.

— Ну, видел, — пробормотал Денис, не понимая, к чему клонит следователь.

— Так вот. Мне стало известно, что этот особняк принадлежит некой Аде Акимовне Федяковой. Прямо сейчас беги туда и, как встретишь эту женщину, скажешь ей, что тебя послал за ней Феликс Петрович. Мол, он хочет срочно с ней повидаться. Назовешь адрес своего дома и приведешь ее сюда.

— И всего-то? — удивился мальчик.

— Не задавай больше никаких вопросов. Сделаешь все так, как велю, и, обещаю, дядя Феликс уже сегодня может навсегда испариться, и ты больше никогда не увидишь его наглую рожу. Усек?

— Ага.

— Ну, теперь беги.

Мальчик, воодушевленный возможностью избавиться от “друга семьи”, на какое-то мгновение замешкался, глянул на Эдварда, и когда тот мотнул головой, давая понять, что можно верить следователю, стремглав выбежал из сарая и изо всей мочи понесся в сторону Волчьих холмов.

Оставшись с глазу на глаз с Эдвардом, Суздальцев уютно расположился на софе и предложил Веригину-младшему присесть напротив для разговора.

— Пока не наступила развязка, — начал Александр Захарович, — хотелось бы быть с тобой предельно откровенным. Если, конечно, тебя волнует собственная судьба. — Он выдержал короткую паузу и, собравшись с мыслями, спросил: — Скажи, что ты сам думаешь о Феликсе?

Уже одно упоминание об этом человеке выворачивало всего Эдварда наизнанку, гнев и обида так и рвались наружу.

— Я не знаю, откуда изначально он взялся в нашем поселке, но могу поклясться перед Богом, что он сотворен разрушителем, совратителем, носителем сатанинских заповедей. Всю жизнь он хотел быть львом, на крайний случай голодным волком, чтобы его рев и вой пугали и приводили в смятение всех, кто послабее. Его проклятие пало на меня не сегодня, а в мои юные годы. Таких следует предавать анафеме, сжигать на костре или казнить на гильотине, чтобы они не совращали других… — Он, не моргая, не отрывал глаз от Суздальцева. — Вы просили высказать свое мнение об этом человеке, вот я и высказал.

— Мне до сих пор кажется, что он повязан тайным сговором с твоим отцом.

— Они два сапога пара. Только вот приязни между ними никогда не было.

Суздальцев решительно продолжал допытываться.

— Мне долгое время не давал покоя вопрос: кто совершил то страшное злодеяние, за которое тебе отвалили двадцать лет колонии?

Эдвард глянул на следователя с блуждающей ухмылкой, которая скорее омрачала, чем освещала его лицо. Его ненависть к отцу основывалась на старых воспоминаниях, о

— Двойное убийство, — голос его вдруг задрожал, а сердце наполнилось горечью и досадой, — на совести Рема Павловича, будь он трижды проклят! Я знал, что он вынашивал планы избавиться от моей матери, но долго не решался на роковой шаг. Думаю, ждал подходящего момента. Когда мужичок попался для Глории богатенький, с бумажником, набитым зелененькими купюрами, у него глаза разбежались от жадности, и он решился — зарезал обоих и таким образом избавился и от жены, и от этого богатея, как нежелательного свидетеля.

— А где в это время был Феликс?

— Рядом. Уверен, они ограбили свою жертву и поделили украденное.

— Но почему ты упорно молчал на допросе? — живо поинтересовался Суздальцев.

— А вы поверили бы? Не думаю. Все улики были направлены против меня. Главная из них, на которую клюнуло следствие, — отпечатки моих пальцев на ноже. Его я вырвал из груди матери, когда увидел ее откровенно обнаженную и окровавленную в постели. Это и стало главной уликой, определившей мою судьбу. — Суздальцев заметил, как от этих откровений Эдварда затрясло, а ярость опалила лицо. — Теперь я сожалею, что не воткнул этот нож в грудь отца, который украл у меня мать, украл мое детство, украл мою жизнь!..

23

Во дворе раздались голоса. Александр Захарович поднялся, подошел к зарешеченному окошку и увидел женщину в сопровождении Дениса. На вид ей было лет за сорок. Одета в обтягивающие широкие бедра брюки и просторный бежевый свитер, на себе не имела никаких украшений. Ее каштановые, лишенные блеска волосы перехвачены голубой лентой, что делало открытое лицо круглым. Косметика, которой, судя по всему, она забавляется, сглаживала и скрывала морщины. Милена, несомненно, резюмировал следователь, превосходит ее в моложавости, красоте и обаянии.

Он тут же связался с патрульной машиной.

— Генрих, заблокируй со своими людьми улицу и жди, когда он выберется из дома. Будьте на чеку.

— Вы уверены, что Феликс расколется? — выпытывающе спросил его помощник.

— Не он, а его должны расколоть. Надеюсь загнать его в угол с помощью самого грозного оружия — женской ревности.

Тем временем Денис, строго следуя инструкции следователя, провел женщину в дом и предложил ей пройти в спальню, где ее ждут.

— Он там один? — спросила она.

— Не уверен, — Денис пожал плечами.

Она прильнула к замочной скважине, и в одно мгновение у нее внутри все замерло. То, что она увидела, могло привести любую любовницу с развитым самолюбием в ярость: Феликс стоял на коленях и о чем-то умолял белокурую женщину. Его руки лежали на ее бедрах. Аду захлестнул гнев — ревнивый гнев, который мигом стер все краски с ее лица — оно стало холодным и бледным. Она выпрямилась, коленом двинула по двери, но та оказалась запертой. Тогда она бешено заколошматила кулаками по дверной обивке.

Как только Милена открыла дверь, Ада вбежала в спальню и влепила Феликсу затрещину.

— Ах ты ничтожество! — вскричала она и, измерив ледяным взглядом свою соперницу, панически завопила: — Ты… ты продажная сволочь!.. Ирод! Не ты ли вчера клятвенно признавался мне в любви… Ты… — Слезы затмили ее глаза, она вся задрожала от обиды и гнева. — Я все расскажу… Я выведу тебя на чистую воду…

От одного ее вида Феликсу стало не по себе.

— Успокойся, я все сейчас тебе объясню, — он взял ее за локоть.

Она оттолкнула его.

— Отстань, скотина! — ее губы изогнулись в злой ухмылке, во взгляде сквозило ожесточение, жгучее и саднящее. — Я все видела своими глазами. Теперь я разоблачу твою волчью натуру.

Видя, что Милена потрясена возникшей сценой и вся съежилась, Феликс, осмелев, огрызнулся на Аду:

— Побойся Бога, милашка, иначе сама подзалетишь.

— Теперь мне нечего бояться, — ее голос прерывался, она заламывала руки и уже не стеснялась своих слез. — Для меня сейчас главное — изничтожить тебя как личность, чтобы ты впредь не лапал посторонних женщин. — Она упала на колени и, безутешная в своем отчаянии, спрятала голову в ладонях. — Боже праведный, как я верила этому человеку, как я была слепа, доверяя ему без остатка все, чем располагала. И это — плата за то, что я делала ради него.

Она тяжело поднялась с колен и обессиленная села на диван. Слезы горькой обиды блестели на ее щеках, теперь она ощущала лишь пустоту и полную отрешенность. С ее губ слетал вздох сожаления о тех временах, когда она была счастлива, любима и так надежно защищена. Теперь все осталось в прошлом.

В этот момент дверь в спальню распахнулась и в проеме выросла фигура Суздальцева. Он прошел в комнату и остановился возле Ады.

— Я слышал, что вы хотите мне, следователю, что-то сообщить важное? — глядя на нее, спросил он.

Она напряглась, ей было не по себе и, казалось, она потеряла дар речи.

— Что ж, господа, я попробую сам рассказать, чтобы все расставить по своим местам. Присядьте, пожалуйста, и наберитесь терпения. — Когда все сели кто куда, он обратил взгляд на Милену. — Начнем с того, как погиб ваш муж Глеб. Мы восстановили дело годичной давности. Он действительно утонул, но кто-то помог ему это сделать. Патологоанатомы обнаружили перелом черепа у утопленника. Выходит, кто-то сильно огрел его по голове, и он пошел на дно, не приходя в сознание.

Феликс ощутил внезапную тревогу и, желая скрыть ее, цинично усмехнулся:

— Что вы этим хотите сказать?

— Лишь то, что ты являешься главным фигурантом преступления. И этому есть объяснение.

— И вы думаете, что кто-нибудь поверит вашей версии? — спросил Феликс с тонким лукавством, зная, что у него в прозапас заготовлены неоспоримые аргументы для защиты.

— Поверят, — с холодной уверенностью произнес Суздальцев.

— Скажи тогда, кто еще мог это сделать?

— Если бы я мог знать, то давно бы переквалифицировался в сыщики, — выпалил Феликс.

— Знаешь! — Суздальцев вспыхнул на секунду и, казалось, сейчас разразится руганью. Но он сдержался, хорошо зная психологию людей, подобных Феликсу. — Кроме тебя это никто не мог сделать. Ведь в тот день на Меренке вы рыбачили вдвоем.

— Вердикт вынес суд, — небрежно бросил Казарин. — Лодка перевернулась, и Глеба засосало на дно.

— Именно так было записано в судебном протоколе, — согласно кивнул Суздальцев, чей сдержанный гнев постепенно угасал.

— Но все обстояло иначе: ты оглушил Глеба ударом весла по голове, потом бросил его в реку. Иначе бы он, как и ты, запросто добрался до берега.

— Вы просто блефуете! — Феликс выпучил на следователя сияющие тонким лукавством глаза. — А

— Ошибаешься, господин Казарин, — с некоторой долей иронии сказал Суздальцев. Он переключил взгляд на хозяйку дома, вытащил из кармана пластиковый пакетик, извлек оттуда безделушку и поднес к глазам Милены. — Вам ни о чем не говорит этот крестик на цепочке?

Сердце Милены при виде креста сжалось, и у нее перехватило дыхание. На тыльной стороне четко выгравированы слова: “Глебу от Милены в знак любви”. На мгновение она словно перенеслась в тот далекий послесвадебный день, когда дарила мужу это украшение, и только сейчас, с большим опозданием, всем сердцем осознала всю трагичность своего положения. Да, она ошиблась в Феликсе, он представлял угрозу для Дениса, в то время как Эдвард относился к мальчику с неизменной и искренней нежностью и привязанностью, гордился им, учил плавать, выживать в условиях дикой природы…

— Возьмите, — Суздальцев вложил в ее ладонь вещицу. — Это — фамильная реликвия, и она по праву принадлежит вам.

Она зажала в кулаке именной крест и несколько секунд растерянно смотрела на следователя, стараясь взять себя в руки — ее будто уличили в чем-то страшном. Она сурово глянула на Феликса, и от ее взгляда ему стало жутко: перст указывающий, как проклятие, вот-вот будет направлен на него.

— Выродок! — она отрывисто бросила ему в лицо. — Никогда больше не смей прикасаться ко мне своими грязными руками!

Неожиданный поворот событий заставил Феликса уйти в глухую оборону.

— Не верь ему! Все это фикция… Я не знаю откуда следователь выкопал эту штуковину.

Александр Захарович окинул его долгим взглядом и спокойным голосом возразил:

— Знает он, Милена Кимовна, но боится признаться. Эту штуковину, между прочим, я обнаружил в его убогой комнатушке в автомастерских.

— Подкинули, а не обнаружили; — уточнил Феликс со свойственной ему циничностью.

— Ничего подобного, — пройдясь по Феликсу испытывающим напряженным взглядом, следователь порылся в своем кармане и вытащил листок бумаги. — Вот поглядите, Милена Кимовна, это протокол, заверенный следственной бригадой и двумя понятыми.

Изучая протокол, Милена продолжала сжимать в кулаке цепочку, чувствуя, как края креста впиваются в ее ладонь. Гнев и боль искажали ее лицо.

— Для кого-то это побрякушка, а для Глеба она была отмечена особым смыслом. — Она тяжело вздохнула. — А я-то, самонадеянная дура, поверила байкам, что мой муж стал жертвой несчастного случая. И после всего, что он натворил, решил взять опеку над Денисом… Какое дикое кощунство!

Увидев тревогу на лице Феликса, Суздальцев ринулся в новую атаку.

— Может быть соберешься с духом и сообщишь всем нам о других драгоценностях, которые ты хранил там же, в своей убогой лачуге?

Обескураженному таким развитием событий, Феликсу ничего не оставалось, как съязвить:

— Вы мастер все подстраивать на свой лад.

— Ты вынуждаешь меня обвинить тебя не только в убийстве, но и в клептомании — в твоем болезненном влечении к воровству. — Следователь извлек из пакетика две сережки и колье, не спуская глаз с Феликса. Тот мгновенно дернулся, будто его ткнули раскаленным металлом. — А что ты скажешь по поводу этих побрякушек, найденных в том же хлеве? — он перевел внимание на Федякову. — Может быть вы, Ада Акимовна, прольете свет на происхождение этих ювелирных изделий?

Она взяла их в руки, стала разглядывать, и тут ее неожиданно охватило немое оцепенение. Она резко повернулась к Феликсу, ее лицо побагровело.

— Как эти мои фамильные украшения оказались у тебя? Ты ведь прекрасно знал, что я берегла их в шкатулке, как память об отце… Ты украл их у меня, а я по сей день думала, что они затерялись в моем доме.

Наступившую немую сцену нарушил Суздальцев.

— Но пойдемте дальше. Постепенно вырисовывается картина, связанная с убийством отца Романа. И тут ты, Казарин, тоже главный фигурант, — видя, что Феликс собирается возразить, следователь поднял руку. — Наберись терпения, и я поведаю все как было. В тот памятный вечер ты, Феликс Петрович, заехал за Ремом Павловичем, забрал его из дома и вы направились… Нет- нет, не к церкви, а в свой гараж в автомастерских. Все ты предусмотрел, но попался на пустяке. В гараже вы поменяли шины, чтобы замести следы. Только после этого вы поехали к церкви, где отец Роман имел привычку ночевать. Каким-то образом вы проникли внутрь. Там вы придушили церковника, после чего прибрали к рукам ценности. Потом вы перевезли труп на Волчьи холмы, облили его бензином из детской лейки и подожгли. — Суздальцев обвел взглядом присутствующих. — Хотите знать, какие мотивы подвигли Феликса и Рема на это чудовищное преступление? Во-первых, они хотели за счет церковной утвари поправить свое материальное положение. Во-вторых, они намеревались свалить свои злодеяния на несчастного Эдварда и избавиться от него, как от опасного свидетеля трагедии двадцатилетней давности. Кстати, эти два человека готовили почву для выдворения Эдварда из поселка с первых дней его возвращения из колонии. Они распустили слухи об угрозе населению со стороны этого, якобы, закоренелого маньяка. Разумеется, инициатором был Феликс. Но он допустил одну непростительную ошибку…

— Не убивал я! — прорвало Казарина, и он огрызнулся: — Красиво сочиняете, гражданин начальник!

Слегка улыбнувшись, Суздальцев продолжил спокойным тоном, словно не слышал произнесенных Феликсом слов.

— Ошибка его в том, что он не избавился от главной свидетельницы — своей благоверной Ады Акимовны. Почему? Потому что надеялся, что его двойная игра на любовном фронте будет продолжаться вечно! — Он перекинул внимание на Ганееву. — Так ли я говорю, Милена Кимовна?

Она сидела бледная, ее руки тряслись, разомкнутые губы дрожали от обиды и безысходности. Было очевидно, что гнев ее, загнанный внутрь, продолжал клокотать. Раньше в ее жизни все было просто и ясно. Феликс от нее ничего не требовал, кроме позволения приходить к ней, когда захочется. И она, в свою очередь, шла навстречу его желаниям. Именно такие отношения не приносили ей треволнений, удовлетворяли ее плотские потребности и заводили до приятного изнеможения. Теперь все круто изменилось.

Ей вдруг захотелось ответить Феликсу резким негодованием, но вместо этого она развернулась и, напоследок бросив на него

полный ненависти взгляд, с пылающим лицом выбежала из комнаты, громко хлопнув дверью.

— А вы Ада Акимовна? — Суздальцев видел, что она теряется в сомнениях, поэтому решил подлить масла в огонь. — Я вас могу понять, но вы должны быть благоразумны: ведь для Феликса женщины все равно что игральные карты — какая дама выпадет, такой он и пользуется. — Он выдержал паузу, потом продолжил с вежливым упорством: — Теперь вопрос в том, где спрятаны церковные ценности. Я предполагаю, что они могут быть или у одной из любовниц Феликса, или в

Ада бросила на Феликса взгляд, способный опалить лед, прекрасно сознавая, что между ними пролегла глубокая непреодолимая пропасть.

— Да, да, да! — вскричала она осиплым голосом. — Все, что вы сказали, сущая правда. Краденная церковная утварь в моем доме. Ее принес Феликс. — В ее глазах промелькнуло облегчение от признания. — Попросите кого-нибудь из ваших ребят сходить вместе со мной за ворованным антиквариатом.

Феликс мгновенно почувствовал, как спазм сжал его горло. Он двинулся к выходу и, как бы в знак пренебрежения к присутствующим, демонстративно распахнул дверь. Потом решительно вернулся, метнул быстрый взгляд сперва на Аду, потом на следователя, как бы собираясь разразиться руганью. Но передумал и выбежал из комнаты. Как только за ним захлопнулась дверь, Ада, спохватившись, подняла на Суздальцева удивленные глаза.

— И вы так просто отпускаете его? — ее гнев все еще не улегся, однако теперь он стал ледяным. — Ведь после этой словесной экзекуции я стану для него главной мишенью для мщения.

Следователь покачал головой.

— Не беспокойтесь, Ада Акимовна. Прямо за домом на стреме стоят мои крепкие парни, которые тут же сцапают и сопроводят куда надо этого отпетого мошенника, которому удалось завоевать симпатии двух прекрасных дам. Теперь ему никуда не деться от правосудия — его карта бита. Он сам себе связал руки.

Александр Захарович выбрался во двор. Ада последовала за ним. Слезы высохли на ее глазах.

— Могу вам посочувствовать, — произнес он, стараясь приободрить ее. — Мне бы хотелось, чтобы вы чистосердечно рассказали все, что вам известно о злодеяниях Феликса. Буду ждать вас в отделении милиции, где мы можем побеседовать по душам.

— Хорошо, — кивнула она, и на ее лице отразилась легкая грусть по утраченным иллюзиям.

Сыщик улыбнулся.

— Можете заводить новый роман, но, мой совет, больше не обжигайтесь на людях неверных и корыстных.

В глубине двора Суздальцев увидел Дениса и поманил его к себе.

— Ну, что, бей пять! — он подставил ладонь и парнишка шлепнул по ней ладонью. — Свое обещание я выполнил: больше ты никогда не увидишь “друга семьи”. И еще, — он потрепал Дениса по кудрям. — Береги свою маму и не бросай своей дружбы с Эдвардом. Кстати, где он?

— Не знаю. Он вышел из сарая, и я с трудом узнал его — мрачнее черной тучи. Сказал, что хочет побыть в одиночестве и куда-то исчез.

24

Волчьи холмы встретили Эдварда настороженно, враждебно. Лес колдовски шумел, ветер порывами вскипал в его кронах, трепал и раскачивал их. Между нависшими над головой тучами блуждала луна. Казалось, что деревья приобрели особые, непривычные очертания.

Он подбирался к своему укромному месту, мучимый тяжелыми предчувствиями. Кошмар за кошмаром с быстротой урагана врывались в его угнетенное сознание, и горькая истина не покидала его: дыхание свободы не для него, она скорее страшит, чем завлекает. Все попытки выбраться из лабиринта хитросплетений своей горемычной судьбы терпели неминуемый крах.

Но он не знал, что на гребне холма его ждет новое, не менее печальное испытание: хижина, в которой еще вчера они с Денисом предавались светлым мыслям, безжалостно разворошена. Только часть кровли, прогнувшись, нависала над травянистым настилом. А где Маугли? Где верный и преданный Маугли? Почему, как прежде, не встречает своего хозяина? Эдвард привык к его игривым повадкам: пес всегда при их свидании радостно вилял хвостом, бросался к нему, терся вокруг его ног, тыкался холодным носом в его ладони или кидался ему на грудь.

Он окликнул Маугли, но кроме собственного эха ничего не услышал. Тогда стал кричать во все горло. Результат — тот же.

Эдвард кинулся к одинокой березе, к привязи. Схватившись обеими руками за поводок, резко потянул на себя — другой конец дернулся и из кустов выволочилось тело Маугли. Он лежал бездыханно, выбросив лапы и запрокинув голову. Рыхлая глыба шерсти, костей и мышц — все, что осталось от сторожевого пса, громоздилось у его ног. Здесь же валялись обглоданные кости. Выходит, отравили. Иначе Маугли никому не позволил бы разрушить хижину.

Эдвард увидел в этом зловещее знамение: разрушена мечта Дениса, его хрупкий тайный мирок, украдена у него радость общения с чудодейственной природой… Ему снова почудилось, будто весь мир ополчился против него. Раньше, отбывая срок в колонии, он не предполагал, что поселок, где он впервые сделал первый глоток воздуха, где впервые увидел небо и солнце, станет убежищем для дикого, выматывающего душу отчаяния, убежищем, где его будет неотступно преследовать всевластный и всесокрушающий дух зла. Он наивно полагал, что влияние Бога безбрежно, что только он властвует над всем сущим. А может быть Бог бесчувственен, если равнодушно взирает с небес, как буянит и куражится на земле дьявольская сила?

Какая-то неведомая мощь бросила его изнывающее от тоски и страха тело на траву, и он, словно боясь, что небеса обрушатся на него, ползал по земле, вскакивал, метался меж деревьев, опять падал ничком… Подобное безумство происходило с ним в те далекие дни, когда коварная рука провидения лишила его сперва братишки, потом отняла у него мать.

Куда теперь? Вопрос этот неустанно пульсировал в голове, но ответа пока не было. Он зябко поежился — недоставало тепла. Эдвард собрал в кучу хвороста, поднес к ней зажженную спичку. Дрова мигом воспламенились, и в густых сумерках заплясали язычки пламени. Он обернул вокруг себя циновку, лег на землю, повернулся на бок, чтобы видеть, как полыхает костер.

Так лежал он, размышляя о своем положении, пока дрема не забрала его в свои колдовские владения. Перед мысленным взором воздух медленно затягивался блестящей шторой тумана. Таинственный шепот деревьев лишал сил. Лес надвинулся и поглотил его. Наступила кромешная тьма. Вдруг лес снова расступился, и он очутился в залитой лунным светом долине. И тут почувствовал прикосновение невидимой руки, и, словно из воздуха, перед ним возникла и замаячила высокая фигура в черном балахоне и надвинутом на лоб капюшоне. В какое-то мгновение призрак откинул назад капюшон и лицо — морщинистое, в ужасной гримасе — ярко засияло, будто внутри головы зажглась лампа. Эдвард попытался закричать, чтобы отогнать от себя миражное видение, но язык будто онемел.

— Ты жаждал познать Бога? — раздался громоподобный голос. — Так знай, что все твои видения питаются из глубин мироздания, из того благоденственного источника, откуда исходит Добро.

Сиплый шепот сорвался с губ Эдварда:

— Ты примчался за мной из-за заоблачных далей, чтобы отправить меня в свой тайный мир?

Ответа не последовало. Обезумевший от страха, едва

Эдвард, открыв глаза, медленно приходил в себя. Боже, подумал он, какие нелепые шутки может выкинуть воображение! А вдруг это очередной приступ безумия, смешанный с ясновидением? Или явившееся видение — плод моего болезненно-искаженного восприятия реальности? Так или иначе, а мне остается благодарить Господа хотя бы за то, что этот кошмарный бред каким- то чудом не помутил мой разум.

Чтобы больше не искушать судьбу, он вскочил с земли, сбросил с себя циновку, сбежал с холма, прошелся по берегу, непрестанно оглядываясь назад, но никакой призрак больше не преследовал его.

Он вернулся к месту пристанища, когда с неба посыпал мелкий дождь, снова завернулся в циновку, ушел в нее головой и так лежал, продолжая осмысливать видение. И хотя он запретил себе спать, веки сомкнулись сами собой и… дух Глории явился к нему. Мысль о ней захватывала и захватывала его.

Снова таинственный лес предстал перед взором. Багровый диск солнца быстро падал в далекие холмы. Еще немного — и костер заката догорит. И вот уже тьма со скоростью штормовой волны прокатилась по небосклону, оставив на ней сверкающую пелену звезд. Из слепящего огненного столба, вознесенного до небес, вышла женщина. Ее светлые волосы — водопадом до колен, из-под прекрасных бровей — горячий и твердый взгляд. Глория! Она казалась вполне осязаемой, на ней развевалась огненная накидка, а в руках она держала ярко светящийся факел. Величавая в движениях, словно королева! Она приблизилась к Эдварду и с ласковым вниманием пристально глянула в его глаза. Он понял, что должен что-то произнести.

— Эдвард… Я Эдвард, — словно загипнотизированный, произнес он.

И услышал в ответ голос звонкий, переливчатый, словно колокольчик:

— Прости меня, Эд, прости, иначе мне не знать покоя за пределами реального мира. Родной, открой врата мести! Открой! Исполни свою великую миссию! Исполни! Иначе призраки, порожденные твоими детскими страданиями, будут вечно преследовать тебя. Всегда помни земную истину: страх наш — враг наш.

Эдвард, испугавшись встречи с призраком, кинулся в бега, но Глория, обернувшись в белоснежное облачко, понеслась за ним. Оно то летело над его головой, то взмывало высоко вверх и кружило в небе, то исчезало далеко впереди за кронами деревьев, чтобы через минуту-другую снова возникнуть и парить над ним. Видя, что от нее не убежать, он, обессиленный и полный отчаяния, остановился.

— Не томи душу мою своим появлением, — беспомощно и глухо простонал он. — Скажи, что ты ждешь от меня?

— Хочу, чтобы ты вернул мне покой, — последовал в ответ все тот же звонкий голос. — Проклятый Рем избавил меня от земного ада, но ты пытался вернуть… Вот и витаю, благодаря твоему усердию, проклятая Богом…

Она парила, без умолку моля и причитая, а Эдвард растерянно молчал. Потусторонний свет и колючие искры звезд тускло высвечивали серый, как пепел, пейзаж и призрачно одинокую фигуру.

— Я говорю с тобой прямо и откровенно, потому что ты ценишь простоту и честность, — продолжала она настойчиво. — Поэтому не перестану преследовать тебя, пока ты не воплотишь мою мечту в конкретное действие.

— Какую мечту? — вырвался из него сдавленный голос.

Зависнув в воздухе, облачко меняло свой облик на человеческий, потом в стремительном падении вниз вновь оборачивалось в облако.

— Заклинаю тебя всем, что есть святого на божьем свете: изничтожь, изжарь Рема — он заслужил этого. И пусть рука твоя не дрогнет. Такие, как он, не должны обременять планету своим присутствием. Он принадлежит к дьявольской когорте земных существ, кто предпочитает, как ударом ножа, нагонять страх и видеть для себя опору в темных сторонах человеческого бытия. Это по его бесовской воле ты в угрюмом молчании переносил пинки и издевательства. Помнишь?

Застарелая боль всколыхнулась в нем волной, и он с яростью возгласил:

— Можно ли забыть!

— Ты сбросишь тяжелый камень со своего сердца, если освободишь мир от демона и Великий Боже одарит тебя милостью, — она вдруг умолкла, словно прислушиваясь к внутреннему голосу Эдварда. — Что, никак не решишься? Хорошенько повороши в памяти прошлое, подави в себе чувство сострадания, возбуди в себе злость и гнев. Только тогда я перестану призраком следовать за тобой и обрету покой на небесах. Страх и боль в конечном счете могут воспламенить в душе сокрушительную силу. Тебе последний раз предстоит пережить страх. Жуткий, мучительный страх!

— И что тогда? — спросил он и почувствовал, как горло стянул жгучий спазм.

— Тогда ты сможешь вздохнуть свободно и умом осознать, кто ты на самом деле…

Очнувшись от мятежного сна, Эдвард вылез из окутывающей его циновки. Мозг кружился вихрем, мысли были спутаны и бессвязны. Глаза наполнились слезами, виски сжала нестерпимая боль и бешено заныло сердце. Почудилось, что он познал другую земную правду, и завеса, защищавшая его от мира, стала тонкой и прозрачной. В нем что-то оборвалось. Казалось, в душе поселился разъяренный хищник, который знал свою жертву, и только поразив ее, мог погасить в себе страх и боль.

Волна могучей энергии окатила его, и он, решившись на отчаянный шаг, на заре отправился в поселок окольными путями, чтобы никому не попадаться на глаза.

Открыв дверь и войдя в пустой, молчаливый сарай, он заперся и почувствовал, как им овладевает нестерпимое уныние.

25

В ожидании вечера Эдвард не выходил из сарая. Ложился на софу, задумчиво глядел в облезлый потолок, а внутри бурлил и клокотал вулкан ярости, готовый лавиной обрушиться на весь поселок с его маскарадной сутью. В сознании продолжали набатом пульсировать слова: “Изничтожь, изжарь его, освободи мир от демона!”

Несколько раз ломился в дверь Денис, но Эдвард не решался пускать его. Как объяснить парнишке, что хижина и Маугли покорились злой силе, что придется расстаться с мечтой, с тем, к чему тот прикипел всей своей юной душой — с лесной жизнью. И произошло это тогда, когда добродушный мальчуган стал составной частью его существа, источником его благоразумия и здравого смысла.

Только к вечеру, когда кулаки Дениса еще настойчивее заколотились по двери, чуть не сорвав ее с петель, он поднялся и впустил парнишку в сарай.

— Заходи, друг мой, — Эдвард попытался улыбнуться, но улыбка получилась неживой, вымученной. — Я тут немного прикорнул… Решил отлежаться, придти в себя перед дальней дорогой.

— Вот как! — пара изумленных глаз вцепилась в лицо Эдварда. — Ты так просто решил покинуть поселок, не предупредив меня?

— Так надо, — с грустью вымолвил Эдвард. — Мне не очень-то по душе покидать тебя, наш поселок, потому что на земле

— Своим ушам не верю, — на смугловатое лицо мальчика наползли угрюмость и обида. — Ты ли это, Эд, или в тебе поселился другой человек?

Вместо ответа Эдвард прошел в глубину комнаты, к видеоаппаратуре, достал из тумбочки плоскую цветную коробочку и протянул парню.

— Возьми. Это подарок от меня.

— Что это? — приняв коробочку, Денис продолжал глазеть на него непонимающими глазами.

— Видеокассета. Только, пожалуйста, посмотри ее не раньше завтрашнего дня.

— Хорошо, — кивнул мальчик. — Но почему уходишь? А наша дружба? А наша мечта о ночной вылазке на графские развалины за сокровищем?

Эдвард знал, что пришел конец их дружбе. Признание горькое: ведь Денис проник в его душу, как наркотик проникает в живую материю. Только не дай Бог, чтобы парнишка после расставания впал в хандру, только бы не вкрались в него чувства ненависти, злости и черствости! Впрочем, хорошо, что удалось вырвать юнца из цепких тисков той мрачной среды, которую хотел навязать Феликс. Теперь слово за ним, Эдвардом, теперь он сам должен освободиться от оков, навязанных ему судьбой, последовать заклинанию Глории.

— Почему ухожу? Потому что здесь я чужой.

— Но ты нужен мне.

— Ты уверен?

Эдвард почувствовал, как его локоть стискивают пальцы мальчика.

— Уверен.

— Почему?

— Просто мне кажется, что между нами проскочила искра — искра взаимной привязанности. И если я останусь без друга, мне будет плохо. Очень плохо…

Эдвард понимающе сжал руку мальчика, лежащую у него на локте.

— Как мне в детстве?

— Как тебе в детстве.

Эдвард, не отрываясь, смотрел в детское лицо, такое доверительное и наивное. Его бросило в жар от столь искреннего признания Дениса, горло сдавливало чувство признательности и нежности к мальчишке. Он заморгал, стараясь прогнать слезу.

— Но я должен, Денис. Кроме дружбы у человека есть еще долг перед своей совестью. Я его исполню и, если даст Бог, мы снова свидимся.

Он надел пиджак, взял саквояж, и они вышли во двор. Эдвард запрокинул голову к небу: в легких вечерних сумерках оно было ясным — дождь не ожидался.

— Когда свидимся? — Денис дернул его за локоть.

Эдвард остановился. Несколько секунд он молча смотрел на мальчика, потом поставил саквояж на землю.

— Денис, я не скоро вернусь. Я больше вообще не вернусь в поселок. Глубокая печаль заострила черты лица мальчика, согнула его хрупкие плечи: Эдвард оставлял его наедине со своей хандрой. Губы Дениса дрожали, из широко раскрытых глаз потекли слезы. Поселок.

— Никогда? — озадаченно уточнил Денис.

— Никогда. Я уезжаю насовсем.

— Почему? Ты больше меня не любишь?

Увидев слезы, Эдвард склонился над мальчиком и взъерошил пальцами его кудри.

— Люблю, Денис. Ты здесь ни при чем. Но порой жизнь складывается не так, как хочется.

Мальчик импульсивно крепко обнял Эдварда за шею.

— Не уезжай. Я буду по тебе скучать.

Эдвард прижался щекой к его щеке.

— Я тоже буду очень скучать, Денис. Ты должен понять меня и вести себя как взрослый.

Он взял в руку саквояж и выпрямился. Глаза Дениса, устремленные на друга, излучали откровенную печаль.

— Я должен спешить.

Миновав ворота, они вышли на улицу и чуть было не столкнулись лицом к лицу с Миленой, возвращавшейся с работы. Увидев в руках Эдварда саквояж, она с некоторой долей удивления спросила:

— Куда собрались?

— Дела позвали, — Эдвард пожал плечами.

Милена вопрошающе посмотрела на него, и он почему-то вдруг почувствовал себя страшно неловко в ее присутствии: в ее взгляде он прочел сдержанное раздражение.

— Постарайтесь успеть к ужину, — холодно предупредила она, опечаленная тем, что ее размеренной жизни пришел конец.

Эдвард в ответ неопределенно кивнул, стараясь не выдавать своего волнения.

— Я починил вам холодильник и стиральную машину, — сказал он. — Можете пользоваться.

— Спасибо, — она одарила его натянутой улыбкой и, больше не говоря ни слова, направилась к дому.

Расставаясь с Денисом, Эдвард пожал ему руку, выразив тем самым признательность Всевышнему, который послал ему искреннего и добродушного друга. Потом он прижал к себе мальчика, поцеловал его в лоб и пошел, чувствуя, как у него сжимается сердце.

Пройдя несколько шагов, он обернулся, вскинул руку в прощальном салюте, и его голос хрипло прозвучал в еле подвижном воздухе:

— Прощай, друг!

Вскоре он скрылся из виду.

Эдвард шел мимо витрины аптеки, мимо химчистки, мимо приземистого здания школы, мимо безликих жилых домов, стыдливо спрятанных на задворках поселка, и ему казалось, что отовсюду на него с ненавистью и отвращением смотрят глаза…

Вдруг неведомая рука провидения погнала его агрессивно и слепо, как человека в тяжелом опьянении, на другой край поселка. Теперь ничто не могло остудить кипевшую в нем болезненную энергию. Он даже испугался, что Суздальцев опередит его — первым явится к Рему и предъявит ордер на арест.

В эти минуты Эдвард особо явственно сознавал, какую сумятицу внес отец не только в его жизнь, но и в жизни тех, кто окружал его, и его еще пуще стали донимать кошмары, в которых он словно воочию видел, как совершает то, к чему неумолимо толкали неведомые силы. Он точно знал, что хочет, почему и что именно для этого должен совершить — без колебаний, как если бы ему пришлось выбирать одно из двух — штормовое море или стоячее болото.

Двор, как и прежде, выглядел зловеще заброшенным, уединенным, неухоженным, казалось, он затаил в себе угрозу. Эдвард пнул ногой входную дверь дома, но та даже не шелохнулась. Тогда он яростно заколошматил по ней что было сил кулаком, но внутри по-прежнему было тихо. Не долго раздумывая, он пересек двор, отпер дверь в ветхий деревянный сарай, проник внутрь. Устроившись возле входа, затаился.

Он прожил трудное, мучительное время в ожидании отца, словно боясь, что вымученная в нем решимость растает, как снег от дождя. Хозяин дома появился поздно, когда луна светила ярко, бросая свои призрачные блики на окружающий мир. Оглядевшись по сторонам, он пересек порог двора, запер за собой калитку и бесшумно направился к дому.

Выждав, когда за ним закроется дверь и в окнах вспыхнет свет, Эдвард покинул свое укрытие и, словно крадущаяся рысь, проскользнул в прихожую и лицом к лицу столкнулся с отцом.

— Откуда ты снова свалился на мою голову, урод! — гаркнул Рем и его глаза враждебно пробежали по лицу и одежде сына. — Убирайся, мерзкий щенок!

Эдвард с изумлением смотрел на отца и молчал, чувствуя при этом, как в нем закипает шквал темной энергии — сокрушительной,

— Что уставился как истукан? — теперь голос Рема был созвучен рычанию цепного пса. — Прочь, если тебе еще дорога жизнь!

Эдвард пытался выглядеть спокойным, хотя это у него плохо получалось.

— Уйду, не беспокойся. Но прежде ты выслушаешь мой приговор. Теперь я знаю, что в твоих жилах течет дьявольская кровь, а значит, в тебе нет и никогда не было веры в Бога, как бы ты не обставлял себя образами святых и не поклонялся кресту, который ты носишь. У дьявола плохи шансы на то, чтобы когда-нибудь достичь искупления. Это ты…

— Сгинь! — снова взорвался Рем и схватил обеими руками за ворот рубахи Эдварда. — Убью тебя и даже глазом не моргну.

— Это ты пустил меня по кругам ада, наполнил мое сердце гневом и ненавистью, — продолжил свою мысль Эдвард. — И я должен покончить со злом. Оно, как проклятие, витает над тобой и этим домом…

Кровь кинулась ему в голову, затмила рассудок. Его глаза впились в свою жертву, как два свирепых, безжалостных огня. Вне себя от ярости он с остервенением оттолкнул отца и отвесил ему прямым правым ударом, после которого тот с хриплым стоном рухнул, как сноп, и, ударившись головой об угол массивного стола, тут же отключился.

Рем лежал лицом вниз. Его скрюченные пальцы были погружены в ворс напольного ковра. Эдвард нащупал артерию — она еле пульсировала.

Он кинулся к комоду. Выдвинув верхний ящик, стал рыться в нем, выбрасывая на пол не заслуживающее внимания барахло, пока взгляд не остановился на альбоме в кожаном переплете. Листая его, в нем все больше воспламенялись смятение и негодование: вместо семейных фотографий взору представали снимки обнаженной Глории в различных позах, с затуманенными и отрешенными глазами. Эдвард стал в бешенстве рвать листы.

Поверженный Рем зашевелился, медленно и тяжело поднялся на ноги и внезапно попятился назад под напором страшного предчувствия, увидев в руке Эдварда газовый баллончик. Страх и ужас ему и прежде были знакомы, но тут он столкнулся с чем-то ранее не испытанным — его сердце будто обожгли раскаленным металлом и наполнили мучительным ощущением неотвратимой беды: на него в упор глядели глаза ярой ненависти.

Эдвард на секунду замер в нерешительности и… прыснул из баллончика в глаза Рема. Тот мгновенно обхватил лицо руками, задвигался вслепую, спотыкаясь, падая и снова поднимаясь на ноги, осыпая при этом своего отпрыска потоком ругани и проклятий. Эдвард почувствовал, как ледяная дрожь пробежала у него по спине. Он бросился к саквояжу, достал оттуда плоскую флягу, откупорил ее дрожащими руками и обильно полил комнату бензином. Выбравшись из дома, он окатил горючим все выходы — дверь и окна. Зажег спичку и бросил. Пламя мигом вспыхнуло и в нос тотчас ударил запах паленого. “Смотри, Глория, — шептал он с рыданием в голосе, — я направляю его к тебе в преисподнюю на правый суд”.

Словно очнувшись от содеянного, он бросился прочь от жилища, окутанного огнем и зловещими воспоминаниями. В ушах звенело, ноги были как резиновые, сердце колотилось, дыхание вырывалось сквозь зубы с шипением. “Вот и все!” — пронеслось в мозгу.

На секунду он остановился и, обернувшись, увидел, что длинный огненный язык вместе с клубами удушливого черного дыма уже вырывались через кровлю и багровый отсвет пожара озарял двор и близлежащие дома.

26

На заре, когда мертвенно-бледная луна за рекой постепенно таяла, Эдвард, нервно покуривая сигарету, в скорбном молчании сидел на краю обрыва и смотрел как Меренка, подернутая легким туманом, катит свои воды за дальние холмы, и оттуда ветерок гонит к нему стадо облаков. Рядом тускло мерцал костерок. Губы его что-то шептали, жесты рук о чем-то говорили. Где-то под кронами деревьев, затаившись, ухала сова и мелодично щебетал дрозд. Жаворонок, вспорхнув над головой, взмыл в высь… Боже, как чудесен этот сказочный мир, щедро дарованный Творцом для людского благоденствия!

Он побросал в костерок сухие дровишки и задумчиво наблюдал, как языки пламени жадно поглощают их, медленно превращая в серый пепел. В багровом мареве одна за другой рождались картины прошлой жизни, и сердце будто сжимала чья-то безжалостна рука. Он снова один на белом свете, как и много лет назад, и к этой мысли придется привыкнуть. Но как? И тут коварная мысль кольнула сердце: хватит ли у него духу, чтобы утонуть в Меренке? И стоило ему подумать об этом, как в нем всколыхнулось второе “я”, и он услышал предостерегающий голос: “Брось раскисать и каяться, ты же познал не только горечь, но и радость…”. И перед его взором всплыл образ Дениса, к которому он прикипел всей душой с первых минут их неожиданной встречи, с которым делился своими сокровенными мыслями, с которым плескался в Меренке, строил хижину и ловил рыбу. Ему казалось, что он всегда любил этого бесхитростного белокурого парнишку с глубокими васильковыми глазами, и сейчас любит его так же сильно, будто знаком с ним с самого раннего детства.

В памяти вереницей замелькали лица Рема Павловича, Милены Кимовны, Феликса Петровича, Агафона Жмакина, Ады Акимовны, Александра Захаровича, и он почувствовал, что все они стали далекими, словно персонажи давно забытого приключенческого фильма, в котором орудовали хищники и их жертвы.

Солнце уже поднялось из-за деревьев, холмы засверкали в лучах первородного света, который существовал еще до сотворения мира, до того, как Творец отделил свет от тьмы, как бы утверждая: “Раз есть тьма, значит должен быть и свет!” И в эту чудесную, умиротворенную гармонию природы вдруг врезался рев двигателя. Заурчал, зафыркал и умолк у подножья холма. Хлопнула дверца машины. Сердце Эдварда тревожно заколотилось, обида комом подкатила к горлу. Он знал, что это приехали за ним, и не кто-нибудь, а тот самый следователь, кто уже однажды наградил его путевкой в колонию.

Выйдя на узкую тропу, которая змеилась по склону и терялась в лабиринте деревьев, Суздальцев медленно стал взбираться на вершину холма. Постепенно лес редел, по сторонам открывались поляны, залитые солнцем и напоенные ароматом полевых цветов. Между деревьями, стройными и высокими, с молочно-белыми стволами и такими же, как трава, бледно-зелеными листьями, дыбились серые валуны. Из глубин подсознания следователя всплыли туманные воспоминания о том, как в этих местах он когда-то бывал в свои юные годы. Теперь здесь обосновался Эдвард со своим другом-подростком. Суздальцев пытался найти оправдание Веригину-младшему, которого неведомые силы бросили на отчаянный шаг, но не мог. Ведь его недруги разоблачены и низвергнуты, а значит ничто теперь ему не угрожает. И невольно вспомнились откровения письма из колонии: “Видения

Так, размышляя, Суздальцев медленно брел по блестящей на солнце траве к вершине холма. Порой тропу пересекали ручейки, со звоном струящиеся в долину, и ему приходилось перескакивать через них, чтобы не замочить ноги.

Добравшись до хижины, точнее, до того, что от нее осталось, он постоял в задумчивости, осматривая сохранившиеся предметы быта. Из тумбочки выглядывала потрепанная книжечка — видно хозяин частенько читал и перечитывал ее. Это оказалось “Книга духов” некого Аллана Кардека. Следователь бегло полистал ее, иногда вчитываясь в отдельные места предисловия. Боже, неужели Эдварда интересует эта чушь, подумал он, этот вздор о жизни после смерти в раю, где земные мученики пользуются всеми благами: расхаживают в богатых одеяниях, питаются как земные короли, занимаются любовью?.. Не собрался ли Эдвард туда, где, по его разумению, есть такая недостающая ему вещь, как личное счастье?

Когда за спиной раздались звуки крадущихся шагов, Эдвард даже не шелохнулся.

— Любуешься панорамой Меренки? — услышал он голос Суз- дальцева.

— Да, — последовал еле слышный ответ.

— Хочешь, поговорим?

— Зачем?

— Пытаюсь понять, почему ты это сделал? — с оттенком сожаления произнес следователь.

Эдвард медленно повернул голову и через плечо посмотрел на Суздальцева глазами, в которых не было ни тени раскаяния. Потом достал сигарету и закурил.

— Почему сделал? — наконец проговорил он с холодком и достоинством. — Хотел избавить мир от мрази.

— Но он же приходится тебе отцом?

— Ошибаетесь, господин начальник, — я не мог быть сыном чудовища. Поэтому свел с ним счеты и ни капельки не сожалею об этом.

Суздальцев приблизился и сел рядом.

— Мы часто делаем то, чего нельзя делать. Когда мы поступаем неверно» то поначалу всегда считаем себя правыми и только потом считаем» что ошибались… Ты знаешь, что тебя ждет?

Наступила пауза, в течение которой они смотрели друг на друга. Наконец Эдвард сказал:

— Знаю. Но лучше быть своим среди своих, чем чужим среди чужих. Вы ведь прекрасно знаете, что не каждый, выйдя на свободу. становится свободным.

Обескураженный таким ответом, сыщик продолжал упрямо и задумчиво смотреть ему в глаза. Да, он смог привести расследование к логическому концу, но был бессилен погасить пламя клеветы о “злодеяниях” бывшего зека, охватившее весь поселок.

— Ошибаешься, Эд. Единственный способ избавиться от прошлого — это не бояться его. Ты же испугался, поэтому не смог обрести душевную свободу. — Александр Захарович горько усмехнулся: — Что ж, как говорится, дорога кончается тогда, когда ты этого захочешь.

— Судьба выдала мне билет в один конец этой дороги, — также высокопарно ответил Эдвард. — Мое место там, в том мире за колючей проволокой, а этот — только ссылка, место изгнания. — Он выбросил окурок и протянул следователю обе руки. — Защелкните наручники, сделайте мне такую милость, пока эти руки не натворили что-то пострашнее.

— И ты не боишься суда?

— Есть суд выше, чем суд людской. Там окончательный вердикт выносит Господь.

Суздальцев смотрел на своего пленника с горьким сочувствием, как смотрит отец в глаза нашкодившего сына.

— Обойдемся без наручников, — пробормотал он. — Пойдем, нас ждет машина.

Утром следующего дня Денис, удрученный неожиданным расставанием с Эдвардом, бесцельно слонялся по двору. Тягостное, неприятное чувство холодным комом стояло в его груди. Тоска согнула его плечи, затуманила выцветшую от солнца и ветра голубизну глаз. В таком состоянии его застала вернувшаяся с работы мама.

— Скучаешь? — спросила она.

— Правда, что Эдвард больше никогда не придет к нам?

— Правда. Ему посоветовали не приближаться к тебе.

— Почему?

— Говорят, он очень опасен.

— Неужели, мама, ты веришь этому?

— Не переживай, — в ответ она пожала плечами, на ее лице отразилось озабоченное и в то же время ласковое выражение.

— Я знаю, он вернется, — делая нажим на последнем слове, произнес Денис. — Он просто не может не вернуться ко мне. Скажи, что так и будет?

Мальчик смотрел на мать, ища сочувствия и понимания, но она отвернулась, избегая его взгляда, прошла в дом и тихо прикрыла за собой дверь.

И тут вспомнил Денис о подарке Эдварда. Он прошел в сарай, достал из тумбочки кассету и вставил ее в магнитофон. Нажал на кнопку и сел напротив телевизора. На экране вспыхнуло изображение Эдварда, и он услышал тихий, почти беззвучный голос:

“Прости, я ухожу, потому что призрак прежней жизни неотступно преследует меня, и я тщетно стараюсь разорвать оковы отчаяния, которое не течет, а бурлит во мне от негодования, от бессилия что-то изменить, нарушить, придать течению жизни истинное, а не фальшивое направление. Я был всем сердцем предан тебе, нашим холмам, нашей лесной жизни, и ты привязался ко мне. Нам было хорошо, но злым силам не по душе пришлась наша дружба. И они разрушили нашу хижину, отравили нашего любимого Маугли, отняли у нас мечту, надежду, упоительный покой… Кстати, я похоронил Маугли, возвратил его в лоно природы, в конечное пристанище всего сущего. Теперь рядом с памятной сосной вырос второй могильный бугорок. — После тягостной паузы, Эдвард продолжил: — Знай, мой юный друг, что зло проторило дорогу к людским душам, и если беззаботно взирать на его жестокие буйства, то гнев божий обрушится на нас и мы все окажемся в большой беде. Никогда не забывай об этом. Еще раз прости, Денис, что покинул тебя, что дверь в нашу лесную обитель захлопнулась по воле демонической силы. Но ты не унывай, у тебя все еще впереди. Тебя еще столько ждет! Я хочу, чтобы наш грешный мир восстал из руин лицемерия, злорадства и ядовитых слухов, и перед тобой открылась светлая, прекрасная дорога. Крепко обнимаю моего единственного друга. Твой Эдвард”.

Несколько раз Денис перекручивал магнитофонную ленту, заново включал кассету и вслушивался в простые и бесхитростные слова своего друга, видел, как у того по щекам катились слезы. Плечи у Эдварда были поникшими, веки дрожали от напряжения, глаза хранили выражение затравленного зверя.

Неожиданно денискины глаза затуманились и потемнели от глубокого уныния, потому что он окончательно умом осознал, что Эдвард бросил его. Бросил тогда, когда между ними утвердились доверие, согласие и взаимопонимание, когда чудесная сказка лесной жизни, казалось, навсегда сроднила их души. Внезапно он ощутил нестерпимое, изматывающее душу чувство неотвратимого одиночества: не стало Эдварда, хижины, Маугли — всего того, что связывало его с минувшими днями, которые больше не повторятся. Кроме Эда никто не мог его понять. Но теперь Эда не было рядом.

В нем что-то сломалось, и он, упав на колени, разрыдался, спрятав

Вновь всколыхнувшись, местные пересуды и кривотолки, затмевающие разум и будившие в людях страх, злость и жестокость, шальным вихрем закружились и заволокли Петровск: опасный маньяк наконец-то запутался в сетях правосудия, пойман с поличным в своем логове на Волчьих холмах, и жизнь вступила в прежнее размеренное русло. Гнетущему проклятию, которое, словно девятый вал, накатывалось на поселок, подавляя в людях благородство и вселяя в них уныние, наступил конец. Закон Вечной Справедливости во имя Божие, направляющий общество к добру, восторжествовал!

Из уст в уста передавали люди байки о кровавых злодеяниях Эдварда, предоставляя более самонадеянным умам задавать и разрешать загадки человеческой сути на его примере. Местная епархия определила и благословила на служение пастве нового настоятеля церкви. Вновь над Петровском разнесся колокольный перезвон. Он возвестил, что все в этом мире быстротечно и тленно, что жизнь, подчиняясь своим божественным заповедям и требованиям, продолжается, и позвал всех под своды храма, чтобы воздать хвалу Господу.

Никто даже не попытался разорвать паутину неясностей и упреков, которую сплели вокруг Эдварда злые языки, не попытался осознать, почему мир доверия, надежды и истины оказался таким хрупким.

Очнувшись от мятежного сна, Эдвард вылез из окутывающей его циновки. Мозг кружился вихрем, мысли были спутаны и бессвязны. Глаза наполнились слезами, виски сжимала нестерпимая боль и бешено ныло сердце; казалось, он познал другую земную правду, и завеса, защищавшая его от мира, стала тонкой и прозрачной. В нем что-то оборвалось. Казалось, в душе поселился разъяренный хищник, который знал свою жертву, и только поразив ее, мог погасить в себе страх и боль.

Багровый диск солнца быстро падал в далёкие холмы. Еще немного и костёр заката догорит. И вот уже тьма со скоростью штормовой волны прокатилась по небосклону, оставив на нем сверкающую пелену звезд. Из слепящего огненного столба, вознесённого до небес; вышла женщина. Ее светлые волосы водопадом до колен, из-под прекрасных бровей горячий и твердый взгляд. Глория! Она казалась вполне осязаемой, на ней развевалась огненная накидка, в руках она держала светящийся факел. Величавая в движениях, словно королева! Она приблизилась к Эдварду и с ласковым вниманием пристально глянула в его глаза.