Александр Николаевич Карпов

Во вражьей шкуре

Глава 1

Александр Карпов

Во вражьей шкуре

* * *

– Следующий, проходите! – прозвучал из помещения за стеной громкий голос медицинской сестры.

Почти в ту же секунду дернулась и с легким скрипом распахнулась массивная деревянная дверь. Из дверного проема процедурного кабинета вышел в коридор товарищ Максима по госпитальной палате.

– Заходи, – кивнул ему он и с широкой улыбкой на лице подмигнул, намекая на хорошее расположение духа у той медицинской сестры, которая в этот день обрабатывала раны и меняла повязки.

– Красноармеец Прохоров на перевязку прибыл! – громко доложил о себе Максим, переступив порог помещения, отделявший привычные и уже притупившиеся в сознании запахи коридоров и палат тылового госпиталя от тех запахов, что царили в процедурном кабинете.

За порогом кабинета ноздри его тут же обожгло резкой смесью проспиртованного воздуха, смешанного с запахами бинтов, гнили и различных лекарств, что стояли за стеклянными перегородками на полках белых деревянных шкафов, во множестве расположившихся вдоль стен огромного процедурного кабинета.

– Не на перевязку, а на осмотр, Прохоров, – поправила парня медсестра – женщина лет тридцати, обычно не занимавшаяся ничем другим, кроме как обработкой ран лечившихся в госпитале бойцов и работой в операционных. – Перевязок у тебя больше нет. Сегодня последний осмотр и на выписку. Снимай рубаху, а то у меня времени совсем не осталось. Сейчас машина с препаратами подойдет, встречать ее буду. А это большая ответственность. Ничего упустить нельзя, все принять и посчитать, сверить со списками, с накладными и передать на хранение. А потом еще и по отделениям распределить. Так что поторапливайся. Дел у меня и без тебя очень много.

Максим уже привычно расстегнул на груди госпитальную пижаму и, оголив плечи, стянул ее до пояса, обнажив перед медсестрой для осмотра израненную, с несколькими затянувшимися рубцами на коже, спину.

– Ну, вот. Все хорошо. Все зажило, почти как на собаке, – протянула медицинская сестра, отчего у парня сложилось мнение о том, что она в этот момент улыбается, радуясь за его благополучное выздоровление после ранения.

Женщина стояла у него за спиной, а потому он не мог ее видеть, но интуитивно ощущал ее искренние эмоции.

– Сегодня документы на тебя подготовим, а уже завтра их главный врач подпишет и ты отправишься на выписку, – так же бодро и радостно заговорила она, сохраняя положительные эмоции в голосе от вида заживающих ран, но к концу фразы резко изменила тон и произнесла уже довольно тихо: – На фронт, наверное, не хочешь? Страшно было?

После заданных вопросов он опустил глаза и стиснул зубы, не зная, что произнести в ответ. На фронте действительно было страшно. Очень страшно. И не только ему. Всем. Вообще всем. И простым солдатам, и командирам, и политработникам.

«Генералы, думаешь, не боятся?» – услышал он как-то от ротного старшины, когда только отгремел артиллерийский обстрел, накрывший фугасными снарядами позиции его подразделения в боях под Москвой.

Максим вспомнил этот случай и задумался. Часто пули свистели возле его головы, требуя не высовываться из укрытия без крайней на то необходимости. Один раз замешкавшийся после прозвучавшей команды «воздух!» солдат не успел добежать до укрытия и погиб у него на глазах, сраженный осколками авиационной бомбы. А однажды боец, ослушавшийся предупреждений старших товарищей, полез на неразведанное место, в результате чего задел ногой неразорвавшийся боеприпас, спрятавшийся в траве, и был разорван на части. А сколько раз в бою, в атаке, в которую он уже дважды ходил, убивало или ранило кого-то, кто был рядом с ним, а его самого ничем не задевало. Он помнил это, а потому уже хорошо знал, что такое страх, настоящий страх.

– Да, было страшно, – наконец ответил он медсестре и добавил: – Но я на фронт все равно хочу. Мое место там.

Максим по-юношески храбрился, но не перед женщиной, а больше перед самим собой. Он прекрасно понимал, что возвращение в строй и на передовую для него неизбежно. Все остальное – вопрос времени. Через несколько дней или через месяц это все равно состоится. И он будет включен в списки личного состава какого-нибудь стрелкового полка, а может, для начала, маршевой роты, в рядах которой прибудет к линии фронта. Еще день, как сказала медсестра, и его выпишут из госпиталя, где он провел почти полтора месяца, перенес две операции, благодаря чему из его тела были извлечены три осколка от минометной мины. Два прошили мягкие ткани спины, один вошел в мышцу бедра.

Тишину перевязочного кабинета прервал легкий скрип открывающейся двери, в проеме показалась еще одна медицинская сестра с несколькими папками бумаг, которые она прижимала руками к груди. Увидев через очки Максима, она сосредоточила на нем внимательный взгляд и произнесла:

– А, Прохоров, ты здесь. Наконец-то я нашла тебя. Как закончишь перевязку, иди скорее в кабинет комиссара госпиталя. Тебя туда вызвали.

– Видать, направление на службу прямо сейчас получишь от него, – сразу сделала свой вывод из услышанного та медсестра, что осматривала его раны.

– Да нет. Скорее всего, задание даст для выступления на комсомольском собрании, – ответил он медсестре так, будто уже предвидел результат своего похода в указанном направлении, и стал натягивать на плечи опущенную к поясу пижаму.

Уверенный в своем предположении, Максим никак не ожидал увидеть в кабинете комиссара госпиталя абсолютно другого человека. За окутанным облаком табачного дыма письменным столом вместо пожилого седовласого политработника сидел довольно молодой, на вид около тридцати лет, сухощавый и плечистый капитан-пограничник.

– Красноармеец Прохоров, – не скрывая своего удивления от встречи с незнакомым человеком, начал докладывать Максим, но тут же был остановлен жестом руки, сделанным сидевшим за столом обладателем зеленых петлиц со «шпалами» на них.

– Садись, Прохоров, – указал он на стул и тут же спросил, направив сосредоточенный взгляд прямо в глаза парню, еще не успевшему опомниться и освоиться в присутствии незнакомого человека: – Какой у тебя уровень владения немецким языком?

Максим в ответ замешкался, не зная, что сказать. Вернее, знал, но поначалу растерялся, больше от того, что не мог определить тот объем знаний, которым по факту мог обладать. Подобным вопросом он никогда не задавался. Просто учил иностранный язык некоторое время назад. Имел, как ему говорили, способности к этому занятию. Но не гнался за каким-то конкретным уровнем знания языка, не совершенствовался во владении немецким языком. Довольствовался тем, что легко познавал незнакомые, порою сложные в произношении и чуждые славянскому уху слова и выражения.

Капитан-пограничник не стал

– С тобой все ясно! – с досадой заключил капитан и опустил взгляд в какие-то бумаги, что лежали перед ним на столе.

Едва он произнес эти слова, которыми подчеркнул свое разочарование способностями вызванного в кабинет бойца, как Максим выдал ему требуемый ответ по-немецки, что и хотел услышать от него тот в самом начале разговора.

– О! – удивился пограничник. – Молодец, красноармеец Прохоров!

Солдат смущенно пожал плечами, краснея, и сдержанно улыбнулся.

– А как твое здоровье? – последовал новый вопрос капитана, который, словно начав получать удовлетворение от общения с бойцом, откинулся спиной на спинку стула.

– Выздоравливаю! – бойко ответил Максим.

– Я не об этом, – вздернул брови пограничник. – Зрение, слух, сердце, суставы? Ничего не болит? Ни на что не жалуешься? На вид ты парень крепкий.

– Нет! Ничего не болит, и ни на что не жалуюсь, товарищ капитан, – уже не так бодро, удивляясь и пытаясь понять суть заданных ему вопросов, ответил боец.

Пограничник снова внимательно посмотрел на него и медленно, почти по слогам, произнес низким сдавленным голосом, делая при этом выражение лица строгим и серьезным:

– О встрече со мной здесь никому ничего не рассказывать. Все ясно? Свободен.

Удивленный случившимся только что с ним, Максим вернулся в свою палату. В голове его никак не укладывалась странная встреча с капитаном-пограничником, интересовавшимся уровнем владения солдатом немецким языком. Всем он задает такой вопрос или только определенным людям, он не знал. А потому ломал голову над вопросом: откуда мог этот человек получить информацию о том, что обычный красноармеец, проходивший в данный момент лечение в госпитале после ранения на фронте, говорит по-немецки. Немного, с некоторым трудом, с запинками, с ошибками, но говорит и понимает иностранную речь. Может читать, переводить тексты, декламировать стихи, которые специально когда-то учил, оттачивая произношение.

На фронте Максим лишь раз удивил своих командиров и товарищей неожиданным признанием, что может помочь перевести слова допрашиваемого только что взятого в плен немецкого ефрейтора.

– Жаль, что у нас ни в роте, ни в батальоне языка никто не знает, – досадливо протянул тогда политрук, обращаясь к комбату во время прохода по траншее как раз напротив стрелковой ячейки, где находился в этот момент Максим, дежуря на передовой. – Штатный переводчик только в штабе дивизии есть. А нам бы сейчас его сюда. Да это надо посыльного отправлять. А лишнего человека нет. Пленного туда отправить – сами без ценной информации останемся.

– Да, – ответил ему тот. – Я бы с радостью услышал от пленного сведения о расположении немецких огневых точек, артбатареи и минометов.

– Товарищ старший лейтенант! – отозвался на их диалог Максим, искренне решив помочь своим командирам. – Я могу. Я немного владею немецким языком. Учил когда-то.

«Владею немного», – было сказано им без бахвальства, скромно, негромко, не очень уверенно. Но вырвались эти слова из груди парня с полной искренностью, с желанием помочь своим командирам и внести личный вклад в общее дело борьбы с врагом.

– Ну пошли тогда, – немало удивился признанию простого красноармейца политрук роты, окинув того оценивающим взглядом.

Максим действительно когда-то давно весьма упорно и серьезно учил немецкий язык. Подходил к этому делу со всей ответственностью, будто хотел сделать подобное занятие делом всей своей жизни. А потому добивался до поры до времени хорошего результата. Штудировал словари, читал и переводил тексты, учил объемные фразы и предложения, пересказывал потом самому себе пройденный материал, повторял его снова и снова, пока не добивался качественного запоминания. Но все это было лишь юношеским увлечением и не более того. Никакой конкретной цели в итоге у парня так и не возникло. Со временем изучение немецкого языка сошло на нет, его сменили другие занятия и увлечения молодого человека.

В детском доме, где с семилетнего возраста воспитывался осиротевший во время эпидемии тифа Максим, одним из его воспитателей был этнический по отцу немец-полукровка. Никогда не бывавший на родине своих предков, выросший в русскоговорящей среде, он являлся одним из тех, кто упорно сохранял верность своему народу и происхождению. Он часто читал книги на родном языке, с кем-то из родни переписывался на нем, а для своих воспитанников любил громко и с выражением декламировать стихи известных немецких поэтов. Максиму стихи очень нравились. Он замирал, слушая своего воспитателя, и внимательно смотрел на него во время чтения, подпирая кулаками подбородок. Тот видел реакцию мальчика, а потому со временем мягко и ненавязчиво стал произносить специально для него названия многих вещей и предметов именно на немецком языке, сразу переводя их значение на русский. Максим впитывал в себя все услышанное и каким-то никому не понятным способом быстро и намертво запоминал абсолютно все сказанное ему. Ранее незнакомые слова и выражения легко укладывались в его голове. Он без каких-либо заметных и значимых усилий постигал все новое. Немецкий язык заучивался юношей намного лучше, чем другими. Никто из воспитанников в его детском доме не имел таких способностей, что были у него. Немец-воспитатель видел это и с удовольствием давал парню все новые и новые знания.

Со временем они перешли вместе к чтению книг, к заучиванию стихов, к переводам сначала простых и небольших по объему текстов, а потом и более сложных и длинных. Дошло и до того, что они начали общаться между собой исключительно на немецком языке, всецело отдаваясь этому увлечению. Остальных воспитанников это немало забавляло, и они даже беззлобно подтрунивали иногда над Максимом, называя его немцем и смеясь над этим.

Так прошло несколько лет. Но однажды, вернувшись в детский дом из пионерского лагеря, чтобы продолжить учиться теперь уже в седьмом классе, мальчик не увидел среди воспитателей своего наставника, немца по происхождению. Того нигде не было. А на все

Прошло еще немного времени, и воспитанники детского дома и вовсе позабыли воспитателя-немца, увлеклись чем-то новым, окунулись в освоение преподаваемых дисциплин, ушли с головой в повседневные занятия. Максим по инерции еще какой-то период времени читал что-то из тех книг, которые были ему оставлены наставником задолго до отъезда в пионерский лагерь в начале лета. Но и он потом, не чувствуя на себе ненавязчивого давления и задора наставника, а также постоянных напоминаний о занятиях, переключился на что-то другое и постепенно совсем перестал открывать свои учебные тетради по немецкому языку, а также книги на нем.

За последующие два года, проведенные в школе фабрично-заводского обучения, где Максим осваивал специальность токаря-станочника, он ни разу не вспомнил о своем давнем увлечении. А потом и вовсе оставил где-то всю имевшуюся у него литературу на немецком языке, потерял абсолютно все учебники и сохранил всего одну тетрадку с записями, а также смог уберечь небольшой словарь, которым когда-то пользовался для переводов текстов. Он-то ему и пригодился уже потом, когда, завершив обучение по специальности, юноша был принят на большое производственное предприятие. Ему тогда волею судьбы пришлось осваивать оборудование, документация к которому имелась только на немецком языке. Прежние знания как раз пригодились Максиму. С некоторым трудом, но он все же смог перевести некоторые части сложных технических текстов и передать их содержание одному из инженеров завода. На юношу тогда обратили внимание и по прошествии некоторого времени рекомендовали продолжить учебу на рабфаке, дав ему для этого соответствующую характеристику. Максим согласился на это и с удовольствием окунулся в новую для себя жизнь. Днем он работал за станком, обтачивал и шлифовал детали сложной конфигурации. А вечером, после окончания трудового дня, шел на занятия, неся с собой котомку с тетрадками и учебниками.

Но всему когда-то приходит конец. Весной Максиму исполнилось восемнадцать лет. А после сдачи части экзаменов за первый год обучения на рабфаке он был призван на службу в Рабоче-крестьянскую Красную армию. Следуя с другими призывниками в вагоне-теплушке к месту службы, он узнал на одной из станций, где поезд сделал очередную остановку, о начале большой войны. Через два месяца, будучи уже солдатом-красноармейцем одного из стрелковых полков, он прошел боевое крещение в тяжелой и кровавой огненной схватке с врагом. Потом испытал на себе всю тяжесть боев в окружении и выход из него после многодневного рейда остатков его воинской части по немецким тылам. Затем была проверка органами НКВД, возвращение в строй. Снова участие в сражениях. Первое ранение, полученное при форсировании водной преграды. Эвакуация с поля боя с помощью боевых товарищей и армейских санитаров. Перевязка, полевой медсанбат, болезненная тряска в повозке до ближайшей железнодорожной станции. Погрузка в санитарный поезд под бомбежкой немецких самолетов. Долгая изнурительная поездка на жесткой верхней полке. Болезненная тряска по дороге в тыловой эвакогоспиталь, где он провел около месяца. Выписка из него и отправка на фронт. Снова поезд и грохочущие вагоны-теплушки. Потом в составе маршевой роты путь под плотным снегопадом к линии фронта. Новая воинская часть и участие в боях в ее составе под Москвой, где полк Максима отличился в освобождении от фашистов небольшого города на одном из самых опасных направлений.

Накопленный у парня на тот момент небольшой багаж познаний в немецком языке ему на тот момент еще ни разу не понадобился. Не представилось случая применить когда-то полученные навыки. Да и сам Максим абсолютно не придавал значения тому, что когда-то упорно изучал в своем детдомовском детстве. Но в тяжелых зимних боях ему довелось однажды участвовать в атаке на вражеские позиции, где бойцы соседней стрелковой роты его батальона захватили в плен целехонького вражеского ефрейтора-связиста. В суматохе никто не смог сразу сообразить, что среди всего имевшегося личного состава не было ни одного человека, хотя бы немного владевшего языком противника. Вот тут-то и вызвался на роль переводчика Максим, случайно узнавший о возникшей проблеме.

Допрос немца-ефрейтора удался на славу. Командир батальона получил все необходимые ему тогда сведения. Простому солдату довелось узнать многое о противнике, о расположении его подразделений, о численности личного состава, о его возможностях, о потерях, о поставленных ему задачах. После того как у пленного выведали все нужное, его вместе с Максимом отправили в штаб полка. Для сопровождения и в помощь ему направили еще одного бойца, что должно было гарантировать доставку немца в пункт назначения. Тот и выполнил в итоге поставленную задачу. А вот Максим до штаба полка дойти не смог. По пути они с пленным попались на глаза вражескому корректировщику артиллерийского огня и угодили под удар немецкой минометной батареи.

Осколки изрешетили тело парня, разорвали в клочья на нем вещмешок, что висел за спиной. Сорвали с ремня противогазную сумку, пробили флягу с водой, в щепки разметали приклад винтовки, пропороли пару подсумков, прошили полы шинели в нескольких местах. Максиму разодрало плечо и колено, оцарапало в двух местах голень. А три самых острых осколка мины впились ему в мягкие ткани спины и бедра. Несколько часов он, будучи раненым, упорно полз по промерзшей земле и грязному снегу в сторону передовых позиций соседнего батальона, за которыми располагался штаб полка. Санитары смогли обнаружить его и подобрали, донесли парня до своих траншей, где ему и была оказана необходимая первичная медицинская помощь.

А потом в его фронтовой жизни была новая эвакуация в ближний тыл, вторая по счету в его фронтовой судьбе. На этот раз на санях, а не на тряской колесной повозке. Потом был крытый брезентом грязный кузов грузовой машины и доставка на разбитую постоянными бомбежками железнодорожную станцию. Но вместо вагона санитарного поезда его погрузили снова в машину. На этот раз в специальную, в виде фургона с красными крестами на бортах. В нем несколько часов везли его сначала в один, а потом в другой госпиталь, потому как в первом не было места для новых раненых, и нашлось оно только в следующем.

И вот спустя месяц и две недели он завершил свое лечение в нем и

Вечер того дня прошел для него как обычно. Подвижных, не скованных бинтами и гипсовыми повязками раненых бойцов, как говорили в госпитале – «ходячих», привлекали к различным работам, согласно их физическим возможностям. Максим обычно участвовал в заготовке дров, но не рубил их, а только переносил к поленнице или доставлял к печам в разные концы довольно большого здания военного лечебного учреждения. Работал он и на кухне, и в кладовой, и прачечной, где помогал поварам и санитарам. Иногда его привлекали к работе писаря, который нуждался в помощи и не справлялся с объемом поставленных перед ним задач. В тот вечер Максим снова привычно разносил по этажам и палатам охапки дров для печей.

Утром, после завтрака, он с вещевым аттестатом, вместе с другими готовившимися к выписке бойцами, получил у старшины госпиталя на складе весь необходимый солдату набор личного имущества: комплект нательного белья, повседневную и теплую одежду, новую обувь. От былого мало что у него осталось. Да и это почти все пришлось сдать при поступлении в госпиталь, где царили строгие, но такие необходимые порядки. Каждого раненого бойца, поступившего на лечение с передовой, раздевали догола, а все его вещи отправляли на прожарку от вшей, затем в стирку и на починку. То из его одежды, что уже не годилось к восстановлению, безжалостно сжигалось в печах ради поддержания санитарных условий, так как любой человек, пробывший на передовой хотя бы несколько дней, становился рассадником вшей – вечных спутников фронтовой окопной жизни.

– Прохоров, тебя ждут в кабинете комиссара госпиталя. Отправляйся туда немедленно, – услышал Максим в свой адрес требование от дежурной по этажу медсестры.

Догадки парня и опасения по части дальнейшей своей судьбы оказались верными. Вызвал его к себе на прием на этот раз не капитан-пограничник, что был вчера, и не законный и штатный хозяин кабинета, а новое лицо, и опять не из состава госпитальных работников и служащих в нем людей. За столом сидел грузный, с мясистым лицом и цепкими глазами человек в форме со знаками различия сотрудника НКВД. Выслушав доклад бойца о его прибытии, он молча указал ему на стул и спросил после минутного раздумья и внимательного чтения документов, что лежали перед ним:

– Где овладел немецким языком?

– В детдоме учил, – ответил Максим и добавил, опасаясь проговориться о том, что его наставником был немец-воспитатель, впоследствии арестованный и нареченный врагом народа: – Память хорошая. Ни у кого не получалось, а я смог немного осилить.

– В личном деле указано, что, работая на заводе, помогал инженерам с переводами технической документации, – поднял на него глаза человек за столом.

– Немного совсем, – ответил Максим. – Что смог перевести, то и получилось.

– Пленного взялся допросить. Выступил в качестве переводчика, – видимо, процитировал прочитанное в бумагах сотрудник НКВД.

– Было дело, – подтвердил боец, смущенно пожимая плечами.

– Значит, так, – закрыл человек лежавшую перед ним на столе папку и поднял глаза на Максима: – Дальнейшую службу будешь проходить в специальном подразделении. Часть секретная. В ней пройдешь курс необходимой подготовки. О том, что я тебе скажу, никому не говори. Язык держи за зубами. Дашь мне сейчас расписку об этом. С минуты на минуту сюда подойдет автобус. Его сопровождает сержант НКВД. Представишься ему. Твоя фамилия у него в списках. Он тебя доставит куда надо. По пути ни с кем не общаться, знакомств не заводить. Сидеть молча. Имен и фамилий не спрашивать, разговоры не вести. Все, что захочешь узнать, спрашивай у сержанта. Дальнейшие инструкции получишь по прибытии. Все понял?

– Так точно! – поднялся со стула Максим.

Упомянутый сотрудником НКВД автобус уже через минуту тарахтел под окнами госпиталя. Внутри, помимо водителя и сопровождающего, находились еще четыре солдата, облаченные в простое зимнее поношенное форменное обмундирование. Немного бледные, явно не с морозной передовой, не обветренные ледяным окопным холодом, всем своим видом показывавшие, что их, так же как и самого Максима, взяли из какого-нибудь тылового госпиталя после лечения ран. Как и следовало из устной инструкции, он представился у двери сопровождающему сержанту, прошел на свободное место и, ни с кем из присутствующих не разговаривая, молча начал смотреть в заиндевевшее окно, предварительно протерев его для лучшего обзора суконной рукавицей.

Надрывно урча мотором, автобус медленно катился по заснеженным улочкам небольшого подмосковного города. Максим все время смотрел по сторонам, удивляясь тем изменениям в облике тылового населенного пункта, что принесла в него война. Разрушений от бомбардировок почти не было. На пути встретилось лишь одно сгоревшее здание, да и то непонятно от чего пострадавшее и в итоге загоревшееся. А вот все окна в мрачного вида домах были по-фронтовому заклеены крест-накрест полосками бумаги. Иногда попадались вооруженные патрули. А еще Максим часто замечал на стенах зданий агитационные плакаты и указатели бомбоубежищ, написанные большими буквами от руки. На выезде из города вдоль заснеженной дороги рядами стояли многочисленные противотанковые ежи, и была оборудована укрепленная передовая с пулеметными гнездами, соединенными длинными петляющими траншеями, и с многочисленными стрелковыми ячейками, иногда укрытыми сверху для маскировки белыми, в цвет снега, сетями.

По пути была сделана остановка возле еще одного тылового госпиталя. Во время нее в автобус вошли и сели на свободные места еще два бойца, которые, по всей видимости, как и остальные, следовали одним и тем же строгим инструкциям. Еще через полчаса салон пополнился одним солдатом, взятым по дороге возле местного военного комиссариата. В отличие от всех уже присутствовавших в автобусе, он громко поздоровался на входе и посмотрел на всех живым, почти радостным взглядом, на что сразу нарвался на громкое бранное замечание сопровождающего сержанта. Это было напоминанием всем остальным о строгом соблюдении полученных ранее инструкций.

К вечеру, когда темнота только начинала опускаться, автобус, сделав еще пару остановок по пути, во время каждой из которых салон пополнился новыми солдатами-пассажирами, въехал в ворота и пересек КПП некой воинской части, окруженной густым сосновым лесом, и остановился на

– Выходи строиться! – рявкнул на бойцов сопровождающий и строгим взглядом подбодрил всех и каждого, кто находился сейчас под его временным руководством.

– Становись! – звучно раздалась команда, и словно ниоткуда появился высокий и худой старшина в длиннополой кавалерийской шинели.

Покинувшие только что автобус солдаты стали привычно занимать место в общем строю на плацу, окруженном несколькими одноэтажными бревенчатыми зданиями, в которых легко угадывались типичные для любой небольшой по размеру воинской части штаб, кухня-столовая, казарма, баня, общежитие командного состава и прочие постройки. Перед строем вскоре появились три человека. Двое были облачены в комсоставское обмундирование. Один из них со знаками различия майора-пограничника, а второй – старшего политрука-пехотинца. Третий, что стоял с ними рядом, был явно военным довольно высокого ранга, никак не меньше, чем полковник, как определил Максим, разглядывая его. Но облачен он был в гражданскую одежду, сидевшую на нем довольно строго, словно самая обыкновенная военная форма. Под пальто угадывался френч защитного цвета с отложным воротником. На голове папаха, а на ногах хромовые сапоги.

После короткого воинского приветствия именно этот человек взял слово, для чего вышел вперед.

– Товарищи солдаты и сержанты, – громогласно начал он, хмуро оглядывая прибывших. – Вы прибыли для прохождения дальнейшей вашей службы в специальном подразделении, которое подчиняется непосредственно Генеральному штабу Красной армии. Поэтому здесь тщательно соблюдается особая секретность. На этом основании прошу вас ее строго придерживаться. Во всем слушать своих командиров. Лишних вопросов не задавать. То, что вам необходимо будет узнать, вам все потом скажут и покажут. Вы пройдете необходимый инструктаж.

Он обвел взглядом строй и сделал шаг назад, уступая место старшему политруку.

– Товарищи бойцы, – начал тот. – Из соображений повышенной секретности вам запрещается знакомиться и общаться между собой. Немного позже вы и сами поймете, почему такое требование. Ни имен, ни фамилий, ни рода занятий, ни происхождения, ни возраста ни у кого не узнавать. Общих проблем не обсуждать. Пресекать всякие разговоры. Молчать, молчать и молчать. К нарушителям будут применены меры строгого дисциплинарного характера. Наговориться успеете, когда придет время. А пока придется потерпеть.

Максим немало удивился всему сказанному. В госпитале он уже дал подписку о неразглашении. Сейчас ему стало понятно – почему. Воинская часть, в которую он попал волею судьбы, была строго засекречена, находилась в глубине какого-то непроходимого густого леса и подчинялась напрямую Генеральному штабу армии. Это было очень удивительно для него. Но перечить и возражать он не смел. В его положении это не допускалось. Да и сам он уже привык к армейским порядкам. К тому же даже немного радовался, что попал не в действующую воинскую часть, прямо на передовую, к чему уже мысленно готовился и настраивался, а остался на какое-то время в тылу. Вот только для чего именно и надолго ли – он, как и остальные солдаты в строю, не знал.

Дальнейшие действия происходили по типичному воинскому распорядку. Вновь прибывших первым делом отвели в столовую, где накормили непривычно вкусным и очень сытным ужином, чего с начала войны Максим и бойцы рядом с ним уже давно не видели. Питание на передовой, да и в госпиталях, было куда скуднее. Состояло оно, как правило, из очень жидкого варева, изготовленного на концентратах. Иногда из простой, приготовленной на воде каши. А также из грубого, едва не наполовину смешанного со жмыхом, черствого хлеба. Иногда выручали трофеи. Да и те не отличались разнообразием. Из них перепадали простым солдатам в основном горох или бобы в консервных банках. Во время пребывания в госпитале ситуация с питанием была не намного лучше. Отличие было лишь в регулярности и количестве приемов пищи. Иначе, в сжатые сроки, раны было не залечить.

Измотанные долгой дорогой и нервным напряжением солдаты довольно быстро уснули после прозвучавшей команды «отбой». Но до нее почти каждый из них успел осмотреться в простенькой бревенчатой казарме, напоминавшей обычный барак, длинный, с коридором, тянувшимся через всю постройку, с печами-буржуйками, расположенными в нескольких местах. Удобства и умывальники во дворе, баня – отдельно. Внутри обычные деревянные нары в два яруса и матрацы из грубой ткани, наполненные мелко помолотой соломой. Подушка – свой вещмешок, одеяло – родная шинель. Кто смог получить место поближе к печи, тому было теплее, он мог спать почти раздетым. Кому же перепало ночевать вдали от огня, укладывались в верхней одежде и кутались в плащ-палатки.

Максиму досталось место где-то посередине. Оценив атмосферу помещения, он решил для начала раздеться до гимнастерки и ложиться на кровать в ней. Но уже скоро понял, что замерзнет под своей шинелью, и снова натянул ее на себя, укутался так и крепко уснул, сморенный усталостью.

Неожиданно он проснулся посередине ночи. Но сон пропал не сам собой, а оттого, что кто-то рядом разбудил его. Максим уже привык к подобному в госпитале. Почти каждую ночь хотя бы один из раненых бойцов, особенно из вновь прибывших, не давал спать остальным. Пережитое на фронте теребило психику, искривляло ее, выводило человека из равновесия. Пехотинцы кричали, бросаясь во сне в очередную атаку на вражеские пулеметы. Артиллеристы жгли немецкие танки, не имея права отойти с занимаемого рубежа. Танкисты заживо горели в своих стальных гробах. Но шло время и понемногу все успокаивались. Раненые привыкали к тишине глубокого тыла, к регулярному питанию, к теплу палат и помещений, к заботе врачей и медсестер.

Первая ночь на новом месте напомнила Максиму госпиталь. То с одного угла казармы, то с другого кто-то снова переживал самый тяжелый бой в своей жизни. Кричал в трубку координаты цели сержант-связист. Бубнил что-то несвязное солдат на верхней полке. Чтобы не слышать их, Максим уже привычно накрыл ухо колючим суконным воротом шинели, но так и не смог заснуть почти до самого утра, постоянно невольно думая о том, что это за воинская часть, в которую он попал после выписки из госпиталя. Откуда и почему тут присутствует столь серьезная секретность, отчего никому нельзя общаться даже между собой. С этими мыслями он все же уснул и проснулся, только когда громко прозвучала команда «подъем».

Утро здесь ничем особенным не отличалось. Построение на плацу, где удивило только отсутствие привычной переклички, а проверили наличие солдат, проведя командирами осмотр всех и каждого с проставлением галочек в каких-то бумагах. Потом зарядка, короткое занятие в спортгородке с привычными перекладинами и простенькими снарядами для занятий. Затем довольно сытный и тем непривычный завтрак и новое построение, но уже не на плацу, а за казармой, где был установлен прямо на улице длинный стол,

Максим, как и остальные солдаты, немало удивился, когда увидел перед собой не привычные солдатским глазам и рукам отечественные трехлинейки или винтовки СВТ, а трофейные немецкие карабины «Маузер 98К». Впрочем, возмущений он ни от кого по этому поводу не услышал. Лишь только легкое ворчание и протяжные шумные выдохи бойцов выдали общее удивление и некоторое недовольство чужим вооружением. Но не прошло и нескольких минут, как Максим связал воедино вопросы от капитана-пограничника и сотрудника НКВД, заданные ему еще в госпитале, об уровне познаний в немецком языке. Теперь все понемногу вставало в голове парня в один логический ряд. Вражеское оружие и владение речью противника. Вопрос о секретности начинал понемногу отпадать, но полного ответа на него пока у парня не сложилось.

Занятие с трофейным оружием прошло в том же режиме, как будто перед солдатами на столах находились вполне привычные им отечественные винтовки, а не чуждые любому красноармейцу немецкие карабины. Сборка и разборка оружия, детали устройства затвора, материальная часть, приемы работы.

Вечером на ужин они пошли уже в увеличенном по численности составе. Один из командиров представил бойцам в столовой прибывшее к ним в этот день пополнение в количестве семи человек. Судя по лицам новичков, как оценил их Максим, они были немало удивлены проведенным инструктажом, секретностью части и той атмосферой, что царила в ней. То, к чему уже понемногу все привыкли, для них еще оставалось диковинкой. Но никто не роптал. Все было принято как должное. Вопросы никто никому не задавал, никакие разговоры не велись. Все молчали словно рыбы и строго следовали инструктажу.

– Слушай, братец, – перед отбоем, находясь в уборной, обратился к Максиму один из новичков, решив поинтересоваться деталями жизни солдат в новой для него воинской части.

Но не успел он произнести до конца свой вопрос, как тот осек его, прижав к своим губам указательный палец, и ответил шепотом:

– Молчи. Говорить запрещено. Все терпим и ждем.

Видя, что настроил своими словами парня против себя, Максим решил разрядить обстановку и сказал уже более мягким тоном:

– Сами пока ничего не знаем. Вторые сутки всего тут находимся.

Во время утреннего построения прямо на плац въехал тот самый автобус, что привез за два дня до этого первую партию бойцов, в числе которых был и сам Максим. Его салон покинули еще пятеро солдат, таких же на вид, какими были все остальные: бледные, обескровленные после лечения в госпиталях лица. Простые шинели, ватники, шапки, вещмешки и удивленные взгляды новичков. Тех, кто пробыл тут день или два, повели на подготовку, а только что прибывших оставили на плацу. Вводный инструктаж, как сделал потом вывод Максим, с ними был проведен отдельно.

В этот раз занятие по изучению вооружения противника проводилось не с карабинами, а с пистолетами-пулеметами. На столе перед бойцами лежали два с лишним десятка трофейных образцов: МП-18, МП-38, МП-40. Среди них были преимущественно новенькие, со следами недавно снятой смазки. Присутствовали также и довольно изрядно повоевавшие: с отметинами, вмятинами и сколами на корпусах и прикладах, с потертостями и заметным износом затворных пружин. Максим сразу вспомнил, как впервые столкнулся с таким оружием на фронте. И если карабины Маузера не вызывали у него никаких эмоций, то автоматическое оружие врага, впервые оказавшееся в его руках, дало толчок всплеску эмоций и немалому почти мальчишескому интересу.

– Собрать трофеи! – не своим голосом прокричал тогда один из командиров, что руководил боем, проведенным из засады, в которую угодила и была на голову разбита транспортная колонна врага.

По его команде все, кто участвовал в сражении, бросились собирать пригодное к использованию оружие, валявшееся возле павших врагов, а также боеприпасы. В число взятых трофеев попали тогда два пулемета и немало всего другого. Максим в тот день увидел и поднял с земли обрызганный кровью бывшего владельца немецкий автомат. Доставшееся ему в руки изделие отвлекло его на некоторое время от боевой работы, за что ему тут же влетело от командира за медлительность:

– Прохоров, заснул, что ли? Шевелись, бегом давай!

Но вот повоевать с таким оружием, применить его по прямому назначению ему пришлось только в боях под Москвой прошедшей зимой. Максим, уже как опытный боец, был отобран командиром роты в боевую группу для проведения разведки переднего края врага. Ползать в глубоком снегу с длинной винтовкой было при этом далеко не очень удобно. Поэтому для всех отправлявшихся на задание солдат собрали по всему батальону трофейные пистолеты и автоматы. Оружие компактное, легкое. И с пополнением боекомплекта, как шутили на фронте, при интенсивном использовании не должно было возникнуть проблем.

Разведка прошла успешно. Под носом у врага бойцы проползли за ночь почти вдоль всей его передовой. Собрать удалось немало сведений о предположительном нахождении огневых точек, позиций наблюдателей, пулеметных гнезд. Темнота, низкая облачность и снегопад хорошо способствовали незаметным действиям отчаянных смельчаков. Враг не заметил их. И лишь во время отхода они выдали себя излишне бдительному и крайне внимательному немецкому солдату из боевого охранения. Тот начал активно стрелять по разведчикам, на что в ответ пришлось и тем вступить в ним в огневой контакт. И пока с добытыми сведениями одни ползли к своей передовой, остальные рассредоточились и приняли бой. В число последних вошел тогда и Максим. Именно из выданного ему автомата он прицельно стрелял, как учили и готовили к ночным боям, по вспышкам выстрелов врага в темноте. Делал по две-три короткие очереди и отползал на несколько метров либо назад, либо в сторону. Снова стрелял и снова менял позицию. По нему и остальным враг открыл огонь сразу из нескольких пулеметов. Потом пустил в ход миномет. В ответ ожила и открыла огонь своя передовая. Началась жаркая дуэль, в которой больше всего досталось нейтральной полосе, где залегли и отстреливались разведчики.

Смерть и увечья обошли стороной Максима в той ночной схватке. Из группы разведчиков были ранены только двое. Их вытащили с поля боя его товарищи. А он сам до конца вел огонь из трофейного автомата, отстреливался до последнего патрона, тем самым отвлекая внимание противника на себя, пока остальные отходили назад и выносили на себе истекавших кровью бойцов. Но Максим уцелел. Вероятно, чудом. Маскировочный халат и шапка были местами изодраны на нем в клочья осколками мин. А он не получил даже царапины. Но главное, что задание командования было выполнено. Разведчики доставили в штаб своего батальона немало ценных сведений о противнике, что впоследствии помогло им.

Снова

– Товарищ красноармеец, – обратился к нему тот, – я тоже успел повоевать с представленными вам тут образцами. И замечу, не меньше вашего. Но я никогда не пренебрегал новыми сведениями о них. А в бою не раз видел, как бойцы, не зная материальной части оружия противника, не могли выполнить элементарных действий с ним. Например, грамотно снарядить магазин патронами, чтобы механизмы не заклинило в нужный момент. Или быстро удалить грязь, что попала внутрь, под крышку затвора. А это иногда стоило им жизни. А главное – срывалось выполнение боевой задачи, чего никто из вас не имеет права допустить. Запомните это.

Максиму стадо стыдно. Он почувствовал себя виноватым и перед ведущим занятие командиром и перед товарищами, для которых его пренебрежительное поведение стало настоящим уроком.

Обычное построение личного состава на плацу части следующим утром стало сюрпризом для всех. К этому моменту постоянно молчавшие курсанты, как их именовали командиры, уже истосковались по элементарному общению между собой, что запрещалось приказом и постоянно повторялось свыше. Никто не знал ни имен, ни фамилий тех, кто круглые сутки находился рядом в строю, на занятиях, в столовой, в казарме. Нельзя было задать вопроса, что-то спросить, чем-то поинтересоваться. Тягостное молчание давило на всех. Самые простые обращения друг к другу по необходимости были краткими, без излишеств, без упоминаний имен. Порою просто, крайне сжато, только по званию.

Максим уже успел посчитать всех курсантов, собранных в части к этому утру, куда всех их доставил один и тот же армейский автобус в сопровождении одного и того же сержанта НКВД. Всего их было около сорока. Судя по внешнему виду, бледности лиц, заметной хромоте у некоторых и характерным движениям, когда человек прикладывал руку к больному месту на теле или конечности, всех привезли из госпиталей или воинских частей, где временно служили выздоравливающие солдаты. И, как заметил Максим, почти все они были примерно одного роста, славянской внешности, светловолосые, светлоглазые, стройные и довольно молодые. Самому старшему на вид он мог дать не больше тридцати лет. А вот себя, на пороге девятнадцатилетия, относил едва ли не к самым младшим по возрасту.

Воинские звания и рода войск тоже почти у всех отличались. Среди курсантов был один старшина со знаками различия танкиста. Он же носил на гимнастерке медаль «За отвагу» и являлся единственным отмеченным наградой из всех. Был старший сержант-артиллерист, хромавший на правую ногу. Ему Максим давал больше лет на вид, чем еще кому-либо. Два курсанта были сержантами. Один пехотинец, другой из ВВС. Два младших сержанта со знаками различия медика и связиста. Остальные – простые красноармейцы. В их петлицах символы стрелковых частей, артиллерии и саперов. И все были с фронта. Это Максим заметил по глазам, по той тонкой грани во взгляде, отделявшей людей, прошедших через жернова и пекло войны, от простых гражданских лиц. А еще по форме одежды. Она у всех была ношеной, штопаной, стираной и прожаренной не раз от вшей. И на ее фоне выделялась та, что выдавалась в кладовых и каптерках госпиталей, где взамен утраченной иногда перепадала солдату совершенно новая. Но такое бывало нечасто. В большинстве случаев даже на замену выдавалась уже поношенная, с чужого плеча, стираная, со следами грубой починки.

Утреннее построение на плацу части впервые началось с команды рассчитаться по одному. Максиму выпало стоять тринадцатым. И, как он заметил, закончилось на сороковом по счету. Значит, все же их сорок. Как он и предполагал.

– Товарищи курсанты, – начал громким голосом речь один из командиров, что стояли перед строем на плацу, – с сегодняшнего дня ваша служба в корне поменяется. Она будет нести совершенно не тот облик, к которому вы все уже привыкли. Вы получите новые имена, фамилии и звания. Вам выдадут новую форму, амуницию и оружие. После освоения программы подготовки, сжатой до предела и очень короткой, потому как этого требует обстановка на фронте и тяжелое положение нашей страны, вы будете выполнять задания командования в глубоком тылу врага.

Он сделал паузу и обвел всех внимательным взглядом, будто контролировал им ответную реакцию каждого отдельного курсанта в строю.

После этих слов Максим почувствовал, как его словно пронзило ударом тока, заряд которого прошел через все его тело от головы до ног. Его будто бы слегка качнуло от короткого порыва ветра. Он впал в ступор, а какая-то неведомая тяжесть сковала его полностью, сделав на мгновения абсолютно неподвижным. Вот почему еще в госпитале незнакомые ему люди интересовались его уровнем знаний немецкого языка и указывали потом на неразглашение сути встреч с ними. Вот почему вместо маршевой роты, фронта и переднего края он попал в эту часть. Вот почему вместе с ним тут оказались и, вероятно, прошли через аналогичный отбор еще тридцать девять его новых товарищей. И принцип включения фамилии Максима в списки тех, кто был зачислен в эту воинскую часть, заключался в наличии у него боевого опыта, внешних данных, схожих с типичными европейскими чертами, и, конечно, во владении немецким языком, пусть даже не на самом высоком уровне.

Через полминуты говоривший продолжил:

– Сегодня с вас снимут мерки, и уже скоро вы получите полный комплект формы противника, которую впредь будете носить вместо уже привычных вам гимнастерок, ботинок с обмотками и шинелей. На каждом из вас будут трофейные немецкие сапоги, каска, пилотка, китель, шинель и ранец. В руках у вас будет оружие врага. С ним вы и будете служить и воевать дальше. Вам придется привыкнуть к этому и жить с этим.

– Никогда! – перебил выступавшего резкий и громкий выкрик кого-то из курсантов.

– Понимаю вас! – парировал тот, сделав непродолжительную паузу. – У многих фашисты безжалостно истребили родных, сожгли отчий дом, оккупировали родные края. Но воспринимайте все сказанное мною как приказ нашего командования. Так нужно. Очень нужно. Нашей Родине нужно. И вас всех отобрали сюда по наличию знаний немецкого языка, которые придется уже здесь закрепить и подтянуть. А еще каждому сегодня дадут новое имя и фамилию. И они у вас будут немецкими. По ним вы и будете общаться между собой, и с этим тоже придется свыкнуться.

Он замолчал и снова обвел строй глазами. После выступавшего слово взял армейский политработник в звании старшего политрука, к виду которого на плацу и в части курсанты уже

– Товарищи! – громко обратился он и тут же сделал паузу, словно хотел усилить внимание всех присутствующих к своему выступлению. – Пусть тот, кто не желает выполнять боевые задачи в тылу врага и во вражьем обличье, сделает три шага вперед, выйдет из строя. Я пойму и осуждать его не буду. Этот человек просто продолжит свою службу в другой воинской части.

Строй курсантов ответил ему тишиной. Никто не двигался, и даже тот боец, кто возмутился словами выступавшего командира. Он несколько секунд после этого прятал глаза.

– Очень хорошо! – произнес после очередной паузы политработник. – Я рад, что среди вас все прекрасно все понимают.

Он натянуто улыбнулся и сделал шаг назад, уступая тем самым место следующему выступающему. На этот раз слово взял человек в гражданской одежде, но с выправкой военного человека, что встречал первую партию курсантов, в числе которой армейский автобус доставил в часть и Максима.

– Товарищи, – начал тот, – вам в сжатые сроки предстоит тщательно освоить материальную часть оружия противника, а также научиться владеть им в совершенстве. С сегодняшнего дня с вами будут проводиться ежедневные занятия по изучению немецкого языка, а вы будете привыкать постоянно общаться на нем и обращаться друг к другу только по данным вам именам и воинским званиям противника. Осваивайтесь в новом для себя деле и обличье. Это поможет вам лучше приспособиться в тылу врага во время выполнения боевых задач. Прямо сейчас вас по одному будут вызывать в штаб части по номеру расчета в строю и там присваивать каждому новое имя, фамилию и воинское звание.

Теперь для Максима и его товарищей все вставало на свои места. Секретность части объяснялась особенностью подготовки ее курсантов к тем задачам, что им потом предстояло выполнять. Открытие немного расслабило всех присутствующих. Заметно спало общее напряжение. Теперь среди курсантов не было прежнего недоверия друг к другу. Всем становилось понятно, что подобное могло произойти и раньше, даже в самый первый день их прибытия, но личный состав был на тот момент еще не укомплектован. Командиры ждали пополнения.

Вскоре их действительно стали по одному вызывать в штаб. Высокий старшина у двери выкрикивал порядковый номер бойца в строю, и тот сразу отправлялся получать новые, немецкие, чуждые его нутру имя, фамилию и звание.

– Фельдфебель я теперь. Имя – Адольф, фамилия – Мюллер, – назвал себя первый вернувшийся через десять минут из штаба части старшина-танкист, носивший медаль «За отвагу» на гимнастерке под шинелью.

– Ух ты! Как у Гитлера! – отозвался на это хромавший старший сержант-артиллерист и направился к командованию части после выкрика его порядкового номера в строю.

Вернулся он очень быстро и, еще не достигнув своего места, произнес в смущении:

– Не допущен. Долечиваться надо, говорят. Рана на ноге не зажила. В госпиталь меня отправляют.

– Третий! – прогремел голос старшины у двери штаба.

На его выкрик вышел из строя сержант с петлицами ВВС.

Вернулся назад он также очень быстро, отчего все подумали, что и он по каким-то причинам был забракован командованием.

– Обер-ефрейтор Борис Шмидт! – представился он под улыбки сослуживцев в строю.

– Ефрейтор Вольдемар Шнайдер! – назвался сержант медицинской службы, направлявшийся в штаб четвертым по счету и вернувшийся назад в строй.

Чтобы курсанты на мартовском холоде не замерзли, ожидая вызова всех сорока человек на персональную встречу с командованием, их стали гонять по плацу строевым шагом, а потом и бегом, давая тем самым согреться и размяться.

– Рядовой Гюнтер Вебер! – назвал свое новое имя и звание солдат, что стоял в строю перед Максимом и был до того, соответственно, двенадцатым по счету.

Волнение охватило парня в эту минуту. Он ждал вызова, который вот-вот должен был состояться, но старшина у дверей штаба почему-то молчал, смотрел куда-то в сторону, а потом и вовсе исчез из вида, будто специально проверял или испытывал очередного курсанта на прочность духа, изучал со стороны его поведение.

Нервы Максима сдали. Не дождавшись вызова, он сам выбежал из строя и направился к двери, за которой ему должны были вот-вот присвоить новое звание и дать немецкие имя и фамилию. Старшины возле нее и за ней не было. Коридор в здании штаба был пуст. Шагнув в его темноту, Максим уже через несколько шагов оказался возле приоткрытой двери, из-за которой тянуло холодом, видимо, из-за открытого окна, а еще сильно пахло махорочным дымом. Как он догадался по доносившимся из помещения голосам, это и был тот самый кабинет внутри здания штаба, в котором заседали те, кто присваивал курсантам новые звания и давал немецкие имена и фамилии. Шум ветра и разговоры заглушили стук его шагов в коридоре. Максим замер, не решаясь постучать в дверь и войти в помещение, так как осознал, что о его приближении никто внутри не ведал и не догадывался. Он понял, что поторопился, не дождавшись вызова от громогласного старшины, который выкрикивал порядковые номера курсантов в строю. Командиры и политработник в штабе сделали перерыв в работе и закурили, потратив до этого не меньше часа на прием первых двенадцати человек. Но сам он уже пришел и стоял под дверью. Отходить назад возможности Максим не видел. Он замер в страхе перед неизвестностью и начал прислушиваться к разговорам внутри, чтобы уловить удобный момент и вернуться на плац к своим товарищам, где стал бы заново ждать вызова в штаб.

– И где таких набрали? Здоровье почти у каждого ни к черту. Все после госпиталей, – говорил тот, кого парень узнал по голосу как командира их части, майора-пограничника.

– Других негде взять, сами знаете, – ответил ему старший политрук. – По всем тыловым частям в округе искали. Но везде знающих немецкий язык уже забрали в штабы и управления. Оставалось только в передовых подразделениях узнавать. Но это передний край. Туда не так просто сунуться. Да и ни один командир не отдаст своего бойца, владеющего немецким языком. Такие на вес золота сейчас. Вот и пришлось делать запросы во все госпитали, что за Москвой обосновались. Вот, вроде сорок человек нашли. Тяжело, конечно, пришлось. Помотались, поездили, побегали. Но наскребли, сколько смогли.

– Сроки слишком сжатые, – вмешался в разговор тот, кого Максим по голосу распознал как человека в штатском, но с военной выправкой. – Завтра проведу первое занятие по немецкому. Тогда станет все ясно об уровне подготовки курсантов.

– Отсеять никого не дам! – резко ответил ему командир части. – У меня приказ. И я его должен выполнить. Что хотите делайте, но ребят подготовьте. Язык и огневая каждый день по нескольку часов. Оружие трофейное и БК завтра

– Их бы подкормить еще. Количество мяса в рационе увеличить, – вставил свое слово старший политрук.

– И так на усиленном питании. Норма намного выше, чем даже на передовой. Да еще и три раза в день, – немного злясь, судя по тону, ответил на это командир части. – В тылу сами знаете голод какой. Люди недоедают.

– А наши курсанты после ранений, – почти перебил его старший политрук, перейдя на повышенный тон. – И к тому же их надо сделать всего за месяц откормленными, чтоб на немцев были похожи.

– Ну, у тех тоже не всегда с питанием хорошо дело поставлено. Особенно на передовой, – произнес человек в штатском.

– Ладно. Чего там? Зовите следующего, – сбавив тон, сказал командир части.

Услышав это, Максим быстро прошел к входной двери, стараясь не шуметь подошвами ботинок. Выйдя за пределы штаба, он встал возле входа в штаб и сделал вид, будто уже какое-то время тут находится и ждет вызова внутрь.

– Тринадцатый! – наконец выкрикнул высокий старшина в длиннополой кавалерийской шинели и только после этого заметил стоящего у двери бойца. – Где тебя носит? Бегом к командиру.

– Есть! – ответил Максим и вошел в здание штаба.

В кабинете, у входа в который уже тайно смог побывать Максим, стоял широкий стол, за ним сидели люди, знакомые ему по выступлениям перед строем курсантов на плацу.

– Красноармеец Прохоров прибыл! – доложил он.

– Не красноармеец, товарищ Прохоров, а курсант, – поправил его старший политрук.

– С семи лет воспитывался в детском доме. Деревенский. Из бедняков. Сирота. Рабочий на предприятии. Комсомолец. Образование семь классов плюс школа фабрично-заводского обучения и один год рабфака. В армии с июня прошлого года. На фронте с августа. Воевал. Дважды ранен. Представлялся к правительственной награде. Все верно? – бегло прочитал на разложенных на столе бумагах и поднял на Максима глаза человек в штатском.

Боец замешкался. Он уже собирался согласиться со всем, что услышал, потому как сказанное о нем полностью совпадало с действительностью, но упоминание о награде ввело его в легкий ступор. Об этом факте в своей биографии Максим ничего не знал.

– Что-то не так? – попытался уточнить человек в штатском.

– О представлении я ничего не слышал, – смущаясь, ответил курсант.

– Это ничего, Прохоров. Такое бывает, – успокоил парня старший политрук. – Командир части оформит на отличившегося наградные документы, а того ранят в бою. Соответственно, потом эвакуация в тыл, санбат, госпиталь, возможно, санитарный поезд и дальняя дорога. А это уже – глубокий тыл. А там тысячи раненых с фронта по всей стране раскидано. И где потом искать героя?

– Имя тебе сохранили, а вот фамилия у тебя новая. Теперь ты Максимилиан Шрайбер. Или просто Макс. Звание – рядовой, – посмотрел на бойца командир части и добавил: – После обеда старшина снимет с тебя мерку для одежды. Скоро получишь немецкую форму. Будешь все время ходить в ней и осваиваться. Оружие, амуниция и все прочее – тоже будет трофейное. Привыкай.

– Шрайбер? Писарь, что ли? – вполголоса изумился Максим, услышав присвоенную ему фамилию врага.

– Ну вот! – ответил на это человек в штатском, одаривая парня легкой улыбкой. – Значит, у рядового Шрайбера все в порядке с немецким. Значение своей новой фамилии сразу перевел на русский. Это очень даже хорошо. Проще обучить будет.

Сменив выражения лица на серьезное, он добавил уже строгим голосом:

– С товарищами общаться только по тем именам и фамилиям, что дали вам всем сегодня. Теперь можете друг с другом познакомиться. Свое настоящее имя не называть. Никаких сведений о себе не рассказывать. И вообще болтать как можно меньше. Почему так – скоро сам сообразишь. По виду – неглупый. Значит, все сам прекрасно понимаешь.

Максим возвращался в строй словно окрыленный. Его одолевала радость вследствие полного прояснения ситуации. Он чувствовал себя даже немного счастливым. Питание, со слов руководителей его воинской части, было усиленным. А этого ему, парню из детского дома, было уже достаточно для того, чтобы испытывать удовольствие от самой жизни. Он не замерзал в окопе, не кормил фронтовых вшей, не голодал, не ходил в губительные атаки, не боролся со сном и смертельной усталостью во время дежурства на переднем крае или в боевом охранении.

– Четырнадцатый! – раздался за его спиной громкий голос высокого старшины-кавалериста, зазывавший в штаб части очередного курсанта.

В это время товарищи Максима встречали его на спортивной площадке широкими улыбками. Там собрались именно те, кто уже побывал на собеседовании, получил новое имя и воинское звание противника. Остальные в это время все еще бегали вокруг плаца, ожидая своего персонального вызова к командирам.

– Адольф, Альбрехт, Борис, Вольдемар, Ганс, Гюнтер, Дитрих, – представлялись Максиму с улыбками на лицах его товарищи, с которыми он до этой минуты не мог познакомиться.

– Макс, Макс, Макс, – повторял он в ответ и протягивал каждому ладонь для рукопожатия.

Лица курсантов сияли. Они узнали и приняли сердцем свое будущее, в котором Родина доверила им выполнение где-то в тылу врага какого-то важного и опасного задания командования. И пусть к трудностям и прямому взгляду в лицо самой смерти каждый уже привык на фронте, именно снятие завесы тайны происходящего с ними в данный момент играло очень важную роль. Ребята радовались, курили и наконец получали удовольствие от личного общения друг с другом, чего каждый из них был лишен на несколько дней строгим приказом свыше.

Утро следующего дня началось и прошло в куда более жестком порядке, чем в предыдущее время. Пробежка была интенсивнее обычной. Зарядка продолжительнее, в сочетании со сложными и тяжелыми физическими упражнениями. Отвыкшие в госпиталях от физических нагрузок тела, да еще частично скованные незажившими ранами, с трудом поддавались нагрузке, растяжке, кручению и махам. Мышцы ныли от непривычки, суставы ломило, но кровь в жилах молодых тел, несмотря ни на что, бурлила от разогрева на мартовском холоде.

После завтрака курсанты окунулись в повторное, уже в полном сформированном составе своего подразделения, изучение немецкого карабина «Маузер 98К». Не всем это поначалу понравилось, но опыт солдатской службы напоминал, что лишь многократное повторение всех приемов владения оружием в итоге приводит к безупречному овладению им, доведенному до полного автоматизма в применении. Поэтому почти все из них уже через полчаса занятий мирились с частыми, одними и теми же действиями с трофейным карабином в руках, когда снова и снова нужно было выполнить какое-то опостылевшее движение с ним.

После обеда началось столь же интенсивное для них занятие по немецкому языку. Почти сорок курсантов были собраны в небольшом для такого количества людей помещении

После перекура, во время которого некоторые курсанты делились своим впечатлениями от преподнесенного способа изучения немецкого языка, впервые встреченного ими, занятие началось вновь. Почти все то, что было уже пройдено до перерыва, в куда более быстром темпе снова многократно повторялось и тем самым закреплялось. А то, что кем-то неожиданно из курсантов забывалось или он сбивался при произношении, повторялось громко и хором всеми, но уже после команды «встать», произнесенной «учителем» на немецком языке. Новый материал подавался лишь после этого, но теми же методами, как и предыдущий.

Их отпустили на ужин после четырех часов изнурительного, всего с двумя перекурами, занятия. Измученные, шатаясь и часто хватаясь за головы, курсанты были впервые за несколько дней службы не рады предстоящему приему пищи.

– Не могу больше! – тихо произнес один из них.

– Разве можно так с людьми? – ответил ему второй.

– Лучше на фронт, в землянку, в окоп со вшами! – вмешался в их обмен мнениями кто-то третий.

Утро следующего дня удивило перекличкой с произношением фамилий, но именно тех, что были названы каждому в штабе накануне. От этого замешкались первые двое в строю. Но почти никто из следующих курсантов не запнулся и четко ответил командиру.

– Шрайбер! – услышал Максим свою фамилию, произнесенную командиром части.

– Я! – четко ответил он.

Последовавшие потом пробежка и зарядка были намного короче по времени, чем предыдущие, проведенные днем ранее. Закончились они построением личного состава на плацу, где командир части представил курсантам невысокого военного с петлицами старшего лейтенанта пограничных войск, облаченного в простой солдатский ватник поверх гимнастерки, сопроводив это следующими словами:

– С сегодняшнего дня герр обер-лейтенант Кунц, – кивнул он в его сторону, – будет проводить с вами занятия по физической подготовке и основам рукопашного боя.

Курсанты уже почти нисколько не удивились тому, что человека во вполне привычном им комсоставском обличье, со знаками различия родной Красной армии, назвали непривычными им и режущими слух словами на немецком языке.

– Напоминаю, – продолжил говорить командир части, – обращаться к нему только так: герр обер-лейтенант! Фамилия его здесь, внутри части, – Кунц! И только так!

Всех курсантов в строю удивило следующее. Прибывший к ним в часть и представленный им старший лейтенант-пограничник никак не походил своим внешним видом на спортсмена. Роста он был среднего. Плечи его не отличались шириной, как и вся фигура атлетизмом. А лицо и голова и вовсе напоминали овальный предмет для постоянного бится по нему из-за многочисленных деформаций, как природных, так и приобретенных в жизни. Огромный нос казался размазанным по щекам, словно масло на корке хлеба. Брови были будто стерты. Большие уши сильно искривлены, оттопырены и торчали в стороны. Губы и подбородок изуродованы многочисленными шрамами и следами ожогов. Впрочем, пребывание на фронте и в госпиталях после ранений приучило психику каждого к тому, что многочисленные уродства на лице человека могут быть получены именно в результате его участия в боевых действиях.

Старший лейтенант оказался не в меру строг. Его прямой и пронзительный взгляд выдавал в нем жесткий характер и повадки настоящего командира. В его действиях и словах прямо читался опытный, закаленный и закоренелый строевик. Он не церемонился ни с кем из курсантов, не делал никому поблажек и давал серьезные нагрузки в занятиях. И чуть что, тут же заставлял провинившегося многократно отжиматься от земли, да еще исключительно на кулаках, а не на ладонях, что большинству курсантов с непривычки давалось нелегко.

Утренняя зарядка всегда начиналась с серии отжиманий на том состоянии грунта, в котором пребывали в этот момент плац и территория спортивной площадки. Лежащий там снег, будь он мокрый или сплошная грязная слякоть – ничто не мешало старшему лейтенанту отдать курсантам соответствующую команду. Потом начиналась пробежка по периметру части, плавно переходившая в целую серию передвижений то боком, то спиной вперед, то с прыжками в стороны. И все это в быстром, изматывающем темпе. Не проходило и около четверти часа, как нижнее белье и гимнастерки на всех пропитывались липким горячим потом. Но это был еще не предел. Дальше курсантам предстояло пережить и вытерпеть несколько подходов к брусьям и турнику, а также серию групповых приседаний, построившись в один ряд и положив руки друг другу на плечи, под громкий счет своего наставника.

Далеко не всем все легко давалось. Максим, воспитанный в детском доме, где среди мальчишек присутствовало уважение к физической силе и выносливости и почитались силовые и гимнастические упражнения, оказался в числе тех, кто относительно спокойно выдерживал нагрузки, даваемые старшим лейтенантом. Даже месяцы, проведенные на фронте, и два ранения не ослабили его, не отучили мышцы от нагрузок, не лишили его привычки терпеть и переносить трудности и всяческие испытания. Многим же его товарищам подобное давалось не так просто. Сказывались и ранения, и не зажившие до конца раны. Едва ли не каждый день кто-либо покидал общий строй из-за того, что начинала обильно кровоточить отметина на теле, сделанная немецкой пулей или осколком. Такого курсанта либо отправляли снова в госпиталь долечиваться, либо еще куда-то, предположительно, служить в другую воинскую часть. И, как заметил Максим, никто добровольно не отказывался продолжать обучение и переносить все нагрузки. А терпеть было что. Старший лейтенант-пограничник хорошо знал свое дело и владел огромным опытом подготовки военнослужащих, в том числе на грани человеческих возможностей. Свои познания он с лихвой применял на курсантах, не считаясь ни с былыми заслугами каждого в отдельности, ни с его ранениями, ни с заслуженными наградами. Бойцы роптали между собой, проклинали наставника, но терпели и не сдавались. Сказывались и хорошее питание в столовой, и крепкий сон, который, вопреки традициям учебных воинских подразделений, никогда не прерывался на подъемы по тревоге посреди ночи.

Старший лейтенант не просто так гонял курсантов и измывался над ними. Он старательно приучал их к совместным действиям и терпению при тяжелых физических нагрузках. Для этого они под его громкий и растянутый по времени счет одновременно подтягивались на длинном, с несколькими стойками турнике. Потом отжимались

Взаимовыручка, к которой приучал старший лейтенант, выглядела как общее подтягивание на турнике, когда кто-то из курсантов начинал терять силы и не мог больше поднимать свое тело к перекладине. При этом спрыгивать на землю строго запрещалось. Чтобы не проходить потом через обязательные штрафные воспитательные отжимания, остальные перемещались на руках поближе к ослабевшему товарищу. Потом забирались на турник над его головой, хватали его за одежду и силой тянули бойца подбородком к перекладине столько раз, сколько требовал на данный момент их командир.

Измотанные физическими нагрузками, в промокшей насквозь от пота одежде, курсанты шли потом умываться ледяной водой, потому как другой в части не было вовсе. Последующий завтрак уже переставал радовать, как раньше, и во время приема пищи почти у всех тряслись ложки в руках от ломоты в мышцах и суставах. Нагрузки давали о себе знать. Но никто на них не жаловался наверх, командирам, в письмах родным домой. Поначалу все ругали между собой только одного старшего лейтенанта, считая его главным виновником своих бед в виде боли в мышцах и в окровавленных костяшках на кулаках. Но уже через месяц все ко всему привыкли и воспринимали его команды и требования как должное, как острую необходимость к будущим испытаниям на фронте, к которым их готовили.

К тому же их наставник, вопреки первым впечатлениям о нем, оказался весьма крепким и отлично физически развитым человеком. Он легко, быстро и качественно выполнял все упражнения на турнике и брусьях. Причем невольно умудрялся делать из этого небольшое и короткое по времени представление, словно пребывал не в спортгородке засекреченной воинской части, а на цирковой арене. Курсанты с нескрываемым восхищением смотрели на то, как он вертелся на перекладине и красиво спрыгивал с нее, делая невероятный кульбит в конце упражнения. Сбивались со счета, когда старший лейтенант подтягивался или отжимался. Причем выполнял он это с обязательной дополнительной нагрузкой для тела в виде вытянутых вперед ног или удерживаемого ими дополнительного веса.

В полный восторг он привел курсантов, выполнив с десяток подтягиваний на турнике в висе на одной руке, да еще и с медленными и плавными, будто механическими подъемами тела.

– Не хотел бы я с ним в темной подворотне встретиться. Убьет с одного удара! – с улыбкой прошептал после этого Максиму на ухо его товарищ.

Примерно через месяц тренировок с частыми повторениями одних и тех же тяжелых и изматывающих упражнений старший лейтенант перешел к преподаванию курсантам основ рукопашного боя. Построив их в один ряд, он показал им казавшиеся простыми и понятными прямые удары руками, выполняемые в боксерской стойке. Но при попытке повторить их, дергая кулаками по воздуху, без видимого перед собой соперника, для абсолютного большинства оказалось все не так просто. Наставник то и дело объяснял всевозможные ошибки в исполнении приема, пояснял значение того или иного движения. Но даже после этого не каждый мог продемонстрировать то, что было нужно. Старший лейтенант терпеливо, снова и снова продолжал повторять свои слова, подходя к каждому в отдельности, чтобы отработать до качественного исполнения именно с ним его движения.

День за днем Максим и остальные курсанты отрабатывали под руководством своего наставника различные удары руками. Они оттачивали блоки для защиты, тренировали уклоны в стороны, отходы назад и подскоки вперед. Вставали по его команде друг перед другом и учились бить уже не по воздуху, как было до того, а по сопернику, коим становился кто-то из товарищей. В эти моменты обязательно кто-либо не мог, растерявшись, вовремя среагировать на очередное движение в свою сторону, ошибался в постановке блока и пропускал болезненный удар. Поначалу такому бедолаге все начинали сочувствовать, но жесткий и громкий выкрик старшего лейтенанта останавливал общий поток жалости и заставлял всех работать дальше, несмотря на полученный ушиб и даже кровотечение. С этого дня обязательно несколько человек ходили с синяками на лице и заживающими ранами на губах или бровях, где они были особенно хорошо заметны.

Максим тоже не избежал подобного. На его лице несколько раз оставались отметины после оттачивания на нем ударов. Досталось ему также и по уху, и в кадык, и в нос. В ответ он сам не раз удачно попадал по лицам своих сослуживцев.

Апогеем таких тренировок стало проведение в один из дней спаррингов с разрешением самого жесткого силового контакта между соперниками. Старший лейтенант разбил всех курсантов на пары и приказал всем драться в полную силу, ограничив свободу действий лишь только запретом на использование зубов и на удары в пах. Все остальное было допустимо.

Максиму достался в партнеры курсант, когда-то оказавшийся при расчете на построении номером двенадцать, а впоследствии получивший в штабе части немецкое имя Гюнтер. Волею судьбы они так и стояли рядом в строю, сидели вместе за одним столом в столовой и на занятиях и даже спали в казарме друг возле друга. Койка одного была на первом ярусе, а у второго над ним. Будучи примерно такого же роста и телосложения, как и сам Максим, он оказался на поверку более мягкотелым и даже слабоватым. Физические упражнения ему давались тяжелее, чем остальным. Уставал он поначалу быстро, дольше восстанавливался, но не сдавался, все терпел и никогда ни на что не жаловался. Спустя время и у него начало все получаться. Нагрузки стали даваться несколько легче, упражнения получались едва ли не сразу и без ошибок, дыхание почти перестало сбиваться. Гюнтер расправил плечи и стал держаться на занятиях и после них лучше, чем раньше.

В этот день он стоял прямо перед Максимом, готовый начать драться с ним, как только будет отдана на это команда старшего лейтенанта. Глаза его и выражение лица говорили о серьезном отношении к делу и решимости вести поединок так, как того требует наставник. Гюнтер принял боевую стойку и высоко поднял перед собой согнутые в локтях руки. Кулаки его были сжаты, губы сомкнуты, а взгляд сосредоточился на лице соперника. Закаленный в жестоких детдомовских стычках Максим едва не засмеялся при созерцании столь комичного на вид и показательно грозного бойца перед собой. Но зная, что Гюнтер из самых слабых и отстающих по физическим показателям курсантов в их

– Начали! – раздался громкий бас старшего лейтенанта.

Сразу решив для себя не возиться, а быстро победить соперника в схватке, Максим атаковал его едва ли не ту же секунду, как прозвучала команда наставника. Но, вопреки его ожиданиям, Гюнтер вовремя среагировал на его выпад вперед и сместился на полшага в сторону. А как только первая опасность атаки миновала, а ее автор вдруг растерялся, он ответил ему контрмерой в виде короткого прямого удара рукой. Максим едва не был оглушен. Кулак Гюнтера попал ему точно в скулу, да еще и в то место на ней, где уже была ссадина от тренировочного поединка за день до этого. Он лишь в последнее мгновение смог среагировать на едва не доставший его второй такой же удар.

Максим увернулся от него и тут же пришел в ярость, что он чувствовал в те моменты, когда непременно надо было постоять за себя в суровой и жесткой мальчишеской среде детского дома, где не терпели трусов и слабых духом. В ней можно было слыть физически хлипким и неразвитым, но все это можно было компенсировать характером, волей и умением держаться там, где могли сломить и растоптать. Гюнтер в это время был именно таким. Он заставил себя дотянуться до уровня подготовки физически крепких курсантов. Он твердо стоял на ногах и невольно вызывал к себе уважение остальных. Именно это едва не привело его к быстрой победе над Максимом.

Но опыт и ярость возобладали над трудолюбием и сильным характером. Гюнтер не успел абсолютно ничего противопоставить почти мгновенной атаке в свою сторону. Соперник поднырнул под него и, появившись в доли секунды прямо перед ним, обрушил на него сразу несколько быстрых и сильных ударов широко открытыми ладонями и кулаками по голове и корпусу.

Мастером мальчишеских драк Максим никогда в своей жизни не слыл. Но если ему приходилось сходиться на кулаках с кем-либо в детском доме или на улице с городскими ребятами, то дрался он всегда отчаянно и до самого конца. Его храбрость почти всегда помогала ему одерживать победы над соперниками. Он шел вперед, словно боевая машина, словно таран, интуитивно выбирая направление для атаки. Такая тактика давала результат. Его соперники либо бежали с поля боя, либо оказывались битыми. Причем, по неписаным законам детдомовских мальчишек, дрался он с невероятной жестокостью, чтобы потом у оппонента не было желания отомстить. Показная ярость должна была довести того до панического страха, до полного отказа о реванше, до трепета в груди перед тем местом, где он встретил Максима или его товарищей. Поверженный соперник потом всегда обходил стороной детский дом, в котором царствовали дикие порядки, поклонялись физической силе и неписаному кодексу поведения.

Гюнтер был повержен. Он рухнул на землю самым первым из всех сражающихся в это время между собой курсантов секретной воинской части. Испуганный взгляд его ловил движения моментально склонившегося над ним Максима, разъяренные глаза которого говорили ему о полной готовности того вот-вот вцепиться и разорвать в клочья своего соперника.

– Добивай! Всегда добивай! Ты на войне! Добивай сам, или он потом встанет на ноги и сам убьет тебя! – подскочил к ним и заорал во все горло старший лейтенант-пограничник.

Максим промедлил. Добивать он не умел. Не умел бить лежащего на земле, следуя неписаному кодексу чести. Законы детдомовской среды предписывали ему драться жестоко, до конца и отчаянно храбро. Соперника надо было сломить, заставить бежать, сдаться или захрипеть от боли. Но добивание того, кто уже был у ног победителя, считалось низостью и презиралось всеми. Ударивший лежащего на земле сразу терял уважение у товарищей. Воспитанники детских домов никогда этого не делали. Даже самые отпетые хулиганы и драчуны из них не позволяли себе нападать на более слабых. Своеобразный кодекс чести запрещал им атаковать городских ребят, если кто-либо из них шел с родителями или с девушкой, выполнял какую-либо работу.

Распластавшийся на земле Гюнтер воспользовался сделанной растерявшимся Максимом паузой. Он перевернулся на живот, резко вскочил и принял боевую стойку, готовый продолжать поединок. Максим оценил его действия как новый вызов и, разгоряченный ломавшим его сознание выкриком наставника о необходимости добивать на войне противника, снова атаковал Гюнтера. Очередной его выпад с отчаянной работой кулаками по цели сделал свое дело. Курсант, находившийся в общем строю под номером двенадцать, опять рухнул на землю.

– Не стой просто так! Добивай его! Только смерть угомонит твоего врага на поле боя! Убей его! Ну! – продолжал неистово орать едва ли не прямо в ухо Максиму старший лейтенант.

Но тот снова терялся и опускал руки. Нутро парня, воспитанного неписаным кодексом чести детдомовских мальчишек, никак не давало ему морального права на атаку на лежащего на земле и поверженного в драке соперника.

– Ну! – снова и снова отчаянно кричал на него наставник. – Давай же! Рядовой Шрайбер, это приказ! Добивай!

Максим не двигался. Он демонстративно опустил вниз кулаки и смотрел на старшего лейтенанта из-под бровей. Бить соперника, да еще своего товарища, даже по приказу наставника он не собирался. В ответ на это Гюнтер снова вскочил и в очередной раз принял боевую стойку, показывая тем самым свою готовность к продолжению поединка. Для Максима это стало облегчением. Не нарушив ни на шаг кодекса чести воспитанника детского дома, он снова быстро, как сделал прежде, атаковал Гюнтера с нырком под его выставленные вперед руки.

На этот раз быстрота его действий не дала того результата, на который он рассчитывал. Его соперник оказался расчетлив, сделал предварительные выводы и приготовился именно к повторению ситуации. Он встретил Максима ударом кулака снизу, а потом сразу же обрушил на него целую серию сильных тычков сбоку по корпусу и голове. Но и тот в ответ, опираясь на прежнюю закалку и личный жизненный опыт, смог среагировать и вышел из-под града ударов, отскочив в сторону.

Через пару секунд, сделав глубокий вдох, а затем выдох, Максим повторил свой проход вперед с нырком под руки соперника, но изменил при этом тактику на половине пути. Когда Гюнтер уже приготовился остановить его очередным финтом кулаком снизу, он проскочил в сторону и ударил его сначала по лицу с одного бока, а потом, довернув корпус, с другого. Тот снова упал, но теперь уже не на спину и прямо, как раньше, а лицом вперед, невольно сделав половину оборота туловищем в воздухе.

– Рядовой Шрайбер, добить соперника! Это приказ! Ну! – снова закричал старший лейтенант, продолжавший негодовать от

Максим упрямо молчал в ответ, опустив кулаки вдоль тела, и продолжал отвечать ему суровым взглядом из-под бровей.

– Детдомовский, что ли? – уже спокойнее спросил его наставник, пытаясь понять причину столь злостного упорства курсанта.

Тот молча кивнул в ответ, подтверждая догадку обозленного на него инструктора.

– Тогда все с тобой понятно! Я сам из беспризорников, в детских домах рос. Сбегал не раз. Ловили, возвращали. А потом гимнастикой, борьбой и боксом увлекся и все на свои места встало. А когда в армию попал, так и вовсе стал неукоснительно соблюдать дисциплину и порядок, – произнес старший лейтенант, успокаиваясь от разгадки причины упорства курсанта.

У Максима от его слов потеплело на душе. Наставник оказался своим по духу.

– Только в бою никакой жалости к врагу. Если не ты его, то он тебя позже и уже обязательно убьет. По-другому не будет. Только так. Пойми это, – продолжил старший лейтенант.

На следующий день на построение почти все курсанты вышли с отметинами на лицах после контрольного спарринга между собой. Их вид тронул командиров только в самом начале, во время проводимой переклички, когда проверка шла с выкрикиванием немецкого варианта звания и фамилии каждого. Но жалости к ним никто из них не демонстрировал. Все прекрасно понимали, что впереди у стоящих в строю будет сложная, крайне опасная и смертельная боевая работа, к которой их напряженно готовили.

Очередное занятие по изучению основ рукопашного боя теперь было проведено с упором на штыковые приемы с оружием в руках. Старший лейтенант наседал, заставляя всех и каждого вкладывать всю силу в удар по противнику лезвием штыка, прикрепленного к стволам трофейных карабинов, которые выдали курсантам для тренировки. И снова не у всех получалось делать так, как было нужно, как требовал наставник. Максим заваливался телом слишком далеко вперед, что делало возможным применение против него ответного приема, в результате которого он должен был оказаться на земле и получить при этом смертельный удар штыком в спину. Его товарищ Гюнтер, лицо которого украшали синяки после вчерашнего спарринга с ним, в свою очередь, наоборот, не вкладывался в удар, а потому рисковал совсем не поразить противника штыком.

– Надеюсь, – улыбаясь произнес он, обращаясь к Максиму после занятия, – контрольных схваток у нас потом не будет.

– Рассчитываете, что судьба вас убережет от проверки на знания приемов в жизни, когда вы в реальном бою сойдетесь в штыковой с врагом, – злобно произнес старший лейтенант, услышав его реплику.

Курсанты ответили ему молчанием. Правоту слов того отчетливо понимал каждый из них. Кровавые, молниеносные, страшные и оттого памятные всем, кто в них участвовал, штыковые атаки и рукопашные схватки на фронте были уже пережиты некоторыми бойцами части. Слова наставника в первую очередь задели именно их. Старший лейтенант по опыту сразу же заметил таких среди курсантов. Боль пережитого безошибочно читалась на их лицах.

Но самой важной дисциплиной, на изучении которой делался особый упор в их секретной воинской части, был немецкий язык. После завтрака, с короткими перерывами, и после обеда, с интервалами на перекуры, курсанты оттачивали пройденный материал, повторяя все то, что запоминали днем ранее. А потом штудировали новое, но потом и далее снова и снова возвращались к тому, что изучили час назад, вчера, позавчера или несколько дней до того.

Преподаватель с выправкой командира и соответствующим поведением, но облаченный в штатскую одежду полувоенного образца, работал то с каждым персонально, то со всеми вместе, вынуждая хором повторять слова, фразы или целые предложения. Он внезапно обращался к кому-либо из курсантов, начав говорить на немецком на абсолютно другую тему, а не на ту, что проходили в данный момент. И если тот мялся, терялся или забывал пройденный материал даже частично, преподаватель поднимал всех из-за парт и приказывал повторять уже изученное хором и громко.

Поначалу этот прием раздражал абсолютно всех. Курсанты сопели, хрипели, но выполняли команды не в меру требовательного наставника. А потом, во время перерыва, давили на товарища-недотепу, допустившего ошибку. Но уже через несколько дней почти все из них, и не по одному разу, оказались в этом же положении, упустив что-либо из ранее заученного наизусть материала..

Дело доходило до того, что даже ночью кто-то из курсантов бубнил сквозь сон слова на немецком языке, врезавшиеся в его память. Максим сам не раз после отбоя, уже в глубоком сне повторял то, что было пройдено на занятиях, словно готовился к новым встречам с невероятно настойчивым и требовательным преподавателем, терпеливо добивавшимся своими методами усвоения знаний во всех и каждом самыми строгими подходами.

На втором месяце занятий его подход начинал почти безотказно действовать на курсантов. Внезапные провалы в памяти, поначалу вызванные недосыпами и физическими нагрузками и приводившие абсолютно всех к частым повторениям уже пройденного материала, когда весь взвод поднимался со своих мест и хором произносил давно изученное, постепенно перестали происходить. Познания в немецком языке начинали твердо укореняться в памяти.

– Как можно больше разговаривайте на немецком языке между собой, – произносил едва ли не каждый час занятий преподаватель простую и понятную всем истину, позволявшую намного лучше усвоить слова и выражения на чужом языке. – Начните с простых фраз. Просите закурить на немецком. Спрашивайте, куда пойдет ваш товарищ. Интересуйтесь тем, как он спал, как позавтракал, что видел во сне. Чем больше общения между собой, тем сильнее результат в итоге. Вам все это может пригодиться потом в трудную минуту.

Курсанты слушали его и пытались в мыслях предположить, что ждет их именно потом, после выпуска из секретной воинской части, куда направят их и где придется им воевать. А для этого немецкий язык и знание приемов рукопашного боя доводились им до того состояния, когда необходимые навыки будут применены без каких-либо раздумий, почти автоматически. Настоящие имена и другие сведения о себе, укреплявшие самую обычную дружбу между людьми, разглашать строго-настрого запрещалось. Общение между курсантами сводилось к обмену простыми фразами, с упором их произношения на языке врага. Собственные данные были заменены на взятые у противника. Отчего каждый думал, что носит имя и фамилию либо погибшего на фронте немецкого солдата, либо попавшего в плен бойцам Красной армии.

Было увеличено количество занятий по изучению трофейного стрелкового оружия. За уже побывавшими в руках у каждого карабинами «Маузер 98К» и автоматами МП-18, МП-38, МП-40 последовали пистолеты П-08 и П-38, пятидесятимиллиметровый миномет, ручные гранаты, противопехотные мины и, наконец, ручные пулеметы МГ-34, которые в количестве пяти штук были разложены на столах перед курсантами на очередном занятии.

На Максима очередная встреча

– Я смотрю, уже все имели дело с этими штуками на фронте? – медленно произнес командир части, лично проводивший с курсантами занятия по изучению материальной части трофейного пулемета.

Строй бывалых бойцов, прошедших огненные схватки с врагом, молчал. Все погрузились в самые страшные воспоминания. Отчего лица стали выглядеть напряженными, губы плотно сжались. На скулах ходили желваки. А еще в едином порыве курсанты как один сжали кулаки, фокусируя взгляд на лежащих перед ними трофейных немецких ручных пулеметах.

– Понимаю вас, товарищи курсанты, – заметил их реакцию майор и тут же добавил: – Но так надо! Того требуют обстоятельства.

После его слов Максиму и остальным пришлось еще не раз на занятиях по огневой подготовке, а потом и на стрельбище части иметь дело с ненавистными всем и каждому в строю немецкими пулеметами. Действия с ними отрабатывались до автоматизма. Руки бойцов постепенно привыкали переносить его с места на место, устанавливать в различные положения для стрельбы, перезаряжать, менять раскаленный от стрельбы ствол, собирать и разбирать механизмы для чистки и смазки. Многие уже умели это делать, освоив свое мастерство еще на фронте, но и они не раз где-то ошибались или просто иногда не знали каких-то более легких и простых приемов работы с немецким оружием.

Во время одного из построений личного состава на плацу командир части вызвал к себе курсанта Вебера, что стоял в строю перед Максимом. Он вручил ему треугольник письма и сразу увел куда-то в сторону, обращаясь с ним не как старший по званию, а словно с близким человеком, что бросилось в глаза абсолютно всем. В тот день до самого вечера никто больше из курсантов не видел его на занятиях и даже на ужине. Гюнтера они застали уже в казарме незадолго до отбоя. То неподвижно сидел на нарах, не шевелился и смотрел, не моргая в одну точку где-то на полу. Лицо его казалось в этот момент мертвецки-бледным. Видя его состояние, никто из курсантов не стал задавать ему никаких вопросов, тихо решив, что тот сам расскажет им позже о причине своего состояния.

Примерно через час Максим положил ему руку на плечо, давая понять, что по-товарищески готов выслушать его проблему. Но Гюнтер молчал. При тусклом свете немногочисленных электрических лампочек в казарме было заметно, что по его щеке медленно катилась слеза. Повернувшись к остальным, ожидавшим развязки ситуации, Максим жестом показал на то, что того лучше сейчас все же не тревожить и оставить в покое.

Утром рядового Вебера в казарме не оказалось. Не было его потом на построении, на зарядке и на завтраке. Лишь во время следования в спортгородок для очередного занятия по изучению приемов рукопашного боя курсанты увидели его, шагающего с вещмешком за плечами, в сторону стоявшего у въездных ворот автобуса, на котором их всех когда-то привезли в часть. Вид у него был подавленный. Он ни на кого не смотрел, не повернулся в сторону товарищей. Двигался, опустив голову, и вскоре скрылся в темном чреве автобуса.

– Рядовому Веберу письмо вчера пришло, – в начале занятия по немецкому языку начал объяснять преподаватель, видя на лицах у всех один и тот же интересующий их вопрос. – В нем сообщалось, что вся его семья погибла от голода в Ленинграде. Эвакуировать в конце зимы удалось только самых младших брата и сестру. Только мальчик умер от истощения по дороге, а девочка уже после. В больнице, куда попала девочка, медсестра со слов ребенка описала все, как было, в письме и отправила его родственникам по имевшемуся адресу. А те переслали его на полевую почту рядовому Веберу.

В классе установилась полная тишина. Курсанты молча переживали за товарища, а заодно каждый из них думал о чем-то своем, так как у многих из них могли находиться близкие родственники там, где сейчас было тяжелее всего, царили голод, оккупационные порядки, падали бомбы и рвались снаряды. Но знать ничего ни о ком никому из них не полагалось. Сообщение о беде, постигшей их товарища, вынудило Максима поинтересоваться его судьбой у преподавателя немецкого языка:

– Герр учитель, – обратился он так, как требовалось в их воинской части, – скажите, рядовой Вебер вернется к нам?

– Нет! – сразу ответил ему тот. – Командование не может теперь допустить его к выполнению тех боевых задач, что будут поставлены перед вами. Психика у него уже надломлена. Такому не место в вашей группе. Впрочем, работа для него уже нашлась. Рядового Вебера направили на курсы военных переводчиков.

Гюнтер был не первым, кто покинул их часть. В самом начале из-за незажившей раны выбыл сержант-артиллерист. Он был единственным, кто не успел получить в штабе немецкое имя и фамилию. Куда его отправили потом, никто не интересовался. Через несколько дней сломал лодыжку во время преодоления полосы препятствий еще один курсант, имени которого Максим не успел запомнить. К концу первого месяца учебы и тренировок курсант по имени Курт при отработке приемов рукопашного боя не смог подняться с земли после того, как его ударили в грудь. Его потом отправили в госпиталь, а всем объяснили, что у него сместился застрявший в теле немецкий осколок. Через пару дней после этого происшествия сломал руку в жестком спарринге еще один парень, получивший в самом начале имя Иоганн. Он же стал единственным, кого из госпиталя вернули назад уже через пару дней. Рука его при этом была закована в гипс. В общий строй он не встал и к занятиям больше не допускался. Работал он теперь в штабе части помощником писаря, отчего все остальные ему даже немного завидовали, прекрасно понимая, что его отправка на выполнение боевой задачи если и состоится когда-либо, то произойдет она намного позже, чем у всех остальных.

В один из дней в середине апреля состоялась обычная плановая помывка личного состава части в бане. Курсанты, как всегда, приняли ее с воодушевлением и энтузиазмом. Пар от горячей воды и запах мыла поднимали общее настроение. Чистое белье приятно облегало расслабленное тело, ранее измученное интенсивными и длительными физическими нагрузками. А оттого ощущение умиротворенности уже не давало одолевать

Обычно после бани старшина-хозяйственник выдавал всем курсантам чистое нательное белье и новые портянки. В этот день каждый получил для себя еще и то, что никак не ожидал увидеть и даже не мог подумать когда-либо о подобном. Ни у кого до этого момента не укладывалось в голове, какую одежду и обувь придется примерять на себя сегодня.

Максим, как и все его товарищи, с удивлением и отвращением держал в руках туго перевязанный тесьмой комплект немецкого воинского обмундирования со знаками различия рядового пехоты, поверх которого лежала форменная пилотка, а у ног стояла пара немного стоптанных сапог, отдававших запахом коровьей кожи.

– Что это, товарищ старшина? – последовал вопрос одного из курсантов, поддержанный тихим гулом недовольства остальных, каждый из которых обнимал руками связку из принадлежавших армии врага армейских брюк, кителя, головного убора, ремня и обуви.

– Отставить вопросы! – прогремел за спинами у них громкий бас командира части, как раз в это мгновение вошедшего в помещение.

Курсанты повернулись в его сторону. Майор обвел всех своим начальствующим взглядом и уже намного тише, будто не руководя своими подчиненными, а уговаривая их, произнес:

– Так надо, товарищи. Так просит сделать вас Родина!

Он еще раз обвел лица курсантов и продолжил:

– Для этого мы вас тут и готовим. Именно поэтому вы все интенсивно изучаете немецкий язык, оружие врага и его тактику действий в объеме пехотного отделения, взвода, роты. Вам придется носить его форму одежды, использовать его вооружение и максимально применять разговорную речь, а также специальную военную терминологию. Поэтому прошу вас всех перестать роптать и начать примерять на себя выданное старшиной обмундирование.

В помещении установилась почти полная тишина. Слышалось лишь только недовольное сопение курсантов, скованных жестким приказом командования, вопреки собственным накопившимся чувствам и лютой ненависти к врагу.

Максим, для начала примерки, положил на край стола выданный ему комплект немецкой формы. К его удивлению, брюки и китель пришлись ему впору, отчего он сразу отметил чьи-то старания в подборе одежды по размеру и росту. Как раз по его ноге оказались немного стоптанные сапоги, которые пришлось использовать с уже привычными портянками, в чем было сделано исключение для курсантов. Немного маловата ему оказалась лишь форменная пилотка, но она сразу была заменена старшиной на более просторную и удобную для ношения.

Максим, как все его товарищи, с интересом рассматривал вблизи полученное от старшины обмундирование. В глаза ему бросилась и была замечена остальными изрядная поношенность всех выданных комплектов. Опытный глаз одного из курсантов сразу определил износ ткани после многочисленных стирок. Были найдены места починки со следами ниток и швов. Но больше всего на всех произвели впечатление пятна тщательно застиранной крови и заштопанные отверстия, определенные опытными бойцами как пулевые.

– Новая форма сразу бросится в глаза! – пояснил командир части, все это время наблюдавший со стороны за своими подопечными, примерявшими и внимательно рассматривавшими вражеское обмундирование. – Именно поэтому вы все получили комплекты, уже служившие кому-то раньше. Пленные немецкие солдаты с удовольствием поделились ими с вами.

Он улыбнулся, пытаясь разрядить обстановку недовольства, порожденного ненавистью к врагу, но по отсутствию ответных улыбок понял, что шутка его не прошла.

– Все было предварительно прожарено от вшей, тщательно постирано и починено умелыми руками, – добавил майор, все еще пытаясь хоть как-то поднять настроение обозленным текущими обстоятельствами курсантам.

Они слушали его и безмолвно одевались в то, что было выдано старшиной.

Через несколько минут на общем построении командир части, политрук и преподаватели иностранного языка и физической подготовки с интересом рассматривали шеренгу из курсантов, облаченных в немецкое обмундирование. Они подходили к каждому из них и поправляли на нем то ремень, то пилотку на голове, приводя общий вид своих подопечных под привычный всем фронтовикам облик врага.

– Вроде, похожи, – тихо произнес политрук, отходя от строя курсантов.

– Да уж, – вторил ему командир части. – Совсем не те, кого нам привезли сюда полтора месяца назад: бледные, из госпиталей. А тут отъелись немного. И теперь, считай, вылитые немцы.

Слыша их разговор, курсанты ответили своим командирам недовольными взглядами, чем вызвали продолжение разъяснений по поводу полной смены формы одежды в подразделении.

– Привыкайте к ней, – начал говорить политрук. – Теперь все ваше дальнейшее обучение будет проходить только в обмундировании и со знаками различия врага, с его оружием и по большей части на немецком языке.

– Товарищи курсанты, – взял слово командир части, – уже скоро вы получите приказ о выполнении боевой задачи в глубоком тылу противника. Именно к этому мы вас и готовим. Поэтому с сегодняшнего дня вы полностью переходите на его форму одежды. Это делается для того, чтобы она на вас, как говорится, притерлась и сидела как надо. Привыкайте к ней, стирайте, подшивайте. Возможно, что вам еще долго предстоит в ней выполнять задания командования на территории, занятой врагом.

Максиму и его товарищам ношение немецкого кителя и всего остального далось не очень легко. Почти все курсанты со временем или сразу натерли мозоли на ногах от непривычной им обуви. Немало хлопот доставлял материал, из которого была сшита форма врага. Тяжелый и жесткий комплект шерстяной формы первое время постоянно ругали и сравнивали с привычной простой и просторной советской гимнастеркой и солдатскими шароварами. После интенсивных тренировок в спортгородке и на плацу китель дольше просыхал от пота, за что критиковался курсантами. А широкие голенища немецких сапог непривычно били при ходьбе по голеням, с чем также пришлось свыкнуться, как и с остальными неудобствами.

Но выбора ни у кого из курсантов не было. Со временем им всем пришлось освоить опостылевшую своим видом еще на фронте немецкую каску, шинель мышиного цвета, ранец на ремнях, подсумки и железный тубус с противогазом, немало удививший всех солдат Красной армии своим необычным видом и предназначением при первых встречах с врагом на передовой.

Еще через две недели плотного графика занятий и тренировок руководство части устроило всем что-то вроде экзамена. В один из дней вместо своих привычных глазу и поведением командиров и преподавателей курсанты увидели перед собой во время построения еще нескольких серьезного вида военных со знаками различия от майора до полковника. Старшим среди них был седовласый полковой комиссар – обладатель пышных белых усов на рябом лице, облаченный в светло-серую длиннополую кавалерийскую шинель, подобную той, что носил старшина части. Под пристальным взглядом его глубоко посаженных глаз курсанты прошли сначала ровным строем, а потом в быстром темпе преодолели полосу препятствий в спортгородке своей части и продемонстрировали приемы с оружием, отточено выполнив

Недовольный вид полкового комиссара и остальных гостей показал всем, что этого ему явно мало. Требовалось еще что-то очень веское и значимое для демонстрации полученных навыков за время обучения личного состава. Тогда майор-пограничник – командир части – и старший лейтенант – инструктор по физической подготовке и рукопашному бою – стали вызывать курсантов из строя попарно, выкрикивая их фамилии:

– Фельдфебель Мюллер, рядовой Кох, три шага вперед! – прозвучало от первого из них.

Названные бойцы строевым шагом покинули общую шеренгу.

– Первый имитирует атаку с ножом в руке, второй защищается, сначала броском через бедро, потом броском через плечо, – приказал старший лейтенант.

Носившие раньше форму со знаками различия старшины-танкиста и красноармейца-связиста, а теперь переодетые в немецкое обмундирование курсанты показательно продемонстрировали гостям воинской части свои навыки. Улыбки на лицах всех, кроме полкового комиссара, невольно показали одобрение и личное восхищение увиденным.

– Рядовой Шрайбер и рядовой Фишер! – выкрикнул старший лейтенант.

Максима передернуло от прозвучавшей в воздухе назначенной ему немецкой фамилии, к которой он уже привык за время службы. Вместе с другим упомянутым курсантом он вышел из строя.

– Первый наносит прямой удар рукой в голову, второй блокирует, подсекает и добивает поверженного противника на земле, – произнес инструктор, указывая им на необходимые для демонстрации гостям действия.

Максима задели его слова о необходимости снова добивать того, кто уже сбит с ног. Он расценил это как специальный воспитательный шаг инструктора в отношении него, рассчитанный на то, что в присутствии высокого ранга гостей курсант не станет показывать свой характер.

– Отставить! – неожиданно крикнул полковой комиссар в светло-серой длиннополой кавалерийской шинели.

Он строго посмотрел на майора-пограничника, старшего политрука и преподавателей секретной воинской части.

– Я нисколько не сомневаюсь в том, – начал он недовольным голосом, – что ваши воспитанники овладели необходимыми навыками рукопашного боя, научились красиво ходить по плацу, метко стрелять из трофейного оружия и носить немецкую форму, словно свою собственную. Показывать мне все это не нужно. Дайте мне и всем членам комиссии понять, что они готовы к выполнению возлагаемых на них задач. Знают ли они хорошо язык. Смогут ли они в сложной обстановке принять нужное решение, не растеряются ли, не выдадут себя, не подведут ли и выполнят поставленную перед ними боевую задачу.

– Товарищ полковой комиссар! – сразу же начал отвечать ему преподаватель немецкого языка, носивший полувоенную одежду и обладавший выправкой бывалого командира, но так и не представившийся курсантам тем, кто он есть на самом деле. – Наши воспитанники, как вы их назвали, – прошли фронт. Они все воевали. Имеют немалый боевой опыт. Некоторые – награждены. Сюда прибыли из госпиталей. У каждого был опыт изучения немецкого языка. Уровень у всех невысокий, но мы его подтянули, привив самые необходимые навыки владения в виде элементарных слов и выражений, наиболее нужных в их предстоящем задании.

– Остальное покажет время, товарищ полковой комиссар, – почти перебил его командир части. – Все, что положено было по программе подготовки, освоено курсантами. Необходимые навыки им привиты в очень сжатые сроки.

Возникла пауза. Полковой комиссар, по виду и поведению старший в группе прибывших в часть членов военной комиссии, опустил голову и задумался.

– Хорошо, – произнес он. – Хотя времени вам предоставлено крайне мало. Сроки для учебы чрезвычайно сжаты. Но выбора у нас нет. Обстановка на фронтах очень сложная. – Он прошелся взад и вперед, слегка наклонив вперед тело и сложив за спиной руки. После чего повернулся к майору-пограничнику и добавил: – Готовьте ваших подопечных к заброске в тыл врага. Ждать некогда. Приказ об этом придет вам со дня на день.

Услышанное произвело на курсантов сильное впечатление. К интенсивным тренировкам и напряженной учебе все уже привыкли. А упоминание про скорою отправку на оккупированную врагом территорию всколыхнуло души бойцов, давно уже отвыкших от чувства постоянной опасности вокруг.

– Значит, уже скоро мы окажемся в тылу врага, – произнес один из них перед отбоем.

– На передовой все предельно ясно было, – вторил ему другой курсант. – Впереди фрицы, позади наши. А там что?

– А там кругом враг! – ответил ему и остальным Максим, после чего добавил: – Я в прошлом году в окружении побывал. Пробиваться пришлось. Так там вообще ничего не понятно было. Всюду немец, куда ни сунешься.

Слушавшие его курсанты замерли в молчании. Каждый думал о своем.

Через два дня на построении они увидели перед собой стоящих возле командира части и старшего политрука высокого молодого военного с петлицами пехотного капитана и трех рослых плечистых сержантов. Последние были одинаково одеты, будто получили свое обмундирование на одном складе и в одно и то же время. В ногах у них находились угловатой формы армейские вещмешки, своим видом напоминавшие упакованные в них чемоданы или ящики.

– Товарищи курсанты, представляю вам вашего нового командира. Того самого, с которым вы будете заброшены в тыл врага. Рядом с ним ваши радисты, – произнес майор-пограничник, внимательно оглядывая строй.

Шеренга застыла, в едином порыве рассматривая высокого капитана и крепышей сержантов возле него. А в угловатых по форме вещмешках, как догадались Максим и его товарищи, находились переносные рации.

– Обер-лейтенант Шефер, ефрейторы Бранд, Браун и Кляйн! – назвал командир части немецкие имена и звания представляемых им военных. – Теперь вы будет вместе с ними продолжать вашу службу и готовиться к отправке на боевое задание.

Появление в своих рядах новых людей, назначение непосредственного руководителя подразделения вселило во всех курсантов мысли о том, что уже скоро наступит тот час, когда они окажутся на территории, занятой гитлеровцами, и приступят к той самой работе, к которой готовились на протяжении последних двух месяцев.

На следующий день, уже облаченный в немецкое полевое офицерское обмундирование капитан стоял перед ними на месте преподавателя в том самом классе, где оттачивались знания языка противника. Максим и остальные теперь детально рассмотрели его. Ростом под сто девяносто сантиметров, с невероятно узкой талией и широкими, едва ли не с дверной проем плечами, с горделивой осанкой и прямым взглядом, он казался им не человеком, а античным памятником. Прямой нос, правильные черты лица, высокий лоб и тонкие губы в сочетании с голубыми глазами и русыми волосами в аккуратной прическе делали обер-лейтенанта Шефера похожим на кинозвезду.

– Бабы, наверное, сохнут по нему… – тихо произнес потом один из курсантов, когда они начали обсуждать облик командира между собой.

Под стать тому были и сержанты-связисты, прибывшие в часть вместе с ним. Немного ниже ростом и не столь атлетичные на вид, они все равно выглядели так, будто являлись уменьшенными наполовину копиями своего

– Богатыри! – заметил тот же курсант, чуть раньше предположивший, что по прибывшему к ним обер-лейтенанту сохнут бабы.

– Сегодня я начну вводить вас в курс дела, – начал новый командир, расхаживая взад и вперед от двери до окна в помещении, – расскажу об том, какая обстановка царит в тех районах, где нам с вами предстоит уже скоро оказаться.

Курсанты сосредоточились на его речи. Начало всем казалось интересным. А четко произносимые слова и ровный голос обер-лейтенанта заворожили всех присутствующих в учебном классе с самого начала и невольно заставили внимательно слушать.

– Это не только оккупированная территория, – продолжил капитан, – это еще и партизанские края. Вот только партизаны там водятся разные. И вы должны быть готовы к оценке тех вооруженных людей, что могут встретиться вам в абсолютно незнакомых местах. От правильности ваших выводов будет зависеть и ваша жизнь, и конечный итог всей боевой работы.

Курсанты стали слушать еще внимательнее, понимая, что доводимая до них информация до крайности важна им в будущем.

– Партизаны бывают нескольких типов, – повернулся к ним обер-лейтенант Шефер, как представил его командир части. – Первые из них понятны станут вам уже по своей сути. Они ведут борьбу с гитлеровцами и подчиняются единому командованию в главном штабе партизанского движения. Их действиями руководят из Москвы. У них есть средства связи. Их пытаются снабжать, как правило, по воздуху вооружением, боеприпасами, медикаментами, продуктами питания и аккумуляторами для раций. К ним иногда забрасывают опытных разведчиков-диверсантов, специалистов по подрывному делу и связи. От них увозят самолетами, по возможности, раненых бойцов, членов семей, захваченные у врага документы. Таких партизанских отрядов пока не так много. Но работа идет. И число их множится. Все они состоят из бойцов, политработников и командиров Красной армии, которые в тяжелые периоды для нашей страны не смогли выйти из окружения. Им всем пришлось остаться на контролируемых немцами землях и там начать борьбу. Позднее к ним присоединились воины, бежавшие из плена, а также сознательные местные жители. Руководят такими отрядами, как правило, опытные командиры или специально направленные туда люди из числа проверенных и опытных партийных работников и грамотных военачальников.

Обер-лейтенант снова зашагал по классу.

– Второй тип партизан ничем не отличается по своей сути от первого. Они тоже воюют с врагом, но только не управляются единым командованием. Их боевая работа не координируется никем и ни с кем не согласовывается. Снабжение к ним не поступает. Но они существуют и приносят огромную пользу в деле борьбы с врагом. На данный момент времени их большинство. Одной из наших задач будет выявление таковых и установление с ними связи. Командование в Москве должно знать обо всех партизанах, действующих на оккупированной территории, чтобы управлять их действиями и осуществлять снабжение необходимым вооружением.

Для Максима и остальных приведенная обер-лейтенантом информация была настоящим открытием. Ни он сам, ни его товарищи ничего не знали и могли только догадываться о действиях партизан в тылу врага. Существование таковых было очевидно для всех. Борьба на захваченных землях велась жаркая, и они это знали из газет и сообщений по радио. Но подробности и важные детали доводились до них впервые.

– Третий тип партизан, которые действуют под носом у гитлеровцев, – продолжил капитан в немецком обличье, – это так называемые семейные отряды. Такие просто пытаются выжить и не быть уничтоженными врагом. Идейной борьбы они не ведут. Командуют там те, кто и раньше имел в руках власть. Уходят в леса целыми деревнями, с женами, детьми, всем своим скарбом. Существуют скрытно на труднопроходимых территориях. Иногда осуществляют аккуратные вылазки для добычи продуктов, оружия и всего необходимого. Пользы от них мало. Почти никакой. Но и таких можно приручить и направить их деятельность на общую пользу. А главное – они могут дать много полезной информации. Для них выжить – значит знать все вокруг: каждую тропу, каждый кустик.

Обер-лейтенант обвел пристальным взглядом всех курсантов и, как многим из них показалось, остался доволен тем вниманием, с которым его слушали бойцы.

– Четвертый тип партизан, – продолжил он, – это откровенные бандиты. У таких царит махновщина. Живут настоящим разбоем. Нападают на всех подряд. Терроризируют и мирных жителей, и красных партизан, и немцев. С последними им, понятно, приходится тяжело – дают серьезный отпор. Последствия печальны. Эти отряды состоят из бывших уголовников, дезертиров, затаившихся кулаков, недобитых в гражданскую белых. С ними приходится тяжело. И еще одна наша задача – пытаться приручить таких партизан, наставить их на нужный путь, перековать, заставить любыми средствами работать на общую победу над врагом, перестать вести бандитский образ жизни. И если не получится, то уничтожить. Если не самим, то передать тем, у кого на это будут силы и время.

Лица курсантов от полученной информации напряглись еще сильнее. Максим и его товарищи не ожидали услышать от своего нового командира такие подробности о партизанском движении внутри оккупированных врагом территорий. Слова его коробили их, заставляли по-настоящему понимать важность их будущей боевой работы.

– А самый скверный тип партизан, – продолжил обер-лейтенант, – это фальшивые отряды. Они организованы гитлеровцами специально для собственной пользы. Такие создают своими действиями ложный облик настоящих партизан в глазах тех, кого они должны освобождать от гнета врага. Убивают простых людей, глумятся над ними, грабят. Каково потом приходится мирным жителям оккупированных территорий? Какое мнение у них складывается о красных партизанах?

Обер-лейтенант сделал паузу. Он снова провел глазами по лицам сидевших в классе курсантов, прочитав на них понимание описанной им ситуации.

– Этих, – продолжил он, не отводя пристального взгляда от своих слушателей, – придется уничтожать однозначно! Другого пути для них не существует. Только смерть!

Следующие несколько дней в секретной воинской части прошли почти так же, как и обычно. Порядок занятий почти неизменно повторялся. Поменялось только их содержание. Вместо многочисленных подходов к спортивным снарядам в спортгородке части и отработок ударов по мнимому сопернику перед собой курсанты сосредоточились исключительно на отработке самых нужных для них приемов рукопашного боя. Теперь они оттачивали навыки захвата пленных, скрытное и тихое снятие часовых на постах и внезапные атаки и броски вперед с последующим обезоруживанием противника. Работа с оружием теперь проходила исключительно на стрельбище. И вместо стандартных позиций для стрельбы, когда положение стрелка было максимально удобным для него, упор начинал делаться на отработку внезапных действий и быстроту реакции для внезапного открытия огня. Стреляли теперь

Обер-лейтенант, который, как многие из бойцов сделали вывод, довольно хорошо знал разговорную речь врага, теперь сам преподавал им немецкий язык. Занятия он проводил не в классе, в комфортных и привычных для них условиях, а прямо на стрельбище, на плацу или в спортгородке. Там, где посчитал в этот момент нужным провести очередной урок. Все его команды, реплики и замечания звучали теперь только на немецком. Курсанты не роптали, не возмущались и не ругали своего наставника, как это было в начале их подготовки, когда все новое доводилось до них через многочисленные повторения, через надоевшие методы и приемы, через предел собственных сил и личную волю. Приходилось терпеть и, скрипя зубами, делать то, что приказывал преподаватель. Теперь же они, имея базовую подготовку, гораздо легче воспринимали то, что доводил до них обер-лейтенант Шефер.

Настоящего имени своего нового командира они, конечно, не знали, как и не знали подлинных данных ни о ком из всех своих товарищей, кто постоянно находился рядом, спал на соседней койке, сидел за одним столом на занятиях, в столовой во время приема пищи, стоял рука об руку в строю на плацу во время построения. Это немного давило на всех и каждого. Привыкнув в жизни к открытости тех людей, что шли рядом, ведомые судьбой по одному с ними пути, курсанты испытывали неудобство, когда хотелось поделиться чем-то личным, рассказать о своих проблемах, поведать о трудностях или радостях. Но преподаватели, командиры и наставники едва ли не каждый день повторяли в личных беседах с каждым из них, что обмен личной информацией между курсантами запрещается в любом виде. Доводили до всех и каждого, что никаких данных о себе распространять нельзя. А также настаивали на том, чтобы при выявлении слабости характера, проявляемой в желании выговориться и рассказать о личном, немедленно пресекать такие позывы. А еще делать такому товарищу замечание по этому поводу и даже докладывать о произошедшем наверх.

– А если в плен попадете?! – часто поясняли доводимую до всех истину «держать язык за зубами» командир части или старший политрук.

– Специалисты по допросам пленных и пыткам людей могут добиться от вас любых признаний в очень сжатые сроки. У них в арсенале есть самые изощренные приемы. Вывернут из человека наружу все то, что им будет нужно, – пояснил слова старших воинских начальников обер-лейтенант Шефер, когда проводил с курсантами занятие по физическому воздействию на тело человека во время проведения скоротечного допроса.

Для доказательства своих слов он вызывал из строя поочередно нескольких курсантов и на каждом из них демонстрировал какой-нибудь прием болевого воздействия.

Рядовому Васнеру, сдружившемуся с Максимом после нескольких совместных спаррингов в спортгородке части, когда они работали друг против друга, достались от обер-лейтенанта Шефера силовые надавливания на его кистевые суставы, предплечья и мышцы рук. Довольно рослый и физически крепкий молодой человек несколько раз невольно вскрикнул от сильной боли и изогнулся от каждого надавливания офицера на разные части его конечности.

Рядовому Рихтеру – невысокому, коренастому, плечистому и широколицему парню, носившему форму одежды самого большого размера, пришлось испытать на себе приемы воздействия на шею и точки на лице. Не церемонясь с вызванным из строя курсантом, Шефер крепко схватил его пальцами руки за бровь над левым глазом, крепко сжал ее и стал быстрыми движениями делать так, будто поворачивал ее по направлению движения часовой стрелки. Рихтер застонал от сильной боли, зажмурился и тихо завыл под воздействием приема, парализовавшего разом всю волю человека. После этого, не дожидаясь момента, когда солдат придет в себя, он другой рукой сдавил ему сухожилие на шее, оттянув его до предела на себя. Сразу стало всем заметно, что их товарищ испытывает сильнейшую боль. Лицо его искривилось так, будто он одновременно съел что-то очень гадкое и обжегся об очень горячую поверхность.

– Довольно просто, понятно и легко применимо, если это сделать неожиданно и с быстрым отвлечением внимания противника, – прокомментировал свои действия офицер, глядя на лица стоящих в строю курсантов.

Комментируя свои действия, он как бы невзначай оказался прямо напротив стоявшего в строю Максима. Потом повернулся к нему лицо, продолжая что-то говорить, и, не отвлекаясь на посторонние действия, вскинул перед его лицом вперед и вверх левую руку, будто хотел показать ему какой-то предмет, что удерживал в ней. На самом деле пальцы его в этот момент ничего не сжимали. А легкое движение обер-лейтенанта лишь отвело взор парня в сторону. Едва глаза того скользнули вслед за рукой командира, как тот резко, но не очень сильно ударил бойца кулаком другой руки прямо в живот, под ребра, снизу вверх.

У Максима от этого тут же свело дыхание. Он почувствовал спазм в мышцах живота, машинально согнулся от резкой боли и повалился вперед на подогнувшихся в коленях ногах. Солдаты рядом с ним с восхищением смотрели на происходящее и запоминали столь ловко продемонстрированный удар с предварительным отвлечением внимания соперника, о чем и говорил им перед этим обер-лейтенант. Максим в это время ничего не видел и не понимал. Он упал к ногам командира и старался как можно быстрее прийти в себя, встать на ноги и разобраться в причине того, как он поддался на отвлекающий внимание жест и в результате пропустил коварный удар.

В один из теплых майских дней, сразу после начала утреннего построения курсантов на плацу секретной воинской части, вопреки их привычным ожиданиям, командир – майор-пограничник – объявил перед строем, что сегодня никаких занятий не будет. После чего приказал всему личному составу собраться в казарме и помочь старшине с выдачей и распределением дополнительных вещевых наборов. О чем он сказал, было далеко не всем понятно, пока каждый не увидел перед собой типовой немецкий солдатский ранец, служивший совсем недавно своему прежнему хозяину, вероятно, убитому под Москвой или попавшему в плен. По очереди старшина выдал всем по нескольку подсумков для патронов к карабину Маузера, сухарную сумку и набор прочей мелочи, включавшейся в состав амуниции немецкого пехотинца.

Обер-лейтенант Шефер, обходя ряды двухъярусных коек казармы, то и дело помогал своим подопечным советами и рекомендациями по укладке в ранец вещей, по закреплению на поясном ремне принадлежностей и подсумков. Он подходил к каждому и

Перед самым обедом старшина принес со склада и раздал всем по очереди по нескольку банок трофейных немецких консервов, с которыми уже почти каждый сталкивался на фронте. И по десять пачек сигарет, также давно знакомых всем по пребыванию на передовой, когда почти у каждого взятого в плен гитлеровца такие изымались из карманов при первом же досмотре. Понимание того, что курить на оккупированной территории придется исключительно немецкие сигареты, а не родной табак или привычную махорку, курсанты начали недовольно роптать и поглядывать в сторону обер-лейтенанта Шефера, ожидая его реакции.

– А я вообще не курю. Поэтому такой проблемы не испытываю, – с улыбкой произнес он, заметив на себе недовольные взгляды своих подопечных. – И вообще, вам всем тоже рекомендую завязать с этой привычкой. Сами знаете, что тлеющей в темноте окурок становится хорошо видимым издалека и приманивает наблюдателей и снайперов врага.

Ни один из курсантов не нашел, что ответить ему на это. Все молча приняли из рук старшины столь не уважаемые на фронте трофейные сигареты.

– А ведь кто-то за все это барахло, наверное, жизнь свою отдал. Чтобы мы сейчас как можно лучше на фрицев походили, – тихо и сдавленно произнес после этого танкист, облаченный в немецкий китель со знаками различия фельдфебеля.

Его слова заставили всех курсантов невольно застыть на месте и замолчать, словно каждый из них вспомнил сейчас какой-нибудь трудный момент из своей фронтовой жизни, когда приходилось расплачиваться кровью товарищей за ценный трофей. Максим не стал сейчас исключением. В его памяти тоже всплыл тяжелый эпизод, во время которого желание поживиться чем-то ценным стоило жизни одному его сослуживцу. Видя, как тот идет на крайний риск, весь взвод поддержал того огнем по врагу. И лишь потом оказалось, что солдат, все же в итоге поймавший вражескую пулю и павший в том бою, просто хотел раздобыть себе трофейных сигарет, потому как свой запас махорки уже давно израсходовал.

После обеда командир части и старший политрук лично стали выдавать каждому курсанту его новое оружие и запас патронов. Максиму достался один из тех карабинов, с которым ему уже пришлось тренироваться ранее на стрельбище. Взяв его, он бережно погладил цевье и приклад оружия кончиками пальцев, вспомнив свою прежнюю трехлинейку с длинным четырехгранным штыком, с которой воевал еще до ранения. Трофейное изделие, которым он начал владеть с этой минуты, не показалось ему столь родным и дорогим сердцу, как то, что было у него раньше. Не почувствовал он прежнего тепла, какое отдавала ему старая добрая винтовка. И хоть с легкостью лег ему в руки немецкий карабин, добротная и качественно сделанная вещь, но от этого не екнуло в груди у парня сердце, не стал маузер близким русскому парню по духу.

– Что же это, братцы? – сказал старшина-танкист в форме немецкого фельдфебеля. – Значит, уже скоро в бой?! Два с половиной месяца ковали из нас тут фальшивых фашистов, и все? Кончилась наша спокойная жизнь?

Он как будто снова попал в самую точку. Услышав его слова, все курсанты замерли на месте и задумались над тем, что неспроста им сегодня выдали все полагающиеся для полной экипировки вражеского солдата предметы и вещи. Не просто так вручили оружие и патроны. Молчаливая работа командира части, политрука и старшины-завхоза навела их на мысли о скорой отправке куда-то далеко, в тыл врага, на оккупированную территорию, в край постоянной смертельной опасности.

– Отставить уныние! – резко привел всех в чувство своим неожиданным выкриком обер-лейтенант Шефер.

Последующее за его словами событие немного приободрило всех. По очереди каждый курсант получил свой старый армейский вещмешок, в который совсем недавно лично сложил все прежнее обмундирование. С улыбкой Максим раскрыл его горловину. Он сразу увидел когда-то сделанную им при помощи химического карандаша надпись, по краю мешка: «Прохоров М.». Внутри он нашел аккуратно сложенные гимнастерку, штаны, пилотку и завернутые в тряпицу ботинки с обмотками, все еще содержавшие его запах и непривычную примесь нафталина, видимо, добавленного кем-то специально.

– Переодевайтесь в свое прежнее обмундирование. Все немецкое пакуйте в ранцы. Через полчаса общее построение с оружием и вещами на плацу, – громко и коротко произнес командир части, в это время посетивший казарму курсантов.

Тридцать пять прошедших обучение бойцов, облаченных в родную военную форму, в назначенное время стояли в строю перед своими командирами и преподавателями. В ногах у каждого лежал его новый трофейный ранец, наполненный сложенными в него вещами, с пристегнутой поверх мышиного цвета шинелью. А на плече на ремне висел либо карабин «Маузер 98К», либо автомат, либо ручной пулемет МГ-34. В стороне от них стоял уже знакомый им всем армейский автобус и две полуторки с кузовами, плотно закрытыми брезентовыми тентами.

– Товарищи курсанты, – начал свое прощальное обращение к ним майор-пограничник – командир части, – Родина отвела слишком мало времени на вашу подготовку здесь, в нашей разведшколе. Но мы постарались дать все необходимое в отведенные нам сроки.

Максим уловил его словах то, чего раньше не знал. Как выяснилось позже, не только он заметил нечто новое, о чем не подозревал. Секретная воинская часть на поверку оказалась разведшколой. В глазах курсантов это повысило ее ценность и авторитет, а им, совсем еще молодым людям, придало гордость за себя как за ее выпускников.

Майор-пограничник еще много чего им сказал, дал напутствия, поблагодарил за службу. За ним произнес речь старший политрук, высказался и пожелал успехов на фронте преподаватель немецкого языка, подчеркнул успехи в освоении приемов рукопашного боя наставник по физической подготовке. После них вперед вышел обер-лейтенант Шефер, также переодевшийся в свое прежнее комсоставское обмундирование с петлицами капитана Красной армии.

– Слушай боевой приказ! – начал он. – Прибыть на территорию, оккупированную противником. Изучить обстановку на месте. Выявить партизанские группы и отряды, действующие в данном районе, классифицировать их и, по возможности, установить с ними связь. Разведать населенные пункты с проверкой настроения местного населения по отношению к действующим поблизости партизанским отрядам. Определить места концентрации гитлеровских воинских частей и подразделений, места нахождения штабов, складов, военной техники и пунктов связи. Особое внимание уделить мостам, переправам, аэродромам, местам с тщательной маскировкой и усиленной охраной. Действовать с максимальной осторожностью, соблюдать скрытность, использовать исключительно немецкое воинское обмундирование и вооружение, как можно больше применять для общения язык врага.

Капитан, до сих пор имени и фамилии которого никто из курсантов не знал, и даже руководители части и

– В автомобиль, стоящий слева, сложить все свои вещи и оружие. По моей команде занять места в автомобиле справа и в автобусе. Во время движения соблюдать воинскую дисциплину. В контакт с посторонними лицами по пути следования не вступать. Конечный пункт движения – военный аэродром. Время прибытия туда – через три часа. Нас всех разместят в одном ангаре. Там снова переодеваемся в немецкую форму, а свои вещи сложим в родные вещмешки. Вопросы?

Все молчали, но капитан опытным взглядом заметил некоторое смущение на лицах курсантов и оценил общее напряжение. Он сразу определил сам то, что могло больше всего интересовать его подчиненных, а потому, не дожидаясь от них вопросов, сам начал говорить:

– Заброска в тыл врага будет производиться на нескольких бомбардировщиках посадочным способом. Предполагавшаяся для вас парашютно-десантная подготовка была отменена, и, соответственно, заброска на оккупированную территорию десантированием с воздуха не состоится. Горючего для самолетов в частях ВВС и так не хватает. Для обучения парашютистов выделяется кое-что. Но на вас решили не тратиться. Посадка будет осуществляться на недостроенный аэродром. Его когда-то начали готовить для нужд нового аэроклуба, но война помешала закончить стройку. Однако взлетно-посадочную полосу делали с учетом возможного использования ВВС. Поэтому бомбардировщики она вполне может принимать. В конце лета прошлого года туда аварийно сел сбитый в бою СБ. Тем самым он показал, что использовать недостроенный аэродром вполне допустимо.

Глава 2

Осмотревшись по сторонам, Максим привычно побежал вперед, петляя между кустами и деревьями, перепрыгивая кочки. Через полминуты интенсивного бега он спрыгнул в неглубокую, хорошо замаскированную траншею, которая вела в укрытую растительностью полуземлянку, служившую наблюдательным пунктом разведчикам.

– Дуб! – негромко прокричал он пароль, когда остановился в нескольких шагах от входа, чтобы обозначить себя тому, кто поджидал его внутри.

– Рябина! – прозвучало в ответ.

Максим наклонился, чтобы не удариться головой о низкую притолоку, и вошел внутрь. Там выглядело все как обычно. Сверху бревенчатый потолок, с одной стороны – деревянная стена, остальные – земляные. Две вытянутые по ширине и поросшие снаружи травой амбразуры открывали хороший обзор флангов. Одна из них выводила на расположенный примерно в полутора километрах от нее железнодорожный мост через не очень широкую реку с почти пологими берегами, покрытыми густой растительностью. А вторая – на пост охраны на перекрестке из трех дорог, одна из которых вела к тому самому мосту и к расположенной возле него зенитной воинской части гитлеровцев, прикрывавших с воздуха близлежащий к реке участок железной дороги.

– Что у тебя? – просил Максим рядового Фишера, у которого принимал смену для продолжения дежурства и наблюдения.

– Все спокойно, – ответил тот и добавил: – Кухня проезжала туда, а потом назад. Еще какая-то машина была, выгружали что-то. Я все это записал для Шефера. А ты с какими новостями пришел?

– Командир приказал разведать в деталях все то, что касается охраны железнодорожного моста: количество солдат, тип и число орудий, что у них на подступах. Это нужно на тот случай, если минировать его придется для подрыва. И такое вполне возможно.

– Ага! Минировать? – изумился рядовой Фишер, натягивая на лицо злую улыбку. – Там точно четырехорудийная батарея. А еще пулеметы. Мост хорошо прикрыт с земли от воздушных целей. И сам посмотри: пушки стоят на возвышенностях. Это значит, что их легко направить на обстрел всего того, что пойдет на них по округе со стороны любого леса и даже по воде. Ни на катере, ни на барже не подступишься. По земле только пехотой атаковать. Никакая техника к нему не подойдет. Лес слишком густой кругом, считай, непроходимый для нее. Имеется одна-единственная дорога, и та прямая, узкая и подходит с хорошо простреливаемой стороны. Да еще и пулеметы в ячейках по периметру. Не меньше отделения солдат охраны с каждой стороны от полотна дороги и с каждого берега. Разводы караулов круглосуточные. Там в наличии целая рота охраны.

– Значит, против нас не меньше четырех автоматических пушек и столько же МГ-34. Ну и обслуга орудий, конечно, и охрана моста человек на восемьдесят. Знатный мост, раз его так хорошо охраняют, – глядя в одну из амбразур, сказал Максим.

– Вот именно! – согласился Фишер и добавил: – Теперь подумай, как его минировать? Нас в четыре раза меньше, чем фрицев! И мост далеко не хлипкий. Основания капитальные. Чтобы его взорвать, надо много заложить взрывчатки.

– Но у меня приказ обер-лейтенанта Шефера. Так что придется скрытно подойти как можно ближе к мосту и все там как следует посмотреть. Не знаешь, где тут можно это сделать? Сам не примечал еще? – спросил в ответ Максим и перешел к другой амбразуре, из которой открывался обзор на пост охраны возле перекрестка дорог.

Прильнув к биноклю, он почти сразу увидел, как один из немецких солдат в это время бегло заскочил в невысокую дощатую постройку и что-то приложил к голове, находясь в ней, что отчетливо было заметно в небольшое окно, расположенное на ее стене. Пытаясь разобраться в этом, Максим посмотрел в сторону и, разглядывая уже знакомое ему по предыдущим периодам наблюдения место, заметил выходящий из-под крыши сооружения провод, который не видел раньше.

– Смотри-ка, – обратился он к рядовому Фишеру, – да у них там телефонный аппарат есть. А провод от него ведет в сторону моста. Не иначе как у них тут имеется передовой пункт связи. И пост охраны дороги и телефон.

– Я не видел его, – пытаясь оправдаться, ответил Фишер и прильнул к амбразуре рядом, чтобы разглядеть то, что заметил при наблюдении в бинокль его товарищ.

– Значит, связь у них тут постоянная, – протянул Максим и добавил: – Вернешься назад, сообщи об этом Шеферу. Может, его эта информация наведет на нужную мысль.

Фишер покинул его, отправившись к разведчикам. Они расположились на старых, покинутых еще в прошлом году при наступлении гитлеровцев на Москву позициях подразделения связи Красной армии. Места расположения таковых были обозначены на одной из карт, которыми пользовался обер-лейтенант Шефер. Несколько землянок, соединенных глубокими, обшитыми досками и тонкими бревнами траншеями, стояли на возвышенности в редком, не очень густом лесу. Место было выбрано не случайно. Вокруг него все довольно хорошо просматривалось. Неподалеку был ручей, из которого брали воду. Довольно близко проходила дорога, соединявшая несколько населенных пунктов, большей частью покинутых жителями. Она вела на шоссе, служившее в это время важной транспортной артерией для снабжения вражеских войск. При этом дорога была хорошо видна с места дислокации подразделения

Оставшись один на посту, Максим задумался, продолжая наблюдать поочередно то за постом на перекрестке на другом берегу реки, то за батареей зенитных орудий, что располагалась возле железнодорожного моста. Обер-лейтенант Шефер был строг со своими подчиненными и требовал неукоснительного выполнения всех своих приказов. Но, в отличие от многих командиров, практиковавших подобные методы, он мог принять встречные возражения от солдата, если тот приводил веский довод для отмены распоряжения или для смягчения поставленной задачи. Но на этот раз Максим ничего не мог предложить в ответ Шеферу. Приказ обер-лейтенанта о разведке подступов к мосту нужно было выполнять во что бы то ни стало. И в первую очередь его командира интересовал тип орудий на зенитной батарее, их калибр и количество, что, по мнению Максима, было нужно для того, чтобы уничтожить мост ударом с воздуха при налете нашей бомбардировочной авиации.

Краем глаза Максим заметил какое-то движение в той амбразуре, что выходила на железную дорогу. Он перешел к ней и направил бинокль в ту самую сторону, где что-то мелькнуло, а потом исчезло. Через пару минут наблюдения его взгляд уловил неспешное передвижение двух немецких солдат, остановившихся возле густого кустарника, видимо, не дававшего им идти дальше. Интенсивно работая штыками, будто саблями или тесаками, они попытались срубить несколько стеблей кустарника, затем раздвинули руками остальные и попробовали протиснуться вперед. Но через какое-то время, что-то обсудив между собой, они бросили свои попытки на организацию прохода для себя. Они, вытянув шеи, попытались увидеть то, что находилось за пределами кустов. Потом махнули несколько раз руками перед собой, будто отогнали надоедливых насекомых, и, поправив на плечах ремни висевших за спинами карабинов, развернулись и пошли назад.

Наблюдавший за ними Максим пришел к выводу, что это были солдаты из обыкновенного патруля, дежурно осматривавшего прилегающие к железнодорожному мосту территории. Их поведение навело его именно на эту мысль. И она оставалась единственной, которой переодетый во вражескую форму разведчик решил придерживаться. Он продолжил наблюдение, решив, что расстояние в две сотни метров до его полуземлянки, что оставались до патрульной группы из немецких солдат, слишком ничтожное, чтобы перестать их опасаться. Они почти не могли его заметить, находясь за кустарником и не приближаясь. Но если бы им удалось пройти еще вперед и остановиться в паре десятков метров от позиции разведчика, то обнаружение наблюдательной амбразуры могло бы стать неизбежным. Рассуждая об этом, Максим напрягся и еще раз приложил к глазам бинокль.

Неожиданно немецкие солдаты остановились, и один из них махнул кому-то вдаль, будто приветствовал жестом. Максим быстро переместился к другой амбразуре и увидел в бинокль возле поста на дороге того самого гитлеровца, что указал ему своими действиями на наличие там телефонной связи. Расстояние между солдатами патруля и окраиной поста превышало три сотни метров, но вполне позволяло рассмотреть размашистые жесты друг друга с обеих сторон.

В этот момент Максима посетила неожиданная мысль. Несколько месяцев назад, еще находясь в госпитале, он, лежа на кровати, скованный бинтами, чтобы как-то отвлечься от боли, вызываемой ранами, проползал поближе к подоконнику и следил за нудной и скучной, как ему казалось, работой зенитчиков на посту наблюдения и возле своего орудия. Обычно оно было зачехлено. Шла зима, и падал снег. Брезент защищал механизмы и длинный нарезной ствол. Один из солдат почти постоянно смотрел в бинокль на небо. Остальные дежурили. Кто у самой пушки, кто у ящиков со снарядами, тоже накрытых брезентовым полотном, кто за окном в крохотной будке, куда была проложена телефонная связь. Рядом с госпиталем находился какой-то завод, где выпускали что-то для фронта. Это казалось Максиму очевидным, так как просто так никто бы не выделил для предприятия целую батарею зенитной артиллерии. Вторая пушка была далеко, метров за двести от первой. Но и ее из окна парню было видно.

Все шло тихо и спокойно в службе ребят, периодически сменявших друг друга возле орудия и дежуривших посменно. Это уже начинало раздражать Максима, как бывалого фронтовика-пехотинца, часто рисковавшего жизнью на передовой и угодившего в госпиталь с ранением уже во второй раз за войну. Зенитчики казались ему лентяями, зря евшими свой хлеб.

Но все изменилось всего за один случай. Уже почти начав дремать от того, что устал смотреть на тихую жизнь солдат, охранявших воздух над заводом, он вдруг заметил среди них начавшееся движение. Тот, что смотрел на небо в бинокль, сначала чуть не подпрыгнул на месте. Потом начал что-то кому-то кричать и махать руками. Потом он несколько раз вскинул руки вперед и вверх. А бойцы возле орудия стали метаться вокруг него, скидывая брезентовые накидки со ствола, массивного затвора и механизмов наведения. В сторону полетели материалы маскировки и защиты ящиков со снарядами. Откуда ни возьмись выбежали еще несколько человек, и численность личного состава поблизости удвоилась или даже утроилась. Все начали смотреть на небо. Те, что были возле места хранения боеприпасов, открыли несколько ящиков и склонились над ними в готовности начать подавать к орудию их содержимое. Бойцы у затвора образовали живую цепь к ним, а те, кто находился на дежурстве ближе всего к механизмам наведения и заряжания, заняли свои места и замерли в ожидании команды. Ствол орудия уже через короткий промежуток времени взмыл к небу, застыв в готовности для открытия огня по обнаруженной в небе цели.

К радости всех, кто был на зенитной батарее и для раненых в госпитале, в тот день так ничего и не произошло. Последовала команда «отбой». Солдаты за окнами снова закрыли ящики со снарядами брезентом, зачехлили ствол орудия и его механизмы, а потом и вовсе разбрелись по местам службы, оставив на месте только тех, кто нес боевое дежурство в это время.

Уже после, гуляя по территории госпиталя, Максим и его товарищи познакомились с зенитчиками. Завязалась обычная тыловая дружба между теми, кого свела судьба на тот период, пока служба и жизнь шли параллельно или где-то рядом. От своих новых знакомых он узнал, что за орудия стоят у них на батарее, их технические характеристики, типы используемых боеприпасов и особенности работы по прикрытию тылового района от воздушных налетов противника. Оказалось, что бойцы обслуживали автоматические пушки 61-К, образца тридцать девятого года и калибра тридцать семь миллиметров. Максим принял это к сведению, но не придал значения услышанному, так как служил в пехоте и не рассчитывал

Активная жестикуляция гитлеровцев из патруля своим товарищам на другом берегу реки привела Максима к мысли, что и он может так же, в случае чего, обменяться с ними приветствиями. Большое расстояние не позволяло рассмотреть лицо на другом берегу. Обмундирование на нем и оружие в руках немецкое. Место, где он находится, расположено далеко от линии фронта, а значит, ничего дурного солдат на той стороне реки не увидит и не заподозрит. И если Максим подаст ему нужный знак или сигнал, то его реакция может пойти на пользу разведчику.

Согласно заданию, полученному им от обер-лейтенанта Шефера, требовалось провести разведку охраны и обороны железнодорожного моста. И почему он хотел непременно узнать тип зенитных орудий, что стояли на вооружении немецких зенитчиков? Брезентовые чехлы, которыми были те закрыты, по подобию пушек 61-К, что уже видел раньше Максим, не позволяли ему подробно рассмотреть желаемое. Оставалось придумать что-то такое, что вынудит бойцов из их обслуги принудительно обнажить стволы и показать их ему. Позиции артиллеристов были отчетливо видны Максиму в бинокль. Нужно было только вспугнуть их воздушной тревогой, как это было возле госпиталя, в котором он лечился прошедшей зимой. Сопоставив жесты солдат патруля и реакцию расчетов зенитных орудий при поданном сигнале атаки с воздуха, он надел на голову пилотку, закинул за спину карабин, взял бинокль и скрытно выбрался из своего укрытия.

Следуя прямо к тому месту, откуда немецкие солдаты приветствовали своего коллегу на другом берегу реки, он все время смотрел вперед, чтобы не нарваться на другой вражеский патруль или этот же, если такое случится. А заодно прокручивал в голове вероятные ответы на немецком языке, которые мог применить в свое оправдание в случае встречи с ними лицом к лицу.

Наконец Максим достиг нужного ему места. Он встал в полный рост и начал смотреть через реку в сторону поста у перекрестка дорог. Солдат, на которого он рассчитывал в данный момент, никак не появлялся. Патрульных тоже видно не было впереди на той тропе, что они проделали, приминая молодую траву сапогами. Максим невольно начал волноваться и думать, что зря затеял свою игру. Еще через несколько минут он уже решил вернуться назад в полуземлянку и продолжить наблюдение, как вдруг на другом берегу появился солдат, который остановился неподалеку от дороги и застыл, начав смотреть куда-то вдаль. Решив непременно привлечь его внимание и осуществить задуманное, Максим стал подпрыгивать на месте и размахивать руками так, что это, по его мнению, никак не могло быть не замеченным на противоположном берегу реки.

Наконец, немецкий солдат среагировал на его жесты руками и прыжки на месте. Он приложил ладонь ко лбу, чтобы заслонить лицо от назойливых солнечных лучей. Поняв, что его заметили, Максим перешел к следующему этапу своих действий. Он начал указывать на небо резкими выпадами рук в одном направлении, будто пытался направить взор собеседника на другом берегу на что-то важное. Потом, уловив изменения в поведении немецкого солдата, с которым он вступил в визуальный контакт, он растопырил в стороны руки, будто демонстрировал тому птицу или самолет. Затем снова несколько раз указал на небо резкими выпадами обеих рук в том же направлении, как делал до того.

Замысел Максима удался. Солдат среагировал на его движения телом так, как и было нужно. Он бросился в направлении той самой дощатой будки, от которой к деревьям уходил замеченный при наблюдении в бинокль провод.

– Получилось! – вслух негромко произнес самому себе разведчик, радуясь за результат розыгрыша немца.

Убедившись, что тот начал докладывать по телефону на зенитную батарею о воздушной тревоге, по факту являвшейся ложной, Максим скрылся в лесных зарослях и двинулся в сторону железнодорожного моста. Пробравшись незаметно к краю прилегавшего к реке лесного массива, он остановился за толстым стволом одного из деревьев, приложил к глазам бинокль и начал смотреть на позиции охраны и на батарею зенитных орудий. Его надежды оправдались. Солдаты на постах разом подняли головы вверх и начали наблюдение за небом. А те, что дежурили возле своих длинноствольных пушек, стали быстро стаскивать с них брезентовые чехлы и накидки и стягивать в стороны маскировочные сети там, где находились ящики со снарядами. Менее чем за минуту у гитлеровцев все было готово к отражению воздушного налета на железнодорожный мост.

Максиму это и было нужно. Стволы зенитных орудий за считаные секунды взмыли вверх, в ожидании появления в воздухе авиации Красной армии. До того момента, когда все на земле осознали, что тревога миновала и ничего неприятного сейчас не произойдет, оставалось несколько минут. Пока солдаты на постах с пулеметами и возле длинноствольных пушек ждали опасности, Максим сосредоточенно наблюдал за ними и считал по каскам на головах всех гитлеровцев, скопившихся на одном берегу реки и с одной стороны железной дороги. Остальное было делом техники, а общее число защитников моста можно было потом просто умножить на четыре, по числу сторон обороны.

Для общей картины, которую потом придется описать в докладе обер-лейтенанту Шеферу, Максиму было этого достаточно. Оставалось определить тип зенитных орудий, что также требовалось от него. Но вот именно в этом он был не силен, а потому рассчитывал только на свою память, чтобы в дальнейшем уверенно описать увиденные образцы. Когда же представилась возможность это сделать, Максим с изумлением прижал к глазам окуляры бинокля, не веря тому, что сейчас видел в них. Увеличение оптики давало ему отчетливо понять, что он видит уже давно знакомые ему советские автоматические зенитные пушки 61-К.

– Не может быть! – прошептал он себе под нос и еще раз сосредоточился на увиденном.

Все действительно было так. Общие очертания стволов и надстроек над затворной частью как две капли воды были похожи на те самые орудия, внешний вид которых он хорошо изучил несколько месяцев назад. Ошибиться он не мог. Да и не имел на это права. Доклад командиру придется строить именно на этих доводах.

Максим задумался. Зачем Шеферу так важно знать тип зенитных пушек у моста? Для чего ему эта информация? По мнению бойца, обер-лейтенант мог также получить по средствам связи со штабом задание на разведку подходов к железнодорожному мосту. А данные о противовоздушном прикрытии нужны будут для будущего планирования авиационных ударов. Максим решил для себя, что оно так и есть. И будет намного хуже, если поступит приказ заминировать и взорвать мост самим. А при наличии столь плотной охраны вокруг него проделать

Обратный путь Максима к полуземлянке выявил наличие круговой полосы минирования подходов к железнодорожному полотну. К месту своего наблюдения он шел по тропе патруля, чтобы исключить внезапную встречу с ним. Назад он решил пойти иным путем, прямо через лес, и вот тут едва не напоролся на мину. Но вспомнив об уроках по минно-взрывному делу, также преподававшемуся ему и другим курсантам в разведшколе, смог обойти смертельно опасное препятствие. К тому же он заметил еще несколько таких же мин, установленных для создания полосы минирования при подходах к мосту.

– Дуб!

– Рябина!

В полуземлянку к Максиму спустился обер-лейтенант Шефер. Его появление не было неожиданностью для парня. Командир часто лично обходил посты, дозоры и наблюдательные пункты, на которых несли боевое дежурство его подчиненные. Он не сидел в лагере своего подразделения и предпочитал самостоятельно вникать во все, что происходило на местах.

– Что у тебя, Шрайбер? – спросил он, начав вглядываться в амбразуры.

– Вот, герр обер-лейтенант, – протянул ему Максим крошечный листок бумаги, на котором были записаны периоды смены постов охраны возле железнодорожного моста, расчетов зенитных орудий и солдат на перекрестке дорог. На обратной его стороне разведчик записал время прохождения поездов в обе стороны, указав тип составов.

– Молодец, – сухо, с хмурым лицом, оценил Шефер его работу и тут же спросил: – Еще что-то? У тебя на лбу написано, как будто ты не все мне доложил.

– Так точно, герр обер-лейтенант. Есть у меня еще кое-что для вас, – начал Максим и кивнул в сторону железной дороги. – Вы приказали разведать тип зенитных пушек, что там стоят. Так вот, это наши 61-К. Я их лично видел. Без маскировки и брезентовых чехлов.

– Трофейные, – протянул Шефер. – У наших захватили. Немцы любят чужое добро себе на пользу пускать. Оружие в том числе. Сколько всякого барахла мы собрали под Москвой, когда фашиста отогнали. Чего только одни танки стоили. И свои собственные, и чешские, и венгерские, и французские, и даже наши. Только с крестами на башнях и перекрашенные.

В боях против вражеских танков под Москвой Максиму не пришлось лично участвовать. Но он своими глазами видел отражение такой страшной атаки силами артиллеристов из своих пушек и бойцами соседнего батальона при помощи ПТР. Его подразделению в тот день пришлось взять на себя пехоту противника, поливая ее огнем из пулеметов и винтовок. Атака была отбита. Чистое поле перед позициями стрелкового полка, в котором тогда служил Максим, превратилось в закопченную и задымленную, пышущую огнем, израненную воронками местность, загроможденную десятками единиц подбитой и горящей бронетехники.

– А может, и шведские «Бофорсы», – предположил Шефер. – Они внешне очень похожи. Только калибр немного больше: сорок миллиметров.

Он начал рассматривать нарисованную рукой Максима схему расположения постов охраны вокруг моста и позиции артиллеристов-зенитчиков.

– Значит так, – продолжил он. – С этого дня вы с рядовым Фишером по очереди будете постоянно находиться на этом участке. Смена через двенадцать часов. Продолжайте вести наблюдение. Завтра нам с воздуха на парашютах сбросят продукты питания, батареи для раций и взрывчатку. Ее каждый из вас по заступлении сюда на дежурство будет доставлять по одному ящику в руках.

– Все же мы будем взрывать этот мост? – спросил Максим и тут же добавил, едва не сорвавшись: – Так ведь к нему не подойти! Охрана какая. И минное поле вокруг. Чтобы взорвать, сначала придется его штурмом брать! А еще проходы делать, чтобы мины и ловушки обойти!

– Соображаешь, рядовой Шрайбер, – сухо похвалил парня Шефер. – А для чего вы все и я с вами немецкую форму уже какой день носим? Язык врага для какой цели в разведшколе так мучительно изучали?

Максим стыдливо опустил глаза.

– Штурмовать! Только не в лоб через мины и на пулеметы, а брать хитростью и с умом! – произнес, глядя на солдата, обер-лейтенант.

– Но такого приказа перед отправкой в тыл врага у нас не было, – возразил разведчик, вспомнив о личном участии в атаках на позиции врага. – Нам ставилась задача по выявлению партизанских отрядов и работе с ними. А еще разведка мест скопления противника, его аэродромы, мосты, склады…

– Вот именно, рядовой Шрайбер, – перебил парня Шефер. – Выявление и разведка. Но у нас еще есть рации для связи с командованием. А оттуда иногда могут поступать новые приказы. И обстановка на фронтах может резко меняться. Сейчас, например, наша армия большими силами ведет активное наступление на Харьков. А это значит, что враг, вероятно, уже скоро начнет перебрасывать туда свои силы по этой самой железной дороге и по мосту, что возле нас с тобой. И нам это важно знать, чтобы передать данный факт командованию. А оно нам в ответ вполне может приказать блокировать действия немцев, взорвав этот мост, чтобы парализовать движение по железной дороге. Тогда очень крупные силы врага на какое-то время будут задержаны. А наша армия от этого получит преимущество. Понятно?

Обер-лейтенант сделал паузу и добавил:

– Вот так работает глубинная разведка, рядовой Шрайбер. И приказы мы обязаны выполнять. От нашей работы тут очень многое может зависеть.

Как и сказал обер-лейтенант Шефер, в ночь, что наступила вслед за следующим днем, появившийся в воздухе самолет сбросил над одним из лесов на парашютах грузы со взрывчаткой, детонаторами, батареями для раций и продуктами питания. Товарищи Максима отыскали все это и перенесли к месту скрытой дислокации их подразделения. Уже оттуда, взвалив на спину ящик с опасным содержимым, он перенес его поближе к полуземлянке, из которой они с рядовым Фишером на протяжении нескольких последних дней вели наблюдение за врагом. Заранее выкопав в труднопроходимом месте в лесу небольшую яму, они расстелили на ее дне брезентовое полотно и уложили сверху на него доставленные собственноручно ящики с взрывчаткой. Потом все это тщательно замаскировали и обозначили это место на карте, предварительно пометив его скрытым и понятным только разведчикам знаком.

Во время своих дежурств каждый из них, помимо наблюдения за врагом, по нескольку раз скрытно приближался к позициям охраны моста и выявлял детальное расположение минных полей, их конфигурацию, нанося все обнаруженные участки на схему. Так получилось собрать подробные данные о заминированных участках сразу с двух сторон от железнодорожного полотна и с одного берега реки.

– Видимо, на другом берегу все то же самое. Отличия совсем незначительные, – тихо произнес обер-лейтенант Шефер, когда разглядывал лист бумаги с обозначениями выявленных его разведчиками деталей обороны моста.

Но Максим, все больше узнавая своего командира и привыкая к постоянной постановке им все более сложных задач, в очередной раз ждал от того подвоха. Вопреки

– Продолжайте наблюдение и еще по одному ящику со взрывчаткой принесите туда, – сухо произнес Шефер. – Если придется взорвать мост, то разнесем его так, что восстанавливать его немцам придется долго. Только взрывчатки для этого понадобится много. Мост капитальный, построен на совесть.

Шатаясь от усталости, вызванной ежедневной длительной по времени и приличной по расстоянию переноской тяжелой взрывчатки, а потом еще и ее захоронением под слоем маскировки, Максим вышел из землянки командира. Утешало его сейчас лишь то, что все его товарищи по подразделению делали в это время примерно то же самое, что и он. Разбив всех разведчиков на группы, обер-лейтенант Шефер отправил их выполнять различные задачи по наблюдению за врагом и сбору информации о нем. Некоторые, помимо основной службы, успевали ловить рыбу в укромном месте на реке или ставили ловушки на лесного зверя, чтобы также увеличить рацион для себя и товарищей. Переодетые в немецкую форму бойцы несли службу на расстоянии в несколько километров от своих скрытых в лесу базы и штаба, куда возвращались лишь для доклада командиру и получения от него новых боевых задач. Друг с другом они почти не встречались. А если кто и видел кого-то, то общение сводилось к минимуму. Как правило, разведчики ограничивались обменом радостными улыбками и приветствиями. Но по никому не ведомым признакам они интуитивно получали общую информацию друг о друге. С лица товарища каждый считывал по мимике, все ли хорошо у того, или есть проблемы. Намного хуже было, если выражение глаз друга сообщало о потере кого-либо в подразделении. Подобное Максиму уже не раз довелось пережить на фронте. Но сейчас такого у них пока не происходило. Все были живы, и каждый выполнял возложенную на него задачу.

Из-под маскировочной сети он вытащил последний ящик со взрывчаткой, взвалил его на спину и уже привычным маршрутом направился к месту своего дежурства в полутора километрах от железнодорожного моста. Примерно за час пути он не раз останавливался, сбрасывал ношу на землю, садился рядом, пил воду из фляги и курил, привычно вслушиваясь в звуки леса. Последнее превратилось в его привычку, основы которой были заложены еще в детском доме, потом на фронте, став столбом выживания, и, наконец, закрепились в разведшколе, как была названа в итоге секретная воинская часть, где он с товарищами проходил подготовку перед отправкой в тыл врага.

Именно посторонние звуки из леса выдали Максиму самые страшные для него опасения. Во время одной из остановок на пути к полуземлянке, где он должен был в полдень сменить рядового Фишера, до него донеслась еле различимая немецкая речь. Услышав ее, он сосредоточился и сгруппировался в готовности отрыть огонь из карабина, если того потребует обстановка. Максим прислушался. Разговаривали двое. Его личные познания в языке врага дали понять, что речь шла на вполне бытовые темы. Это немного упокоило его. Оставив ящик с взрывчаткой там, он осторожно двинулся навстречу голосам. Через несколько минут увидел двух немецких солдат, расположившихся в небольшой низине, за кустарником, что хорошо закрывало их как раз с той стороны, где располагалось замаскированное в траншее хранилище из нескольких ящиков со взрывчаткой, принесенных туда самим Максимом и рядовым Фишером.

Неужели они ее нашли? Разведчик начал вглядываться в лесные заросли. Он подошел к сидевшим за кустарником гитлеровцам с тыла. Солдаты не видели его и даже не догадывались о его присутствии у себя за спиной. Это было очевидным по характеру их разговора между собой. Но они здесь наверняка находятся неспроста. Да еще и расположились так, будто сидят в засаде или караулят появление кого-то постороннего. И фронт их работы, направление взглядов и стволов оружия указывали в сторону замаскированного в лесных зарослях хранилища взрывчатки.

Значит, обнаружили! А где же Фишер? Расстояние, до которого максимально близко, до полуземлянки разведчиков, доходил патруль немцев, однажды составило менее двухсот метров. Дальше им помешал следовать густой кустарник. Но солдаты упорно хотели пройти дальше. Но могли его обойти стороной. Еще метров пятьсот, и маленькое хранилище с ящиками предстало бы перед ними. Маскировка сверху хоть и качественная, но не для опытного взгляда. Воин с большим стажем фронтовой работы и навыками следопыта-разведчика вполне мог бы заподозрить что-то при осмотре местности.

Максим решил пройти в сторону и осмотреть лес по кругу от того места, где находилась взрывчатка. Если ее нашли немцы и решили выявить владельца, то одного поста из двух солдат для этого явно мало. Засад должно быть несколько. И догадка его оказалась верной. Миновав пару сотен метров, он обнаружил еще двух гитлеровцев, лежавших на траве под высокой сосной, закрывавшей их от палящего июньского солнца. Стволы их карабинов тоже смотрели в сторону тайника с взрывчаткой.

Неужели план командования сорвался? Максим начал нервничать. Ему что-то нужно будет доложить обер-лейтенанту Шеферу, как-то оправдаться перед ним. Но никакое оправдание не вернет на место тяжелые ящики, с таким трудом доставленные по воздуху в тыл врага, а потом на пределе физических возможностей перенесенные им самим и рядовым Фишером к месту их скрытого от посторонних глаз хранения.

– Лопух! Разгильдяй! Мальчишка! – шепотом отругал себя Максим.

Решив не терять попусту время, он двинулся дальше и уже вскоре вышел еще на одну группу гитлеровцев. Эти залегли уже с пулеметом. Расстояние до замаскированного схрона на глаз не превышало пятьдесят – шестьдесят метров. Направление для стрельбы тоже указывало на взрывчатку. Солдат было в засаде уже трое.

Значит, ошибки быть не может! Немцы во время патрулирования наткнулись на траншею с ящиками, обнаружили маскировку на них и сняли ее. А потом решили выставить своих солдат по кругу, чтобы выявить и захватить владельцев схрона. Местность, по словам обер-лейтенанта Шефера, в округе не партизанская. Вооруженных отрядов, ведущих борьбу с врагом, здесь почти нет. Или они слишком немногочисленны, а потому не очень деятельны, чтобы обозначить себя. Да и поблизости, в соседних районах, таковых не очень много. Но повод для опасения у врага уже есть.

Но как же Фишер? Максим задумался. А если немецкий патруль вышел не на схрон, а на полуземлянку, где тот вел наблюдение, и захватил его в плен? Например, спящим. Хоть разведчик и прошел довольно серьезную подготовку в тыловой разведшколе и боевой опыт имел немалый, но он мог вполне расслабиться и просто-напросто заснуть от усталости и монотонного наблюдения за врагом. Максим и сам не раз дремал, уловив периоды отсутствия чего-либо интересного из происходящего в стане фашистов.

Бесшумно двигаясь за спинами

Пятясь, Максим наткнулся в лесу среди деревьев на узенькую, свежую тропу по примятой сапогами траве, что вела к месту немецкой засады. Очевидность ее происхождения была неоспорима. Следы оставили именно солдаты врага. Но если это смогли сделать они, шагая осторожно и бесшумно, чтобы не вспугнуть свою цель, то и он, перемещаясь с тяжелым ящиком на спине по лесу, мог также приметно наследить. Тем более что следовал одним и тем же маршрутом и всегда придерживался именно личных отметин от своих ног. И как он ни старался, следуя законам маскировки, скрывать следы от посторонних, всегда сам находил их без каких-либо проблем. Но если он это легко делал, то любой следопыт мог тоже это легко сделать. Значит, еще как минимум одна засада могла быть устроена гитлеровцами на той самой тропе, по которой они с Фишером двигались к месту своего дежурства у них под носом и несли по очереди на себе ящики со взрывчаткой.

Максим решил не рисковать в одиночку. Наиболее разумным сейчас для себя шагом он посчитал возвращение назад, на базу разведчиков и доклад о случившемся обер-лейтенанту Шеферу. Недолго думая над этим, он двинулся к своей тропе, но решил следовать не по ней самой, а немного в стороне, для исключения контакта с врагом. Если бы подобное сейчас произошло, то из-за обнаружения немцами схрона со взрывчаткой могли потом неизбежно случиться и куда более тяжкие последствия со всеми разведчиками его подразделения и срыв выполнения поставленных им боевых задач.

Осторожной поступью следуя к цели, Максим то и дело смотрел по сторонам, вслушивался во все доносившиеся до него звуки и следил за каждым своим движением, чтобы ненароком не выдать свое присутствие в лесу врагу. Через некоторое время он уже почти подобрался к оставленному в укромном месте ящику, что нес на себе час назад. По самым скверным его предположениям, немцы как раз в это время нашли его, вытащили из укрытия и осматривали все вокруг, чтобы вычислить следы разведчика.

Максим сжал от досады кулаки, стиснул от отчаяния зубы. Что он теперь скажет обер-лейтенанту Шеферу, когда вернется на базу. По его собственной вине или по вине его товарища – рядового Фишера, сорвался план уничтожения железнодорожного моста на оккупированной врагом территории. На фронте за подобное могли и расстрелять.

Разведчика терзали муки совести. В груди его пылал жар, а по мокрой от пота спине бежал холодок. Нужно было что-то делать, что-то предпринять. Ситуацию уже не спасти. С огромным трудом доставленная в тыл врага, перенесенная на себе сначала на базу, а потом к схрону взрывчатка досталась врагу. Ситуация обострялась с каждой минутой. Судьба Фишера оставалась неизвестной. А вдруг он на самом деле сейчас в плену у фашистов и дает им показания, подвергаясь жестоким пыткам?!

Максим задумался, наблюдая за действиями нескольких гитлеровцев, что бороздили глазами местность вокруг оставленного им ящика с взрывчаткой. Неожиданно у него созрел план. Он сделал ставку на то, чтобы спасти всех остальных разведчиков подразделения. Не дать врагу выйти на его следы, ведущие к базе в лесу. Для реализации задуманного Максим решил увести немцев за собой в другую сторону, подальше от своих следов, отвлечь их внимание на себя. Но на нем немецкая форма. Она выдаст его и направит ход мыслей врага на то, что и остальные действующие у них в тылу диверсанты также переодеты. А этого нельзя допустить.

Сгруппировавшись за небольшим лесным укрытием, Максим стянул с себя ремни с подсумками, пилотку, китель и остался только в нательной рубахе. Снятую одежду он аккуратно свернул в рулон и стянул в тугой связке, чтобы не растерять все при передвижении. Убедившись, что готов к вступлению в визуальный контакт в врагом, он выпрыгнул на открытое место, специально при этом задев ногой сухую ветку, которая треском обозначила врагам его присутствие поблизости.

Немцы заметили его. Бросив все свои дела, перекрикиваясь и обмениваясь репликами, они ринулись за ним. Через несколько секунд прозвучал выстрел, за ним второй. Максим определил по звуку, что стреляли из пистолета. Одна из пуль ударила в ствол дерева в нескольких метрах от него, сбив ветку. Петляя на бегу по лесу, перепрыгивая через поваленные сухие стволы старых деревьев, кочки, пеньки и низкий кустарник, он помчался как можно дальше от оставленной им ранее тропы. Периодически он оглядывался назад на бегущих за ним немцев. Их было трое. Четвертый, по-видимому, либо остался у ящика со взрывчаткой, либо направился за подмогой.

Снова прозвучал выстрел, за ним второй, наконец, третий. Максим понял, что огонь ведется не по нему самому, а поверх его головы, чтобы запугать его и принудить прекратить убегать и сдаться на милость врага. Но об этом он даже не думал. Пользуясь своей молодостью, выносливостью, он мчался по лесу, то ускоряясь, то снижая темп, чтобы дать тем самым гитлеровцам немного приблизиться к нему. А они, как ни старались, не могли держать его скорость. В результате погоня для них стала настоящей мукой, а для разведчика едва ли не забавой и издевкой над врагом.

Наконец он вышел к берегу реки. Той самой, что, петляя, дальше уходила как раз к железнодорожному мосту. Дальнейший его путь проходил вдоль ее русла. Немцы благодаря стараниям Максима держались от него на почти одном и том же расстоянии. Но предел их выносливости и упорства подходил к концу. Видимо, понимая, что взять живым и невредимым разведчика у них никак не получится, они остановились и открыли по нему интенсивный и теперь уже прицельный огонь, стреляя из двух карабинов и пистолета.

Максим залег за крупной кочкой. Одна из пуль просвистела над его головой, другая ударила в землю в стороне от него. Третья и четвертая угодили в широкие ветки кустов, сломав одну из них. Он прижался к земле и приготовил к бою оружие. При этом, быстро оценив

Максим осторожно выглянул из-за кочки, за которой прятался от пуль врага. Тем временем еще две из них просвистели над его головой. Стреляли двое. Он увидел их головы и плечи, оружие в руках. Третьего не было. Это сразу навело его на мысль об организации противниками охвата местности. Они собирались его окружить и, скорее всего, попытаться захватить в плен. Иначе не стреляли бы над головой и не преследовали так долго.

Максим начал осторожно пятиться так, чтобы как можно меньше показываться врагу на глаза. Миновав ползком с десяток метров, он юркнул в сторону и оказался в гуще кустарника, растущего на возвышенности вдоль берега, протекающей в стороне внизу реки. Перекатившись с бока на бок пару раз, он отполз влево и замер, находясь за укрытием в виде толстого ствола высокого и раскидистого дуба. Укрытие показалось ему более чем надежным. К тому же враги, стрелявшие по нему до сих пор, явно не догадывались об изменении позиции разведчика. Их пули все еще ложились где-то возле кочки или пролетали над ней. Максим понял это и сосредоточился на ожидании того гитлеровца, что вот-вот должен был выйти на него откуда-то сбоку или сзади. Через пару минут тот действительно появился. Шел он осторожно, пригнувшись и постоянно вытягивая вперед шею с целью скорейшего обнаружения притаившегося где-то Максима. Тот, наскоро прицелившись из карабина, выстрелил в немца, первым же выстрелом уложив того наповал.

– Вот так! – тихо прошептал самому себе разведчик, удовлетворенный результатом своей работы.

Двое из тех, кто в это время еще вел огонь по нему со стороны, в надежде на скорый выход из леса своего товарища замерли, пытаясь разобраться в обстановке. Было заметно, что они ни о чем еще не догадались и не поняли, что понесли потери в своих рядах. Максим в это время резко поднялся и, быстро прицелившись в одного из них, нажал на спусковой крючок карабина. Тот, на кого он навел оружие, лишь в последний момент успел заметить действия разведчика. Но из всего, что он смог предпринять в ответ, лишь уклониться чуть в сторону от пули, которая все же поразила его, но почти по касательной, задев плечо. Немец вскрикнул и упал на землю. Второй, видя страдания истекающего кровью товарища, тут же присел на одно колено и, что-то приговаривая себе под нос, начал судорожно бороздить взглядом край леса и берега реки, чтобы предопределить действия разведчика и обнаружить его до того, как тот снова начнет стрелять.

Максим быстро и скрытно переместился в сторону. Он добрался до тела убитого им гитлеровца, забрал у того пистолет, патроны и документы и потом устремился в обход противника, приняв на вооружение ту же тактику, которую хотели применить против него самого. Уже через минуту, прислонившись к стволу одного из деревьев, он снова вскинул карабин и, прицелившись, выстрелил в немецкого солдата. Пуля поразила того. Теперь преследовать и стрелять в Максима было некому.

Через час с лишним пути по лесу он, уставший, добрался до лагеря разведчиков. К его радости, рядовой Фишер, целый и невредимый, уже был там и сидел, опустив голову, с унылым видом в землянке командира. Вид его сказал Максиму о том, что и ему пришлось пережить немало плохого, чтобы оказаться тут.

– Так! – произнес Шефер, пытаясь подавить в себе негативные эмоции от услышанного рассказа только что вернувшегося разведчика. – Значит, вы с Фишером начисто прошляпили взрывчатку, выдали противнику свой НП, сорвали план командования на скорое уничтожение нашими силами железнодорожного моста и поставили под угрозу проведение всех боевых операций частями Красной армии на огромном участке фронта. За это вас, раздолбаев, и расстрелять не жалко!

Под стать Фишеру Максим опустил голову. Более скверно в жизни он себя еще никогда не чувствовал. Боль от потери ценного и очень важного груза, доставленного в отряд по воздуху, отчаянно терзала его. Ему было не по себе. Он не мог сейчас поднять глаза на командира, не мог смотреть в лица товарищам.

– Еще и десяти дней не прошло, как мы тут находимся, – продолжил говорить Шефер. – Еще ничего толком сделать не успели. Только разведкой и наблюдением занимаемся. Как два моих бездельника смогли выдать врагу свое местоположение, не сумели грамотно спрятать взрывчатку, провалили весь план операции по уничтожению важной транспортной артерии. Одно радует: смогли скрытно уйти из-под носа фрицев и не сдали расположение всего лагеря. Хоть чему-то вас нормально научили в разведшколе.

В помещении землянки установилась тишина, прерываемая только усталым сопением бойцов и злобным скрипом зубов их командира.

– Ладно, – наконец произнес тот и повернулся в сторону Максима: – Переодевайся в свою красноармейскую форму. А ты, – посмотрел он на Фишера, – натягивай на себя гражданскую одежду. Будете изображать пленных партизан. Возьмите с собой на всякий случай пистолеты и ножи. Но смотрите под одеждой их хорошенько спрячьте, чтоб не оттопыривались под рубахой. Не хватало мне еще одной оплошности от вас на ровном месте. Через пятнадцать минут чтоб были готовы.

Он вышел из землянки и начал раздавать указания тем разведчикам, что были сейчас в лесном лагере. Через небольшой промежуток времени в едином строю стояли изображавшие партизан Максим и его товарищ и экипированные в снаряжение солдат-следопытов, в трофейный камуфляж, хорошо вооруженные шестеро бойцов группы под командованием Шефера. На голове каждого их них была каска в пятнистом чехле со вставленными в прорези ветками. В руках автоматы, в подсумках запасные магазины с патронами, за поясами гранаты на длинных ручках. У одного ручной пулемет на плече и снаряженные ленты к нему, намотанные вокруг тела.

– Ну что ж, – произнес обер-лейтенант, придирчиво осматривая каждого из своих подчиненных. – Кажется, похожи на матерых фрицев. Почти не отличить.

Он отошел на пару шагов назад и, еще раз окинув взглядом разведчиков, начал говорить:

– Примерно через час следования по лесу выходим на железнодорожные пути. Еще через двадцать – тридцать минут дороги – на охраняемый мост. Я – впереди. За мной идут фельдфебель Мюллер и рядовой Васнер. Потом со связанными за спиной руками и с крайне подавленным и испуганным видом Шрайбер и Фишер.

Разведчики в строю молчали, показывая командиру свое понимание поставленной им задачи.

– Вперед, – скомандовал Шефер.

Максим посмотрел на себя и на Фишера. Он сам в своей старой красноармейской форме, но без ремня, в распущенной гимнастерке, под которой спрятан за поясом штанов взятый им сегодня в бою трофейный «Вальтер». В кармане запасная обойма к нему. Сзади, у поясницы острый нож в ножнах. Его товарищ похож на обыкновенного крестьянина. Широкие штаны с заплатой на колене и парой дырок. Грязная, в сальных пятнах рубаха навыпуск, кепка на голове. У живота за поясом «Люгер», за голенищем сапога остро отточенный нож.

За пару километров до моста через реку Шмидт и Кох связали им веревкой за спиной руки на запястьях, сделав узлы слабыми и легко распускаемыми самими же разведчиками. Обер-лейтенант Шефер еще раз осмотрел всех и, не найдя повода придраться к внешнему виду подчиненных, скомандовал: «Шагом марш».

Передовое охранение гитлеровцев перед мостом, не зная, что сказать встреченной ими группе соотечественников во главе с высоким человеком в камуфлированной куртке и в офицерской фуражке, явно старшим, полностью растерялось. Старший охраны лишь махнул куда-то вдаль рукой, как бы давая сигнал жестом кому-то возле самого моста. Шефер с разведчиками не спеша прошли мимо. Как и было заранее обозначено, никто из них не придал особого значения солдатам из передового охранения, из-за чего напряжение у тех сразу же спало. Офицер и шестеро до зубов вооруженных людей с ним явно сошли за своих. А пленные со связанными за спиной руками точно выглядели, как их боевая добыча.

Приближаясь к самому мосту, Максим, словно пытаясь убедиться в правильности своих выводов о построении обороны противника, что длительное время наблюдал в бинокль с различных скрытых позиций, краем глаза осматривал ее с близкого расстояния. Справа и слева, на некоторой удаленности от полотна железной дороги были оборудованы капониры с автоматическими зенитными орудиями. Вокруг них множество ходов сообщения и плотная маскировка повсюду, включавшая в себя сети защитного цвета и огромные ветви деревьев. Под насыпью и ближе к берегу реки – пулеметные гнезда. В стороне от них, куда вели петляющие траншеи, – стрелковые ячейки. Дежурные смены солдат охраны и зенитных расчетов на своих местах.

– Что тут у вас? – остановился Шефер возле вышедшего к нему навстречу вражеского офицера, спросив его на немецком языке.

При этом, как заметил Максим, перед тем как начать говорить, он прижал руку к горлу, а его слова послышались со стороны такими, будто их произносил человек с сильной простудой или со слабым слухом. Хрип и сдавленность в голосе отчетливо слышали разведчики. Их командир как будто напомнил им о молчании во время следования через порядки гитлеровцев на железнодорожном мосту.

Подобное Максиму уже приходилось слышать на фронте. Во время одного из первых боев, в которых ему довелось участвовать, таким голосом разговаривал капитан-артиллерист, получивший днем ранее контузию и почти оглохший во время интенсивного и тяжелого сражения с немецкими танками и мотопехотой.

– Ай да Шефер! – про себя похвалил Максим своего командира за сообразительность.

Несовершенство произношения он ловко компенсировал изображением заработанных на войне физических недостатков, что были так присущи прошедшим множество боев фронтовикам по обе стороны конфликта.

– Все было спокойно до вчерашнего дня, – ответил ему немецкий офицер в звании обер-лейтенанта. – Но, похоже, объявились в наших краях партизаны. Незадолго до вашего появления недалеко отсюда произошел бой с ними.

– О да, – кивнул в ответ Шефер, продолжая прижимать руку к горлу. – Мы пару часов назад двоих взяли.

Он кивнул назад, указывая на Максима и Фишера, стоявших на железнодорожном полотне и в окружении своих товарищей, изображавших немецких солдат из какой-то команды, специализирующейся на сложной и не очень обычной боевой работе в лесах.

– Мы тоже одного сегодня утром схватили, – улыбнувшись, ответил немецкий офицер. – Провода связи нам порезал. До сих пор не восстановили. А вчера его видели в лесу на другом берегу. Выслал туда группу солдат, и они нашли партизанский схрон с взрывчаткой. Несколько ящиков. Похоже, они наш мост взорвать хотели. Но теперь у них это не получится.

Немец расплылся в широкой и довольной улыбке.

Познания в языке врага у Максима не были значительными. Но даже того объема, которым он владел, ему было достаточно, чтобы разобрать суть слов командира охраны моста через реку. Он понял, как и почему лесной схрон со взрывчаткой был обнаружен гитлеровцами. Его вины, оказывается, тут не было. Напрасно обер-лейтенант ругался на них с Фишером и обвинял их в утрате ценного груза и срыве задания командования. Очевидным было постороннее вмешательство и стечение обстоятельств. Никто не думал, что в этом же районе объявится боец какого-то партизанского отряда, который еще не был обнаружен разведчиками Шефера, хотя они этим вопросом плотно занимались.

– И куда вы дели найденную взрывчатку? – спросил у гитлеровца Шефер.

– Себе оставим, пригодится, – засмеялся немецкий офицер и кивнул в ту сторону, где несколько его солдат копали в это время землю и распиливали бревна, видимо, строя новое укрытие, а рядом с ними, за деревьями были аккуратно сложены те самые ящики, что прятали в схроне Максим и его товарищ.

– Это правильно! – одобрил Шефер затею немца и добавил: – Незачем отдавать их кому-то. Самому может понадобиться.

– Куда вы идете? – спросил офицер.

– Доставим этих двоих командованию для допроса и будем ждать дальнейших распоряжений, – ответил Шефер, кивнув в сторону Максима и Фишера, и тут же добавил: – Можем и вашего пленника прихватить. Или он вам очень нужен?

– Нет, нет. Забирайте его с собой, – затараторил тот. – Мне не до него. А вы сами разберетесь, что с ним делать.

Он что-то крикнул одному из солдат, и через несколько минут к разведчикам привели плохо одетого парня очень маленького роста, вид которого говорил о том, что его изрядно побили

Попрощавшись с немецким офицером, Шефер дал своим подчиненным команду продолжать путь. Разведчики зашагали вперед по тому же маршруту, что был запланирован у них до этого. Немецкие солдаты из подразделения охраны железнодорожного моста и артиллеристы-зенитчики провожали их взглядами с подчеркнутым уважением, как обычно смотрят молодые и необстрелянные еще новобранцы или тыловики на матерых воинов и опытных солдат. Уходившие от них разведчики по-прежнему молчали. Сейчас их всех смущало присутствие рядом никому не известного партизана и близость охраны моста.

– Эй! Как звать тебя? – шепотом обратился к парню Максим, продолжая изображать пленного и получив от Шефера жестом сигнал расположить к себе «новенького».

– Илья, – тихо ответил тот, наклонив голову и продолжая, хромая, идти по шпалам.

– Сам откуда? – снова шепотом спросил его разведчик.

– Тут неподалеку моя деревня, – последовал ответ.

– Так ты местный, – не унимался Максим, вплотную приблизившись к парню.

– Ага, – кивнул тот.

– А взрывчатку где взял? – последовал новый вопрос разведчика.

– Не моя она, – протянул партизан и всхлипнул, видимо от боли, вызванной избиением гитлеровцами. – Случайно увидел в лесу, как один немец на себе ящик несет, и пошел за ним.

– Так ты мост хотел взорвать? – давил на него Максим.

– Да какой мост? Не моя это взрывчатка, говорю! – простонал парень в ответ. – Случайно увидел издалека в лесу, как ее на себе немец пер. Я и пошел за ним. А тот ее куда-то прятал и сверху ветками прикрывал.

Вскоре впереди показался дым идущего прямо на них паровоза. Шефер на немецком языке дал команду сойти с путей и дальше двигаться вдоль них по кромке растущего рядом леса. Когда вся процессия спустилась вниз, он жестом приказал остановиться и подошел к парнишке-партизану.

– Как тебя зовут? – спросил он его, специально коверкая русские слова и по-прежнему прижимая пальцы к горлу, будто ему после ранения трудно говорить.

– Илья, – зашатался парень перед ним из-за хромоты, вызванной болью в ноге.

– Ты партизан? Из какого ты отряда? Кто ваш командир? Где ваша база? – последовали новые вопросы Шефера.

Илья промолчал в ответ и тихо заплакал, опустив голову.

– Я вижу, ты сильный! Ты молодец! – продолжил командир разведчиков, глядя на юношу с высоты своего роста. – Расскажи мне про свой отряд. Назови имя командира. Место, где вы живете в лесу, и я тебя отпущу. Слово офицера.

Парень продолжал молчать. Он совсем низко склонил голову и заплакал еще сильнее, но очень тихо, будто сам смущался своей слабости перед врагом.

– Ты мне все говоришь, и я тебя отпускаю, – начал давить на него Шефер. – Если молчишь, то я тебя расстреливаю.

Парень замотал головой. На уговоры немецкого офицера он не поддавался. Держался мужественно, но не мог сдержать слез, а потому иногда всхлипывал, тряся плечами в такт плачу. С кончика его носа на землю упала капля слезы. Он был готов к смерти.

Пользуясь тем, что плененный солдатами из охраны моста партизан не видит его, Максим жестами изобразил Шеферу свой план, намекая на импровизацию побега вместе с Ильей и Фишером. Таким образом он хотел расположить к себе юношу и разговорить его, тем самым узнав все о существовании где-то поблизости партизанского отряда, каким бы он ни был. Обер-лейтенант кивнул в знак согласия. Все разведчики увидели его ответные жесты и приготовились к осуществлению задуманного Максимом. Такая хитрость давала им возможность не выдать Илье своей истинной сущности, оставаясь еще на время немецким подразделением, и тем самым решить одну из задач, поставленных командованием.

Идущий в это время по железной дороге поезд приближался к ним. Как только он поравнялся с тем местом, где стояли разведчики и Илья, Максим толкнул в грудь Шефера, потом изобразил сильный удар в живот фельдфебелю Мюллеру, пихнул в бок рядового Коха, отчего те сразу же завалились на землю. Примерно то же самое проделал с остальными разведчиками Фишер. Солдаты возле него с шумом стали валиться на траву и в кусты, роняя при этом оружие.

– Бежим! – крикнул Максим Илье и схватил его за ворот рубахи, чтобы поскорее сдвинуть того с места и придать ему хоть какое-то ускорение на старте.

Чтобы изобразить избавление от немецкого плена как можно реалистичнее, он выхватил из-за пояса пистолет и трижды выстрелил из него в воздух. То же самое проделал Фишер.

– Быстрее! – торопил Максим Илью, поддавшегося на розыгрыш разведчиков, но так и не развившего нормальной для бега скорости из-за боли в ноге.

Чтобы соответствовать быстро родившейся легенде, разведчик крепко схватил парня руками за талию и рывком положил его себе на плечо, а потом сразу двинулся дальше, углубляясь в лес, чтобы отойти как можно дальше от железной дороги и своих товарищей, оставшихся там после умело и ловко разыгранного действия с мнимым побегом.

– Ну, оторвались, кажется, – повалился он на землю, сбрасывая с себя на ходу Илью, который, несмотря на малый рост и худобу, после долгого и напряженного бега казался Максиму неимоверно тяжелым.

– Вроде не видно, что за нами гонятся, – выглянул из-за кустов Фишер.

– Ну Илья, ну молодец, – придерживаясь легенды, пытаясь одновременно отдышаться и прийти в себя после бега, начал говорить Максим. – Если бы не ты, быть нам сейчас под пытками у фрицев.

– А вы сами кто такие будете? – внимательно посмотрел на разведчиков юный партизан, подняв голову от земли, глаза которого выдавали искреннее восхищение их дерзкими и мужественными действиями.

– Да почитай такие же, как и ты, – прозвучал ответ.

– Что-то не похожи вы на партизан, – произнес Илья и добавил, расплываясь в улыбке, выдававшей его отношение к своим спасителям, что подвинуло его на откровение в рассуждениях: – Стрижки короткие, брились дня три назад, одежда на вас чистая, сами откормленные. Наши худые, обросшие, неделями без бани и бритья, рубахи в дырах и разводах соли. А говорите, что сами партизаны.

Максим и Фишер переглянулись. Несмотря на юный возраст, Илья удивил их своей наблюдательностью и сообразительностью. Это стало настоящим уроком разведчикам. Такого по отношению к себе они никак не ожидали. Радовала только реализация быстро созревшего плана с импровизированным побегом от своих товарищей, облаченных в личину врага.

– А мы и не партизаны, – неожиданно для Фишера заговорил Максим. – Вернее, нас забросили в тыл врага для выявления таковых и установления с ними

Глаза парня загорелись. «Клюнул», – подумал Максим, заметив это. Ловкая задумка удалась. Илья попался на крючок разведчиков. Мало того – Шеферу удалось освободить того из настоящего плена и увести с собой, втеревшись в доверие немецкому офицеру, руководившему охраной железнодорожного моста.

Илья выглядел скверно. Из раны на губе все время сочилась кровь. Хромота никак не проходила, отчего его пришлось нести на себе. Лицо опухло от побоев гитлеровцев. Максим посмотрел на него и достал из кармана перевязочный пакет, чтобы обработать раны.

– Как же ты схрон с взрывчаткой умудрился немцам сдать? Она бы нам сейчас ой как пригодилась, – неожиданно для Максима начал спрашивать Илью Фишер, пока его товарищ перевязывал распухшее и кровоточащее колено Ильи.

– Говорю же вам, не моя взрывчатка, – кривя лицо от боли, отвечал тот. – Случайно в лесу увидел, как какой-то немец на себе ящик прет. Пошел тихонько за ним и увидел, как тот ее прячет в лесу. Он меня не увидел. Я с детства так любил по чаще ходить и ото всех прятаться. Мне даже говорили, что быть мне в будущем лесником. Вот и все.

– А как же ты попался в руки фрицам при своих-то способностях растворяться среди зарослей? – последовал вопрос теперь уже от Максима.

– Мне пятнадцать всего, – ответил Илья. – В отряде сказали, что я слишком молод, но примут меня, если я что-нибудь устрою против немцев. А потом дали задание найти у них провод для связи, срезать его ножом и стащить, чтоб на не меньше чем на версту по длине было. Вот я и занялся этим делом. Нашел такой, подобрался к нему, срезал, как велено мне, и давай на локоть наматывать да считать по виткам, чтобы с версту получилось. Да только это много очень. Мне самому не утащить было. Я заготовил сколько мог, спрятал и пошел, чтобы еще начать заготавливать. Устал, измучился. И немцев-то не заметил. Они меня и схватили.

– Били сильно? – спросил его Фишер.

– Сильно, – всхлипнул парень и добавил: – А потом вы появились. Я уж подумал, что на расстрел меня повели. Такой был тот высокий офицер страшный, что хрипел, когда говорил и пальцы к горлу все время прижимал.

Разведчики невольно переглянулись и обменялись улыбками, вспомнив недавнюю игру с немцами их командира.

– Ладно, – прервал парня Максим. – Ты нам лучше скажи, куда нам теперь идти. Где искать тех самых партизан, с кем мы будем должны установить контакт?

– А я и не знаю, – поразил их своим ответом Илья.

– Как не знаешь? – возмутился Фишер. – А как же ты задание на срез проводов связи получил? От кого?

– В лесу, верст в пяти отсюда, на лесном хуторе тетка моего покойного батьки живет с дочерью. Так вот они к ней иногда на постой встают. Переночуют, день-другой побудут и уходят. Там я с ними и разговаривал, в отряд просился, чтоб взяли, – ответил Илья.

– Так веди нас туда. Чего время зря терять? – произнес сразу Фишер.

– И тогда в отряд тебя точно примут! Мы посодействуем, – добавил к сказанному Максим.

Согласившись с ними, юноша поднялся и, продолжая хромать, двинулся в путь. Разведчики пошли за ним, надеясь уже скоро выявить место периодического пребывания партизан, чтобы сообщить об этом своему командиру. Это в дальнейшем могло бы решить многие из возникших у них проблем. Прочная связь с выявленным отрядом должна была способствовать успешному выполнению боевых задач группы обер-лейтенанта Шефера. Следуя за юношей, Максим с напарником несколько раз переглянулись между собой, взглядами подтверждая друг другу, что своевременно выбрали верное решение на побег. Этим они и секретность своего отряда сохранили и за утраченную взрывчатку оправдались. По крайней мере, они так подумали.

– Тебя как звать? А то между собой все по-немецки зовемся. Вроде и привыкли, а слух все еще режет, – тихо обратился Фишер к товарищу, когда они немного приотстали от идущего впереди юноши. – При пареньке и партизанах мы же не будем так друг друга называть.

– А так и зовут – Максимом, – ответил тот. – Как и в разведшколе нарекли на немецкий лад – Максом или Максимилианом, что по документам, так и есть на самом деле.

– А я – Прохор, – улыбнулся Фишер.

Из-за усвоенных ими уроков от наставников во время подготовки в тылу не сообщать о себе ничего лишнего, никто из них не назвал своей фамилии. Но Максим расплылся в широкой улыбке, услышав настоящее имя Фишера – Прохор, так как сам носил фамилию Прохоров. К тому же вспомнил, что в разведшколе его товарища нарекли Мартином, но почему-то по имени его так никто и не называл.

– Судьба! – шепотом произнес Максим себе под нос.

– Ну вот. Почти пришли, – сказал разведчикам юноша, когда они уже больше часа следовали по лесу, обходя овраги, буреломы, завалы из старых сухих и гнилых деревьев.

В просвет между зарослями показались деревянные избы лесного хутора, состоящего из двух или трех жилых домов и нескольких хозяйственных построек, о котором ранее сообщил разведчикам Илья.

– Сейчас дорогу за леском перейдем, и мы на месте, – добавил он к уже сказанному. – Третья хата справа. А рядом еще две. В одной старик живет – Михалыч. Вредный такой. Все ворчит и ругается. А следующую партизаны используют для ночлега, если их слишком много приходит на постой. Есть еще амбар, банька низенькая и три сарая с навесом для дров. Вот и весь хутор.

– Ага, – ответил Максим, вглядываясь в просвет между деревьями.

Он опустил глаза ниже и заметил ту самую дорогу, о которой сейчас упомянул юноша. Она выглядела как типичная лесная широкая тропа, какой пользуются и пешие ходоки, и по которой ездят конные крестьянские повозки. На ней виднелись подсохшая за последние жаркие летние дни пыль, вытоптанная трава, слой мелкого песка под ней. Но те отпечатки, что заметил на дороге разведчик, никак не походили на следы человеческих ног, отметины копыт скота или колес повозок. Подойдя поближе и склонившись над ними, он быстро определил их как смесь отпечатков мотоциклетных и автомобильных шин, местами перекрывавших друг друга, как будто первые из них ехали во главе транспортной колонны и замыкали ее, а последние были посередине. Остановившийся рядом Прохор-Фишер тоже обратил на это внимание.

– Видать, немцы заезжали сюда погостить, – произнес он. – Причем совсем недавно.

– Либо кружили по округе – охотились

– Сейчас все у тетки моего батьки узнаем, – уверенно шагнул вперед Илья и направился в сторону видневшегося впереди хутора.

Разведчики замерли у дороги, не решаясь так необдуманно идти вперед.

– Надо кому-то остаться здесь и понаблюдать. А если что – доложить обо всем Шеферу, – посмотрел на товарища Максим.

– Ты предложил, ты и оставайся, – ответил Прохор-Фишер и шагнул вперед, вслед за Ильей.

Проводив их взглядом до тех пор, пока они не скрылись из вида, оставшийся в одиночестве разведчик переместился вдоль тропы к ее выходу из леса и остановился в паре десятков метров от его границы, спрятавшись за толстыми стволами растущих там деревьев. Обзор у него открылся довольно широкий, но, вопреки всем предосторожностям, он пока ничего ему не давал. Следы транспорта вели к хутору, но вскоре терялись в дорожной пыли, как будто были специально кем-то заметены крупной веткой. Это насторожило Максима, но было уже поздно. Его товарищ был сейчас где-то среди построек хутора вместе с Ильей и пока не показывался оттуда.

Неожиданно до Максима донесся шум разбитого стекла и падения какого-то крупного предмета на что-то твердое. Потом кто-то вскрикнул и прогремел пистолетный выстрел. В одно мгновение впереди начали происходить какие-то страшные события. Раздался шум, напоминавший треск ломающегося дерева. Кто-то опять закричал, но теперь довольно грубо, словно ругаясь или отдавая резко произносимую команду. Наконец из распахнутых, почерневших от времени и покосившихся дощатых ворот выбежал Илья. Лицо у него было испуганным. Распухшие от побоев губы исказились в гримасе ужаса. Глаза почти что вылезли из орбит. Хромота, усилившаяся от усталости за время пути к хутору, почти исчезла. Он бежал так, как будто спасался от самой смерти, следовавшей за ним по пятам.

Максим выхватил из-за пояса пистолет и передернул затвор, в готовности применить оружие по необходимости. Взглядом он следил за действиями парня, надеясь, что тот направится прямо на него в поисках укрытия. Но юноша бежал так, как будто совсем не видел перед собой пути, а просто спасался от чего-то очень страшного. Он преодолел уже не менее тридцати метров, как возле ворот мелькнул ствол карабина, который замер на мгновение, направленный в сторону удаляющейся фигуры парня. Еще мгновение, и прогремел выстрел. После него Илья рухнул на землю, взмахнув руками, и замер. Его светлая рубашка была в крови.

Максим выставил руку с пистолетом. На прицеле он держал тот самый проем из распахнутых дощатых ворот, из которых навстречу смерти выбежал несчастный юноша. Расстояние было слишком велико для меткого выстрела. Разведчик отчетливо понимал это, но оставался на месте и продолжал сжимать в вытянутой руке пистолет. В это время со стороны хутора доносился какой-то шум. В щелях между досками посеревшего от времени забора мелькали фигуры людей, по цвету и типу одежды напоминавшие немецких солдат. Один за другим некоторые из них вскоре быстрым шагом вышли за пределы селения и рассредоточились неподалеку от въездных ворот, выискивая глазами какую-либо для себя опасность. Один из них, озираясь по сторонам и держа наготове автомат, подбежал к лежащему на траве Илье, посмотрел на него сверху вниз, пнул и вернулся к воротам. На ходу он жестом показал своим товарищам, что парень мертв.

Увидев их, Максим осторожно скользнул в ближайшие заросли, откуда продолжил наблюдать за происходящим впереди. Гибель Ильи, случившаяся так неожиданно и так скоро, поразила его. Он переживал за трагическую судьбу парня, погибшего так нелепо там, где он ждал помощи и поддержки.

Но сейчас разведчика больше всего волновала судьба Прохора. Его товарищ словно растворился за забором лесного хутора и не показывался оттуда. Жив он или нет – оставалось загадкой. От этого сердце Максима в груди отчаянно колотилось. Нужно было что-то предпринять, но он не знал, что именно сейчас должен сделать.

Наконец до него донесся шум работы мотоциклетных двигателей, как будто их только запустили где-то на территории хутора. Из ворот показался еще один солдат. Он что-то спросил у тех, кто уже там стоял и нес охрану на въезде на хутор. А когда услышал ответы, махнул рукой еще кому-то, кого Максим пока не мог видеть. Еще через полминуты из ворот медленно выкатился немецкий тяжелый армейский мотоцикл с массивным боковым прицепом, увешанным канистрами, патронными ящиками и с установленным на нем ручным пулеметом. Проехав немного вперед, он остановился на какое-то время, будто ожидал чего-то или кого-то. Крепыш водитель на нем, с массивными очками на лице, смотрел в сторону ворот. Стрелок-пулеметчик в прицепе озирался по сторонам, сжимая в руке рукоятку оружия. Вскоре из пределов хутора выехал еще один почти такой же мотоцикл с прицепом и пулеметом на нем, за ним легковой «кюбельваген» с открытым верхом и один за другим еще два массивных боевых мотоцикла, обвешанных всевозможным имуществом по кругу. На каждом из них, кроме последнего, восседало по три седока в касках и с оружием в руках. В автомобиле, помимо водителя, Максим заметил как минимум одного офицера в форменной фуражке. Но больше всего его поразил предпоследний в транспортной колонне врага мотоцикл, в коляске которого находился Прохор. Он сидел склонив голову и опустив вниз, к ногам руки, как показалось Максиму, связанные веревками на запястьях.

– Вот гады! – прошипел он себе под нос, видя взятого в плен разведчика.

Утешало его сейчас только одно – Прохор жив. Его не убили, а схватили. Связали и увозят куда-то. Но он не раз слышал от преподавателей в разведшколе, что мастера пыток умеют вытянуть из своего подопечного любую информацию. Героев в пыточных казематах не бывает. А то, что говорят про невероятную стойкость кого-то, не более чем пропаганда для поднятия боевого духа. Следовательно, Максиму нужно было сейчас что-то предпринять, чтобы либо спасти Прохора из лап фашистов и освободить его, что почти нереально при существующем соотношении сил, либо уничтожить его, не дав врагам вытянуть из него информацию обо всех разведчиках их отряда, действующего у немцев в тылу. Даже на это он готов был пойти ради дела. К тому же вероятность лишения жизни своих товарищей предусматривали и преподаватели в разведшколе, подчеркивая при этом лишь особую на то необходимость.

– Эх, Прохор, Прохор, – прошептал, глядя на беспомощность своего коллеги, разведчик.

Крайне рискованный план в голове Максима созрел очень быстро и неожиданно. Ему бросилась в глаза слишком низкая скорость движения колонны врага. Четыре мотоцикла и один автомобиль еле-еле ползли по сельской дороге, что огибала хутор и уходила дальше, в глубь густого лесного массива. Наконец головной транспорт достиг почти

Это сейчас и было нужно разведчику. Максим, резко поднявшись, рванул к последнему в колонне транспорту, в несколько прыжков настиг его и, оказавшись позади всего в паре метров, трижды, чтобы наверняка попасть, выстрелил из пистолета в спину водителя. Обежав мотоцикл сзади, он приблизился к боковому прицепу и дважды поразил пулями сидящего в нем стрелка-пулеметчика. Начав терять обороты, трехколесная машина задергалась. Руль ее под массой теряющего равновесие водителя повернулся в сторону, и мотоцикл врезался в ствол растущего у дороги дерева.

Тем временем, расправившись с гитлеровцами, сидевшими на последней в колонне трехколесной боевой машине, Максим бросился к следующей, идущей перед ней. Ее экипаж, услышав позади выстрелы, резко остановился. Это разведчику и было в данный момент нужно. Он нагнал мотоциклистов еще до того, как они спрыгнули на землю и смогли подготовить к бою оружие. Первым же выстрелом он метко поразил прямо в грудь того солдата, который находился только что на заднем сиденье. Вторым и третьим попытался застрелить водителя. Но тот, второпях покидая седло, повалился спиной вперед на землю, чем спас себя от пули – стреляя в него, Максим промахнулся.

Но, к его радости, Прохор вовремя среагировал на звуки выстрелов. Заметив неожиданно возникшие изменения в поведении гитлеровцев и что его товарищ догоняет их транспортную колонну сзади, он резко дернулся в сторону, приподнялся на ногах и в одно мгновение выпрыгнул из бокового прицепа мотоцикла на дорогу. Перевернувшись несколько раз с бока на бок, прокатившись по пыльной земле, чтобы уйти от вероятного огня мотоциклистов из головных машин транспортной колонны врага, он вскочил и, пригнувшись, умчался в лес.

Патроны в пистолете Максима тем временем кончились. Чтобы не тратить время на перезарядку оружия, он схватил выпавший из рук одного из мотоциклистов автомат, выглянул из-за бокового прицепа трехколесной машины и дважды полоснул короткими очередями, сначала по «кюбельвагену», потом над ним. Краем глаза заметив, куда направился убегающий в лес Прохор, он рванул за ним, уловив момент, когда гитлеровцы еще не могли открыть по нему ответный огонь.

Быстрота действий, смелость и решительность сыграли свою положительную роль в деле. Разведчики мчались по лесу, петляя между деревьями, уходя на предельной для себя скорости от врага. За спинами они слышали одиночные выстрелы и автоматные очереди гитлеровцев, их раздраженные крики. Несколько пуль просвистели совсем рядом с бегущими Максимом и Прохором или сбили где-то поблизости от них с ветки с деревьев.

– Я теперь твой должник, Макс, – задыхаясь, произнес Фишер, как только упал на землю в тот момент, когда оба разведчика поняли, что ушли от немцев на приличное для собственной безопасности расстояние. – Не ожидал, что ты на такой отчаянный шаг пойдешь. Риск ведь какой был. А ты решился!

Максим сначала промолчал. А потом, задумавшись и нахмурившись, ответил:

– А ты бы как поступил?

Прохор насупился после его слов. Очевидность действий товарища ему была понятна. Намного проще было застрелить его самого, чем спасать и рисковать собственной жизнью еще больше. Чтобы хоть как-то оправдаться за создавшуюся ситуацию, он посмотрел на Максима и начал свой рассказ:

– Вошли с Ильей за забор хутора. Там все спокойно и никого нет. Он в дом. Я снаружи остался. Через какое-то время он позвал меня, я вошел. А тут резкий толчок в спину. Я упал, но успел сгруппироваться и перевернулся на спину. На ходу «Люгер» из-за пояса выхватил. Но глаза еще не привыкли к полумраку, поэтому выстрелил куда-то наугад.

– Я слышал, как ты стрелял, – сказал Максим.

– Но на меня навалились и скрутили, – продолжил Прохор. – Работали грамотно. «Люгер» вывернули из руки в одно мгновение. Ребята крепкие и подготовленные. По их словам я понял, что они кого-то ждали и меня приняли за нужного им «гостя». Похоже, это какая-то зондеркоманда, работающая против партизан. Только Шефер нам говорил, что в этом районе нет ни одного известного командованию в Москве отряда или группы, воюющей где-то в окрестных лесах.

– Значит, есть! – перебил товарища Максим. – Как раз одна из наших задач – найти такие и создать с ними устойчивую связь.

– Илья сказал, что на хуторе живут тетка его покойного бати, ее дочь и какой-то ворчливый старик, называемый Михалычем, – продолжил Прохор. – Но я никого там не видел. Только немцы и были. Только они как будто ждали кого-то. Технику свою в амбар и сарай загнали. Один мотоцикл за домом поставили. Следы на дороге тщательно замели. Засаду, одним словом, устроили. Причем довольно грамотно.

Прохор потер запястья, только что освобожденные от крепких веревочных узлов, и несколько раз надавил на левый висок, массируя место ушиба, полученного во время скоротечной схватки с гитлеровцами.

– Темнеет уже, – начал говорить Максим. – Иди в отряд. Расскажешь все Шеферу. А я тут останусь. За хутором понаблюдаю.

Он повертел в руке добытый несколько минут назад в стычке с гитлеровцами автомат и добавил:

– Полмагазина патронов у меня есть. Это уже хоть что-то. Только вот пистолет потерял. Не до него было.

– Ну и отлично, – ответил Прохор. – По его номеру немцы поймут, что атаковал их тот же самый человек, который убил сегодня утром своих преследователей у реки. Значит, начнут думать на одних и тех же партизан, что хотели взорвать мост. А о существовании у себя под носом переодетых в их форму разведчиков ничего и не подумают.

Максим проводил товарища к видимой окраине леса и вернулся к хутору. Солнце уже начинало садиться. Пользуясь наступающими сумерками, он подобрался поближе к одному из домов, встал возле забора и начал в широкую щель между досками наблюдать за происходящим внутри. Вопреки словам Прохора, селение оказалось обитаемым. Тот человек, который, скорее всего, был ворчливым стариком Михалычем, в это время стаскивал с запряженной лошадью телеги тело мертвого Ильи и заносил его в один из сараев. Рядом суетились две женщины: пожилая и средних лет. Обе плакали, причитали и громко ругали старика. Больше никого вокруг видно не было.

– Хозяева, пустите переночевать. Хоть на сеновале, хоть в хлеву. Места много не требую. Беспокоить не стану. До утра побуду и уйду, – спустя около получаса наблюдения вошел на территорию хутора Максим и обратился к старику и женщинам.

Для них визит незнакомого человека оказался неожиданным. Хуторяне испуганно переглянулись. После чего женщины отстранились, а старик сделал услужливым выражение лица,

– Чего же не пустить переночевать, – начал он, разглядывая Максима почти в упор и фокусируя взгляд на висевшем у того за спиной немецком автомате. – Человек с оружием на ночь просится. Как тут ему в услуге откажешь.

– Я с добрыми намерениями. Ничего вам плохого не сделаю, – ответил старику разведчик, стараясь говорить мягким тоном, демонстрируя слабость, соответствующую попавшему в тяжелые обстоятельства человеку. – Переночую у вас, и все. Мне больше ничего не нужно.

Он наклонил голову и добавил:

– Пожалуйста. Мне больше некуда идти. Помогите мне.

Глаза старика от такой неожиданности округлились. Максиму показалось, что тот не иначе как получил в виде его появления на хуторе целый подарок. Жестами, адресованными женщинам, он показал им быстро идти в дом и готовиться к приему гостя, словно не случайного путника, а близкого человека, визиту которого очень и очень рады.

– Прошу, прошу дорогого товарища партизана в наше скромное, но гостеприимное жилище, – затрепетал он. – И накормим, и спать уложим, и баньку, если надо, затопим.

– Баньку бы хорошо. Но нет возможности, – ответил Максим и направился ко входу в один из домов.

– Так вы только намекните, и я все для вас сделаю, – семенил за разведчиком старик.

– А что это у вас тут произошло? – будто теряясь от собственной неловкости, спросил его Максим. – Я слышал, вроде стреляли где-то. А вы сами лично кого-то в сарай заносили.

Задав вопрос, он заметил, даже в полумраке, что старик занервничал, подбирая ответ. Глаза его забегали по сторонам. Он начал нервно тереть пальцами подбородок. Что-то замычал, а потом произнес:

– Да. Какого-то мальчика кто-то застрелил в лесу возле нашего хутора. Завтра в лесочке я его закопаю. Зачем нам тут покойник? Время и так неспокойное. Люди всякие недобрые ходят.

– Ну ладно, – будто не придавая этому значения, произнес Максим и махнул рукой.

Он вошел в просторную, но плохо освещенную керосиновой лампой горницу с типичной деревенской обстановкой. Посередине стоял простой деревянный стол. Под низенькими окнами длинные лавки. Возле одной стены сервант, возле другой – широкий и массивный сундук с обшарпанной крышкой. За одним дверным проемом виднелась крохотная кухня, которую выдавали характерная обстановка и наличие печи, чья беленая тыльная сторона формировала собой одну из стен комнаты. За другим находилась спальня, о чем можно было судить по видимым там спинкам двух кроватей. Но главное, Максим уловил еще не выветрившийся устойчивый запах недавнего присутствия в помещении немецких солдат. Такой он бы узнал из множества ароматов. Любая землянка или блиндаж на фронте, где недавно побывали гитлеровцы, сохраняла этот ни с чем ни схожий запах.

– А мы как раз ужинать собирались, – выдавила по приказному жесту старика та женщина, что была постарше.

При этом она отворачивалась, пряча от гостя заплаканное лицо, для чего уходила в тень, создаваемую абажуром керосиновой лампы. Ее дочь, как определил Максим по словам погибшего Ильи вторую хозяйку, женщина с изъеденным оспой лицом, также по указанию старика кинулась накрывать на стол.

– Самогонка есть, огурчики солененькие, грибочки маринованные, – хлопотал возле разведчика хозяин хутора, все время пытаясь заглянуть тому за спину, где висел на ремне трофейный автомат.

– Ничего не нужно, – тихо отвечал Максим, стараясь показаться ненавязчивым и скромным. – Мне бы только до утра перекантоваться и все. А вот от ужина не откажусь. Пару картофелин и немного хлебца. Больше не надо. Мне и этого хватит.

– Ай! Да что вы так отказываетесь, дорогой вы мой человек, – усадил старик разведчика за стол и добавил, будто подчеркивал причастие гостя именно к партизанам: – Что, у вас там в тылу хорошо кормят? Ведь впроголодь живете.

Максима зацепили эти слова. Старик уже считал его партизаном. А теперь как будто подчеркнул его недавнее пребывание в тылу. Значит, наблюдательный. Не каждый смог бы по внешнему виду определить принадлежность гостя к чему-либо конкретно. А на нем как раз уже довольно грязная, с разводами соли на спине военная форма. Трехдневная, еще совсем юношеская щетина на лице. Да еще и немецкий автомат в руках. Правда, ни вещмешка за спиной, ни рации, ни даже ремней с подсумками. Будто в беде человек оказался, утратил все имущество в силу каких-то обстоятельств.

– Я товарища своего ищу, – сказал Максим и стал внимательно смотреть за реакцией старика на свои слова. – Не видали тут никого сегодня днем? Может, заходил кто к вам?

– Так кто ж его знает! – блеснули глаза хозяина хутора. – Ходят тут всякие. Время дюже неспокойное. А к нам наведываются только те, кто отлично ведает, что мы завсегда нашим дорогим партизанам рады.

Он отошел в сторону, уступая место старшей женщине, что ставила на стол перед Максимом тарелки со всевозможными вкусностями, нечасто встречавшимися в простых деревенских домах.

– Вы как поедите, – обратился, стоя у входа в комнату, старик к гостю, – так и ложитесь до утра. Вам ложе подготовят на перине. Спите вдоволь. А я пока телегу отгоню. Заодно и поспрашиваю у людей про вашего товарища. Может, и видел кто кого. Так что меня не ждите.

Он раскланялся и вышел из дому. Максим тем временем, делая вид, что расслабился и доверился хозяевам хутора, принялся за еду. При этом он наотрез отказался от алкоголя, чтобы не уснуть от его действия. Принимая пищу, он все время украдкой смотрел в окна и приглядывал за хозяйками, которые, как ему показалось, чувствовали себя неуютно в присутствии незнакомого гостя. Причем смущал их не сам факт наличия постороннего человека в доме, а еще что-то, более веское.

– Уходил бы, парень, отсюда. Да побыстрее, – тихо произнесла младшая хозяйка, очень некрасивая из-за перенесенной когда-то тяжелой болезни, когда ее заплаканная мать по какой-то надобности покинула дом. – Погибель тебя тут ждет.

Максим посмотрел на нее серьезным взглядом, будто глазами задавал ей уточняющий вопрос.

– Не куда-нибудь Ворчун поехал сейчас. А к старосте в деревню. Через него сюда приведет немцев. А те тебя схватят или убьют, – проговорила она, постоянно оглядываясь на дверь в ожидании возвращения матери. – Два часа назад они нашего родственника убили, совсем еще мальчишку. Ему еще и шестнадцати не было. Все в партизаны хотел уйти. Да его по возрасту они к себе не брали. А товарища твоего, который с ним пришел, немцы схватили и повезли куда-то. Да совсем рядом кто-то пострелял их. Двоих убили. Одного тяжело ранили. Немцы злые были. Покрутились вокруг еще какое-то время да уехали.

– А чего они тут у вас делали? Ждали, что ли, кого? – спросил ее Максим.

Женщина

– Старик этот на самом деле настоящий немец. Только этого никто не знает. Лет десять назад в наших краях объявился. Лесником до войны был. С матерью моей потом начал сожительствовать. Только не ладят они, ругаются все время. А про то, что немец, так это он, когда напился сильно, сам разболтал. Ругался тогда сильно по-ихнему. Лепетал, что офицер. А в германскую войну, еще в четырнадцатом году, в плен попал. А потом, как протрезвел, ничего не помнил. А мы сами побоялись про то ему сказать. Как немцы нас оккупировали, он им тайно прислуживать стал. Только так, чтоб партизанам для вида помогать, все у них выведывать, а потом передавать это куда-то.

За дверью послышалась возня. Женщина отстранилась от стола и ушла на кухню. Старая хозяйка в это время вошла в дом. Покрутившись в спальне, она обратилась к Максиму:

– Я вам там постелила. Можете лечь. – И снова вышла за дверь.

– Ты ляг там, – прошептала у входа в кухню молодая хозяйка, – а как все стихнет, тикай в окно – я его сейчас со щеколды сниму – и беги в лес. Поспишь на траве. А чтоб не зябко было в лесной сырости – вон тулуп со стены прихватишь.

Она кивнула в сторону висевшей на гвоздях у входа в спальню верхней одежде.

– Ворчун все равно только с рассветом назад вертается, – добавила она.

– Так что же вы с Ворчуном не порвете, если даже из-за него сегодня ваш юный родственник погиб? – спросил женщину Максим.

Она отвернулась от парня, помолчала какое-то время и ответила:

– Я при матери. Без нее не могу никак. Хворая я. Потому с ней до сих пор. Меня поэтому и замуж никто не взял. Живу тут на хуторе вдали от всех. Никому не показываюсь. Как она решит, так и будет.

– А партизанами кто командует? И где они вообще находятся? Лагерь у них есть какой? – перешел Максим к самым интересующим его вопросам.

– Не знаю я, где они постоянно находятся. Только нас они не очень сильно беспокоили, – продолжила женщина, еще раз с испугом в глазах посмотрев во все окна в доме. – Еще раньше, по весне, в том месте, где наших солдат в плену держали, восстание было. Бой сильный произошел. Многих поубивало. Что наших, что немцев. Вот с тех пор и повелись где-то по округе люди, которых Ворчун партизанами назвал.

– И к вам приходили на постой? – снова спросил ее Максим.

– Так он сам и привел, – ответила она. – А потом еще приводил. Только потом всегда где-то недалеко от нас бой происходил. Приведет одних, накормит, спать уложит, а сам на телегу и к старосте в соседнюю деревню. А тот гонца к немцам засылает. Хутор наш до сегодняшнего дня они не трогали. Впервые заявились. Ждали кого-то. Он и пришел. Его и взяли. Только родственника нашего, Илюшу, подстрелили.

По щеке женщины потекла слеза. Она смахнула ее краем платка и удалилась на кухню.

Ночью, как и просила его младшая хозяйка хутора, Максим тихо поднялся с постели, снял на ощупь со стены предложенный ему короткий тулуп, осторожно приоткрыл окно и выбрался в него на двор. Миновав хутор, ушел в лес и расположился для сна на открытом воздухе на том самом месте, где наблюдал со стороны за гитлеровцами в момент их убийства убегавшего Ильи.

Едва начало светать, он пробудился от шума лошадиных копыт. Разведчик приподнял голову и увидел возвращающегося назад из поездки старика, прозванного женщинами Ворчуном. Ехал он не один. Вместе с ним на телеге сидели еще двое мужчин в гражданской одежде, с повязками полицаев на рукавах и с оружием в руках. Когда до въезда на территорию хутора оставалось около полусотни метров, старик остановил телегу, они спрыгнули с нее и отбежали в лес, где расположились недалеко от Максима. Ворчун тем временем скрылся за воротами.

– Вот здесь будем ждать, – донесся до разведчика голос одного из мужчин.

– А кого ждать-то? – спросил его второй.

– Кто появится, старик сказал, подозрительный, того и будем ждать, – нервно ответил ему первый. – Главное, не высовываться и никак не выдавать себя. Продержимся до обеда, а там и немцы сами подъедут. Тогда нам тут уже делать будет нечего. Пускай сами со всеми разбираются. Наше дело маленькое.

Максим притаился. Полицаи находились слишком близко от него. Одно неловкое движение могло выдать его присутствие. Дождавшись, когда солнце взойдет повыше и обзор от этого станет лучше, а заодно освоятся и расслабятся в засаде полицаи, он начал осторожно отползать в глубь леса, чтобы отойти от них подальше и продолжить наблюдение за ними со стороны. Через несколько минут Максим нашел удобное место для обзора и самого хутора, и вооруженных мужчин возле него, и дороги, на которой вчера вызволил из плена своего боевого товарища. Оставалось только ждать и наблюдать за происходящим вокруг.

Когда совсем уже рассвело и заиграл яркими красками новый день, Ворчун выехал на запряженной лошадью телеге из хутора и направился прямо на то место, где залегли привезенные им полицаи. При этом он что-то вез на повозке. Подъехав к ним, он спешился, приблизился и произнес:

– Вставайте. Некого пасти сейчас. Убег еще ночью мой постоялец. Видать, почуял неладное. Надо было его мне самому спеленать, как заснет. Но больно крепкий на вид казался. Явно тренирован где-то под Москвой в разведшколе и заброшен в наши леса на парашюте для связи с партизанами.

Он сплюнул себе под ноги, огляделся по сторонам и добавил, обращаясь к полицаям:

– Пойдемте, поможете хлопчика одного схоронить.

Максим догадался, что старик хуторянин говорил сейчас о нем, упомянув некоего постояльца. Он даже улыбнулся, отметив его наблюдательность и проницательность, когда тот отметил видимые в нем навыки разведчика. А на телеге, как он понял, лежал приготовленный к захоронению погибший вчера Илья.

Полицаи, немного тихо поворчав, отправились помогать старику с его хлопотами. Максим проследовал за ними, решив в любом случае продолжать наблюдение и по возможности послушать их разговоры. Вскоре к процессии присоединились облаченные в траурные платья заплаканные женщины. Они молча встали у почти готовой на краю леса могилы и тихо причитали, одновременно с этим ругая старика за то, что тот не по канонам хоронит парня – на второй день, а не на третий. Не созывает для погребения родню, не проводит

Неожиданно до наблюдавшего за всем Максима донесся условный звуковой сигнал подражания крику птицы, к которому он привык и который отрабатывался на занятиях в разведшколе. Он оглянулся и увидел в полусотне метров от себя Прохора-Фишера, облаченного в уже ставшую привычной для них форму солдата немецкой армии.

– Значит, дошел до нашего лагеря, – шепотом сам себе радостно произнес разведчик.

По услышанному из леса сигналу он направился к товарищу. В низине его поджидали обер-лейтенант Шефер и все те, кто вчера принимал участие в шествии через тщательно охраняемый железнодорожный мост. С ними были еще два разведчика, носивших для конспирации фамилии Брандт и Вогель. Первый имел на кителе знаки различия немецкого ефрейтора и был радистом, прибывшим в разведшколу вместе с Шефером. За спиной у него как раз висел ранец с компактной переносной рацией. Второй – рослый парень, был еще одним пулеметчиком в собравшейся группе.

Максим коротко доложил командиру о том, что происходило с ним после расставания с Прохором-Фишером, и в деталях поведал об услышанном от младшей хозяйки хутора, которая посоветовала ему сбежать, чем, вероятно, спасла разведчику жизнь.

– Молодец. Все правильно сделал, – похвалил Максима Шефер и приказал: – Переодевайся в немецкую форму. Вот твой ранец. Будем изображать прибывшее для взятия тебя в плен подразделение гитлеровцев.

Он повернулся к остальным и произнес:

– Работать будем как вчера. Я говорю, вы молчите. Как войдем в хутор, тут же распределяйтесь по периметру и беритесь за охрану. Если появятся немцы, то ни в коем случае не стрелять. Действовать только по моей команде. Жестом укажу – что делать.

Он повернулся к Максиму и сказал, обращаясь одновременно к нему и ко всем остальным, доводя до всех новую легенду:

– Ты – русский на немецкой службе, я и остальные – немцы. – Затем он отыскал взглядом рядового Фишера и сказал: – Ты для них после вчерашнего партизан. Поэтому на глаза не появляйся. Занимай позицию на дороге. Подашь знак, если появятся немцы.

Выждав момент, когда один из полицаев начал ровнять лопатой верх свежего могильного холмика, под которым только что был упокоен Илья, переодетые в полевую немецкую форму и лесной камуфляж разведчики вышли из леса и быстро окружили похоронную процессию.

– Примите наши соболезнования, – громко произнес Максим, выходя вперед своей группы и демонстрируя Ворчуну, женщинам и полицаям свое обличье в немецкой военной форме.

Старик и старшая хозяйка изумились, увидев и узнав его. Младшая негромко вскрикнула, отвернулась, начала причитать и закрыла лицо руками от неожиданно навалившегося на нее страха. Полицаи привычно вытянулись при виде приближающихся к ним немецких солдат.

Четверо из разведчиков, не останавливаясь, прошли дальше и скрылись в пределах стоящего поодаль хутора. Остальные окружили траурное собрание.

– Мне надо с вами поговорить, – подошел и обратился к Ворчуну на немецком языке обер-лейтенант Шефер, уже привычно для остальных своих бойцов прижимая пальцы к горлу, чтобы компенсировать качество произношения искусственным изображением дефекта в дыхательных путях, вызванного мнимым ранением.

– Хорошо, – пугливо отозвался старик, с полным непониманием происходящего оглядывая то офицера перед собой, то его солдат, то Максима, неожиданно представшего перед ним в форме рядового немецкой армии.

Шефер жестом указал ему на дорогу к хутору, предлагая пройти всем туда. По пути он задавал ему вопросы, которых никто из присутствующих не слышал, потому как разведчики, показывая всем свою ненавязчивую настойчивость, быстро повели женщин и полицаев к въездным воротам.

– Все в порядке, – обратился Максим к младшей хозяйке, пытаясь показать ей свое доброе расположение к ней после всего случившегося. – Вы все правильно сделали. Ваши советы имели большую ценность для германской армии. Именно поэтому мы все здесь.

Уже находясь на хуторе, Шефер невидимым и понятным только разведчикам жестом приказал Максиму увести женщин и полицаев в дом и взять их под личную охрану. В это же время остальные бойцы его группы рассредоточились по периметру построек и заняли места для его вероятной обороны или для встречи незваных гостей.

– Когда должны появиться у вас партизаны? – услышал напоследок Максим вопрос своего командира старику.

Сам он вошел в дом вслед за хозяйками и полицаями и принялся задавать вопросы последним:

– Где находится ваш штаб и казармы полиции?

Переглянувшись от неожиданности между собой и абсолютно ничего не подозревая, те наперебой начали отвечать, называя наименования деревень, сел и поселков, где базировались их подразделения, находились посты охраны всевозможных объектов, склад имущества и главный местный штаб изменников Родины.

– Хорошо, – выслушал их Максим, стараясь запомнить немногочисленные названия, выданные полицаями.

Едва он сделал паузу в разговоре с ними, как в отрытое из-за теплой погоды окно донесся уже знакомый ему условный звуковой сигнал в виде крика птицы. Он означал изменение обстановки или появление кого-то не очень желанного поблизости. Услышав его, разведчик вышел на улицу и посмотрел на все еще разговаривающего со стариком Шефера. Тот тоже среагировал на звук и жестом указывал своему собеседнику, предлагая пройти в дом. Максиму же, когда Ворчун повернулся спиной и зашагал ко входу, условным взмахом руки и демонстрацией трех пальцев на руке приказал убить старика и полицаев. Тот кивнул в ответ в знак понимания, но тут же испытал сильное волнение. Несмотря на отработанные на тренировках в разведшколе действия по работе с ножом по противнику, ему лично никогда еще не приходилось участвовать в рукопашных схватках, да еще и с оружием в руках. Но не выполнить приказ командира, даже такой суровый и трудный для него, он не мог.

Максим шагнул в дверной проем вслед за Ворчуном. Резким движением он выхватил из ножен на поясе остро отточенный армейский немецкий боевой клинок. Потом быстро схватил старика сзади за горло, и с коротким замахом ударил его в спину, а потом, когда лезвие полностью вошло в тело, провернул его несколько раз. Скованный неожиданными действиями разведчика хозяин хутора дернулся в ответ, резко напрягся всем телом и сразу же начал обмякать.

Чувствуя, что Ворчун теряет силы и сознание, Максим тихо, но очень разборчиво произнес ему в самое ухо:

– Это тебе, гад, за Илюху!

Старик засопел и начал валиться на бок. В последний момент разведчик успел втолкнуть его в проем чулана, что находился при входе в дом, и тихо уложил его на пол. Затем прошел в комнату, где сидели женщины и полицаи, посмотрел на одного из них и сказал:

– Пойдем, поможешь там.

Изменник улыбнулся и, ничего не подозревая, зашагал

– Родина тебя приговорила!

Теряющего силы и жизнь изменника Максим аккуратно уложил рядом со стариком. В эту же секунду он услышал нарастающий звук приближающихся к хутору мотоциклов. Понимая, что времени у него на выполнение приказа Шефера остается все меньше, он шагнул от входа в чулан в направлении главной комнаты дома.

Едва он сделал шаг вперед, как увидел представшего прямо перед ним второго полицая. Тот, желая выслужиться перед своими немецкими хозяевами, решил поучаствовать в навязываемой помощи и пошел вслед за своим товарищем. В дверях он увидел Максима с окровавленным клинком в руке и торчащие из двери в чулан подошвы ботинок лежащего там сослуживца. Глаза полицая округлились, челюсть от неожиданности отвисла. Поняв, что тут произошло, он вскрикнул, мигом развернулся и кинулся к открытому окну. Максим бросился за ним. В три прыжка он догнал противника и набросился на него сзади, сразу ударив того ножом в спину. Но лезвие попало острием в широкий поясной ремень под углом, от чего соскользнуло в сторону и застряло в подсумке с патронами к карабину. Поняв, что в руке больше нет боевого ножа, Максим резко дернул на себя полицая, ухватив того за одежду. Тот, не успев проникнуть в открытый в теплую погоду оконный проем, поддался силе разведчика, отлетел назад и рухнул на пол. Максим навалился на него сверху и начал душить, поспешно ухватив изменника пальцами обеих рук за шею.

Уничтожить злодея ему нужно было как можно скорее. Времени на возню не было. Гитлеровцы на мотоциклах, судя по доносившемуся звуку двигателей, уже въезжали на территорию хутора. Но задушить полицая у разведчика все еще никак не получалось. Кроме того, тот сделал попытку закричать, но не смог, а лишь захрипел под давлением сильной хватки парня. Максим понял это и, оторвав от шеи того одну руку, несколько раз ударил полицая по затылку кулаком. Тот застонал от боли и попытался перевернуться на спину, чтобы ответить разведчику. Извернувшись, он скинул того с себя и начал делать попытку подняться. Максим опередил его. Он перевернулся через бок, вскочил в полный рост и, приняв боевую стойку, ударил полицая ногой в пах. Тот тихо и хрипло вскрикнул и согнулся почти пополам, низко наклонившись головой к полу.

В это время разведчик увидел свой нож на полу возле окна, где только что боролся с противником. Пока тот корчился от сильной боли, он схватил клинок и всадил его в спину полицаю прямо на глазах у изумленных от царящего вокруг ужаса женщин.

– Молчите, никуда отсюда не выходите. Тогда останетесь живы, – произнес Максим, обращаясь к ним.

Вытерев нож и руки о занавеску на окне, поправив на себе форму и амуницию, он направился к выходу. В это время обер-лейтенант Шефер встречал перед домом, во внутреннем дворе хутора немецкого офицера, сидевшего в открытом «кюбельвагене». Тот, изумляясь и удивляясь неожиданной для него встрече с соотечественником в том месте, где совсем не должен был увидеть его, хмурился и пожимал плечами. Сопровождавшие его солдаты, прибывшие на трех боевых мотоциклах с боковыми прицепами и пулеметами на них, тоже ничего, по их виду, не понимали и ждали указаний своего командира. Но видя стоящего перед ними офицера немецкой армии и выходящего из двери дома Максима в солдатской немецкой форме, которые не проявляли агрессии по отношению к ним и вели себя вполне радушно, сами в ответ ничего не предпринимали.

Это и нужно было разведчикам. Прибывшие на хутор гитлеровцы и вовсе расслабились, когда увидели, как обменялись приветствиями и начали разговаривать между собой их командир и обер-лейтенант Шефер. Максим, оставаясь возле входа в дом, стоял опустив руки, чтобы не вызывать ненужную нервозность у непрошеных гостей. Давалось ему это нелегко. Сердце все еще не вошло в обычный ритм – сказывалось напряжение после рукопашной схватки со вторым полицаем. В то же время он следил за жестами обер-лейтенанта, ожидая тем самым его команд к действиям. Время разговора между офицерами тянулось, и ничего при этом не происходило. Все это еще больше расслабило прибывших на хутор немецких солдат. Наконец Максим заметил жест рукой Шефера, дававший ему команду на устранение водителя головного мотоцикла в колонне. Незаметно кивнув в знак понимания приказа, разведчик окликнул на немецком языке вражеского солдата и подозвал его к себе:

– Помоги мне.

Тот взглянул на своего командира, но не увидел никаких возражений от него. Потом он растерянно пожал плечами, бросил взгляд на безучастного товарища, стоявшего по другую сторону от мотоцикла. Наконец, поставил у переднего колеса карабин и направился в сторону Максима. Разведчик сделал несколько шагов в глубь дома, встал вполоборота к идущему немцу, незаметно для того достал боевой клинок из ножен на поясном ремне и, когда тот приблизился к нему почти вплотную, указал на лежащие в чулане тела мертвых старика и полицая. Увидев их, немец в непонимании нахмурился, но как только он повернулся к Максиму, тот, резким движением руки снизу вверх, ударил его ножом в живот. Лезвие вошло прямо под ребра. От неожиданности немец захрипел, нагнулся вперед и стал оседать. Пока он окончательно не упал на пол и не перегородил тем самым выход во двор, разведчик втолкнул его в чулан.

В это же мгновение перед домом началась кровавая резня. По какому-то незаметному другим людям жесту-сигналу своего командира разведчики с боевыми ножами в руках выскочили из укрытий и набросились на ничего не подозревающих гитлеровцев. Сам Шефер лично расправился с вражеским офицером, одним ударом клинка отправив того на тот свет. Остальные разведчики в считаные секунды безжалостно вырезали всех остальных мотоциклистов, не дав им в ответ сделать ни единого выстрела.

– Изымаем оружие, боеприпасы, взрывчатку, рации, документы, карты, продукты питания, – громким командным голосом начал отдавать распоряжения обер-лейтенант, указывая своим подчиненным на их дальнейшие действия.

Солдаты начали суетиться возле тел убитых ими гитлеровцев, выполняя приказ командира.

– Тела фашистов оттаскивайте в лес, туда, где находится свежая могила партизана. Там рядом есть песчаник. В нем по-быстрому всех закопать. Пусть Илья порадуется тому, как мы за него отомстили, – добавил к уже сказанному Шефер и подозвал к

Тот быстро доложил по памяти все то, что услышал от полицаев про состав их подразделений, места дислокации казарм, складов, постов охраны, здания штаба и всего остального.

– Молодец, рядовой Шрайбер, – снова похвалил его командир и добавил: – А теперь снова одевайся в свою родную форму красноармейца. Снимай с любого мотоцикла пулемет, бери побольше патронов, гранаты и все, что тебе будет нужно. Будешь опять играть роль красного партизана. С тобой останется рядовой Вогель. Он опытный пулеметчик и тоже будет носить пока свою старую армейскую одежду. Когда будете готовы, вместе подойдете ко мне. Скажу, что нужно будет сделать.

Через некоторое время Максим и его товарищ стояли перед своим командиром, облаченные в форму бойцов Красной армии, обмотанные пулеметными лентами, с гранатами на длинных деревянных ручках за поясом, с трофейным оружием в руках.

– Слушай боевой приказ, – начал Шефер. – В трех километрах по дороге от хутора есть поляна, которая выходит на широкое поле. Организуете там засаду. Немецкий офицер сказал перед смертью, что к хутору через час должна прибыть колонна гитлеровцев и полицаев для проведения операции против партизан в окрестных лесах. Перемалывайте ее, насколько хватит сил и патронов. Вы должны создать видимость активности борьбы с врагом. Постарайтесь уцелеть в этом бою, не дайте себя взять в плен. В этом случае последняя граната или последний патрон – себе! Это – приказ!

Разведчики ничего не ответили. Их реакция была знакома Шеферу – он знал, что именно так они и сделают в случае на то крайней необходимости.

– Далее, – продолжил обер-лейтенант, – начнете скрытно караулить возле хутора настоящих партизан. Со дня на день они должны тут появиться и дать о себе знать. Слухи до них точно дойдут, что кто-то расколошматил две транспортные колонны немецкой армии. Завтра я пришлю к вам на помощь Фишера и еще кого-нибудь. Надо установить связь с теми партизанами, что сюда придут. Но наше истинное лицо, – он обвел рукой немецкую форму на себе, – выдавать никак нельзя.

Разведчики переглянулись.

– Нас только двое, – ответил Максим, когда Шефер закончил говорить.

– Понимаю, – сразу ответил тот, – но лишних людей тоже дать вам не могу. Вы должны справиться со всеми задачами вдвоем. Тем более вчера поступил приказ по рации из штаба о необходимости уничтожения железнодорожного моста через реку, для которого нам прислали взрывчатку. И сроки указаны крайне сжатые. Только для этого дела у нас сейчас абсолютно ничего нет.

После упоминания о потерянных из-за собственной неосторожности ящиков с ценным грузом Максим опустил глаза вниз. Ему стало понятно, что, несмотря на всю проделанную им к настоящему моменту работу во вражеском тылу, командир еще не снял с него вины за взрывчатку. А на себе он почувствовал в этот момент пронзительный взгляд обер-лейтенанта.

– Ясно, – хором ответили разведчики.

– Автомобиль и мотоциклы мы перегоним в лес, примерно на полтора километра в глубь, с той стороны, где могила Ильи. Если что, найдете их там, – добавил Шефер ко всему уже сказанному.

– А женщины? – кивнул Максим в сторону дома, где все еще находились старая и молодая хозяйки хутора.

– Останутся здесь и послужат нашему общему делу. Я их беру на себя, – ответил Шефер.

Через час место засады было готово к встрече вражеской транспортной колонны, прибытие которой выдал командир немецкой мотоциклетной группы. Максим выбрал для установки пулемета высокую и широкую кочку, поросшую со всех сторон кустарником, ветки которого одновременно хорошо скрывали от постороннего взгляда того, кто за ними находился, и оставляли ему прекрасный обзор флангов и тыла. Ему также была отчетливо видна позиция его товарища, трофейный пулемет на которой скрывала от чужого взора свисающая над ним широкая ветка огромной ели, что росла рядом. Подходы с флангов также были ему отчетливо видны, благодаря небольшой возвышенности, выбранной для стрельбы.

– Шрайбер, – обратился Вогель к товарищу, когда они собрались для согласования своих действий при появлении колонны противника, – как тебя на самом деле зовут, братец? А то сам понимаешь, задача перед нами нелегкая стоит. Немец тоже воевать умеет. Да и слух уже режет это имя, что дали мне в разведшколе, – Лоренц какой-то. А у меня вся семья такими Лоренцами в конце прошлого года была уничтожена. Каратели сожгли прямо в избе. А кто в окна прыгал – спастись хотел, – тех расстреливали. Соседи в деревне, что уйти от расправы смогли, в письме мне все об этом написали. А я теперь после произошедшего вынужден носить фашистскую форму и брехать по-ихнему. – Разведчик поджал от досады губы и продолжил: – Анатолий я, а не Лоренц Вогель.

– А я Максим, а не Макс Шрайбер, – ответил Максим.

Они обменялись улыбками и дружескими рукопожатиями.

– Ты вот что, братец Максим, – продолжил Анатолий-Лоренц, – дай мне с немчурой поквитаться за свою семью. За мать с отцом, за сестренок, за бабку старую. Сам спасайся, когда надо будет. Выполняй приказ обер-лейтенанта или как там его по-нашему, по-русски. А я хочу вдоволь повоевать сегодня. Да и родные места мои всего-то верстах в ста отсюда начинаются. Негоже мне эту шваль терпеть тут, возле землицы своей.

– Хорошо. Быть тому, как ты скажешь, – ответил Максим и отправился к кочке, где приготовил к бою трофейный пулемет.

Находящееся в зените солнце жарко припекало. Под напором его лучей спряталось в тень все живое. Воздух казался сухим и пропитанным насквозь теплом небесного светила. Не в силах больше сдерживать накопившуюся усталость за почти бессонную ночь в укрытии возле хутора, Максим задремал в обнимку с пулеметом, вдыхая смесь из запахов луговых цветов и оружейного масла.

Сон оказался столь крепким и глубоким, что он даже не начал реагировать на шум начавшегося рядом боя и не проснулся в ответ на сильный, разносящийся по всей округе грохот скорострельного огня, что вел его товарищ по ожидаемой и уже появившейся из леса колонне вражеских солдат и полицаев-изменников. Максим дернулся от неожиданно долетевшей до него громко сказанной фразы на немецком языке, машинально переведенной им на русский язык как «Идите в обход».

Разведчик, услышав ее, сразу же встрепенулся и проснулся окончательно. Он оторвал голову от душистого травяного лугового ковра и окинул взглядом поляну перед собой, уходившую дальше в широкий луг, спускавшийся к реке.

– Вот гады, – процедил он сквозь зубы, когда увидел скопление гитлеровцев, убегавших в сторону от дороги, по которой, сметая все огнем, стрелял его товарищ Анатолий-Лоренц.

Максим прижал приклад пулемета к плечу, прильнул к прицелу, довернул ствол в ту сторону, где скопился перед ним противник, и надавил на спусковой крючок.

Почти сразу разгоряченный боем Максим поймал кураж. Пулемет в его руках поливал огнем все живое, что попадалось парню в прорези прицела. Раскаленный от непрерывной стрельбы ствол медленно ходил то вправо, то влево. Наконец, отстреляв первую патронную ленту, чтобы дать оружию отдохнуть, он, помня рекомендации наставников в разведшколе, резко сменил позицию для стрельбы и с трофейным автоматом в руках переместился на окраину кочки, служившей ему укрытием.

Успевшие выйти из зоны непрерывного обстрела гитлеровцы сместились к этому времени к ближайшим от себя деревьям и оттуда пытались осмотреться и принять меры для дальнейшей борьбы с отчаянными пулеметчиками, изрядно покосившими их ряды уже в первую минуту начавшегося боя. Поляна была усеяна не менее чем двумя десятками тел немецких солдат. Некоторые были ранены и громко кричали от боли, просили помощи. Кто-то из них отползал в безопасное место в поисках спасения, оставляя за собой на пушистой траве широкий кровавый след. У большого раскидистого дерева дымился расстрелянный Анатолием-Лоренцом тяжелый мотоцикл с боковым прицепом. В паре метров от него брызгал вверх пламенем огня еще один точно такой же, горючее в топливном баке которого вот-вот должно было взорваться.

Внезапно Максим заметил, что его товарищ перестал вести огонь по врагу. Его пулемет на соседней позиции под широкой густой еловой ветвью молчал. Перезаряжает или ранен сам – было еще непонятно. Но что бы ни случилось, на разбирательство сейчас времени у него просто не было. Поймав в прицеле автомата немецкого фельдфебеля, разведчик открыл огонь. Короткая очередь срезала противника и уложила его на землю. Вторая прошла еще по троим, что следовали за своим командиром. Один из них упал сразу, успев ухватиться руками за пронзенный пулей живот. Второй откинулся в сторону, громко завыв от боли в простреленном плече. Третий бросился назад, но тут же рухнул рядом со своими товарищами, получив ранение в ногу в районе колена.

– Вот так. – С удовлетворением от своей боевой работы Максим начал менять опустевший магазин автомата на полный, как услышал грохот скорострельной работы пулемета с позиции из-под широкой ветви ели.

Возобновление боевой работы товарища приободрило его. Значит, жив Анатолий-Лоренц, имеет силы и сражается. Чтобы еще больше обезопасить свой фланг и подходы с тыла, разгоряченный боем разведчик в быстром темпе пробрался немного дальше вглубь леса, пригибаясь к земле, а порою переходя на короткие перебежки и даже на преодоление ряда участков местности ползком. Гитлеровцы явно не ожидали его появления у себя в тылу. Несколько немецких солдат несли к стоявшей поблизости подводе тело своего товарища, видимо, раненного в бою. Возле них суетились три полицая в характерной для них форме одежды. Рядом прислонился к стволу сосны еще кто-то, кого Максим также принял за получившего свежую рану. Как только все они оказались на одной удобной для ведения по ним огня линии, разведчик начал стрелять по ним из автомата. Его пули настигли половину из собравшихся у подводы. Остальные разбежались в поисках спасения от внезапно возникшего, крайне меткого и губительного огня.

Кто-то правее от них выстрелил по Максиму из карабина и промахнулся. Почуяв неладное, тот перекатился в сторону, выждал мгновение и осторожно поднял голову, чтобы обнаружить стрелка. Противник в это время спрятался за стоящее в паре десятков метров от подводы дерево и снова стал целиться в разведчика, отследив его спасительный кульбит с переворотом по земле. Прозвучал новый выстрел. Пуля просвистела над головой парня. Он резко встал на одно колено, навел ствол автомата на врага и выпустил в его направлении короткую очередь. Потом, чтобы выйти из его поля зрения, сделал несколько быстрых прыжков в сторону и в падении спрятался за ветвистым кустарником. Вражеский стрелок на этот раз его упустил. Это было Максиму на руку. Поняв, что противник его не видит, он поднялся и побежал прямо в его сторону, одновременно с этим удерживая того на прицеле автомата. Гитлеровец заметил движение и перекинул карабин в нужную сторону, но выстрелить уже не успел. Разведчик оказался быстрее. Выпущенная им короткая очередь была точной. Все пули настигли цели и пропороли тело вражеского стрелка.

Расправившись с опасным противником, Максим устремился назад, к той самой кочке, где оставил пулемет. По пути он слышал работавший уже прямо взахлеб трофейный МГ-34 Анатолия-Лоренца. Тот иногда прекращал активную работу и переключался на ведение огня то из автомата, то из карабина. Когда же парню оставалось преодолеть до своей позиции всего несколько десятков шагов, он услышал один за другим прогремевшие разрывы гранат. Что это означало, Максим еще не знал. Но характер растительности в лесу вокруг и активность противника стали наводить его на мысль, что кто-то смог скрытно подобраться вплотную к позиции его товарища и забросать ее гранатами.

– Ну нет! – прокричал сам себе Максим и рывком устремился к своему пулемету.

В несколько секунд он привел его в боевую готовность и прильнул к прицелу, сразу же направив ствол в ту самую сторону, где сражался его товарищ. К радости Максима, гранаты-болванки на длинных деревянных ручках летели как раз в сторону наседавших на Анатолия фашистов. Трое из них в это время залегли совсем недалеко от края его позиции, подобравшись на крайне опасное расстояние. Брошенные в них разведчиком две гранаты не причинили им вреда – невысокие кочки и ветвистые кусты вокруг приняли на себя все осколки.

– Они тебя отвлекают! – что есть сил заорал в сторону товарища Максим, оценив обстановку и поняв, что кто-то из гитлеровцев с другой стороны идет в обход того и вот-вот попытается уничтожить Анатолия.

Разведчик точно просчитал действия врага. Две темные фигуры мелькнули позади раскидистой ели, под которой дрался с наседавшими врагами его товарищ. Пытаясь опередить скрытую атаку, Максим перевел ствол пулемета в их направлении и, быстро поймав солдат противника в прицел, дал по ним три короткие очереди. В то мгновение, когда он открыл огонь, один из гитлеровцев как раз начинал делать замах рукой для броска гранаты. Пули сразили его наповал и отбросили на траву. Болванка на длинной деревянной ручке упала рядом и через пару секунд взорвалась, поразив осколками второго немецкого солдата, шедшего следом. Сразу после этого Максим прицелился в тех, кто выполнял роль приманки, и ударил по ним. Остатки патронов в пулеметной

Сразу после этого поле боя замерло в почти полной тишине, прерываемой только стонами нескольких раненых солдат противника. Над ним тянулась дымка, вызванная очень активной стрельбой со всех сторон и несколькими разрывами гранат.

– Что у тебя? – спросил у товарища Максим, когда пробрался в обход к его позиции.

– Нормально вроде все, – ответил тот, вытирая кровь со щеки, – только вот поцарапало чуть-чуть. Но это ерунда.

Он кивнул сначала в сторону тех мертвых немецких солдат, что лежали у него с тыла, а потом повернулся туда, где были уничтожены те, кто заходил к нему прямо в лоб, и спросил:

– Хорошо ты их срезал. И вовремя. А раньше чего долго молчал? Я уж подумал, что тебя пуля настигла.

– Да так, задремал нечаянно, – стыдливо отозвался на это Максим, не став рассказывать подробностей того, что делал в те минуты, когда его друг отчаянно поливал огнем из пулемета наседавших на него гитлеровцев.

– Ты вот что, – продолжил Анатолий-Лоренц, оценив как шутку слова товарища улыбкой. – Покарауль пока со своей точки все тут вокруг. Она у тебя повыше будет. Обзор лучше. А я соберу все свое и отойду к хутору. У тех фрицев, что мы к могиле Ильи перенесли, в мотоциклах были мины. А я как-никак начинал воевать минером-подрывником. Соображаю в этом деле неплохо. А потому хочу пару зарядов на дороге заложить. Пригодятся. Немцы все равно рано или поздно нагрянут.

– Не сегодня, – ответил Максим и тут же пояснил: – Матерых мы, считай, только что выбили. Пару мотоциклов и две подводы приговорили. На остальных они своих раненых повезли. Самих немцев мало уцелело. А полицаи, что с ними были, – не вояки. Одни напролом не пойдут. Пока вернутся назад, пока доложат в штаб, пока соберутся. Значит, если и возобновится что, то теперь не раньше чем завтра. И то к обеду. Им еще доехать сюда нужно. А это тоже время.

– Хорошо соображаешь, парень. Все наперед просчитываешь. Тебе бы командиром быть, – одобрительно отозвался на его слова Анатолий.

Максим все же еще подежурил на своей позиции, пока не увидел первые признаки того, что солнце собирается уходить за горизонт. Не дожидаясь товарища, собиравшегося минировать дорогу, он отправился к хутору.

– Ох и ловок ты! – встретила его на пороге пожилая хозяйка, своим видом выражая недовольство возвращению Максима к ней в дом. – То за дурака пытаешься сойти, то шкуру меняешь, то ножом без устали тычешь и убиваешь всех, то снова меняешь обличье и воюешь как сумасшедший. Мужика моего старого заколол. Прям головорез какой-то. Страшно с тобой в одной хате быть!

– Хватит, мама! Он мучителя нашего на тот свет отправил! – огрызнулась на нее дочь и громко скомандовала: – За стол его усаживайте. Поест пусть хоть спокойно.

Пожилая хозяйка недовольно засопела, но не стала перечить молодой и отправилась на кухню. Максим поставил пулемет в угол, прикрыв его полой старого пальто, висевшего на стене, и устало опустился за стол. Силы покидали его. Два последних дня были крайне насыщены событиями. Сейчас он хотел лишь как следует подкрепиться и выспаться, чтобы к утру быть полным жизненной энергии, которая была ему сейчас очень нужна.

Едва он приступил к еде, как услышал прозвучавший со стороны открытого дверного проема громкий мужской голос:

– Хозяйки! Есть кто дома? Принимайте гостей!

Максим схватился за автомат, что лежал на столе рядом с ним, и выбежал во двор, где столкнулся нос к носу с невысоким седовласым мужчиной средних лет, одетым в гражданскую одежду, опоясанным армейскими ремнями с подсумками под автоматные коробчатые магазины и выглядевшим так, будто он последние дни провел, путешествуя по лесам или дикой природе. Позади мужчины следовал за ним такого же роста худощавый парень, ровесник Максима, облаченный в поношенную и давно не стиранную, под стать седовласому, полувоенную одежду. Оба вооружены немецкими автоматами. А у первого на поясе висела кобура с «Люгером».

– А ты кто такой? – едва ли не испуганно спросил шедший впереди мужчина внезапно оказавшегося перед ним Максима и вскинул автомат, направив его на парня.

Второй, что помоложе, сделал то же самое и замер в стороне, на небольшом расстоянии от своего товарища. Разведчик сам держал их на прицеле и в мыслях ругал себя за то, что допустил досадную ошибку, рано расслабившись и решив заняться отдыхом и восстановлением сил вместо того, чтобы соблюдать осторожность и нести охрану периметра хутора. Разглядывая непонятно откуда взявшихся мужчин, он также надеялся, что их всего двое, и рассчитывал на скорое возвращение на хутор Анатолия-Лоренца. В голове Максима активно работала мысль о том, как предупредить товарища об опасности. В то же время он пристально рассматривал тех, кто стоял перед ним. Весь облик прибывших из леса мужчин, их грязная одежда, но при этом ладно сидевшие ремни с подсумками под магазины и патроны, говорили о том, что, скорее всего, они являются партизанами. Будучи еще живым, племянник старой хозяйки – Илья первым сообщил разведчикам о том, что на хуторе периодически гостят таковые. Значит, и эти вполне могут быть бойцами какого-нибудь лесного отряда, занимающегося борьбой с гитлеровцами на оккупированных ими территориях.

– Партизаны? – спросил Максим мужчин, обращаясь прежде всего к седовласому, что был впереди, продолжая удерживать того на прицеле своего автомата.

– А сам кто будешь? – не ответив, спросил тот.

Разведчику его голос показался до были знакомым. Несколько секунд он упорно вспоминал, где видел этого человека.

– Мартин Карлович? – наконец выдавил из себя Максим тихо и сдавленно, узнав в стоявшем перед собой мужчине наставника из детского дома, где рос и воспитывался много лет назад.

Это был тот самый преподаватель – этнический немец по отцу, кто заметил у него отличную память и способности к изучению языков, а впоследствии привил первые навыки владения немецкой речью и письмом, научил читать и декламировать стихотворения поэтов далекой страны, с армией которой теперь приходилось упорно воевать.

– Не может быть! – отозвался мужчина и одарил разведчика широкой улыбкой.

Максим понял, что не ошибся. Время сильно изменило его преподавателя. Но он узнал его. В волосах того появилось много седины, кожу изрезали морщины, щеки и подбородок окутала густая курчавая борода. Но не поменялись голос и выражение лица. Все такими же оставались глаза. Разведчик опустил автомат. Это же, глядя на него, проделал и мужчина.

– Прохоров! Максим Прохоров! Не может быть! – еще шире начал улыбаться наставник из детства разведчика. – Сколько лет прошло?! Вырос-то как! Тебя и

Он развел в стороны руки, подошел к парню и обнял его по-отечески. Потом, посмотрев налево от себя, увидел стоявшую в дверном проеме дома пожилую хозяйку и кивнул ей, громко, почти нараспев, услужливо сказал:

– Пелагея Терентьевна, мое почтение! Что же вы гостей не встречаете? Мы сильно устали и хотим есть. И где ваш ворчливый сосед?

Максим насторожился от последней произнесенной фразы. Сосед, Михалыч, сожитель Пелагеи Терентьевны, или старик-ворчун, содержал на хуторе не иначе как ловушку для партизан, приходивших к нему на постой. И либо его бывший наставник мог сейчас угодить в нее, как в ловко расставленную сеть, либо сам участвовал в ее организации наравне с хозяином хутора.

– Проходите, коли пришли, – проворчала та и скрылась в дверях.

– А ты как тут оказался? – спросил преподаватель из детского дома своего бывшего воспитанника.

Тот, в свою очередь, успел краем глаза увидеть выражение лица второй хозяйки хутора, которая стояла немного в стороне и была вне поля зрения прибывших к ним гостей. Она, глядя на разведчика, резко помотала головой по сторонам и несколько раз легонько ударила себя указательным пальцем по губам, как бы пытаясь сказать тому, чтобы не болтал лишнего или был осторожен в словах. Все это было для Максима сигналом помалкивать. Едва обрадовавшись тому, что увидел перед собой старого доброго знакомого, сыгравшего в его жизни довольно значимую роль, невольно определившего его дальнейшую судьбу, он вдруг понял, что не должен полностью открываться и доверяться тому. Что-то в этом человеке было сейчас не так.

– Ты в партизанах, что ли? – спросил парня Мартин Карлович, не дождавшись ответа на первый вопрос.

– Вроде того, – произнес Максим, решив понаблюдать за ним, прежде чем что-то сказать о себе напрямую, и спросил сам: – А вы?

– Как видишь! – заулыбался мужчина и повернулся к тому, кто пришел с ним, сказав при этом и махнув рукой в его сторону: – А это мой друг и боевой товарищ Саулюс.

Названный молодой человек кивнул в знак приветствия и вошел в дом, не видя больше опасности в Максиме.

– Интересное у него имя, – произнес разведчик и добавил: – Тоже обрусевший немец, как и вы?

– Нет. Он из Прибалтики, – заулыбался его наставник по детскому дому и крикнул в дверной проем дома: – Хозяюшки, накормите нас. Мы очень голодные. Прошли дорогу к вам дальнюю и сильно устали.

Снова посмотрев на Максима, он спросил его:

– А старик-то где? Где этот ворчливый старый черт?

– Я за него, – тихо ответил разведчик, решив проверить того на принадлежность к гибельной сущности хутора и темного дела его бывшего хозяина.

– Как ты? А старик? – удивился Мартин Карлович.

– Он в больнице. Осколок с той войны дал о себе знать. Его должны были прооперировать со дня на день, – наскоро придумал Максим причину отсутствия на месте хозяина хутора, вспомнив, как мучался один из его прежних товарищей по пехоте от старой раны, заработанной на фронтах еще Гражданской войны.

– Ах. Ну да. Он что-то такое говорил, – сухо произнес Мартин Карлович, нахмурился, будто копался в своей памяти, и, снова посмотрев на Максима, спросил его: – А ты, значит, теперь выполняешь то, что должен делать он?

– Именно, – уверенным тоном ответил разведчик и пристально посмотрел в глаза своему бывшему наставнику, пытаясь прочитать правду в нем и угадать сущность его. – Я назначен сюда приказом в его отсутствие.

– И кто ты сейчас на самом деле? – прищурился Мартин Карлович, глядя в глаза Максиму.

– Меня теперь зовут Макс Шрайбер! – с гордым видом ответил разведчик, расправив плечи и выпрямив спину.

Его собеседник замер от удивления. В это же мгновение на территории хутора появился Анатолий. Он нес на плече свой тяжелый ручной пулемет, за спиной у него висели трофейные автомат и карабин. А в руках он держал немецкий солдатский ранец, набитый патронными лентами. Увидев своего товарища и незнакомого мужчину, по виду типичного партизана, он остановился.

– А это мой боевой друг, рядовой Лоренц Вогель, – громко произнес Максим и сразу добавил, пытаясь дать понять второму разведчику, какую роль придется тому сейчас играть и кто стоит перед ними. – Раньше он носил имя Анатолий.

– Все понятно, – протянул Мартин Карлович, разглядывая вошедшего в дом.

Лицо его сделалось серьезным и задумчивым. А прежняя улыбка исчезла. Он о чем-то на короткое время задумался.

– Так тебя сюда вместо старика назначили? – спросил он, пристально и изучающе глядя на собеседника.

– Да, – ответил Максим и тут же закрепил себя на той своей позиции, которую начал выстраивать в игре со своим бывшим наставником, задав ему вопрос: – А когда сюда партизаны пожалуют?

Тот снова внимательно посмотрел на него и задал новый вопрос:

– А кто сейчас руководит проведением в этом районе противопартизанской работы?

Максим понял по его словам, что Мартин Карлович все еще не верит ему и продолжает свою проверку, опасаясь за ведение игры против него.

– Меня сюда назначил обер-лейтенант Шефер, – ответил он, специально не сделав паузы, будто так оно и обстоит на самом деле. – А кто чем там руководит – я не знаю. И знать мне не положено. У меня приказ, и я его выполняю.

Услышав ответ товарища на заданный вопрос, Анатолий-Лоренц едва не рассмеялся, но вовремя сделал вид, что закашлялся, удивляясь сообразительности Максима.

– Идите за стол, – сказала показавшаяся в дверях молодая хозяйка хутора.

Мартин Карлович улыбнулся, хлопнул своего бывшего воспитанника по спине и сказал:

– Пойдем поужинаем и выпьем за встречу.

– Я на службе не пью! – резко ответил разведчик, чем снова хотел расположить к себе своего наставника по детскому дому, уже окончательно поняв по сути его вопросов, что тот не является партизаном, а служит врагу. – И вообще предпочитаю шнапс. А тут на хуторе в наличии только вонючая русская самогонка. Терпеть ее не могу.

– Ого! – посмотрел на него удивленными глазами Мартин Карлович. – Ну раз так, то и я выпивать не буду. А хорошим шнапсом я тебя потом угощу, когда общее дело сделаем.

Они прошли в дом и сели за стол, за которым уже находились Саулюс с одной стороны и Анатолий-Лоренц – с другой.

– И давно ты зовешься Максом Шрайбером? – последовал новый вопрос бывшего преподавателя, интересовавшегося, как давно его воспитанник состоит на службе у немцев.

– Думаю, Мартин Карлович, что не это важно сейчас. А значение имеет то, что именно благодаря вам я стал поклонником всего германского. Разве не вы меня приучили к строкам из прекрасных стихотворений немецких поэтов? Не вы меня научили любить язык ваших предков? Я до сих пор с

От этих слов у мужчины едва не отвисла челюсть. Видя это и чтобы не переборщить с расположением к себе своего бывшего преподавателя, Максим продолжил уже более простыми словами, при этом незаметно толкнул под столом ступней в голень своего товарища, дабы тот правильно отреагировал на его речь:

– А так, я сдался в плен летом прошлого года, когда понял, что приходится иметь дело с настоящей военной машиной, созданной людьми, столетиями ковавшими совершенство и порядок во всем. Там потом я и предложил себя на службу. Тем более что кое-какие познания в языке у меня сохранились. Вы лучше о себе расскажите. Вас, как я помню, арестовали. А нам потом в детском доме сообщили, что вы враг народа. Правда, тогда я мало понимал, что все это значит.

– О да. Было такое, – улыбнулся Мартин Карлович, все еще удивляясь неожиданной встрече со своим бывшим воспитанником и тем словам, что услышал от него в свой адрес.

– А старика откуда знаете? Он о вас мне не говорил, – не унимался Максим, стараясь все больше привязать к себе бывшего наставника и заверить его в том, что они служат на одной стороне.

– Он бывший фельдфебель кайзеровской армии. Попал в плен на Восточном фронте уже на втором месяце войны, в начале осени четырнадцатого года, – не отрываясь от приема пищи, продолжил мужчина. – Неплохо освоил русский язык. А когда в конце восемнадцатого года немецкие войска стояли под Киевом, он пробрался туда, к ним. Его приняли, но предложили, уже не знаю за какое вознаграждение, поработать на немецкую военную разведку. Он согласился и остался в России. Со временем отшлифовал язык, избавился от акцента. Попутно создавал сеть контактов, общался с людьми, обрастал связями. В середине двадцатых познакомился со мной и членами моей семьи. Завязалась переписка, из-за которой меня потом арестовали. Кто-то донес. А он, видать, где-то наследил при этом. Я бежал на пересылке. Скрывался потом какое-то время у родственников. Мне раздобыли его новый адрес. Старик в этих местах с начала тридцатых годов числился лесником. Я скрытно приехал к нему, обратился за помощью. Он помог мне с документами. Так что я теперь называюсь Михаилом Елизаровичем Кузнецовым. Это имя принадлежало одному умершему гражданину. Потом я устроился санитаром в больницу для душевнобольных и работал там до начала войны. Так как мне уже почти пятьдесят, под мобилизацию я не попал. А с приходом немецкой армии стал изображать партизана. Сейчас я помощник комиссара одного из отрядов. Вот так. Кстати, завтра днем партизаны будут здесь. Их надо встретить и разместить. Рассчитывай человек на тридцать семь, тридцать восемь. Об остальном я позабочусь.

– О чем именно? – сразу спросил его разведчик.

– Ну, Максим! – развел руками Мартин Карлович. – Мы со стариком уже около ста партизанских душ загубили. И это только начало. И ты мне в этом деле поможешь.

– Я пойду спать, – произнес, обращаясь к нему на немецком языке, Саулюс, который сразу же встал из-за стола и направился к выходу.

– Хорошо, – также на языке врага ответил ему мужчина и задал уже по-русски вопрос Максиму: – Кстати, а что за три машины и мотоцикл стоят тут недалеко в лесу, где заканчивается дорога, примерно в километре от хутора?

Разведчик сразу подумал, что бывший наставник опять его проверяет. Значит, поверил он ему не полностью, сомнения еще остались. Максим постарался сдержать эмоции и сохранить невозмутимый вид. Он поднял глаза и, выдержав паузу, ответил, будто не совсем хорошо понял вопрос:

– Вообще-то, там три мотоцикла и один автомобиль с открытым верхом.

– А, ну да! Точно так! – отмахнулся с улыбкой Мартин Карлович.

По его реакции Максим понял, что снова прошел проверку на личную принадлежность к немецкой армии, что и пытался сам навязать своему бывшему наставнику.

– Все это специально оставлено там, – продолжил он, придумывая на ходу следующее: – Хутор будут окружать в пешем строю. А техника понадобится потом, когда надо будет возвращаться назад.

– Я к тому, что это очень расточительно, так разбрасываться дорогими боевыми машинами. В том месте проходит партизанская тропа. Я недавно это понял и хотел предложить устроить там ловушку. Дорога прямо из леса ведет к хутору. И чаща вокруг труднопроходимая.

Он отодвинул от себя опустевшую тарелку и продолжил:

– До вас довели, что большевики в середине мая начали крупное наступление на Харьков?

– Да, – ответил Максим, вспомнив, что об этом ему уже говорил обер-лейтенант Шефер.

– А что мы их там разгромили, тебе сказали? – последовал новый вопрос.

– Нет, – растерянно пожал разведчик плечами, не зная, что сказать в ответ.

О том, что происходило дальше на фронте, где наступала Красная армия, он уже ничего не знал.

– Так вот, – Мартин Карлович сложил на столе руки и посмотрел на Максима, – доблестная немецкая армия разгромила там русских и окружила несколько корпусов и дивизий. Под Харьковом сейчас настоящая катастрофа. Потери большевиков огромны. А наша военная машина сейчас уже покатилась на восток, подминая все под себя. – Мужчина расплылся в широкой улыбке и продолжил: – Сейчас туда массово перебрасываются войска, что раньше были сосредоточены под Москвой. Генеральный штаб русских, скорее всего, уже знает об этом. Разведка у них работает неплохо. А это значит, что вот-вот начнется активизация действий партизан, в том числе и в этих местах. Будут взрывать мосты, перерезать коммуникации, атаковать транспортные колонны, жечь имущественные склады.

– То есть нового наступления на Москву не будет? – поинтересовался Максим.

– Этим летом уже нет, – с довольным видом откинулся на стуле его собеседник. – Я полагаю, что Гитлер решил ударить в сторону Кавказа и отрезать его от остальной России. А там нефть. А это горючее для наших танков и самолетов, которое достанется нам, а не русским. Представляешь, какая это перспектива? А уже потом можно будет легко взять Москву и отбросить большевиков за Урал!

– Поэтому вы и специализируетесь на борьбе с партизанами.

– О да! – снова заулыбался Мартин Карлович и перекинул из-за спины вперед кожаную командирскую сумку, висевшую у него на ремне через плечо, демонстрируя ее Максиму и его товарищу, из которой он достал толстую потертую тетрадь: – Здесь мною собраны данные о нескольких партизанских отрядах, действующих на территории Смоленской и Калининской областей. Все есть: от численности и вооружения до точных мест дислокации. А главное заключается в том, что эти подразделения до сих пор не имеют связи с единым командованием и действуют сами по себе. Пока

– А сама переброска войск уже началась? – спросил Максим.

– Вот-вот состоится, – ответил мужчина и продолжил: – Но начинают ее очень грамотно. Первыми пускают по железной дороге ложные составы с техникой. Пара таких уже сейчас готовится на ближайшей узловой станции километрах в тридцати – сорока отсюда. Через два-три дня они будут направлены по адресу. Только вместо танков и бронемашин под брезентом на них будут скрываться уложенные в нужной конфигурации ящики со всяким второстепенным имуществом. Партизаны должны клюнуть на это. Если и пустят под откос пару таких составов, то потери будут не столь значительными. А вот уже потом следом пойдут в нужном направлении настоящие поезда с боевой техникой. Каково придумано?

– Здорово, – сдержанно проговорил Максим.

Они с Анатолием уставились на Мартина Карловича, с трудом сдерживая эмоции после услышанного. Информация из его уст выглядела для них крайне страшной, опасной для обстановки на фронтах и очень важной для командования Красной армии. Глядя на них, тот перестал улыбаться и неожиданно сделался серьезным.

– Я пойду покурю, – неожиданно произнес он и быстро вышел из дома во двор.

– Он же не курил никогда, – пришел в себя Максим через полминуты и посмотрел в глаза товарищу.

– Так чего же мы сидим? – почти выкрикнул тот, и они сразу же устремились вслед за бывшим наставником из детского дома.

Окунавшийся в вечернюю темноту хутор выглядел пустым. Мартина Карловича нигде не было. Выругавшись вполголоса, оба разведчика выбежали из распахнутых настежь ворот. Максим, махнув рукой, подавая Анатолию знак оставаться на месте, помчался в сторону стоявших в глубине леса машины и мотоциклов, еще утром отбитых у гитлеровцев. Второй стремительно направился к дороге, что вела дальше к деревням и другим населенным пунктам, на которой несколько часов назад они дали разгромный бой группе немецких солдат и полицаев.

Максим торопился. До заката солнца оставалось не более получаса. Искать потом своего бывшего преподавателя в темноте леса было бы намного сложнее. К тому же тот был опытным партизаном, хоть и фальшивым. А это значит, что прятаться и грамотно воевать в скрытых условиях дикой природы он умел однозначно.

Где-то близко прогремел пистолетный выстрел. За ним второй. Обе пули пролетели совсем рядом. Максим в кувырке ушел с линии огня и, упав, замер на земле, начав оглядываться по сторонам, выискивая противника. К его радости, слева хрустнула ветка, вероятно попавшаяся под ногу Мартину Карловичу.

– Живой? Нет? – отозвался тот, поняв, что выдал себя, наступив на сухую ветку.

Максим не отозвался. Он, продолжая лежать на траве, медленно перекинул вперед из-за спины автомат и снял его с предохранителя.

– Покажись! – прокричал его бывший наставник, который, судя по голосу, находился очень близко.

Разведчик наконец увидел его. Тот был метрах в двадцати и медленно двигался за деревьями, осторожно ставя ноги, чтобы снова не выдать себя хрустом сухой ветки. Взять его на прицел возможности не было. Чтобы сделать это, Максим вскочил и, пригнувшись, бросился в сторону, на ходу дав короткую очередь из автомата по противнику. Пули сбили несколько веток и прошили ствол одного из деревьев. В ответ дважды прогремели выстрелы из пистолета Мартина Карловича.

– Хитер, ловок, грамотен! А я-то, старый дурак, клюнул на твои уловки. А ты хорош! Наверняка разведшколу прошел в тылу! – прохрипел тот из-за укрытия, за которым успел спрятаться.

– Вот гад! – прошептал самому себе разведчик, приподнимая голову, чтобы понять, где сейчас находится его противник.

В ответ прогремели новые выстрелы из пистолета. Первая пуля сбила ветку прямо над головой Максима, вторая просвистела где-то рядом с ним. Это означало, что Мартин Карлович быстро вычислил его позицию и нужно срочно покидать ее, чтобы не попасть под новый удар. Не прошло и секунды, как разведчик рывком перекатился с боку на бок в сторону и замер за лежащим на земле стволом старого сухого дерева. На его действие противник ответил еще парой выстрелов, пули от которых ударили в землю где-то совсем близко. Чтобы в корне изменить обстановку в свою пользу, Максим хрипло вскрикнул, как бы демонстрируя, что ранен. Это была его новая уловка. Он замер и стал высматривать Мартина Карловича.

– О наступлении большевиков на Харьков он знает. А об их разгроме и провале – нет, – услышал он голос своего бывшего наставника, прозвучавший где-то совсем рядом.

Неожиданно в стороне от разведчика о землю ударила толстая короткая ветка. Разведчик встрепенулся. Приняв ее за бросок в свою сторону противника, он попытался вскинуть перед собой автомат и дать в ответ очередь из него, но не смог этого сделать, так как натянутый до передела ремень от оружия застрял под его локтем. От досады Максим стиснул зубы, но вовремя осознал, что брошенная ветка была отвлекающим действием его врага. Ждать того ему следовало сейчас абсолютно с другой стороны. Он повернул туда голову и медленно переместил автомат в удобное положение, приготовившись к атаке противника.

Мартин Карлович медлил. Он пытался просчитать действия Максима, подозревая, что хриплый выкрик того, имитирующей ранение и смерть от пути, на самом деле является уловкой. Еле заметно и бесшумно переставляя ноги по траве, он приближался к сухому стволу старого дерева, лежащему на земле, за которым находился разведчик. Максим уже видел его сапоги и с волнением ждал удобного момента, чтобы выстрелить. Брать в плен своего бывшего наставника он не собирался. Тот уже выдал ему всю имевшуюся и так необходимую сейчас бойцам отряда разведчиков Шефера информацию. Ему оставалось только уцелеть в противостоянии, уничтожить врага самому и завладеть теми сведениями, что находились в его кожаной командирской сумке на ремне через плечо.

– Ну же, Максимка, дай знак, жив ты или нет! – процедил Мартин Карлович, продолжая пробираться к лежащему на земле дереву.

Расстояние было слишком мало, чтобы избежать точного выстрела со стороны противника. Разведчик понимал это и не решался первым вскидывать автомат и начинать вести огонь. Он задумал в этот момент применить отвлекающий прием и дернулся в одну сторону, а на самом деле, перекатившись через бок, вскочил с другого конца сухого дерева и дал очередь в направлении Мартина Карловича. Тот среагировал именно на первое движение Максима и выстрелил. Заметил он и второе действие разведчика, но уже потом, когда понял свою ошибку, но успел уклониться от пуль броском влево и упал на землю, поняв, что

Максим первым бросился в атаку, на ходу выхватывая боевой нож, что висел на поясе на боку. Мартин Карлович встретил его, кинувшись под ноги, так как уже не успевал подняться во весь рост и принять бойцовую стойку. Оказавшись над ним, разведчик в одно мгновение потерял равновесие, и резко рванувший наверх противник перекинул его через себя. Упав на землю, Максим попытался сразу же вскочить и продолжить так неожиданно начавшийся поединок. Но его оппонент уже встречал его в резком и стремительном атакующем прыжке. Носок сапога с размаху прилетел парню прямо в живот на вдохе. От неожиданности он с глухим хрипом вскрикнул и согнулся пополам, пытаясь преодолеть чувство сильнейшей и неожиданно появившейся боли в теле. Вдобавок Мартин Карлович резко и сильно огрел его согнутой в локте рукой сверху вниз по спине, отчего Максим едва не потерял сознание.

– Ничего, – произнес тот, поднимаясь и пытаясь найти брошенный в траве пистолет. – Сейчас домчусь до своих. Бояться мне больше некого. Единственный партизан, что тут обитал, был всего лишь пятнадцатилетним мальчишкой. Он мне не противник. Я его отправил провода связи резать у немцев. Наверное, он и сейчас этим занимается. А может, уже давно попался за этим занятием и расстрелян ими давно.

Сквозь боль Максим услышал его слова и понял, что Мартин Карлович говорил об Илье.

– Вот гад, – простонал он, пытаясь прийти в себя после двух сильных ударов сначала в живот, а потом по спине.

Его бывшего наставника рядом уже не было. Разведчик понял по сказанным им словам, что тот сейчас движется по лесу к стоящим в нем мотоциклам и «кюбельвагену», чтобы воспользоваться одним из них и как можно быстрее добраться до немцев и, возможно, в свою очередь переменить ход событий. Дабы перехватить его, нужно выйти к дороге, по которой тот должен был ехать. Времени оставалось крайне мало. Боль в ушибленных местах проходила слишком медленно. Разведчик с трудом поднялся и, шатаясь, зашагал по лесу.

Рев мотоциклетного двигателя стремительно приближался. Оставалось пройти совсем немного. Признаки наличия дороги в виде растущих кое-где вдоль нее кустарников уже виднелись впереди.

– Стой! Не уйдешь! – сдавленно от боли в теле хрипел Максим, стараясь идти как можно быстрее.

Но он не успел. Тяжелый боевой немецкий мотоцикл под управлением сидящего на нем Мартина Карловича проревел мотором мимо разведчика, когда тому оставалось пройти к лесной дороге меньше тридцати метров.

От досады Максим едва не застонал, начав ругать себя за нерасторопность и непредусмотрительность в рукопашном бою. Он не просчитал действия противника. Не смог выиграть схватку у более возрастного врага. В тот же момент он вспомнил, что имеет за спиной на ремне кобуру с трофейным «Вальтером», которым даже не догадался воспользоваться. Но больше всего его терзали сейчас ускользнувшие прямо у него из-под носа ценные сведения о партизанских отрядах, которые теперь достанутся врагу.

– Мальчишка, дурак, недотепа, – ругал он себя в полный голос. – В пехоте тебе место, а не в разведке. Дурак!

Его критику в собственный адрес прервал неожиданно прогремевший где-то в лесу взрыв. Максим встрепенулся. Он сразу же догадался, что это сработала заложенная в полотне дороги его товарищем мина, которую тот обнаружил в запасах немецких мотоциклистов. Поняв это, он побежал по лесу к хутору, миновал его и устремился дальше, стараясь как можно быстрее достичь места срабатывания установленного в грунте заряда. Через пару минут он уже видел перед собой лежащий под деревом перевернутый мотоцикл, одно колесо у которого отсутствовало. А недалеко от него корчился от мучительной боли истекающий кровью Мартин Карлович.

Максим подбежал к нему и наклонился над неподвижно лежащим телом. Лицо того искажала страшная гримаса. Кисть одной руки отсутствовала, кровоточа страшной раной. Из-под разорванной под рубахой кожи на животе вываливались кишки. Привыкший на фронте к подобным омерзительным зрелищам разведчик смачно сплюнул и сорвал с трепещущего в предсмертной агонии тела драгоценную сейчас для себя командирскую сумку.

В эту же минуту к нему подошел Анатолий.

– У тебя фонарик, кажется, был, – задыхаясь от интенсивного бега, спросил его Максим и достал хранившуюся у его противника тетрадь.

Его товарищ щелкнул в это время выключателем и направил тусклый луч света на исписанные страницы.

– Смотри-ка! – продолжил он, вглядываясь в содержимое тетради и вчитываясь в строки на ее первой странице: – «Отряд имени Щорса из партизанского соединения «Батя». Командир капитан Воронов, заместитель лейтенант Смыслов, комиссар старший политрук Владимиров. Численность до ста сорока активных штыков. Вспомогательные силы до семидесяти женщин и подростков. Вооружение: два батальонных миномета, три ротных миномета, два станковых пулемета, восемь ручных пулеметов, шесть автоматов, мины. Места дислокации…»

Максим поднял глаза на товарища.

– Он, оказывается, не врал нам. Действительно, у него тут в тетради указаны сведения о партизанских отрядах.

Разведчик поправил направление луча фонарика, который держал его товарищ, и продолжил вчитываться в строки содержимого записок его бывшего наставника:

– «Связи с центральным командованием не имеет».

Он перелистнул страницу и сосредоточился на продолжении чтения, но сразу оторвался, как будто ничего не понял или не разобрался, но потом сообразил:

– А! Тут то же самое! Только теперь по-немецки изложено. Значит, Мартин Карлович все, что собрал здесь, изложил на двух языках.

Он еще раз перелистнул страницу:

– «Отряд имени Котовского. Командир майор Коледов, комиссар старший политрук Овчаренко. Личный состав двести сорок, двести пятьдесят активных штыков. Вспомогательный состав до пятидесяти женщин и подростков. Вооружение: пушка сорок пять миллиметров, два станковых и двенадцать ручных пулеметов. Один батальонный и один ротный минометы. Одиннадцать автоматов, три снайперские винтовки. Места дислокации… далее район и деревни… Связи с центральным командованием не имеет».

Он снова перелистнул страницу и произнес:

– Тут снова перевод на немецкий. Все то же самое.

Максим одну за другой медленно перелистнул еще несколько страниц текста и пробежал по ним глазами.

– Отряд такой-то, командир такой-то, заместитель… комиссар… состав… активных штыков… вооружение, места дислокации… Связи с центральным командованием не имеет». Огромную работу проделал Мартин Карлович.

Он поднял глаза на товарища и произнес:

– Ты представляешь, чего эта тетрадь стоит для немцев

– Отдай мне ее! – перебил его громкий выкрик из темноты, произнесенный с сильным акцентом, по которому Максим сразу же узнал Саулюса. – Положи на землю и отойди.

Его фигура едва различалась из-за надвигающейся ночи. Максим разжал пальцы, отчего тетрадь и сумка, в которой она лежала, упали на землю. Потом он медленно сделал шаг назад. То же самое повторил Анатолий, который, помимо того, выронил из рук фонарик. Последнее подействовало на Саулюса как сигнал к действию, от которого он переставал отчетливо видеть перед собой разведчиков. Он трижды нажал на спусковой крючок автомата, пробороздив очередями лес перед собой. Максим успел отскочить в сторону и, перекувырнувшись через голову, убежал в глухую чащу и заросли, чтобы выйти из сектора огня. Отойдя на несколько десятков шагов, он направился как можно правее, чтобы выйти в тыл Саулюсу. Тот в это время выпустил остаток патронов из автомата веером перед собой. Потом наклонился и начал искать на ощупь тетрадь и сумку на траве в том самом месте, где только что стояли разведчики. Не увидев ее из-за темноты, он покопался в карманах и, вынув коробок со спичками, зажег одну из них.

Крохотный огонек среди лесных деревьев стал целеуказанием для Максима. Уперев руку в ствол толстого дерева и старательно прицелившись, он дважды выстрелил из пистолета в своего врага. Первая пуля обожгла Саулюсу руку, которой он едва успел поднять с земли тетрадь. Другой он схватился за рану, но тут же сообразил, что прежде всего ему нужно выйти из-под прицельного огня, и шагнул в сторону. Максим сделал то же самое, только руководствовался он всего лишь обыкновенной сменой позиции. Встав в удобную для продолжения стрельбы стойку, он начал высматривать местоположение противника и, наконец, увидел его темный силуэт, когда тот шагнул за толстый ствол отдаленно растущего дерева. Разведчик тоже сместился в сторону, сразу взяв на прицел своего противника. Тот стоял неподвижно и ждал ошибки в действиях разведчика, чтобы самому сработать сразу на поражение.

Максим тянул время. Саулюс находился перед ним, но атаковать его прямо сейчас мешала мысль о том, что нигде не видно и не слышно было в лесной темноте и тишине Анатолия. Это вызвало у него опасение за товарища. Неужели сообщник Мартина Карловича поразил второго разведчика очередью из автомата?

– Вот гад! – еле слышно прошептал самому себе Максим и выстрелил в прятавшегося за деревом Саулюса.

Пуля попала прямо в ствол. Тот в ответ полоснул в темноту из автомата, но направил очередь в ту сторону, где Максима в этот момент не было. На что разведчик еще раз сместился в сторону, тем самым дальше уходя от линии огня. Теперь противник был прямо перед ним. Дерево больше не служило ему защитой. Позиция Сауслюса виднелась перед Максимом как на ладони. Даже в темноте надвигающейся ночи он отчетливо видел темные очертания его фигуры.

– Получай! – прошептал он и два раза подряд надавил пальцем на спусковой крючок пистолета.

Оба выстрела поразили цель. Тишину леса прорезал сначала громкий выкрик смертельно раненного человека, а потом раздался шум от его падения на землю, сопровождавшийся треском сломанных сухих веток.

Сразу после произведенных метких выстрелов Максим побежал искать Анатолия. Тот лежал на том самом месте, где они рассматривали изъятую из сумки Мартина Карловича тетрадь. Он хрипел и тихо стонал, что-то причитая вполголоса, чего было никак не разобрать подошедшему к нему разведчику.

– Очень жаль, что так вышло, – произнес он, с огромным трудом выдавливая из себя слова и задыхаясь.

Потом он тяжело и шумно вздохнул несколько раз и замолчал, безжизненно опустив голову на землю. О том, что Анатолий умер, получив смертельное ранение, понятно стало сразу. Смерть унесла боевого друга, с которым был пройден долгий, в два с половиной месяца путь изнурительной подготовки в разведшколе, где тот почти всегда сидел напротив Максима в столовой и спал на соседней с ним койке в казарме.

Последующие часы прошли для оставшегося в одиночестве разведчика в состоянии полусна и полубреда. Не помня себя, действуя на автоматизме, он перенес тело Анатолия сначала на территорию хутора, а потом, когда начало светать, к могиле Ильи. Работая лопатой, словно бездушный механизм, он выкопал для товарища могилу, застелил ее чистой простыней, взятой на хуторе, и уже потом аккуратно и бережно опустил туда мертвое тело боевого товарища. Пришел он в себя лишь тогда, когда стоявшая возле него молодая хозяйка растолкала его, сидящего на свежем могильном холмике, в изголовье которого Максим полчаса назад положил солдатскую пилотку Анатолия.

– Тебе уходить надо отсюда, – произнесла она, когда разведчик поднял на нее глаза. – Мать с рассветом ушла к старосте. Ворчала все время, что после вашей кровавой работы придут немцы с полицаями и будут мстить за все и хутор сожгут. Тогда нам жить будет негде. Родственников у нас почти не осталось. Да и где они все? Никому мы не нужны.

Она закрыла лицо краем платка, готовясь залиться горькими слезами от отчаяния.

– А чего же ты с ней не ушла? – спросил он ее в ответ.

– Мать со стариком сожительствовала, – ответила женщина, – он ей как муж был. О нем жалеет, о племяннике жалеет, – кивнула она на могилу Ильи, – за судьбу хутора сильно переживает. Хотела, чтобы те, кто сюда придет, не уничтожили все, а взяли тебя по-тихому. Ты же один остался. А мне старик всегда не нравился. Он постоянно домогался меня. Я отказывала, сопротивлялась. А он мстил мне за это. И на матери отыгрывался. А она все прощала ему и терпела.

– Хорошо. Я уйду, – ответил Максим. – Только недалеко. Мне партизан нужно дождаться. А они уже сегодня должны сюда прийти. Буду их в лесу караулить. Если получится с ними там встретиться на их тропе, то хутор ваш целым останется.

– Я с тобой пойду, – неожиданно произнесла женщина, глядя на разведчика глазами, полными слез, и тут же добавила: – Могу и дальше пройти и твоих товарищей отыскать в лесах. Тебе же все равно далеко уходить от хутора нельзя – командир запретил. Я это сама слышала. К тебе кто-то на помощь должен заявиться.

Максим одарил ее удивленным взглядом. С ее слов он понял, что женщина, скорее всего, подслушала часть его разговора с Шефером. Иначе бы она не знала подробностей того, что было ему поручено. И если бы сейчас он не владел крайне ценными сведениями о партизанах, чьи отряды действуют в данное время

– Ты умеешь читать карту? – спросил он женщину.

– Старик научил, – ответила она. – Умею. Он же лесником был. А я помогала ему в работе.

– Хорошо, – произнес Максим и развернул ту самую карту, что лежала в сумке Мартина Карловича вместе с тетрадью, в которой были записаны подробные сведения о партизанах.

Он показал ей место, где находился лагерь разведчиков, при этом наблюдал за выражением ее лица, за ее реакцией, чтобы угадать ее мысли. Вероятность того, что женщина лукавила и на самом деле была настроена против Максима, его командира и товарищей, казалась парню реальной. Только против такого довода служило то, что ни она, ни ее мать до сих пор сами ничего не сотворили против него самого. По его мнению, женщины неоднократно имели возможность просто выстрелить ему в спину, отравить его или усыпить, подмешав что-либо в еду, и тем самым решить все свои проблемы.

– Сюда ты можешь часа за два, два с половиной дойти, – произнес Максим, продолжая внимательно смотреть за реакцией молодой хозяйки хутора, которая пока не казалась ему подозрительной. – Нужно передать моему командиру, тому высокому офицеру, который тут командовал, вот эту сумку.

Он протянул ей ценный трофей с важным для всех разведчиков его группы содержимым.

– Справишься? – спросил Максим.

– Дойду, – ответила женщина, оторвав от карты взгляд и посмотрев на него.

– Ну хорошо, – произнес разведчик.

Он достал из захваченной сумки тетрадь, развернул ее на последней, чистой странице и карандашом коротко изложил на ней сведения о планируемой отправке немцами через мост нескольких подставных железнодорожных составов с танками, на которых на самом деле будет лишь имитация военной техники, составленная из ящиков, бочек и еще чего-то, скрытая брезентом. Основой для этих строк ему послужил откровенный и доверительный рассказ его бывшего наставника по детскому дому.

Риск был крайне велик. Разведчик понимал, что женщина может обмануть его, может не дойти, погибнув по пути, так как лесу в это время могли действовать и немцы, и бандиты, и полицаи, пользующиеся своей безнаказанностью. Но эти мысли недолго одолевали его. Едва он добрел с тяжелой ношей из двух пулеметов, пары автоматов и ранца с патронами до оставленных по приказу Шефера в лесу «кюбельвагена» и мотоциклов, как сразу уснул, сломленный усталостью, разместившись на заднем сиденье автомобиля.

– Эй, братец, просыпайся давай, – услышал он сквозь сон чей-то незнакомый прокуренный голос.

Максим открыл глаза и откинулся спиной на боковую дверцу в машине, разглядывая тех, кто будил его и стоял сейчас перед ним. Это были два человека, выглядевшие как типичные вооруженные обитатели лесов. Один молодой, высокий, с темной густой щетиной на лице, в полувоенной одежде, в кубанке на голове, с немецким автоматом на плече. Второй заметно постарше, пониже ростом, также давно не бритый, в солдатской засаленной пилотке, сдвинутой на затылок, в простой рубахе, с вещмешком за спиной и тоже с трофейным автоматом на плече.

– Вставай, Максим. А то проспишь все, – неожиданно назвал разведчика по имени первый из мужчин и тут же пояснил свою осведомленность: – Ксанка прямо на нас вышла. Рассказала, как ты тут один геройствуешь. Говорила, что ты ее к своим ребятам отправил, сумку отнести. И сообщила нам про ваш с приятелем бой, где вы немчуры накрошили из пулеметов.

Мужчины улыбались, глядя на едва пришедшего в себя от неожиданной встречи с ними Максима, до которого едва начало доходить, что Ксанкой они называли молодую хозяйку хутора, чье имя он сам так ни разу и не услышал. Ни ее мать, ни старик по имении ее не называли. Да и сама она не представилась.

– Только ты не волнуйся нисколько, – продолжил второй мужчина. – Наш комиссар бойца ей в сопровождение дал. Так что донесет она твою сумку до адресата, раз тебе так шибко это нужно.

– А вы кто сами будете? – наконец спросил их Максим, видя, что мужчины ведут себя по отношению к нему весьма радушно и не видят в нем угрозы.

– Да свои мы, свои! – протянул, все еще расплываясь в улыбке, первый из мужчин, поясняя: – К хутору на временный постой шли. А теперь уж и не знаем, как быть.

– Не надо вам к хутору идти, – перебил собеседника разведчик. – Туда немцы с полицаями должны вот-вот нагрянуть.

Их разговор перебили своим появлением выходившие из глубины леса к стоянке немецкой техники вооруженные люди, внешним видом напоминавшие не иначе как типичных партизан: одетые кто во что горазд, с разнообразным оружием, с видимыми следами весьма давнего ухода за собой.

– Вот он, товарищ комиссар! – указал на Максима один из мужчин, с которыми разведчик уже пообщался.

– Рогов! – быстро представился тот, на кого указывал мужчина, и протянул ладонь для рукопожатия.

– Максим, – тихо произнес разведчик, не зная, что еще он должен добавить к собственному имени по причине секретности своей личности.

– Ксанка сказала мне, что мой заместитель и тот, который был с ним, – предатели. Да и старик тут ловушки на нашего брата чинил. Для нашего отряда засаду готовил на хуторе? Это правда? – пристально посмотрел Рогав на Максима, давая понять взглядом, что полученная от женщины информация требует веских доказательств.

Максим ничего не ответил. Вместо слов он извлек из-под сиденья «кюбельвагена» две книжки с фашистской символикой на обложках и протянул их собеседнику. Тот раскрыл одну из них, посмотрел на содержимое первой страницы, где была фотография Мартина Карловича, а также указаны на немецком языке его данные и переменился в лице.

– Ваш Кузнецов – на самом деле не Кузнецов, – глядя на Рогова, произнес Максим. – Я слишком давно его знаю. Он был одним из воспитателей детского дома, в котором я рос до окончания школы-семилетки. Произошла случайная встреча. Я и сам такого не ожидал. Мы узнали друг друга. Ему пришлось признаться в том, кто он есть на самом деле. К тому же он собирал для своих хозяев информацию на все партизанские отряды, что действуют недалеко отсюда.

– Ксанка показала мне тетрадь из

– Немцы, немцы.

Несколько десятков человек, только что, в течение нескольких минут появившихся на глаза Максима из непроходимых зеленых зарослей, в одно мгновение, без всякой на то команды, почти разом сели на корточки, едва не сровнявшись с лесной травой по высоте, и выставили перед собой стволы винтовок, карабинов, автоматов и ружей.

– Немцы, товарищ комиссар! – тихо произнес тот, чей голос остановил всех партизан и заставил их приготовиться к возможному бою.

– Сколько? – спросил тот.

– Я одного только видел! Но он сюда идет! – на выдохе произнес боец и остановился рядом, начав вглядываться в направлении, откуда только что сам появился.

– Рябина! – еле слышно донеслось откуда-то спереди.

– Не стрелять! – выкрикнул, услышав это, Максим, обращаясь к комиссару и его людям. – Свои! Прикажите – не стрелять!

Он побежал в лес, на раздавшийся голос, сам на ходу громко ответив на него:

– Дуб, дуб!

Облаченный в уже ставшую для них привычной немецкую солдатскую форму рядовой Фишер встретил Максима крепкими объятиями.

– А я уже начал думать, что не свидимся больше никогда! – сказал разведчик, прижимая к себе товарища. – Тут такое творилось. Вогель погиб! Нелепо так. Жалко его. Столько немцев из пулемета намолотил перед этим.

– Видел я его пилотку на свежем холмике, что рядом с могилой Ильи, – сказал Фишер и добавил: – Я, Шефер и еще двое ребят на хуторе тебя ждем. У нашего командира планы резко изменились. Ночью командование по рации новую боевую задачу поставило и сроки назначило. Поэтому он сам сюда пришел. А еще мы ту женщину в лесу встретили, которую ты с тетрадкой со сведениями о партизанах к нам отправил.

– Прохор, ты что такое говоришь? Это невозможно! – с удивлением посмотрел Максим на своего товарища. – Десять минут назад на меня небольшой отряд в лесу вышел. Партизаны там ждут, – махнул он рукой назад, указывая направление, где все произошло.

– Знаю! – засмеялся Фишер. – Мы их почти нагнали у брода через широкий ручей тут недалеко. Хотели с тыла зайти. Но куда мы в немецкой военной форме? Такое бы могло начаться! Глядим, а от них женщина отделяется и с ней парень с винтовкой на плече. Ну, мы их и встретили… Шефер был крайне удивлен, когда увидел, что она ему в сумке несет!

Прохор изменился в лице и произнес:

– Веди комиссара Рогова на хутор. Времени почти не осталось. Мы с другой стороны заходили, чтобы его партизан опередить и тебя отыскать. По дороге встретили взвод немцев на машинах. Обер-лейтенанту удалось убедить их командира, что на хуторе им делать нечего. Все тут как бы под нашим контролем. Они развернулись и назад поехали. Но когда все выяснится, снова сюда пожалуют. Это уж точно.

Максим вошел в тот самый дом, где жили хозяйки хутора. За ним проследовал комиссар партизанского отряда. В главной комнате за столом их встретил Шефер, перед которым лежала командирская сумка Мартина Карловича и та самая тетрадь, содержимое которой сейчас было очень нужно знать как самим разведчикам, так и немцам.

– Рогов, – представился обер-лейтенанту комиссар.

– К сожалению, не могу вам назвать себя, – ответил ему крепким рукопожатием Шефер и указал на место за столом напротив себя.

– Понимаю, – произнес комиссар и сфокусировал взгляд на разворачиваемой перед ним на столе карте местности.

– На хуторе предлагаю вам пробыть не более часа, – без лишних слов начал говорить обер-лейтенант, глядя прямо в лицо Рогову. – Сюда могут пожаловать немцы и полицаи. Численный перевес на их стороне. Поэтому забирайте из погребов продукты, сколько сможете унести, и завтра сосредоточьтесь для удара вот в этом месте.

Шефер указал место на карте, про которое только что говорил.

– Здесь мост через реку. Очень важная транспортная артерия врага по нему проходит, – продолжил он. – Крайне хорошо охраняется и прикрывается средствами противовоздушной обороны. Плюс минные поля со всех сторон. У меня приказ уничтожить его завтра до полуночи и пустить под откос железнодорожный состав с танками. Мост хоть и короткий по длине, но очень прочный. Конструкция основательная. Учитывая его защиту, уничтожение бомбовым ударом с воздуха не представляется возможным. Только подрыв мощным заложенным зарядом. Но для этого им нужно овладеть штурмом. А у меня для такой операции слишком мало людей. Охрана моста и расчеты зенитных орудий могут достигать ста двадцати человек. Плюс к ним связисты на отдельном посту.

Шефер посмотрел на комиссара.

– Со мной тридцать семь человек, и еще двадцать пять должны к вечеру на хутор выйти по моим следам, – ответил тот, ожидая вопроса о располагаемых силах партизан.

– Отлично! – ответил обер-лейтенант и продолжил, указывая на необходимые места на карте: – Завтра к полудню вы должны всеми своими силами сосредоточиться для удара по охране моста с северного берега реки. Мои ребята уже проделали проходы в минных заграждениях и по одному человеку в немецкой форме будут ждать вас с каждой стороны от железной дороги, чтобы обозначить места для вашего безопасного их преодоления. Дальше от партизан требуется стремительная и внезапная атака на охрану моста и ее ликвидация. Мы ударим с южного берега. Сигнал – шум стрельбы от начала моей атаки.

– Я все понял! – ответил Рогов, разглядывая карту на столе.

– Дальше ваши люди уходят в лес и берут под охрану периметр на удалении до пятисот метров от моста, – продолжил Шефер, – а мои остаются, минируют его и встречают состав с танками немцев.

Беседа командира разведчиков и комиссара партизан закончилась так же внезапно, как и началась. Обер-лейтенант коротко попрощался с ним, после чего жестом поманил за собой Максима, и они один за другим покинули хутор.

Как прошло его возвращение в лесной лагерь ставшего для Максима родным подразделения, он помнил смутно. Усталость и недосып дали о себе знать. Рано утром его разбудили товарищи, чтобы он смог тщательно подготовиться, умыться, побриться и переодеться к предстоящему построению личного состава, а также к скорому общему выходу на боевое задание.

– Внимание, товарищи разведчики! – громко произнес обер-лейтенант Шефер, когда облаченные в немецкую форму и вооруженные трофейным оружием бойцы его разведгруппы построились перед ним в одну шеренгу. – В трех километрах отсюда находится железнодорожный мост, о существовании которого вы все уже знаете. Через полтора часа мы должны овладеть им, а потом, когда его охрана будет полностью ликвидирована, заменить ее. Затем заминировать мост, дождаться прохода железнодорожного

Он обвел всех глазами.

– Заходить будем с юга по железнодорожному полотну. Я пойду впереди. За мной следуют фельдфебель Мюллер и рядовой Васнер. За ними идут обер-ефрейтор Шмидт и рядовой Кох. Потом Рихтер и Шольц с пулеметом на плече. Замыкают рядовые Шрайбер и Фишер. Лица у всех должны быть каменные. Ни с кем не разговариваем. Мы – элита немецкой армии, охотники за партизанами и их главарями. Головы держим высоко и гордо. На всех глядим с высокомерием. Какая-то охрана моста – нам не ровня. Добираемся до нее и стремительно атакуем по моему сигналу. Я и первая четверка уничтожаем пост охраны справа. Остальные набрасываются на пост слева. Группа под командованием ефрейтора Шнайдера атакует броском из леса зенитчиков по правую руку. Группа рядового Крамера бьет их товарищей слева от моста. Группа Ефрейтора Кляйна берет на себя связистов у дороги в стороне леса в полутора километрах от моста.

Шефер еще раз обвел глазами строй разведчиков, облаченных в немецкую форму. Ответом их было гробовое молчание и полная решимость, прочитанная им на лицах.

– С севера по охране моста ударят местные партизаны, – продолжил командир группы. – Проходы в минных полях им покажут рядовые Бергман и Буш. Они уже выдвинулись на указанные рубежи.

Строй снова молчал и внимательно слушал Шефера.

– Вперед! – резко выкрикнул обер-лейтенант.

Через час после этого Максим и Прохор-Фишер следовали по железной дороге к позициям охраны моста, замыкая колонну разведчиков под командованием обер-лейтенанта Шефера тем же самым путем, которым уже прошли по этому же маршруту всего несколько дней назад, когда была реализована успешная попытка обнаружения найденных немцами в лесу ящиков со взрывчаткой, предназначавшейся для уничтожения обозначенного командованием сооружения. Как предполагал их командир, своевременно организовавший скрытое наблюдение за мостом, ценный груз все еще находился возле позиций охраны и никуда оттуда не делся.

Уже знакомый Шеферу офицер, увидев приближение к охраняемому им важному объекту солдат в камуфляже, вышел радостно поприветствовать их командира. Разведчикам такой жест дал понять, что они на данный момент еще не разгаданы врагом. А значит, действовать они могли внезапно, как и планировалось, что влияло в большой степени на результативность их боевой работы и значительно увеличивало вероятность конечного успеха от задумки их командира.

– Я получил приказ усилить бдительность, – донеслись до Максима слова немецкого офицера, когда он приблизился к остановившемуся и начавшему беседовать с ним Шеферу. – Партизаны активизировали свои действия. Наши тыловые части понесли большие потери. А сегодня начинается отправка нескольких составов с воинским имуществом и военной техникой в южном направлении. Поезд с танками пойдет отдельно. О его приближении мне сообщат с помощью пароля по линии связи. Для этого созданы посты вдоль полотна железной дороги.

– К сожалению, у меня мало людей, – прижав пальцы к горлу, как делал до того, изображая проблему с дыхательными путями, ответил командир разведчиков. – Не имею возможности охватить все леса вокруг. Но могу побыть тут со своими людьми для вашего спокойствия. Вместе дождемся состава с военной техникой.

– О! Да! Превосходно! – заулыбался немецкий офицер и жестом пригласил Шефера спуститься с насыпи железнодорожного полотна вниз, к одному из постов охраны и расположенного за ним его командного пункта.

Едва он повернулся к командиру разведчиков спиной и сделал пару шагов вперед, как тот стремительным движением руки схватил его за ворот кителя, потом резко дернул на себя и вонзил под ребра офицеру остро отточенный боевой нож по самую рукоятку.

– Вперед! – сразу же последовала от него команда остальным, которой абсолютно на это не требовалось, так как разведчики сами уже все поняли и приступили к выполнению дерзкого и смелого плана Шефера.

Максим и Фишер бросились на солдат, до этого момента томившихся у пулемета на посту охраны справа внизу от железнодорожного полотна. Они лениво разглядывали подошедших к их командиру охотников за партизанами в характерных для них пятнистых чехлах на касках и в камуфляжных куртках. Внезапные действия появившихся «гостей» заставили их начать что-либо предпринимать в ответ, но жаркое солнце, полная оттого расслабленность и крайняя неготовность к неожиданно начавшейся схватке не позволили им моментально сгруппироваться и начать оказывать достойное сопротивление. В несколько прыжков Максим добежал за позиции пулеметчиков, перемахнул через бруствер, спрыгнул вниз и сразу же ударом ножа под ребра заставил первого попавшемуся ему под руку немецкого солдата согнуться от неожиданной боли пополам. Второй неумело отмахнулся от разведчика, но лишь подставил этим себя под нож. Острый клинок резко описал на его глазах широкую дугу и разрезал тому сонную артерию на шее.

Фишер в это время расправился, работая ножом, с еще двумя вражескими солдатами, один из которых работал до этого момента лопатой, расширяя земляной проход между двумя глубокими траншеями, а второй праздно курил возле входа в землянку, закрытого плащ-палаткой.

– Шрайбер, гранату! – крикнул он, перекатываясь по земле и перекидывая вперед из-за спины висевший на плече автомат.

Максим, помня отработанные еще в разведшколе и на фронте приемы взаимодействия между солдатами при входе в траншеи и в земляные укрепления врага, рывком достал из кармана отечественную лимонку, срабатывание запала которой было значительно меньше по времени, чем у немецкой гранаты на длинной деревянной ручке. Выдернул из нее предохранительное кольцо и метнул ее под плащ-палатку на входе в землянку. Через секунды раздался взрыв. Плотную материю, служившую дверью, вынесло в траншею. Из темного образовавшегося прохода повалил дым и послышался громкий вопль раненого фашиста. Фишер спрыгнул в грунтовый коридор, подскочил к землянке и дал из автомата веером три короткие очереди внутрь, после чего там все стихло.

Максим быстро обвел глазами окрестности вокруг землянки. Кругом шла кровавая работа. Разведчики резали и расстреливали гитлеровцев. Раздался взрыв внутри еще одного помещения на позициях немецкой охраны моста. Громыхнуло со стороны укрытия расчета одного из зенитных орудий, что находилось ближе всех к Максиму и Фишеру. С другого берега реки, где противника должны были в это время атаковать со стороны леса партизаны Рогова, также начался интенсивный бой. Один за другим, с минимальными по времени интервалами, прогремели несколько взрывов гранат. Непрерывно стучал, а потом внезапно замолчал пулемет подразделения охраны моста. Снова взорвалась граната, брошенная кем-то из сражающихся, за ней вторая. Почти непрерывно звучали автоматные очереди и хлопали винтовочные выстрелы.

Неожиданно справа от себя Максим и Фишер одновременно увидели убегающих в лес почти безоружных гитлеровцев, видимо, прятавшихся где-то в необнаруженных разведчиками местах из-за хорошей их маскировки.

– Этих никак нельзя упускать! – крикнул кто-то со стороны.

Громкий голос кого-то

– Еще двое! – снова кто-то громко крикнул в стороне.

Максим заметил вдали тех двоих убегающих гитлеровцев. Он вскочил, принял удобную для ведения огня стойку и первой же очередью метко сразил одного из них. Солдат кувыркнулся в воздухе и, раскинув руки в стороны, рухнул на траву. Второй на бегу выстрелил в ответ из пистолета и исчез в лесных зарослях.

– Он мой! – громко крикнул разведчик товарищу и побежал следом за удаляющимся прочь немцем.

Упускать того было никак нельзя. Гитлеровец мог добраться до своих и поведать им о внезапном нападении на охрану крайне важного для перемещения транспорта и военных грузов инженерного сооружения, чем являлся капитально возведенный когда-то мост. Максим ворвался в лес с зарослями пышного кустарника по краю со стороны полотна железной дороги. Темная фигура убегающего вглубь цветущего зеленого массива гитлеровца едва мелькнула вдали от разведчика. Но он успел ее заметить краем глаза и устремился вслед. Бежал Максим как можно быстрее и с четким осознанием того, что спасающийся от смерти немец впереди него будет двигаться вперед тоже как можно активнее, потому как стремится уйти от самой смерти.

Неожиданно для него солдат изменил направление и начал смещаться в сторону. Потом нырнул за лежащий на земле толстый ствол старого сухого дерева, видимо, решив убедиться в наличии или отсутствии преследования, о котором на данный момент ничего не знал. Из своего укрытия он увидел бегущего следом разведчика и, вскинув руку с пистолетом в ней, выстрелил в того почти не целясь.

Пуля прошла мимо. Поняв, что по нему ведется прицельный огонь, Максим на бегу ушел в сторону и замер за деревом, решив сделать из него хоть какую-то защиту и осмотреться по сторонам. Потом он резко пригнулся и стремительно сменил позицию, заскочив за ствол растущей поблизости сосны. В это же мгновение прогремел новый выстрел. Пуля сбила кору со ствола в одном месте и срезала рикошетом ветку там, где только что находился разведчик. В свою очередь, он выглянул из укрытия, осмотрелся и тут же убрал лицо за укрытие. Третья пуля не заставила себя долго ждать. Она просвистела совсем рядом, но не причинила Максиму вреда. Чтобы сбить с толку не в меру активного стрелка, он снова направился в одну сторону, а сделав несколько шагов, стремительно переместился в абсолютно противоположном направлении. Не подготовленный к приемам разведчиков немец клюнул на уловку и выстрелил туда, где Максима уже не было. Тот в ответ на огонь из пистолета снова начал навязывать противнику свою игру. Но на этот раз не изматывающую обезумевшего от страха перед смертью немецкого солдата, а для того чтобы обезвредить его и взять в плен. В голову разведчика закралась мысль о том, что солдат, стрелявший несколько раз в него, может дать полезную информацию Шеферу о работе подразделения охраны моста, куда входили различные пароли для общения, время прибытия в расположение различного транспорта и многое другое.

Максим посмотрел в ту сторону, где за толстым, лежащим на земле стволом старого дерева прятался его противник. Немецкий солдат в это время тоже пытался отыскать глазами преследовавшего его разведчика и что-то громко, чего тот не мог разобрать, надрывно, словно со слезами на глазах, причитал. Максим продолжал наблюдать за ним, прикидывая безопасный для себя маршрут для атакующего броска вперед. Гитлеровец, неожиданного для него, перестал судорожно бороздить взглядом лес, сел на корточки, низко наклонился и стал что-то проделывать перед собой на земле. Как показалось разведчику, тот либо что-то прятал в траве у себя под ногами, либо рвал документы, письма и фотографии на мелкие клочки, как часто это делают перед смертельной опасностью солдаты, не видящие для себя перспектив выживания в сложившейся боевой обстановке.

Для Максима это послужило сигналом к действию. Он резко поднялся и побежал вперед, но не прямо на своего врага, а начал смещаться в сторону от него, заблаговременно выходя тем самым из зоны вероятного огня. Гитлеровец услышал его шаги и встрепенулся, вскинув перед собой руку с пистолетом в ней. Краем глаза он заметил слева от себя бегущего по лесу разведчика и выстрелил в него. Но пуля снова прошла вдалеке от Максима. Немец понял это и вскочил, встав почти во весь рост, чтобы изменить положение тела для удобства в стрельбе. Но для разведчика он тем самым стал прекрасной мишенью. Видя, что взять в плен своего врага никак не получится из-за крайне большого риска получить от него пулю, Максим на бегу дал короткую очередь из автомата в его сторону. Огонь оказался невероятно точным. Грудь и шея немецкого солдата были прошиты насквозь, тело отлетело назад, а голову размозжило на части, разметав ее внутренности по лесной траве.

Разведчик сплюнул, увидев результат своей боевой работы, когда подбежал к убитому только что противнику. Осмотревшись по сторонам в поисках источников новой опасности и не найдя их, он начал искать у ствола лежащего на земле старого сухого дерева то, что прятал или пытался уничтожить перед смертью гитлеровец. Взгляд его довольно быстро сфокусировался на лежащем на земле блокноте, уголок обложки которого и верхние страницы были слегка обожжены по краю. Рядом с ним валялась блестящая зажигалка в металлическом корпусе, украшенная тиснением с символикой Третьего рейха. Максим поднял блокнот, раскрыл его и попытался разобраться в содержимом его страниц, исписанных довольно аккуратным и ровным почерком бывшего владельца. Познания в немецком языке позволили ему прочитать и перевести кое-что из тех слов и символов, что он увидел. А общая сноровка и сообразительность, а также знаки различия связиста на кителе убитого им солдата подсказали разведчику, что в его руках не иначе как важные шифры, коды и пароли для связи подразделения охраны моста. Обнаруженные ценные сведения он решил как можно скорее передать обер-лейтенанту Шеферу, уровень владения немецким языком которого был куда более высоким, а опыт и навыки в боевом деле еще выше…

Командира Максим застал возле КП немецкого офицера. Остановившись рядом с ним, он увидел вокруг результат боевой работы своих товарищей и партизан на противоположном берегу реки.

– Тела немцев оттаскивайте в лес! Пленных в расход! – кричал Шефер своим подчиненным и активно подкреплял

Посмотрев вдаль, туда, где завершали свою работу бойцы отряда комиссара Рогова, он подозвал к себе одного из разведчиков и скомандовал:

– Уточни у них по потерям и пусть уходят в лес, как договаривались.

Максим отдал ему найденный в лесу блокнот и отправился помогать своим товарищам создавать видимость обычной службы подразделения охраны и обороны железнодорожного моста, как и было оговорено заранее еще в лагере разведчиков.

– Рядовые Шрайбер и Фишер к командиру! – услышал он через некоторое время голос вестового.

В землянке бывшего КП немецкого офицера Максим увидел своего командира и всех связистов из их группы. Между ними шла какая-то напряженная беседа. Лица всех присутствующих выглядели крайне строго.

– Хорошо! Свободны! – завершил разговор с ними Шефер и, посмотрев на Максима, кивнул на лавку у стены.

Тот занял указанное место, когда ефрейторы Брандт, Браун и Кляйн вышли из помещения.

– Молодец, Шрайбер! – начал обер-лейтенант. – Блокноту, что ты мне передал, цены нет. Точно такой же я нашел здесь, на КП немецкого офицера. В них дополняющие другу друга пароли и отзывы для связи. Немцы выработали сигнализацию условными словами и фразами для обеспечения безопасного прохода всех своих железнодорожных составов.

В землянку вошел и по знаку Шефера занял место рядом с Максимом рядовой Фишер. Обер-лейтенант посмотрел на них, давая взглядом понять разведчикам, что хочет сказать им что-то важное, но сделает это лишь после того, как доведет до них нужный объем предварительной информации, позволяющей понять и объяснить многое.

– Несколько дней назад, – начал он, – фельдфебелю Мюллеру удалось выйти на связь с подпольщиками из ближайшего городка. Один из них – железнодорожный рабочий на узловой станции. Он подтвердил то, что ты написал на последней странице тетради своего учителя по детскому дому.

Шефер строгим взглядом посмотрел на Максима, подчеркивая важность его сообщения.

– Немцы действительно собираются начать скорую переброску войск. На станции уже готовы к отправке нескольких составов. Один из них с танками. Еще три лишь имитируют наличие тяжелой техники на вагонных площадках. На самом деле под брезентом уложены в нужной конфигурации и стянуты между собой ящики различных размеров, коробки и бочки. С виду, как он сказал, составы не отличить друг от друга даже вблизи.

Разведчики внимательно слушали своего командира, еще не понимая, к чему он преподносит им столь подробную информацию.

– Полагаю, что первым пойдет как раз ложный состав, – продолжил Шефер. – Скорее всего, таким же будет и второй поезд. Настоящий, тот, что с танками, немцы отправят либо третьим по счету, либо, что скорее всего, – четвертым. Начало движения от узловой станции, как записано в блокноте немецкого офицера, – сегодня в четырнадцать ноль-ноль. Интервалы по тридцать минут.

– Понятно, – машинально ответил на слова командира Максим.

– Ваша задача, – продолжал Шефер, – пробраться на узловую станцию и под видом немецких солдат-связистов найти там состав с танками, пробраться на него и следовать вместе с ним до вот этого поворота, где начинается лесная просека. Время движения до нее примерно двадцать минут.

Обер-лейтенант поставил кончик карандаша на то место на карте, о котором только что поведал разведчикам.

– Понимаю, – уже тихо продолжил он и опустил голову, пряча от них глаза, что послужило Максиму и его товарищу плохим знаком, – задача крайне непростая и очень рискованная. Но выбора нет. Кому-то все равно это задание мне придется поручить. Состав с танками и мост должны быть уничтожены сегодня до полуночи. Сделать это по отдельности у нас нет никакой возможности. Только одним разом. Поэтому очень важно знать – какой именно железнодорожный состав будет главным, а какие ложными. Уцелеет главный – его просто перенаправят по другой дороге.

– Как нам это сделать? – спросил Максим.

– Каждому из вас я дам пистолет-ракетницу, – невольно встрепенулся Шефер, поняв, что разведчики настроены решительно. – Просека по лесу тянется почти до реки. Участок прямой и от железной дороги отделен полосой густого леса. Вам нужно будет покинуть состав с танками прямо на ходу. Дождаться, пока вагоны уйдут за поворот, чтобы вас не видели из них, и подать сигнал выстрелом в воздух. Погода ясная. Я выставлю промежуточные посты с ракетницами по всей просеке. Они будут видеть след вашего выстрела и передавать такой же дальше. Пока доберетесь до станции и окажетесь по линии просеки, ребята на них займут свои места.

Шефер снова опустил глаза и произнес совсем тихо, почти растерянно:

– Другого варианта я не вижу.

– А если для передачи сигнала задействовать вместо постов с ракетницами в просеке рацию, – предложил Максим свой вариант действия. – Увидят и передадут сюда, на мост.

– Батарей заряженных не осталось, – тихо ответил Шефер. – Те, что нам в последний раз с самолета на парашюте сбросили, неудачно приземлились и разбились при падении. А снять и задействовать немецкие рации я не могу. Они сейчас здесь нужны будут.

Максим заметил его состояние. Таким своего командира он еще никогда не видел. Обер-лейтенант выглядел подавленным. Его постоянная собранность и активность куда-то испарились сразу после того, как он признался в отсутствии еще каких-либо вариантов обозначения нужного для уничтожения железнодорожного состава. Шефер смотрел себе под ноги и о чем-то напряженно думал.

– Мы выполним ваш приказ, герр обер-лейтенант, – произнес Максим, чтобы подбодрить своего командира.

– Это не приказ, рядовой Шрайбер! – резко ответил ему тот и пояснил: – Приказать вам идти на смерть я не могу. Шанс выполнить все, как я тут задумал, крайне низок. Почти невероятен. Охрана узловой станции слишком плотная. Повсюду много солдат. Везде проверяются документы. Отправка указанных мною составов – только начало. Потом будут еще и, полагаю, много. Судя по тем блокнотам, один из которых нашел ты, а второй был у немецкого офицера, отработана целая система связи. Перед твоим приходом сюда я обсуждал это с нашими радистами. У них огромный опыт работы в этом деле.

Шефер замолчал и достал из-под карты, лежащей перед ним на столе, листок бумаги, на котором была нарисована, как понял Максим, схема расположения моста, узловой станции и железнодорожного полотна между ними со всеми его изгибами на маршруте.

– Ребята-связисты предполагают, что по ходу движения состава с танками на нем в постоянном режиме работы будет действовать рация. Вторая такая же начнет взаимодействовать с ней, находясь на пункте связи на узловой станции или где-то рядом. Она же – главная во всей цепочке. Вдоль железнодорожного полотна где-то есть скрытые посты наблюдения, имеющие телефонную связь. Их разместили, скорее всего, вчера или сегодня утром. Мы сами такие нигде не обнаружили. О них нам в последнюю минуту перед штурмом сообщил немецкий

Он снова посмотрел на карту и несколько раз приложил к ней кончик карандаша, указывая им на отдельные места на ней.

– Полагаю, что они здесь, здесь и здесь, – продолжил Шефер, комментируя свои действия, – везде, где имеются участки с хорошей прямой видимостью вдаль. Там скрытно сидит какой-нибудь солдат и по проводной связи передает о ситуации на узловую станцию краткими кодовыми словами. На ней принимают их и передают по рации радистам на железнодорожный состав. Параллельно они получают и передают условные сигналы кодовыми словами с узла связи охраны моста – это прописано в блокнотах. Прямых текстов нет. Только кодовые слова и фразы. Это все специально придумано на случай захвата моста для его минирования и последующего подрыва.

Шефер нервно бросил карандаш на стол и рывком снял с мокрой от пота головы фуражку.

– Даже если вам удастся пробраться на станцию. Даже если вы найдете состав с танками и проберетесь на него, а потом в нужном месте, незаметно для тех, кто будет ехать в этом поезде, сможете запустить ракету, посты наблюдения вдоль железнодорожного полотна увидят ваши действия и передадут все это на пункт связи на узловой станции. А те, в свою очередь, сообщат обо всем по рации старшему офицеру состава. Он остановит поезд, не доехав до реки. И мне в этом случае придется взорвать мост отдельно от поезда с танками. Вот так! – проговорил Шефер, багровея от собственной беспомощности, порожденной раскрытием к этому времени немецкой системы кодов и паролей.

– Мы все равно пойдем туда! – почти сразу ответил Максим. – Лучше сделать хоть что-то, чем сидеть сложа руки.

Обер-лейтенант поднял на него глаза. Взгляд его на разведчика продемонстрировал тому полную уверенность в силах собственных подчиненных и их решимость.

– Сейчас бегом на пост связи, – продолжил он более уверенным голосом после недолгой паузы. – Там найдете и переоденетесь в форму немецких связистов. Хватайте катушки с проводами, любой инструмент и все то, что поможет вам сойти за солдат, которые ищут и устраняют обрывы в проводах. Рядовой Кох уже дежурит у мотоцикла и ждет моей команды. Доберетесь с ним по лесной дороге вот до этого поворота.

Шефер схватил карандаш и показал разведчикам на карте нужную точку.

– А дальше пешком через лес до узловой станции. За поворот заезжать и заходить вам никак нельзя. Там открытый участок дороги через поле и начинаются посты охраны, где проверяют документы, – продолжил он, неожиданно оживившись, видимо, от решительного настроя своих бойцов. – Пробирайтесь скрытно. Когда дойдете до деревни, шагайте в полный рост, уверенно и с демонстрацией рвения в выполнении своей работы по устранению обрывов на линиях связи.

Через полчаса рядовой Кох доставил на мотоцикле Максима и Прохора к нужному повороту дороги, где они спешились и, закинув за спины катушки с проводами, взяв автоматы и небольшой деревянный ящик с инструментами, осмотрелись по сторонам и двинулись в путь. Еще через пятнадцать минут быстрого, но осторожного перемещения по лесу они выбрались на изрытую колесами и копытами сельскую петляющую узкую дорогу и пошли по ней в направлении узловой железнодорожной станции, шум от которой уже доносился до них, а далекие смотровые вышки с часовыми наверху выглядывали из-за деревьев.

К удивлению разведчиков, немецкие солдаты на первом же посту охраны на окраине деревни, оборудованном шлагбаумом и будкой-сторожкой для часового, не обратили на них почти никакого внимания. Только лишь часовой, лениво куривший в тени рядом стоящего дерева, одарил их косым взглядом из-под козырька форменной кепки. Солдаты, находившиеся на деревенской площади в сотне метров за ним, походившие на бойцов подразделения охранных войск, иногда формировавшихся из тех, кого уже выписали из госпиталя, но еще не отправили на передовую, также довольно обыденно отреагировали на их появление. А водители грузовых машин «Опель-Блиц» и вовсе не посмотрели в их сторону, когда разведчики прошли мимо.

– Все же опытен наш командир, – сказал Прохор Максиму, когда они выбрались из деревни. – Я бы никогда в жизни не догадался предложить нам переодеться в форму связистов и тащить на себе катушки с инструментом, чтобы как можно больше походить на них. Ни один фриц не догадался. Приняли за своих, как надо.

Максим отреагировал на его слова улыбкой, также оценив боевой опыт Шефера.

Тем временем они приближались к станции. Время шло. Начало отправки первого состава в сторону моста должно было вот-вот состояться. Разведчики вместе посмотрели на часы на руке одного из них и ускорили шаг, стараясь как можно раньше прибыть туда, где стояли поезда и вагоны. Узкая тропа, местами утопавшая в зарослях высокой травы, колючего репейника и лопухов, вела их в требуемом направлении и выходила прямо к железнодорожным путям. Оставалось двигаться строго по ним в сторону станции и к своей цели. Вскоре появился очередной пост охраны с немецкими солдатами.

– Просто идем мимо, и все! У нас свои обязанности имеются, – произнес Максим, увидев часового в полусотне метров впереди себя.

Немецкий солдат ничего не сказал идущим мимо разведчикам, не остановил их и довольно обыденно, без всякого внимания посмотрел на них.

– Пронесло! – едва слышно прошептал Прохор, как только они с Максимом отошли на пару десятков шагов от поста охраны.

Неожиданно из-за спины прозвучал громкий командный голос, велевший им остановиться. Разведчики обернулись. Стоя возле часового, на них смотрел невысокий, немолодой, сухощавый немецкий офицер и подзывал их к себе жестом руки.

– Подходим к нему. Я впереди, ты позади. Докладываем о себе, как принято у немцев, чему нас учили в разведшколе, – вполголоса проговорил Максим и направился к окликнувшему их гитлеровцу.

Но тот сразу дал им понять характерным жестом, что не требует соблюдения воинского устава и всех необходимых приветствий офицера солдатами, и указал на вход в стоявшую поблизости избу и сам направился к ней. Разведчики машинально, не подавая вида, проверили на ощупь ножи, висевшие у них на поясных ремнях, и автоматы за спинами.

– Я беру на себя офицера, – еле слышно произнес Максим, обращаясь к Прохору, – а ты режь солдата.

Его товарищ молчанием и едва заметным кивком согласился с ним. Они двинулись ко входу в избу и уже собирались расправиться с гитлеровцами, как офицер обернулся и произнес:

– У меня проблема с телефоном. Прошу вас проверить его работу.

Максим прекрасно понял произнесенные немцем слова, хотя считал свои познания в языке противника далеко не самыми значительными. Он молча кивнул в знак согласия и вошел в дверь, на которую тот указывал, когда звал его и Прохора за собой. Внутри были одна проходная и одна

– Вот он.

Он произнес еще что-то, чего ни один из разведчиков толком не разобрал, видимо, детально описывал возникшую в работе телефона проблему, после чего отошел от него на пару шагов, уступив место тому из разведчиков, кто займется устранением неисправности.

Максим посмотрел на Прохора и еле заметным и понятным только им двоим жестом дал понять, чтобы он взял под контроль вход в дом. А сам, абсолютно ничего не понимая в устройстве и принципе работы телефонных аппаратов, поставил на стол носимый с собой ящик с инструментами, взял в руку трубку и поднес ее к уху. Потом, несколько раз надавив на кнопку переключателя звонка, сделал вид, что пытается что-то разобрать в неисправности на слух, положил трубку на место, повернулся к офицеру и, прижав к горлу пальцы, как это делал Шефер, когда разговаривал с гитлеровцами на немецком языке, скрывая тем самым произношение, сказал тому хриплым голосом:

– Проблема с проводом. Я проверю.

– Хорошо, – улыбнулся тот в ответ, после чего заметно нахмурился и шагнул назад, реагируя тем самым на манеру речи стоявшего перед ним солдата, ставшую часто встречаемым последствием полученного на фронте ранения в горло.

Максим уже собрался уходить. Следуя к железнодорожной станции, он уже видел тянувшиеся вдоль тропы, по которой они шли, на столбах и длинных вешках провода связи, один из которых как раз заканчивался на постройке, где стоял часовой и встретил их немецкий офицер. Чтобы не выдать себя, он решил продолжить следовать тем же путем, только глядя на провод. Таким образом разведчик рассчитывал продемонстрировать обоим гитлеровцам, что занимается устранением вероятного обрыва провода. Едва он схватился за ящик с инструментами, как офицер что-то громко спросил у него, произнеся довольно длинное предложение. Целиком разобрать заданный ему вопрос Максим не смог, но довольно отчетливо понял ту часть иностранных слов, среди которых прозвучали «номер его части» и «кто у них командир». Немецкий офицер не иначе как требовал у него документы. А сам он извлек из кармана кителя записную книжку и карандаш и посмотрел на Максима, ожидая от него ответа и, видимо, собираясь записать его данные.

Стараясь сохранить невозмутимый вид, разведчик поставил на стол ящик с инструментами и, чтобы отвлечь взгляд офицера от своей правой руки, начал левой вскрывать клапан нагрудного кармана, для извлечения из него для демонстрации своих документов. Ничего не подозревающий немец клюнул на его жест, отчего пропустил хитрое движение правой рукой, от которого тут же согнулся пополам в результате резко нанесенного ему прямо в живот и под ребра удара остро отточенным ножом. Поймав падающего на пол офицера, Максим оттащил его к одному из стульев у стола и усадил на него. Потом придал телу такую позу, что со стороны могло показаться, будто человек просто задремал сидя и оттого положил голову себе на предплечье, лежащее на столе, для удобства.

– Уходим, – тихо прошептал он Прохору и осмотрел все помещение.

– А солдат? – спросил его тот в ответ.

– На виду стоит. Придется оставить его. Там еще справа в сторонке двое были. Я их увидел перед тем, как мы вошли сюда. Выйдем и быстро пойдем дальше, глядя на провода на столбах, будто ищем обрыв, – произнес Максим, наблюдая за часовым на посту через щель в двери и добавил: – А если спросит что, тогда и его прикончим.

Он быстро вытер кровь с руки, вложил в ножны боевой нож и шагнул к двери. Разведчики с видом людей, выполняющих поставленную им немецким офицером задачу, покинули постройку и направились к станции, все время при этом поднимая головы к проводам, тянувшимся по столбам вдоль тропинки. Часовой на посту никак не отреагировал на их удаление прочь, проводил связистов скучающим взглядом, а потом и вовсе отвернулся.

Максим с Прохором успешно преодолели еще один такой пост возле железнодорожного полотна, солдаты которого лишь кивнули им в знак приветствия. А офицер, стоявший вдали от них, только лениво посмотрел на проходящих мимо связистов с катушками проводов за спинами, на пару секунд оторвав взгляд от газеты, что держал в руках.

– Странно как-то у них, – почти шепотом проговорил Прохор, когда они миновали пределы только что пройденного поста охраны. – У наших все гораздо строже. Мышь не проскочила бы.

Максим ничего не ответил ему и только кивнул в ту сторону железной дороги, где количество путей начинало заметно уменьшаться, рельсы сходились вместе, были установлены механизмы стрелочных переводов и виднелись смотровые будки рабочих-стрелочников. Увидев возле одной из них пожилого мужчину в старой форменной фуражке железнодорожника на голове, разведчики направились к нему. Тот, заметив приближающихся немецких солдат-связистов, попытался спрятаться в будке, видимо, не ожидая ничего хорошего для себя от встречи с ними, но в последний момент передумал и остался на месте, решив, что все равно никуда от них уже не денется.

Максим подошел к нему и, снова изображая проблему с речью при помощи прижатых к горлу пальцев, спросил, корявя на немецкий манер русскую речь:

– Который поезд пойдет первый?

– Да вон тот, – лениво махнул вперед пожилой мужчина, – что справа. Стрелки я уже на его путь выставил.

Вдали, почти в километре от будки рабочего-стрелочника, действительно стояли под парами несколько паровозов с вереницами разнообразных вагонов и грузовых платформ за ними.

– Он танковый? – прохрипел Максим, разглядев дымящиеся поезда, выстроившиеся в ряд на путях.

– Они все танковые, – опять махнул вдаль мужчина и направился к своей будке.

– Да не знает он ничего. Иначе точно сказал бы! – прошептал напарнику Прохор.

– Тогда придется осматривать все, кроме того, что справа стоит, – ответил ему Максим. – Этот первым пойдет. А по словам Шефера, на первом точно танков не будет. Он пробный, для разведки дороги. Настоящий состав будет, скорее всего, даже не вторым.

Он посмотрел на часы. Стрелки показывали четырнадцать ноль-ноль. Это было время начала движения первого железнодорожного состава. Едва разведчик оторвал взгляд от циферблата, как раздался протяжный паровозный гудок. Стоявший немного впереди поезд выбросил в стороны объемные клубы пара, запыхтел, заскрипел и с шипящим свистом сдвинулся с

Медленно набиравший скорость паровоз с вереницей разнообразных вагонов и грузовых площадок за кормой приблизился к ним. Перед собой он толкал две платформы, первая из которых была устлана мешками из грубого сукна, по виду наполненными щебнем. Сверху на них виднелись концы рельсов и шпалы.

– Для веса нагрузили. Если на мину нажимного действия наедут, – прокомментировал Максим увиденное.

На второй за ней платформе, за невысокой стенкой из таких же мешков, наполненных щебенкой, была установлена спарка зенитных пулеметов на станке, за которой находились немецкие солдаты из дежурного расчета. Поравнявшись с остановившимися возле путей разведчиками, один из них улыбнулся им и помахал не то на прощание, не то в знак приветствия рукой.

– Да пошел ты! – расплылся в широкой ответной улыбке Прохор, понимая, что в грохоте проходящего мимо паровоза никто, кроме Максима, не услышит его слова, отчетливо произнесенные на русском языке.

– Смотри! – услышал он в ответ от товарища, который уже начал рассматривать открытые железнодорожные грузовые платформы, проезжавшие мимо них, что были обтянуты сверху брезентом, под которым, судя по внешнему виду и форме, вполне мог находиться танк.

– Так может, это он и есть? Ну, тот, что главный? – услышал Максим от Прохора, когда возле них прогрохотали железные колеса последнего в составе вагона. – По конфигурации танки. И башня видна, и пушка торчит, и размеры вроде соответствуют. Я видел на фронте немецкие танки. Помню прекрасно.

Максим промолчал, продолжив провожать взглядом железнодорожный состав, только что проехавший мимо них, все еще сомневаясь в правильности тех выводов, что услышал около часа назад от Шефера.

– Пошли, – произнес он и шагнул в сторону станции. – У нас еще есть полчаса до отправки следующего состава.

До стоявших на путях в один ряд, дымящих трубами и готовых к отправке в дорогу паровозов оставалось пройти меньше полукилометра. Разведчики спешили, но делали вид, что торопятся исключительно по своим служебным обязанностям военных связистов. Шедший первым Максим то и дело высматривал более удобный для них проход к поездам, опасаясь быть остановленным для проверки документов на каком-либо из постов или встречными патрулями. Для такого случая он бубнил себе под нос вполголоса на немецком языке одну за другой фразы:

– «Тут есть обрыв связи» и «где стоит поезд с танками».

Чтобы выглядеть как можно более убедительным и правдоподобным на вид, он часто перекидывал катушку с проводом, висевшую у него за спиной, вперед. А сам все время поднимал голову вверх и демонстративно смотрел на тянувшиеся на столбах вдоль железной дороги провода и указывал на них рукой идущему следом Прохору.

– А если все же нас проверят? – неожиданно спросил у него тот с едва заметной дрожью в голосе.

– Значит… – едва что-то хотел ему ответить Максим, как прямо перед ними неожиданно, словно из-под земли выросли два немецких солдата.

Но едва они появились, как сразу же сами отпрянули от разведчиков, вытянулись по стойке «смирно» и замерли, ожидая их прохода мимо.

– Где стоит поезд с танками? – неожиданно для себя обратился к ним Максим с вопросом на немецком языке.

Оба немца почему-то молчали в ответ, продолжали тянуть головы вверх, как на построении, и лишь испуганно моргали.

– Не понимаю вас, – спустя секунды наконец ответил один из них дрожащим голосом, но на чистом русском языке.

Разведчики переглянулись. Предатели Родины, да еще и в обличье врага, в его форменной одежде, с оружием за спинами, на вид неотличимые от немецких солдат, моментально вызвали у них самое лютое отвращение. Максим нахмурился, отвел взгляд в сторону, словно пытаясь спрятать своей гнев, и, взяв себя в руки, произнес уже по-русски, но с подделанным акцентом, чтобы не выдать своей истинной сущности:

– Где есть поезд с танками?

– А! – заулыбался один из предателей и тут же снова напрягся, ответив: – Не могу знать, какой из них!

– Дурак! – тоже с акцентом рявкнул на него Прохор и толкнул в спину Максима, намекая ему на продолжение движения вперед.

Оба они заметили впереди, в полусотне метров перед собой немецкого офицера, стоявшего с деловым видом и наблюдавшего за их разговором с предателями Родины. Не услышав их разговора, но решив, что перед ним не кто иной, как соотечественники, он отошел в сторону, отвернулся и больше не смотрел на них. Миновав его, разведчики не увидели дальше уже ни одного гитлеровца, кроме тех, что находились уже непосредственно на платформах между составами.

– Неужели добрались? – прошептал Прохор в спину Максиму.

– Рано радуешься, – ответил ему тот и добавил: – Это всего лишь начало. Танковый поезд мы еще не нашли и в него не проникли. Первый уже начал движение и прошел мимо нас. Остались еще три состава. Но вот какой из них…

Максим начал пристально всматриваться в располагавшиеся за паровозами вагоны, но не смог ни один из них толком рассмотреть из-за почти постоянно вырывавшихся из жерла машин клубов пара.

– Какие вагоны были, запомнил? – обернувшись, спросил он Прохора.

– Два платформы впереди, – заговорил тот. – Потом паровоз. Затем штабной, видимо, вагон. Он как пассажирский на вид. Дальше пять грузовых подряд было, типа телячьих или теплушек, и одни платформы с танками или что там вместо них. Ну и одна цистерна. Думаю, с бензином. Немецкие танки все на бензине. А, – как будто вспомнил он, – в конце еще одна платформа с такими же пулеметами, как и спереди. Вот.

– Я то же самое посчитал, – ответил Максим. – И у всех тех оставшихся составов такое же точно начало, как у первого: сначала мешки, рельсы и шпалы, потом пулеметы, затем паровоз и все остальное.

– Давай вперед пройдем, – надавил на него Прохор. – А то хорошо шли. Только сейчас с темпа сбились.

Они посмотрели на часы. До отправки следующего состава оставалось ровно пять минут.

Максим поднял глаза и увидел в дверном проеме кабины одного из готовившихся к движению паровозов машиниста – довольно молодого мужчину в форменной фуражке на голове и распахнутой на июньской жаре рабочей куртке. Осмотревшись на ходу по сторонам, разведчик резко изменил направление движения и направился прямо к увиденному им человеку, демонстративно поправив на себе уже изрядно надоевшую, но еще так необходимую для вида связиста катушку с намотанным на нее проводом.

– Какой отправится следующий? – прокричал он ему, глядя снизу вверх, как и прежде с хрипом в голосе корявя произношение на немецкий лад и прижимая пальцы к

– Да вон тот! – махнул машинист рукой в сторону соседнего железнодорожного состава.

– Он танковый? – опять прокричал Максим, продолжая изображать немецкого солдата.

Железнодорожник растерянно пожал плечами, искривил лицо, мимикой и жестами давая понять, что не знает, что за груз на прицепленных к паровозу тяжелых грузовых платформах.

– Вот гад! – злобно выругался Максим вполголоса, продолжая двигаться в сторону вытянувшейся за паровозом длинной вереницы вагонов.

– Смотрим внимательно и найдем, – прошипел за его спиной Прохор.

– Как ты его найдешь? Брезент так натянут, что под ним ничего не видно! – обозленно ответил Максим и тут же едва не наткнулся на высокого немецкого офицера, начавшего громко кричать на него, быстро произнося слова, из которых ни один из разведчиков почти ничего не разобрал.

Понятны им были только отрывки фраз на немецком языке, из которых следовало, что для них двоих тут прохода нет.

Максим закивал в ответ и, следуя указаниям офицера, свернул в сторону и вынужденно оказался возле того самого паровоза, который как раз начал шипеть и скрипеть своими рабочими механизмами, собираясь начать двигаться по рельсам. Прохор посмотрел на часы. Было ровно четырнадцать тридцать.

– Стоим и внимательно смотрим на все вагоны. Считаем их и пытаемся найти признаки наличия настоящих танков, а не бутафорию их, – начав нервничать, тихо произнес Максим.

Прохор закивал в ответ, разглядывая суровым взглядом проходящий мимо и медленно набирающий скорость железнодорожный состав. Как и в первый раз, им радостно и с улыбками в знак прощания помахали руками немецкие солдаты с головных платформ. Разведчики ответили им тем же самым, только почти разом вполголоса произнесли, глядя в глаза уезжающим на поезде со станции гитлеровцам:

– Чтоб вы кровью своей захлебнулись, гады фашистские!

Состав проследовал мимо них. Максим с Прохором пересчитали вагоны, пристально рассмотрели каждый из них, пытаясь найти хоть какую-то зацепку или подсказку, желая установить, что везет состав, но ничего так и не нашли.

– Все то же самое. Один в один. Никаких отличий, – сказал сквозь зубы Прохор. – Две платформы спереди, одна сзади. Двадцать две грузовые площадки, наглухо обтянутые брезентом. Пять вагонов-теплушек, один пассажирский и одна цистерна. Все как и прежде. А где танки? Нету танков! Или есть, но непонятно где!

Максим вдруг резко дернул его, повернув в противоположную сторону.

– Ты чего? – возмутился Прохор и тут же изменился в лице, решив, что его товарищ смог найти зацепку.

– Уходим отсюда! – произнес ему прямо в ухо товарищ. – Там хозяйка хутора на путях стояла. Добралась как-то старая ведьма до узловой станции. Увидит нас, узнает и сдаст немцам. Чую, она этим непременно воспользуется. Не зря с хутора ушла. И сами сгинем из-за нее, и задание провалим.

– Задание и так на волоске висит. А тут она откуда-то взялась, ведьма старая, – сказал Прохор, послушно следуя за товарищем.

Максим обогнул угол и уже вышел к следующему железнодорожному составу, как и стремился, но тут же замер на месте и развернулся в обратную сторону.

– Ты чего? – тихо спросил его Прохор, не понимая причин такого поведения товарища.

– За мою спину осторожно посмотри, – ответил тот.

Разведчик скользнул взглядом за плечо Максима и сразу же отпрянул.

– Плохо наше дело. Пропали мы с тобой, кажись. Уходить быстрее отсюда надо, – заговорил он и прокомментировал увиденное: – Там тот солдат, которого мы пощадили, что на посту перед избой стоял, когда мы его командира ухлопали. С ним два офицера, кажется, фельдфебель рядом стоит и еще не меньше пяти солдат. Руками куда-то машут. Опрашивают рядового, что на углу амбара дежурит. А он нас видел в самом начале, как мы по путям шли и к нему свернули после несостоявшейся встречи с хозяйкой хутора.

– Там дверь широкая в стене амбара была. Справа, за поворотом я ее приметил, – шепнул Максим, кивнул куда-то в сторону и добавил: – Ныряем в нее. Там отсидимся и осмотримся.

Разведчики быстро двинулись за угол, продолжая уже машинально смотреть на провода под крышей кирпичного амбара, чтобы не выдать себя в сложившейся и непростой для них ситуации. Замеченная немного раньше Максимом дверь, на поверку оказавшаяся небольшими по ширине и высоте дощатыми воротами, к их радости, была незапертой и никем не охранялась. Солдат, дежуривший недалеко от нее, отвернулся в сторону и не увидел двух связистов с катушками за спинами, что открыли ее и быстро вошли внутрь.

В темноте амбара, освещаемого изнутри только через мутные, грязные, крохотные и частично разбитые окна, они увидели множество железных бочек, составленных рядами, и почувствовали от них сильнейший запах бензина.

– Фу! Не задохнуться бы тут, – произнес, сплюнув на пол, Прохор.

– Прячься! – шепнул ему прямо в ухо Максим и, схватив товарища за рукав кителя, потащил за собой в темноту помещения.

Через пару секунд он втолкнул Прохора за стоявший у стены широкий и высокий, почти до потолка, деревянный щит, видимо, отделявший чье-то рабочее место от остального пространства, и заскочил за него сам. Спустя мгновение после того, как они скрылись, дверь, через которую они вошли в амбар, с шумом распахнулась, и с ее стороны послышался смешанный с руганью на немецком языке громкий голос, очевидно принадлежавший либо офицеру, либо замеченному Прохором фельдфебелю.

– Нас ищут, – прошептал Максим, разобрав часть произнесенных слов.

Послышались звуки шагов, неразборчивая немецкая речь, ворчание, прерывистое дыхание и сопение. Стало понятно, что вошедшие в амбар люди разошлись по нему в разные стороны. Шум от голосов приближался и нарастал. Ожидая неизбежного столкновения с гитлеровцами, Прохор быстро переместил из-за спины автомат к груди и снял оружие с предохранителя. Максим медленно поставил себе в ноги ящик с инструментами, что носил все время с собой. Одной рукой он ухватился за рукоять висевшего на поясе боевого ножа, а другой спешно расстегнул клапан кобуры на боку. В полумраке помещения они обменялись с Прохором взглядами, будто глазами попрощались друг с другом в готовности дать смертельный отпор врагам и ни в коем случае не сдаться живыми. Оба, не сговариваясь, пригнулись, чтобы стать как можно менее заметными для тех, кто может заглянуть за дощатый щит, служивший им защитой от постороннего взгляда.

Вскоре так и произошло. Но в плохо освещенном помещении тот, кто удосужился посмотреть за перегородку, не стал разглядывать ее пределы детально и целиком, а удовольствовался только быстрым и скользящим взором. Именно в это мгновение Максим и Прохор уже приготовились броситься на врага. Но лишь боевой опыт и навыки разведчиков удержали их от преждевременного действия. Они замерли в полумраке, чем уберегли себя от обнаружения не самым внимательным солдатом, проводившим

Максим, раскрыв рот, медленно выпустил накопившийся в легких воздух. Он почувствовал, как еще больше промокла от пота его нательная рубаха под материей формы немецкого связиста, что пришлось ему надеть для выполнения боевого задания командира. Этому еще способствовали июньская жара, сильнейшее волнение в крайне опасной сложившейся ситуации и спертость воздуха внутри амбара, пропитанного парами бензина от хранившегося в нем огромного количества бочек с горючим. Услышав, как стихают в помещении голоса тех, кто его осматривал, а сейчас покидал, Прохор повернулся к нему и, медленно проведя рукой по лицу, смахнул с него лившийся ручьем пот.

– Кажись, пронесло на этот раз, – тихим голосом протянул он.

Максим ответил ему полуулыбкой и взглянул на окна, чтобы отследить движение снаружи тех, кто только что едва не обнаружил их с Прохором в амбаре. Два офицера, фельдфебель и несколько солдат метались вдоль стены, а потом все вместе побежали куда-то после прозвучавшей команды:

– Вперед! Осмотреть пути под вагонами!

Максим проводил их глазами и неожиданно остановил взгляд на пассажирском вагоне, входившем в один из железнодорожных составов, готовившихся к отправке. Таковых на узловой станции оставалось на текущий момент времени всего два. И один из них должен был везти на другой участок фронта танки и боевые машины, установленные на грузовые платформы и тщательно укрытые брезентом. А второй, фальшивый, прикрывал его, чтобы ввести в заблуждение партизан и диверсантов, задачей которых было уничтожение основного – главного состава. Какой из оставшихся являлся тем самым – главным, разведчикам и предстояло узнать. Но все сейчас как будто было против них. Обстановка на станции для них становилась крайне опасной. Их уже начали искать среди вагонов и станционных построек после убийства офицера, для чего бросили на эти цели солдат. И дальнейшее передвижение разведчиков, как и выполнение поставленной им боевой задачи, становилось почти невозможным и даже смертельно опасным для них. Максим и Прохор уже поняли это. И то, что именно сейчас они еще не были обнаружены поисковой группой немцев, лишь чуть-чуть отдаляло их от близкого провала и вероятной гибели, так как сдаваться живыми врагу они не собирались.

Вход в пассажирский вагон, на двери которого неожиданно для себя остановил взгляд Максим, был открыт. В его темном проеме только что мелькнули два гитлеровца, вероятно, просто курившие в тамбуре и для проветривания открывшие дверь. Один из них в момент прохождения по перрону поисковой группы выглянул из любопытства наружу, обратив внимание на шум и царившую суету, и тут же исчез внутри. Но именно это мгновение не ускользнуло от внимательного взгляда разведчика.

– Ты чего? – шепнул Максиму Прохор, заметив взгляд товарища и румянец на его лице, появившийся почти сразу после увиденного.

– Вот он – танковый состав! – едва не закричал Максим от радости и сам себе закрыл рот рукой. – Мы нашли его! – добавил он уже шепотом и кивком в сторону одного из окон амбара указал на вагон, пассажиры которого сами невольно выдали его значимость по неосторожности или неблагоразумию.

Прохор скользнул взглядом в сторону железнодорожного состава с танками под брезентовыми чехлами, стоявшими на грузовых платформах.

– С чего ты взял? – спросил он товарища в ответ на его неожиданный вывод.

– Там танкисты курили в тамбуре! – радостно зашептал тот прямо ему в лицо. – Форма на них мне об этом сказала. Мы тут ее ни на ком не видели. Везде все одеты по-обычному, что солдаты, что офицеры. Знаки различия самые обыкновенные: пехота, связь, охрана, автомобилисты, тыл. А там именно танкисты были. Значит, и состав этот с танками!

– Ну ты гений! – восхитился Прохор и добавил: – Не удивлюсь, что если выберемся отсюда живыми, то Шефера скоро заменишь. Голова у тебя!

Максим посмотрел на часы. До отправки следующего состава оставалось всего десять минут. В это же мгновение кто-то за пределами амбара, кого разведчики не могли видеть, крикнул на немецком языке:

– Ищите лучше!

Эта фраза, отчетливо понятая ими, заставила их интенсивно заняться поиском выхода из сложившейся ситуации.

– Если протянем, фрицы еще раз все прочешут, только намного более тщательно. И тогда нас точно обнаружат, – прошептал Максим.

– Значит, нужно убираться отсюда. Только вот куда? – ответил Прохор.

– Здесь бензин, – поморщился от надоедливого удушливого запаха Максим, глядя на стоящие во множестве внутри амбара бочки с топливом. – Надо поджечь их. Состав с танками ближе всех стоит. Увидев огонь и зная о том, что здесь хранится, фрицы будут вынуждены его первым пустить в дорогу, а не через полчаса, после предыдущего.

– Точно! А мы под шумок выскочим и под брезент залезем! – отреагировал на это предложение Прохор.

– В этой форме не залезем! – дернул себя за лацкан кителя Максим и выглянул в окно.

Его товарищ поморщился. Петлицы и знаки различия солдат-связистов, служившие ориентиром для тех, кто их искал, обследуя перрон и прилегающие к железнодорожным путям территории, не давали им возможность свободно перемещаться возле состава с танками.

– На огонь в хранилище бензина все сразу сбегутся. Не проскочим. Переодеться надо, – заключил Максим и застыл у окна, в котором увидел солдата охраны станции, не спеша прогуливающегося по перрону, как раз напротив входа в амбар.

– Ты снимай с себя китель, – подскочил к товарищу Прохор, – а я этого фрица сейчас сюда затащу. Переоденешься в тот, что на нем. Рост и телосложение у вас подходящее. Издалека сойдешь за него. А в суете тушения пожара никто и не заметит подмены. Солдат и солдат.

Чтобы не терять драгоценного времени, Максим согласился с товарищем и сразу же отбросил в сторону висевшую у него на плече катушку с проводом, а затем снял с себя и положил под ноги автомат и начал расстегивать на поясе ремень. Быстроте его действий способствовал громкий и протяжный гудок того паровоза, что вот-вот должен был начать движение согласно установленному времени. На слух разведчики поняли, что к отправлению начал готовиться совершенно другой состав, подставной, а не тот, что стоял с танками на грузовых платформах, который сейчас был им нужен для своего спасения и выполнения боевой задачи.

Пока Максим спешно стягивал с себя амуницию и китель со знаками различия военного связиста, Прохор осторожно приоткрыл широкую входную дверь в амбар, выглянул за ее пределы и, убедившись, что рядом никого нет, кроме немецкого солдата-охранника, резко дернул его на себя, ухватив за ремни на спине, и затащил внутрь. Потом дважды сильно ударил того по каске ребром сжатого кулака, чтобы оглушить, и вцепился пальцами ему в шею, удушая солдата и не давая ему закричать,

– Держи, – произнес он, кидая китель только что убитого гитлеровца товарищу.

– Следи за окнами, – сказал Максим и пояснил: – Надо второго такого же поскорее найти – для тебя.

– Времени нет, – вполголоса сказал Прохор. – Поджигаем бочки, орем во все горло по-немецки, что тут пожар начался, и рвемся к составу с танками. Ты первый. На тебе подходящая форма. Я – за тобой. Если что – прикрою. К тому же я твой должник. Или ты думал, что я позабыл, как ты меня от немецкого плена спас, сам рискуя жизнью, когда в одиночку на мотоциклистов возле хутора напал.

Он нагнулся, подобрал с пола китель связиста, что снял с себя только что Максим, скомкал его и сунул между близко стоящими в ряд бочками. Потом извлек из кармана брюк зажигалку и, несколько раз чиркнув ею до появления пламени, начал поджигать материю немецкой формы.

– Ждем, как разгорится, и выходим наружу, – произнес он, сопровождая этими словами свои действия.

Застегивая на себе ремень и поправляя форму и амуницию, Максим заметил, как в помещение неожиданно для них с товарищем заскочил немецкий офицер, которого он сразу же узнал. Тот с небольшим отрядом солдат занимался их поисками. Гитлеровец на мгновение застыл, не ожидая увидеть в уже осмотренном хранилище бензина тех самых людей, на которых он в данный момент вел охоту. Поняв, кто перед ним, он изменился в лице и попытался рывком расстегнуть кобуру с пистолетом на поясе. Но Максим быстрее среагировал на его жест, в прыжке настиг офицера и резко ударил того ногой в бок. Немец отлетел в сторону и грохнулся на пол там, где в это время находился Прохор, уже добившийся от своих манипуляций с зажигалкой горения кителя, что воткнул между плотно стоящими в ряд бочек с бензином.

– Выходи! Тут паров много, вот-вот рванет! – крикнул он Максиму и повернулся к начавшему вставать офицеру.

– Добивай его и за мной! – громко сказал разведчик и, подобрав с пола автомат, бегом направился к выходу.

Готовившийся к отправке паровоз снова подал громкий протяжный гудок. Ждать было некогда. Максим быстро осмотрелся по сторонам и, увидев вдали второго немецкого офицера из числа тех, кто охотился в это время на облаченных в форму связистов советских разведчиков, бросился к нему навстречу с криком на немецком языке:

– Пожар! Пожар, герр офицер!

Гитлеровец уставился на него, не понимая, о каком таком пожаре хочет сообщить бегущий навстречу незнакомый ему солдат. Но Максим действовал убедительно. Громкие выкрики он сопровождал жестами, указывая назад, где у него за спиной располагался длинный кирпичный амбар, заполненный железными бочками с бензином в них. Когда до офицера дошло, о чем кричит солдат, уже остановившийся перед ним, глаза его округлились, и тут неожиданно раздался хлопок внутри амбара. В ту сторону обернулись все, кто был поблизости.

Немецкий офицер сразу же начал куда-то и кому-то громко кричать, размахивая руками и указывая в сторону начавшегося пожара. Потом бегом направился к одному из постов охраны станции, от которого тянулись провода связи, и стал что-то кричать в трубку размещавшегося там телефонного аппарата. Отдав, видимо, нужные распоряжения, он повернулся и снова наткнулся на Максима, остановившегося как раз напротив него.

– Тут поезд стоит. Пожар рядом совсем. Надо его убрать! – кричал он офицеру, уже не обращая внимания на свой акцент.

Взор офицера скользнул на состав с танками на грузовых платформах. Глаза его снова округлились. Он тут же вновь повернулся к телефону, что располагался у него за спиной. Ругаясь на своем языке, он дождался, пока на другом конце провода возьмут трубку, и начал объяснять то, что видел только что перед собой.

Максим не стал ждать продолжения действий офицера. Осмотревшись по сторонам, он понял, что уже началось то самое движение людей на станции, которого он и добивался, чтобы возникла необходимая реакция на возгорание в амбаре бочек с бензином и слишком близкое к нему расположение столь важного железнодорожного состава. Оставалось только, пользуясь общей суматохой, проскользнуть между вагонами и забраться под брезент на одной из грузовых платформ. Проверять его сейчас никто уже не будет. Рядом пожар, и нужно срочно отогнать состав с танками на другой путь. Только из-за того, что этот самый путь будет сейчас занят другим составом, придется срочно изменить график отправки поездов. Первым точно должен уйти тот, что с танками. Иначе он загорится вслед за амбаром.

Новый хлопок внутри кирпичной постройки, более громкий, чем предыдущий, встряхнул Максима, привел его в чувство и заставил снова осмотреться. Сейчас он понял, что рядом все еще нет Прохора. Тот оставался внутри амбара вместе с немецким офицером, которого собирался убить и сразу после этого выбраться наружу, чтобы следовать за товарищем. Но перрон был пустым. Вдали к нему уже приближались солдаты, видимо отправленные для тушения пожара, языки пламени которого уже замелькали в пустых, оставшихся только что без стекол оконных проемах амбара.

– Прохор, – сдавленно произнес имя товарища Максим и побежал к широкой двери в кирпичной стене, через которую сам всего пару минут назад покинул кирпичную постройку.

Едва он достиг ее, как широкая створка резко распахнулась перед ним. Внутри раздался выстрел, за ним второй. Почти сразу после этого наружу вышел сам Прохор с окровавленным лицом. За его спиной в полумраке помещения Максим успел заметить лежащего на спине на полу того самого немецкого офицера, который так неожиданно и не вовремя вошел в амбар.

– Ныряй бегом под брезент, – с хрипом в голосе прокричал он и, уловив что-то важное и опасное в это мгновение за спиной товарища, вскинул перед собой вытянутую руку с пистолетом и прицельно куда-то выстрелил.

Это жест был сигналом к новому действию. Максим, словно реагируя на выкрик Прохора, сразу же нагнулся, сделал несколько быстрых шагов и завалился на бок, под край стоящего рядом железнодорожного вагона. Потом перекатился через спину и соскользнул с перрона вниз, на рельсы, прямо под одну из грузовых платформ с танком на ней. Сгруппировавшись там, он перекинул из-за спины вперед готовый к бою автомат, снял с предохранителя и выглянул между колес вагона, чтобы найти взглядом Прохора.

Увидел он его не сразу. Для лучшего обзора Максиму пришлось переместиться ближе к рельсам. Он уже почти что просунул голову в сторону перрона, возле самого колеса вагонной подвески,

– Уходи, Максим! – хрипло прокричал Прохор.

Разведчик все еще не видел его и с трудом различил изменившийся голос, но при этом четко разобрал произнесенные им слова. Через пару секунд его товарищ появился и пробежал по перрону, сильно хромая, вдоль того самого вагона, под которым прятался от гитлеровцев его товарищ. Увидев того, глаза Максима вспыхнули. Только что с Прохором произошло что-то страшное. Он не смог сразу устранить внезапно возникшее перед ними препятствие в виде неожиданно появившегося в амбаре немецкого офицера. Между ними завязалась драка, из которой с большим трудом победителем вышел товарищ Максима. Покинув хранилище бензина в самый неподходящий для этого момент, он оказался прямо перед взором второго офицера, того самого, кто поддался на провокацию с поджогом и начал принимать меры, звоня по телефону кому-то на станции. Немец по знакам различия на форме Прохора распознал в нем разыскиваемого в данный момент одного из убийц своего сослуживца. Началась стрельба, результатов которой Максим не смог видеть, поскольку находился под железнодорожным вагоном. Но пробегающий мимо него раненый товарищ явно нуждался в помощи и поддержке.

Максим встрепенулся и начал карабкаться назад, на перрон, чтобы вступить в схватку с гитлеровцами и, вероятно, умереть рядом с другом, как до него снова донеслись четко различимые и невероятно громкие слова того:

– Уходи, Максим!

Разведчик остановился так же внезапно, как и рванул до этого момента вперед. Он догадался, что Прохор специально уводил преследователей за собой, отвлекал их внимание на себя. Стрелял по ним, чтобы дать возможность своему товарищу продолжить выполнять поставленную командиром боевую задачу.

Неожиданно рядом прогремел сильный взрыв. Пространство вокруг амбара обдало теплым потоком воздуха во все стороны от его стен. Пламя вырвалось через крышу наверх и лизнуло горячими языками оконные проемы. Через мгновение дернулся, загремев вагонными сцепками, состав, под одним из вагонов которого все еще находился и лежал на шпалах скрывающийся от преследователей Максим. До него донесся довольно близкий звук гудка паровоза. Он взглянул на часы на руке. Они показывали ровно пятнадцать ноль-ноль. А все вокруг говорило о том, что немцы на самом деле решили сначала отправить в путь поезд с танками на грузовых платформах, а не его двойник, имитирующий важный груз под брезентом.

Чтобы успеть к началу движения, Максим начал пробираться по шпалам вперед, к проему между вагоном, под которым лежал и прятался, под платформой с танком, что стояла дальше. Он поднялся во весь рост у вагонной сцепки, быстро работая руками и ногами, упираясь конечностями во все возможные упоры, забрался на нее, а потом заскочил на грузовую площадку и попытался дернуть на себя край брезента, чтобы забраться под него. Но тяжелые шпалы, уложенные сверху так, чтобы материю не снесло потоком встречного воздуха во время движения, на дали ему этого сделать. Максим растерялся. Чтобы не попасть на глаза тем, кто в это время метался по перрону или преследовал Прохора, он лег прямо на брезент и замер, чтобы движениями тела не выдать себя.

Поезд в это время тронулся с места и, выбрасывая в стороны клубы пара, скрипя колесами о рельсы, медленно двинулся вперед. Как бы поторапливая его, внутри амбара снова раздался громкий хлопок воспламенения бензина в результате начавшегося пожара. Потом снова что-то гулко взорвалось внутри и пламя вырвалось наружу ввысь, к небу, через крышу, выбив часть амбарной кровли. Горящий обломок куска дерева, описав в воздухе крутую дугу, упал прямо возле Максима и начал подпаливать брезент. Разведчик уже собрался скинуть его вниз, но передумал. Он повернул голову сначала в одну сторону, потом в другую. Увидел вокруг завесу дыма от пожара и тут же решил, что она может послужить ему хорошим прикрытием и маскировкой. Брезент в это время в месте случайного поджога начал разгораться. Масляное пятно на его поверхности ускоряло процесс горения. Максим наблюдал за ним и постоянно оглядывался по сторонам, контролируя обстановку вокруг. Позади снова раздался взрыв внутри амбара. На этот раз объемное по размеру пламя поднялось на несколько метров ввысь и подбросило над кирпичной постройкой остатки ее крыши и сломанные балки перекрытия. Часть бочек с бензином, словно реактивные кометы, оставив под собой дым и пламя, взлетели на воздух. Жар лизнул хвост набирающего скорость железнодорожного состава с танками на нем.

Увидев, что дыра на брезенте на месте его воспламенения стала значительной по размеру, Максим сбросил с него рукой горящий кусок дерева на землю. Потом ударами предплечья сбил огонь и, оценив размер образовавшегося отверстия, начал карабкаться прямо в него, чтобы пролезть вперед, под днище размещенного под брезентовым укрытием танка.

Через полминуты он был уже там. Величественная стальная боевая машина теперь располагалась точно над ним. По бокам были отчетливо видны в полумраке, образовавшемся благодаря непроницаемости брезента, опорные катки и фрагменты гусениц. Днище отдавало теплом и запахами трансмиссионной смазки, моторного топлива, машинного масла и других жидкостей. Максим находился там, где было нужно. Но, едва успокоившись, он скользнул назад, все еще надеясь на спасение боевого товарища.

Прожженное отверстие в брезенте давало ему хороший сектор обзора как раз на хвостовую часть уходящего с узловой станции железнодорожного состава с танками на нем. Максим находился на одной из хвостовых грузовых платформ. Это позволяло ему смотреть на все происходящие в это время события на перроне и прилегающих к нему территориях. Дым от пожара на топливном складе застилал многое из того, что можно было еще увидеть. Но и представшая перед разведчиком картина была для него безрадостной. Едва последняя в хвосте состава платформа с пулеметной спаркой на ней покинула пределы железнодорожной станции и отошла от нее на несколько десятков метров, Максим наконец увидел Прохора. Сердце его от этого дрогнуло. Его товарищ изо всех сил бежал, хромая, вслед за уходящим вдаль составом, оборачивался и стрелял из пистолета назад, в сторону наседавших на него преследователей. Увидев его, разведчик встрепенулся и схватился за автомат, решив поддержать прицельным огнем Прохора и дать тем самым ему хоть какую-то, самую крохотную надежду на спасение. Но последующие события остановили Максима. Он продолжал смотреть на происходящее сквозь дыру в брезенте, разместившись под танком, установленным на грузовой платформе движущегося поезда.

Прохор навскидку выстрелил один раз из пистолета в сторону перрона. Второго выстрела не последовало. Он дернул рукой вперед, нажав пальцем на спусковой крючок, не сразу заметив,

В последнее мгновение, перед там как вагон, следовавший за грузовой платформой, на повороте дороги закрыл корпусом обзор, Максим увидел взрыв гранаты в руках у поваленного на землю товарища. Прохор геройски погиб на его глазах, не сдавшись в плен врагу, как и приказывал их командир, и уничтожил вместе с собой как минимум двух насевших на него гитлеровцев.

На глазах Максима выступили слезы. Еще один его боевой товарищ отдал жизнь за их общее дело прямо у него на виду. Два дня назад погиб от пули врага Анатолий, пытаясь добыть и сохранить ценные сведения о нескольких партизанских отрядах. А только что не стало и Прохора, расплатившегося своей жизнью за все действия товарища, так необходимые сейчас для выполнения поставленной им боевой задачи. Повышенная секретность в их работе, введенная еще до начала обучения в разведшколе, не давала возможности всем бойцам их группы знать что-то подробное друг о друге. Максим лишь в силу сложившихся обстоятельств узнал, что рядового Лоренца Вогеля на самом деле зовут Анатолием, а солдат Мартин Фишер в обычной жизни носит имя Прохор. Но вот кто они были раньше, до войны, откуда родом, чем увлекались в свободное время, кто их родные, ни Максим, ни кто-либо другой в их отряде не знал. Так было положено для общего дела. Во главе всего стояла строгая секретность. Перед глазами у парня лишь стояли лица павших смертью храбрых его товарищей.

Максим пришел в себя через несколько минут. Первым делом он посмотрел на часы. Время неумолимо шло вперед. В памяти всплыли слова командира и его расчеты времени движения поезда в сторону моста, готовившегося к подрыву. Сейчас оставалось только дождаться нужного момента, который должен был совпасть с прохождением поезда мимо просеки в лесу. Потом спрыгнуть с идущей по рельсам грузовой платформы, как учили это делать в разведшколе, залечь и выждать, когда уйдет последний вагон за поворот, за высокие деревья, что растут вдоль железнодорожного полотна, чтобы не быть обнаруженным пассажирами. И наконец, дать сигнал выстрелом из ракетницы так, чтобы его увидели те, кто будет стоять в лесной просеке ближе к реке. А уже они передадут его дальше, чтобы разведчики-минеры были готовы к встрече так необходимого состава с танками на нем, который очень нужно пустить под откос, подорвав вместе с мостом.

Максим проверил наличие пистолета-ракетницы у себя в сухарной сумке на ремне. Он был на месте. Еще раз посмотрел на часы и понял, что у него как раз есть для отдыха около десяти минут. Он лег на живот, уставился в прожженную дыру в брезентовом полотне, через которое влез под танк, и вспомнил Прохора, которому не был в силах чем-либо помочь, спасти его и дать возможность заскочить с ним на грузовую платформу.

В какой-то момент что-то пошло не так. Вероятно, по мнению Максима, его товарищ сцепился в рукопашной схватке с немецким офицером и не смог одолеть его настолько быстро, как делал раньше, как тому был обучен в разведшколе. Было потеряно драгоценное для них двоих время. И пока на перроне начиналась суматоха из-за разгоравшегося в хранилище бензина огня, драка затянулась, а Прохор, потом появившийся перед Максимом, вероятно, был ранен. И все совпало так, что ему пришлось сразу вступать в схватку с другими гитлеровцами. Завязалась перестрелка, выйти из которой в одиночку победителем было невозможно из-за значительного перевеса сил в пользу немцев. Не оставалось ничего другого, как одному из разведчиков отвлечь внимание противника на себя и потом героически погибнуть. А второму продолжить выполнять поставленную командиром боевую задачу. И только если бы и это стало невозможным в какой-то момент, то Максим однозначно стал бы драться с врагами плечом к плечу с товарищем. И тогда они погибли бы вместе. Но уже некому было бы сопровождать поезд с танками и сигнализировать о его подходе к мосту.

Максим едва смахнул со щеки одинокую слезу, как увидел в дыре брезента мелькнувшую тень. Он встрепенулся. На грузовой платформе никто не должен был присутствовать в это время. Да и в стоящем на ней танке некому было сидеть. Тяжелое полотно слишком плотно облегало его корпус снаружи, к люкам на корпусе и на башне подход почти полностью исключался. Но рядом кто-то явно находился, и его тень снова скользнула в дыре. Очевидно, гитлеровцы решили прямо на ходу проверить вероятные повреждения вагонов и платформ от случившегося на узловой станции пожара. И кто-то очень смелый и отчаянный из танкистов, перескакивая между сцепками, добрался до места скрытного нахождения Максима и осматривал прожженную дыру в брезентовом полотне, закрывавшем корпус танка.

Тень снова приблизилась. Разведчик медленно, реагируя на присутствие постороннего рядом с собой, отодвинулся в сторону. Через секунды снаружи блеснул огонек карманного фонарика и его свет скользнул под брезент и под корпус танка. Потом через дыру протиснулась рука и показалась голова в широком головном берете немецкого танкиста, затем начали протискиваться вперед его плечи. Судя по движениям, гитлеровец еще не подозревал о присутствии кого-то постороннего под танком и оставался спокойным, но все равно имел цель проверить вероятные последствия пожара, а потому вползал через дыру. Еще мгновение, и он увидит Максима.

Но тот не стал ждать последствий. Разведчик вытянул нож из ножен на поясе и резким движением вонзил острое лезвие в немца

Произошедшее заставило разведчика прийти в себя, сосредоточиться на дальнейшем выполнении своей боевой работы, а не ждать прихода необходимого по часам периода пересечения поезда с просекой в лесу. Стрелки циферблата отмеряли ему еще пять минут. Максим решил покинуть пространство под танком и осмотреться. К тому же он пришел к выводу, что сейчас необходимо будет заранее приготовить к стрельбе ракетницу и зарядить ее, вставив патрон в казенную часть ствола. Он выбрался из дыры в брезенте, сел на шпалу, что удерживала материю от сильного напора встречного воздуха, и начал осматриваться для прыжка с платформы на землю, как только по пути мелькнет необходимая в качестве ориентира просека в лесу.

Часы показывали еще две минуты до вероятного старта по мере пересечения вагона с ориентиром. Максим сжал в руке пистолет. Насыпь вдоль железнодорожного полотна была крутой, что означало для него не простое приземление после прыжка и вероятное кувыркание через себя в случае неудачи, и даже возможное травмирование. Остававшаяся при этом ракетница в солдатской сухарной сумке на поясе могла получить повреждения, что разведчик считал нужным обязательно предусмотреть.

Прошла еще минута. Максим начал осторожно перемещаться к краю грузовой платформы, которая следовала предпоследней в составе, впереди вагона-теплушки и замыкающей открытой площадки с зенитным пулеметом. Ничто ему не мешало встать в полный рост, сгруппироваться и спрыгнуть вниз, на прилегающую насыпь, которая как раз переставала быть крутой и плавно переходила в почти пологую.

Максим уже поднялся и почти сделал шаг вперед, к краю платформы, как сверху на него свалился кто-то тяжелый. Они оба упали на брезент. Тот, кого разведчик еще не увидел, отлетел в сторону. Это дало ему возможность сгруппироваться, подняться и повернуться в сторону противника, чтобы оценить опасность произошедшего. Но едва Максим это сделал, как тот, кто только что сбил его с ног, снова атаковал, с размаху ударив его кулаком в лицо. Шатающийся во время движения по рельсам вагон не дал этого сделать прямо и четко. Удар прошел по касательной, но все равно причинил разведчику боль. В ответ он пустил в ход ракетницу, что держал в руке. Ее рукоятка дважды влетела гитлеровцу сначала в плечо, потом вскользь по шее. От третьего удара он смог увернуться и блокировал предплечьем четвертый, причем так, что рука Максима соскользнула в сторону, а ракетница, которую он держал, крепко сжав пальцы, выскочила из нее и отлетела за пределы платформы.

Произошедшее в доли секунды разозлило разведчика. А потеря сигнального оружия едва не ввергла его в панику. Выполнение боевой задачи теперь оказалось под угрозой срыва. А бросившийся на него в очередной раз немецкий танкист, видимо второй из тех, кто искал и осматривал вероятные последствия от пожара на узловой станции, снова ударил Максима. Кулак немца угодил прямо ему в каску, от чего нападавший потерял равновесие, чем и воспользовался разведчик. Он ухватил танкиста за запястье, дернул его на себя и немного в сторону, как учили и отрабатывали до автоматизма в разведшколе, и потом резко вывернул в обратную сторону. Гитлеровец изогнулся и, описав в воздухе крутую дугу ногами, рухнул на бок. Максим резким движением выхватил из ножен нож и вонзил его противнику в спину. Немец взвыл и начал дергаться в конвульсиях, не в силах вытерпеть шок от смертельного поражения холодным оружием.

Разведчик обернулся. Просека только что проплыла перед его глазами мимо грузовой платформы, на которой он дрался с противником. Драгоценное время безвозвратно уходило. Ракетницы у него в руках не было, она упала куда-то вниз, возможно, на рельсы и оставалась там. А в ногах лежал истекающий кровью немецкий танкист. Не теряя ни секунды, Максим шагнул вперед и спрыгнул с вагона вниз так, как его учили в разведшколе.

Прыжок оказался удачным. Он сумел вовремя сгруппироваться и приземлиться так, чтобы не завалиться и не упасть совсем. Ступни его не задели камни и кустарник, что имелись у железной дороги. Кувыркнулся он всего раз через голову и откатился в сторону, и то лишь для того, чтобы застыть в ожидании, что его не заметят солдаты-пулеметчики на последней открытой платформе, что замыкала состав.

Прошло около минуты. Максим приподнял голову. Прямо перед ним стоял и тянулся из земли высокий куст с жесткими ветками, обильно поросшими листвой, вероятно, закрывший его от взора дежурных пулеметчиков, не подозревавших ничего о произошедшем только что на одной из грузовых платформ поезда, на котором они ехали. Сквозь ветки он увидел удаляющийся за поворот состав, как и предупреждал его три часа назад Шефер. Вдоль путей на самом деле пролегал лес с невероятно высокими деревьями.

С местом он угадал вовремя. Теперь оставалось найти упавшую куда-то вниз ракетницу, добежать с ней до начала просеки и выстрелить в направлении реки так, чтобы сигнал был увиден и передан дальше вперед. Максим поднялся и невольно начал улыбаться от того, что у него, несмотря ни на что, уже почти все сейчас получилось и немецкий железнодорожный состав с танками на грузовых платформах уверенно катится к своей гибели вместе с мостом. Но взгляд в сторону остановил разведчика.

На краю леса, среди зарослей, уходивших дальше в глубину густого зеленого массива, стоял кто-то в форме, в которой Максим уже видел недавно полицаев-изменников. Он смотрел на разведчика, выпучив глаза, и сжимал в руке не что иное, как телефонную трубку. Неужели это и есть тот самый пост связи, созданный немцами специально для контроля безопасности движения состава с танками на нем, чтобы предупреждать дежурных связистов на узловой станции в случае, если на то будет необходимость. Максим по случайности оказался прямо напротив него. И именно в эту минуту изменник должен был сообщить дальше по телефону некий пароль-сигнал, который скажет либо о наличии какой-либо опасности, что остановит поезд перед мостом, либо сообщит о безопасной ситуации вокруг и поспособствует благополучному достижению составом нужной группе разведчиков точки.

Максим сосредоточился. От его действий сейчас зависело очень многое. А главное, что буквально на волоске висело выполнение боевой задачи командования. Он судорожно искал в голове решение. Полицай все это время внимательно смотрел на него и

– Ну, гад, шевелись давай! – очень тихо прошептал от досады сквозь натянутую улыбку Максим и замахал тому руками, стараясь жестами изобразить простую и понятную на вид просьбу дать ему закурить.

Полицай нахмурился в ответ, приложил трубку к уху и что-то произнес за короткий промежуток времени, по виду именно пароль. Максим застыл на месте, глядя на него, судорожно начав размышлять над тем, что мог сейчас сказать по телефону изменник Родины, какие слова он назвал в качестве сигнала дежурному связисту на узловую станцию. Он сосредоточенно смотрел на него, теряясь в догадках, ведь от слов полицая сейчас зависело очень и очень многое. И без того висевшая на волоске операция по уничтожению состава с танками могла именно сейчас сорваться.

Изменник наконец поднял глаза и расплылся в широкой улыбке, извлекая из бокового кармана то, что жестами просил у него Максим. От этого у разведчика потеплело в груди. Улыбка полицая отчетливо дала ему понять, что именно сказал тот по телефону дежурному связисту на узловую железнодорожную станцию. Произнесенным паролем он сообщил по цепочке, что на его участке все в порядке и поезд может спокойно следовать дальше. В ином случае он бы сразу вступил в бой, начал стрелять и, возможно, скрылся бы от разведчика в лесном массиве.

Максим зашагал к нему навстречу. Выражение лица он пытался сохранять таким, чтобы выглядеть как можно более радушным. Он двигался, напевал себе под нос песенку на немецком языке и едва не пританцовывал, стараясь расположить к себе полицая. Тот не должен был ничего заподозрить и подать новый сигнал по телефону, которым поставил бы под угрозу всю проделанную разведчиками работу. Максим привычно прижал пальцы к горлу, чтобы изобразить дефект речи, которым захотел окончательно сбить изменника с толку, и произнес на ломаном русском языке:

– Я случайно выпал из вагона. Придется потом догонять поезд.

Полицай снова заулыбался перед ним и протянул пачку с папиросами. Разведчик среагировал на это резким захватом изменника за запястье, сильно дернул его на себя и встречным движением другой руки вонзил ему глубоко в тело острый нож. Полицай вздрогнул от неожиданно возникшей пронзительной и сильной боли, согнулся пополам и упал к ногам Максима, корчась в предсмертных судорогах.

– Получай, гад! – уже без всякого коверканья языка произнес в его адрес разведчик.

Оставив изменника умирать в одиночестве, он стремительно побежал назад, к железнодорожному полотну, чтобы поскорее найти там выпавшую из руки во время рукопашной схватки с немецким танкистом ракетницу. Прикинув в уме, сколько мог проехать поезд за ту минуту-полторы, что они дрались на грузовой платформе, Максим двинулся по рельсам и шпалам в обратном направлении движения состава, все время внимательно разглядывая перед собой дорогу и прилегающую к ней со всех сторон насыпь. Время шло. Разведчик торопился и начинал нервничать. Без его сигнала, без выстрела ракетой в воздух в направлении лесной просеки обер-лейтенант Шефер, находясь у моста, не поймет, что нужно взорвать именно тот состав, который сейчас приближается к нему. И тогда он пустит на воздух следующий поезд – ложный, бутафорский, без танков на нем, со второстепенным грузом. Вся операция из-за потерянной ракетницы будет провалена.

Максим зашипел, словно доведенный до отчаяния зверь. Он взглянул на часы и понял, что в запасе у него остается не больше минуты. Потом будет уже поздно. Сигнал не успеет дойти до адресата. Своевременного подрыва моста не состоится. Его товарищи Анатолий и Прохор погибли напрасно. Враг одержит верх над тщательно спланированным планом разведчиков группы Шефера.

Ракетницу он увидел почти случайно. Она лежала между шпалами и прямо под рельсом, угодив при падении под него. Он рывком поднял ее, быстро проверил состояние. Патрон был на месте. Окрыленный удачей, он устремился туда, где начиналась лесная просека. Стрелка на часах на его руке вот-вот должна была показать конечное для встречи вражеского поезда время на заминированном мосту. Со сбитым за период интенсивного бега дыханием Максим выбежал на окраину леса, взвел курок ракетницы, направил его ствол в небо и выстрелил, отправив к небесам так нужный его группе сигнальный заряд.

Проводив его взглядом, щурясь от яркого июньского солнца, он почти в полном бессилии опустился на колени и попытался отдышаться. Пот заливал глаза, нательная рубаха под немецким кителем прилипла от избыточной влаги к телу. Его мучила жажда и валила с ног смертельная усталость. Но радость от того, что ему удалось пройти через все испытания, выполнить поставленную боевую задачу, сделать все, чтобы его Родина приняла от него самого и от его товарищей еще одну небольшую победу над ненавистным врагом, воодушевляла его на новые дела.

Он упал на траву, раскинув в стороны руки. Уставился воспаленными от усталости глазами в родное русское небо, любуясь им. Вдохнул полной грудью лесной, полный запахов свежести воздух и с наслаждением услышал прогремевший где-то далеко, за лесом, в десятке километров от себя сильнейший взрыв, раскат которого, как ему показалось, словно страшная весть, долетел до самого Берлина.

Максим расплылся в радостной улыбке. Массивный железнодорожный мост только что взлетел на воздух вместе с поездом, тянувшим за собой несколько десятков вагонов и грузовых платформ с танками врага.

Спасибо за чтение

Вернуться к книге