Ксения Андреевна Кумпан

«Шел в комнату – попал в другую…». Статьи и заметки архивиста и комментатора

Приложение II. «Древние языки» во Введенской гимназии

Ксения Андреевна Кумпан

УДК 821.161.1(092)(470+571)«189/191»

ББК 83.3(2=411.2)53

К88

НОВОЕ ЛИТЕРАТУРНОЕ ОБОЗРЕНИЕ Научное приложение. Вып. CCLXXXIX Институт русской литературы (Пушкинский Дом) Российской академии наук Рецензенты: академик, д. ф. н. А. В. Лавров и проф., д. ф. н. Д. М. Магомедова

Ксения Кумпан

«Шел в комнату – попал в другую…»: Статьи и заметки архивиста и комментатора / Ксения Андреевна Кумпан. – М.: Новое литературное обозрение, 2025.

В книгу К. Кумпан – известного филолога, архивиста, текстолога, комментатора русской литературы начала XIX и XX веков, исследователя русской институциональной истории, – вошли избранные работы, публиковавшиеся в научных изданиях на протяжении почти полувека. Книга состоит из четырех частей: в первую входят статьи о творчестве П. А. Вяземского и Ф. В. Булгарина, во вторую – исследования и биографические материалы о А. А. Блоке, Д. С. Мережковском и Вяч. Иванове, посвященные разным периодам их творческой деятельности. Третий раздел книги знакомит читателя с историей различных отделений знаменитого Института Истории Искусств и трагедией разгрома этого уникального Петроградского научного и учебного заведения 1920‑х – начала 1930‑х годов. Книга завершается воспоминаниями К. Кумпан о годах обучения на историко-филологическом факультете Тартуского университета, о занятиях у Ю. М. Лотмана и работе в его знаменитом «Семинаре по быту Павловской эпохи».

ISBN 978-5-4448-2933-2

Процесс научного исследования можно описать цитатой из «Горе от ума» Грибоедова: «Шел в комнату – попал в другую…»

Ю. М. Лотман. Из конспекта лекций

Раздел I. Из истории русской литературы начала XIX века

Об одном текстологическом казусе1

Уже при первоначальном отборе текстов для издания стихотворений П. А. Вяземского в серии «Библиотека поэта»2 наше внимание привлекло следующее загадочное четверостишие:

Пред хором ангелов семья святая

Поет небесну благодать,

А здесь семья земная

По дудке нас своей заставит всех плясать.

Впервые этот текст был опубликован в Полном собрании сочинений Вяземского, в цикле из трех стихотворений такого же размера, под общим заглавием «Эпиграммы и заметки»3. В примечаниях к собранию, где фиксировался лишь источник текста, указано, что цикл воспроизведен по «копии 1825 г.»4. В дальнейшем, уже вне цикла, это четверостишие было помещено в сборнике «Избранные стихотворения» Вяземского, подготовленном В. С. Нечаевой5, которая существенно дополнила стиховую часть указанного «полного» собрания (т. е. тома 3, 4, 11 и 12) и снабдила издание развернутым историко-литературным комментарием. Исследовательница уже без всяких оговорок датирует стихотворение 1825 годом, относит его к жанру «эпиграммы» и дает следующее его толкование:

По нашему мнению, она <эпиграмма. –К. К.> направлена против царской семьи и является одним из наиболее резких выпадов Вяземского против самодержавия в эпоху либерализма6.

Понятно, что эта политическая трактовка не только выделила четверостишие из других стихотворений цикла «Эпиграммы и заметки», но и заставила включить его во все последующие научно значимые издания Вяземского7 как особо важное для характеристики мировоззрения поэта 1825 года, оказавшегося, таким образом, апогеем его оппозиционных настроений. Было оно также включено М. И. Гиллельсоном в составленную коллективом авторов антологию «Русская эпиграмма»8; при этом такие серьезные исследователи Вяземского, как Л. Я. Гинзбург и М. И. Гиллельсон, в своих примечаниях без всякого сомнения присоединились к «убедительному предположению» Нечаевой9, что «эпиграмма направлена против царской семьи и является одним из наиболее резких высказываний Вяземского против самодержавия»10. Иначе говоря, за истекшие со времен нечаевского издания десятилетия приведенное в начале заметки четверостишие прочно вошло в круг текстов, относящихся к политической сатире начала XIX века.

Вероятно, магия политического прочтения, а также «сила тайная авторитета» крупнейшего знатока Остафьевского архива (известно, что сам архив долгие годы хранился у Нечаевой дома) были столь могущественны, что никто не обратил внимание на несомненную странность «экспозиции» этой так называемой эпиграммы. Напомним, что в том типе эпиграмм, к которому относится наш текст, построенном на семантическом (а иногда и синтаксическом) параллелизме, в «экспозиции» (или, по классическому определению Н. Ф. Остолопова, – «предложении») воспроизводится обычно нечто хорошо известное читателю своего времени, задается некая банальная ситуация. Например, «экспозиция» может являть собой строки популярного стихотворения, романса, песни, пословицы, эпизоды из хрестоматийных исторических, мифологических, библейских сюжетов и т. д. К этому типу относятся, например, эпиграмма Пушкина «Лук звенит, стрела трепещет…» или эпиграмма Вяземского «Отечество спаслось Кутузова мечом…», в первой из которых «экспозицией» является миф об убийстве Аполлоном дракона Пифона, а во второй – известный исторический факт – победа России в войне 1812 года. Соотнесенность этой ситуации в «экспозиции» с конкретным поводом написания эпиграммы в «пуанте» создает основной или дополнительный комический эффект.

«Экспозиция» настоящей «эпиграммы» как бы тоже отсылает к библейскому сюжету, поскольку словосочетание «семья святая» не может быть ни чем иным, как поэтической инверсией «Святого семейства». Однако эпизод пения Святым семейством (Девой Марией, святым Иосифом и младенцем Христом) «небесной благодати», да еще почему-то «пред хором ангелов», выглядит очевидным нонсенсом. В Святом писании его нет и быть не может. Представляется, по крайней мере, странным моделирование Вяземским этой псевдоевангельской ситуации ради того, чтобы намекнуть в «пуанте» на произвол самодержавия.

Размышления над смыслом четверостишия заставили нас обратиться к поискам рукописного его источника, поскольку именно маргиналии на полях некоторых списков эпиграмм, посылаемых Вяземским своим издателям и библиографам (П. И. Бартеневу, М. Н. Лонгинову и С. Д. Полторацкому), до сих пор были главным источником их расшифровки. Что же касается настоящего стихотворения, то первым и последним, кто видел его рукопись, был Н. П. Барсуков, готовивший тексты в указанном Полном собрании сочинений (2). В. С. Нечаева в примечаниях указывает: «В архиве этой эпиграммы мы не встретили». «Не удалось обнаружить» копии 1825 года и Л. Я. Гинзбург. «Местонахождение копии неизвестно», – заявляет М. И. Гиллельсон11.

Между тем найти архивный источник четверостишия оказалось не столь уж сложно: он хранится в одном из известных рукописных сборников стихотворений Вяземского, которым и Нечаева и Гинзбург активно пользовались для сверки других текстов поэта. Можно предположить, что «копия», находящаяся на одном листе с четырьмя другими четверостишиями12, осталась не замеченной исследователями совершенно случайно.

Итак, что же прояснилось при непосредственном обращении к рукописи? К сожалению, никаких маргиналий комментаторского свойства на ней не оказалось. Но перед нами вовсе не копия, а автограф, точнее – недатированный авторский список. Вероятно, у Барсукова имелись свои резоны датировать его 1825 годом, однако время написания и время снятия сохранившейся авторской копии явно не совпадают. О том, что четверостишие было написано по крайней мере на несколько лет раньше 1825 года, свидетельствует, в частности, его расположение в указанном списке между текстами конца 1810‑х и 1823 годом. И наконец, самое главное: автограф позволил установить аутентичный текст стихотворения. Дело в том, что Барсуков неверно прочел лишь одно слово в приведенных выше четырех стихах, но слово это оказалось ключевым: вместо слова «семья» в автографе не очень четко, но вполне читаемо расшифровывается имя собственное Сесилия. Таким образом, подлинный текст четверостишия оказался следующим:

Пред хором ангелов Сесилия святая

Поет небесну благодать,

А здесь Сесилия земная

По дудке нас своей заставит всех плясать13.

При таком прочтении уясняется смысл «экспозиции»

Уточнение текста установило и жанр стихотворения: это вовсене«эпиграмма», направленная «против царской семьи», а мадригальный экспромт, посвященный какой-то даме, фигурирующей здесь под настоящим или вымышленным именем Цецилии, – может быть, какой-то знаменитой музыкантше (флейтистке?) или просто «великосветской львице». Личность адресата пока установить не удалось: возможно, в дальнейшем при просмотре материалов вокруг Вяземского (например, неописанной части альбомов «пушкинской поры») обнаружится ранний автограф настоящего мадригала, установится адресат, уточнятся время и обстоятельства его создания. Однако уже сейчас текст четверостишия следует изъять из корпуса текстов политической сатиры декабристской эпохи. Это мы и сделали, не включив его в подготовленное при нашем участии новое издание «Русской эпиграммы»14. Остался он и за рамками того самого сборника стихотворений Вяземского в «Библиотеке поэта», о котором шла речь в первой фразе настоящей заметки, как стихотворение «проходное» и не столь значимое в эстетическом и идеологическом отношении, чтобы быть включенным в «избранное издание» (тем более, что в те годы из‑за экономии бумаги объем книг в «Советском писателе» нещадно урезался). Таким образом, за рамками комментария остался и изложенный здесь сюжет.

В качестве постскриптума хотелось бы напомнить следующие слова одного из самых замечательных текстологов XX века – Б. В. Томашевского:

Существует распространенное мнение, что текстологическая работа имеет свой резон только в больших «академических» научных изданиях. В популярных изданиях это часто признается несущественным: редактор может ограничиться перепечаткой «хорошего» издания. Эта точка зрения требует решительного отпора15.

В наш век коммерческих изданий, работа над которыми часто сводится к недоброкачественной «перепечатке» далеко не «авторитетных» изданий, призыв исследователя 1920‑х годов к серьезной подготовке популярных изданий классиков звучит чрезвычайно актуально. На примере изложенного казуса видно, к чему может привести отсутствие тщательной текстологической проверки публикуемого текста. Следует иметь в виду, что дублирование ошибки в популярном издании – это не простой повтор опечатки, а закрепление в сознании широкого круга читателей неверного прочтения, подчас способного исказить картину творчества и эволюции мировоззрения писателя.

История издания поэтического сборника Вяземского «В дороге и дома»16

Судьбу единственного прижизненного поэтического сборника П. А. Вяземского «В дороге и дома» (М., 1862) нельзя назвать счастливой. Вызвав несколько едких пародий в сатирических журналах 1860‑х годов, это собрание избранных стихотворений было прочно забыто. Среди поредевшего круга друзей и почитателей поэта оно возбудило лишь недоумение и досаду. «Неужели все богатство этого таланта, все разнообразие ума, искренность, благородство должны были привести к такому концу», – грустно констатировал свое впечатление от книги один из них17. Безжалостней всех отнесся к сборнику сам Вяземский, записавший 15 июня 1878 года на титульном листе авторского экземпляра: «Тяжело и скучно, и неловко держать книгу в руке»18. В чем же причина неудачи этого издания? В последние годы жизни Вяземский склонен был всю вину возложить на издателя. «Участия в этом издании не принимал, был за границею и хандрил, предоставляя Лонгинову выбирать и печатать, что хочет, – записал он в 1878 году на сборнике. – Кажется, только на второй, если не третий год увидел я книгу свою»19. Менее категорично, но в том же роде излагается история издания в автобиографическом введении к Полному собранию сочинений поэта:

Оно составлено по почину и главному распоряжению покойного Лонгинова. Я был тогда за границею по болезни моей и, признаюсь, остался довольно равнодушен к исходу этого предприятия. Вполне благодарен я ему за труд, добросовестно и с умением им исполненный; но скажу откровенно, что я не совершенно согласен с ним относительно выбора его из моих стихотворений. Иного не внес бы я в избранное собрание, другое, как, например (исчисляю их по памяти): «Уныние», «Первый снег», «Послание к Денису Давыдову» и некоторые другие стихотворения, по сочувствию моему, имели бы более права на перепечатание, нежели другие, попавшие в книгу20.

Эти авторские свидетельства легли в основу установившегося в науке мнения о текстологической неавторитетности сборника. Включенные в него тексты во внимание не принимались и печатались по предшествующим ранним публикациям, а за отсутствием их – по рукописям в архиве поэта. Между тем ряд вновь обнаруженных материалов заставляет пересмотреть вопрос об участии поэта в подготовке книги. Среди них в первую очередь отметим указание П. И. Бартенева, человека близкого к изданию, научная добросовестность которого не позволяет заподозрить его в пристрастности.

Это издание autorisé par l’auteur, – сообщал он Я. К. Гроту в письме от 10 ноября 1862 года. – Он <автор. –К. К.> сам занимался выбором и расположением стихотворений, и потому многое опущено прекрасного и помещено слабого21.

Ответ на вопрос, кто был повинен в неудачном составе сборника, следует искать в истории его издания, а для ее реконструкции обратиться к архивным материалам, до сих пор не привлекавшим внимание исследователей.

***

Выходу в свет сборника «В дороге и дома» предшествовали торжества по случаю пятидесятилетней годовщины литературной деятельности Вяземского. Они состоялись 2 марта 1861 года. Выступавшие на юбилее с приветственными речами Д. Н. Блудов и Я. К. Грот упомянули о необходимости издать, наконец, полное собрание сочинений поэта, чьи произведения до сих пор «лежат под спудом», неопубликованные или разбросанные в малодоступных для современного читателя изданиях. Сам Вяземский в ответной речи заметил, что «предстал» перед собравшимися «без документов налицо, без полновесных книг и книжек»22.

Обстоятельство это действительно вызывает недоумение. Дожив почти до семидесяти лет, пятьдесят из которых были посвящены литературному труду, поэт не успел не только подготовить собрание сочинений, но и выпустить хотя бы один объемный поэтический сборник. Нельзя сказать, чтобы он совсем не думал об этом. В письмах Вяземского и в переписке его друзей зафиксировано несколько попыток поэта собрать и издать свои стихотворения. Об издательских замыслах свидетельствует и множество подборок стихотворных текстов (иногда уже в виде готовых рукописных сборников), сохранившихся в Остафьевском архиве. Однако ни одно из этих предприятий до конца доведено не было.

В преддверии будущего юбилея два крупных библиографа того времени – приятель Вяземского С. Д. Полторацкий и почитатель его поэзии М. Н. Лонгинов – предложили поэту «возложить» на них издание полного собрания его сочинений.

Благоволите сообщить нам… собранные Вами материалы, которые дополнятся нами, – писали они Вяземскому 20 августа 1856 года. – Позвольте нам составить программу издания и представить все, нами собранное, на Ваше рассмотрение. Наблюдение за печатанием и корректурой мы тоже готовы принять на себя23.

Однако и это конкретное предложение не возымело последствий: долгие подступы и промедления сопровождали все издательские начинания Вяземского. На этот раз его бездействие выглядело особенно странным, поскольку большая библиографическая работа по сбору опубликованных стихотворений была уже проведена. Мы имеем в виду хранящиеся в фондах Вяземского три объемистые тетради рукописных копий, составленные В. И. Межовым и датированные 1855 годом. В них собраны стихотворения поэта, напечатанные в журналах, газетах, альманахах и сборниках 1810–1850‑х годов24.

Так или иначе, но до юбилейных торжеств никакого издания стихотворений Вяземского осуществлено не было. Как известно, чествование поэта вызвало отклики в журналах либерального и радикального направления, содержавшие сатирические высказывания в адрес юбиляра. Не в пользу Вяземского трактовался и тот

А насчет сокровищ, лежащих под спудом, – иронически заметил обозреватель «Русского слова», – можно только сказать одно: да кто же им велит оставаться под спудом?.. Такие сокровища, как ум, талант и образованность, не остаются в тени, как бездарность и невежество25.

Первым в защиту поэта выступил М. Н. Лонгинов, который в обширной статье «Из современных записок» обрушился на критиков за небрежение культурными традициями, или, как он выразился, «литературной генеалогией»26. Выступление Лонгинова вызвало новую волну полемических откликов. Откликнулся на нее и Вяземский – письмом к критику 12 мая 1861 года. В нем кроме слов благодарности содержалось, наконец, и конкретное предложение стать его издателем.

В течение лета надеюсь быть в Москве и еще раз лично поблагодарить Вас за Ваши великодушные обо мне подвиги, – писал он. – Между тем надеюсь привезть с собою и тетрадку стихов, которую отдам в Ваше распоряжение и которую можно будет издать отдельно и предварительно в виде закуски перед обедом, если суждено моему обеду состояться при мне…27

Итак, решение поэта издать сборник стихотворений, возникшее в разгар полемики вокруг его поэтического наследия, диктовалось, по счастливому выражению Лонгинова, желанием самому выступить «адвокатом в своем деле»28.

Встреча Вяземского с будущим издателем состоялась довольно скоро. «Возвратился из Москвы», – пометил поэт в записной книжке под 16 июня 1861 года29. О совместной его работе с Лонгиновым в этот приезд в Москву дают представление некоторые документы, сохранившиеся в архиве издателя.

Прежде всего, это большое количество автографов и авторизованных копий, которые Вяземский привез с собой. Частично они рассыпаны (в виде небольших подборок или отдельных стихотворений) в различных единицах лонгиновского фонда, но большая часть авторизованных копий влита издателем в объемную рукопись, которая в каталоге озаглавлена «Оригинал книги П. А. Вяземского „В дороге и дома“»30. Копии в подборке сделаны в разное время, разными почерками, на разных по формату листах бумаги, иногда имеют ранние даты цензурных разрешений, но, судя по пометам Лонгинова для наборщиков, эта единица представляет собой наборную рукопись книги с небольшими лакунами.

Папка с наборной рукописью открывается листами большого формата, вложенными в нее позже. Так, например, сюда попал титульный лист, на котором каллиграфическим почерком выведено: «Стихотворения кн. Вяземского», а сверху рукою самого поэта помечено: «Нумерация от 1 до 67». Судя по всему, перед нами титульный лист самой ранней подборки текстов, с которой начал складываться сборник. Установить ее состав удалось благодаря сохранившимся на авторизованных копиях (в лонгиновском фонде) следам стертых номеров (от 1 до 67), сделанных тем же корявым старческим почерком Вяземского, что и процитированная запись на титуле.

Первоначальная подборка состояла из шестидесяти семи стихотворений, отбор и расположение которых сделаны без всякой системы и плана. Большинство из них представлено неопубликованными текстами «позднего» Вяземского: пейзажной и медитативной лирикой и стихотворными фельетонами, направленными против «обличительной литературы». Лишь четырнадцать стихотворений в подборке относятся к 1820–1830‑м годам. Среди них преобладают тексты на «дорожную» тему – две «Тройки», «Коляска», «Прогулка в степи», три «Дорожные думы» и «Памяти живописца Орловского»; впрочем, сюда попали и стихотворения иного содержания: «Балтийское видение», «Море», «Нарвский водопад», «Звезда на Волге», «Черные очи», «Дружеская беседа». Следует особо отметить, что из всей поэзии 1810‑х годов Вяземский привез в Москву только одно стихотворение – «Ухаб», вероятно выбрав его по «дорожному» признаку. Ни «Первого снега», ни «Уныния», ни послания «Д. В. Давыдову», в отсутствии которых поэт упрекал Лонгинова, сам он включать в сборник не собирался. Зато кроме указанной подборки он захватил с собой большое количество поздних стихотворений, автографы которых были у него под рукой.

Ориентируясь на все эти тексты, переданные автором в распоряжение издателя, последний набросал первоначальный план книги, который сохранился в той же папке с наборной рукописью. Это большой двойной лист, содержащий следующую запись рукою Лонгинова:

Дневник

Россия

Степью 2

Полтава. – Очерки Москвы.

Море – и все, что к морю. – Рыбак

Стамбул – На Босфоре

Прага

Италия, Венеция, Ницца.

Германия

Швейцария

Таким образом, поначалу Лонгинов предлагал назвать сборник «Дневник», разбить материал на отделы («Россия», «Море» и т. д.) и дополнить подборку несколькими стихотворениями из привезенных поэтом в Москву (два под заглавием «Степью», «Полтава», «На Босфоре»)31.

Вероятно, к этому времени относится недатированная записка Вяземского Лонгинову, написанная карандашом на клочке бумаги и хранящаяся среди других писем поэта в архиве издателя: «Благодарю и разрешаю. Я предлагаю назвать „В дороге и дома“. Впрочем, все равно». На лист же с предварительным планом Вяземский вписал, в соответствующие места, заглавия двух частей книги: «В дороге» (перед названием первого отдела – «Россия»), «До́ма» (под последним – «Швейцария») и ниже – заглавие отдела второй части: «Заметки». Внизу поэт пометил: «По нумерации здесь всего 67», что говорит о просмотре им (одновременно с доработкой плана книги) первоначальной подборки. На ее листах сохранились авторские указания о помещении текста в тот или иной раздел, сделанные тем же карандашом, что и пометы на плане. Так, на авторизованной копии «Коляски» он пометил: «вместо предисловия», на текстах стихотворений «Черные очи» и «Горе» – «дома», на копии «Моря» и «Звезды на Волге» – «Россия», на стихотворении «Горы под снегом» – «Швейцария», на копии стихотворения «Старость» – «заметки» и т. д. В верхней части плана поэт, обращаясь к издателю, написал: «Восток дополнить из маленькой книжки. Также вставить в состав и напечатанное в Карлсруэ». Речь идет о шести стихотворениях, автографы которых вошли в привезенную Вяземским небольшую по формату рукописную книжечку32, и о двенадцати текстах, опубликованных в брошюре «За границею» (Карлсруэ, 1859). Очевидно, Лонгинов выполнил указание Вяземского и вложил в подборку автографы, а под авторской пометой об объеме приписал: «дополнено до 80». Помета автора для издателя свидетельствует не только о тенденции расширения объема книги, но и о дальнейшей доработке ее структуры. Отдел «Море» Вяземский заменил отделом «Восток». Таким образом, первоначальный план книги, разработанный совместными усилиями автора и издателя, приблизился к структуре сборника «В дороге и дома». Напомним, что печатная книга имеет две части, первая из которых, под заглавием «В дороге», состоит из шести отделов («Россия», «Восток», «Германия», «Швейцария», «Италия», «Франция и Англия»), а вторая – «Дома» – из двух: «Разные стихотворения» и «Заметки».

Следующий документ, сохранившийся от совместной работы Вяземского и Лонгинова в Москве, – список стихотворений, содержащий уже 128 текстов33. Он имеет авторское заглавие «В дороге и дома» и карандашную помету неустановленной руки: «Порядок, в котором сложены стихотворения (нужно пронумеровать, как они должны следовать одно за другим в печати)». Можно предположить, что помета сделана под диктовку Вяземского и адресована Лонгинову. Список этот интересен тем, что фиксирует почти все рукописные тексты, привезенные поэтом в Москву в первый приезд. Три названия взяты здесь в скобки. Стихотворения эти не вошли в книгу и не осели в архиве Лонгинова; возможно, тексты их сразу были вынуты Вяземским из подборки. Не вошли в книгу и три «заметки», которые в указанном списке не имеют никаких значков. Однако на авторизованных копиях этих стихотворений сохранились карандашные пометы типа: «Я бы этой пьесы не поместил в собрание» (рукою Лонгинова) и рядом ответ Вяземского: «Согласен»34. Вероятно, издатель вынул их из подборки позже, но изъятие это также было одобрено автором.

И наконец, тогда же Лонгиновым был составлен еще один список – проект «Оглавления», экземпляр которого сохранился в архиве поэта35. Судя по переписке издателя с Вяземским, проект не был предварительно согласован с автором. Состав сборника, отраженный в этом «Оглавлении», и его композиция близки к окончательному варианту книги, поэтому вопрос о степени участия поэта в отборе перечисленных здесь

В указанном проекте «Оглавления» зафиксировано уже 174 названия. 122 из них – это разнесенные по окончательно установленным рубрикам стихотворения предыдущего списка (в отборе их, как мы отмечали, поэт принимал непосредственное участие). Он дополнен в основном печатными текстами. Четыре «новых» названия Лонгинов повторил на обороте последнего листа «Оглавления» («Послание к Блудову». «Берлин», «К Иванову», «Северину»); судя по письму издателя (см. ниже), Вяземский обещал прислать эти тексты из Петербурга. Из оставшихся 48 «новых» стихотворений 21 включено в этот список в соответствии с письменными указаниями поэта: двенадцать из них взяты из брошюры «За границею», а к девяти имеются авторские пометы на межовских копиях типа: «Внести в Дорогу Рим»36. Пять стихотворений нового списка были привезены поэтом в Москву (автографы их осели в лонгиновском фонде): можно предположить, что они не попали в предыдущий список по недоразумению.

Иначе говоря, лишь относительно 22 ранее опубликованных стихотворений мы не располагаем предварительными санкциями Вяземского. Скорее всего, введение их в состав сборника было оговорено в устной форме. Но даже если полагать, что издатель проявил здесь самостоятельность и включил эти стихотворения по собственной инициативе, – все равно в дальнейшем наличие их в «Оглавлении» не вызвало несогласия автора. Только против названия «Поручение в Ревель» (издатель поместил это стихотворение в части «В дороге») Вяземский на проекте «Оглавления» пометил: «Не нужно, да оно как поручение и некстати, потому что писано на месте».

Итак, во время первой поездки в Москву поэт дает название будущему сборнику, совместно с издателем вырабатывает его структуру и отбирает тексты (171 стихотворение указанного списка вошло в сборник, состоящий из 189 текстов). Проведена была и доработка многих стихотворений, о чем свидетельствует «свежая» авторская правка на старых копиях в архиве Лонгинова. Однако работа эта осталась незавершенной. В папке с наборной рукописью имеется несколько листов, озаглавленных «Заметки», на которые издатель выписал не выправленные автором сомнительные места в текстах. Иногда это ошибки копииста (неверное прочтение слов, пропуск стихов), о чем сигнализирует нарушение смысла или отсутствие рифмы, иногда – архаические и неловкие синтаксические конструкции, иногда – пометы о нарушении ритмического рисунка стихотворения. Выписки эти были сделаны явно для облегчения работы Вяземского, но поэт исправил на них лишь описки копииста, а более серьезную доработку текстов не сделал. Вероятно, он предполагал вернуться к этим стихотворениям более детально.

О последующей работе над сборником дает представление переписка автора с издателем. Уже через четыре дня после отъезда Вяземского из Москвы, 19 июня, Лонгинов посылает поэту письмо, в котором пишет:

Я кончил работы над рукописями, вверенными мне Вами, и спешу сообщить Вам о результате моих занятий. 1) Все рукописные стихотворения или переписаны (на особом листе каждое), или состоят налицо в переписанных у Вас еще прежде экземплярах. То, что было Вашей руки, я переписал сам. 2) И то и другое разложено в том порядке, который принят в проекте находящегося у Вас («Оглавления»). 3) Текст проверен и исправлен совершенно, согласно с Вашими поправками и отметками. При этом исполнена и работа «уставщика ковык и строчных препинаний». 4) Текст пьес, прежде напечатанных, я решился перепечатать по книгам, где они помещены.

Укажем, что последняя фраза объясняет наличие лакун в наборной рукописи: опубликованные стихотворения, копии которых не были привезены Вяземским, издатель набирал прямо по печатному источнику.

Далее в этом письме Лонгинов просил позволения снабдить тексты «примечаниями издателя» и присовокуплял следующие просьбы:

Прилагаю при сем листок с объяснением недоумений, которые мне встречались. Усердно прошу Вас отметить на нем же: просто – согласен, – где Вы согласитесь, или же вписать поправку и возвратить мне тот листок скорее, так же как и доставить пьесы: «Берлин», «Послание к Д. Н. Блудову из Парижа», «К Северину» и «К Иванову». Много обяжете, если не замедлите с присылкой и других обещанных новых стихотворений. Я их размещу и приступлю к делу, для чего мне нужно еще скорейшее утверждение Вами проекта оглавления или возвращение его с Вашими окончательными поправками. Вот еще одна наипокорнейшая просьба: пришлите мне на время все собрание Ваших стихотворений, списанных г. Межовым. Это мне очень нужно; я скоро в целости их возвращу…

Укажем попутно, что тетради Межова Вяземский высылает две недели спустя, 2 июля37. Перед отправкой поэт просмотрел отобранные тексты и сделал на них небольшую правку (она не была учтена Лонгиновым). Что же касается списка «Оглавления», а также упомянутых в письме стихотворений и листка с предполагавшимися исправлениями, то их поэт не высылает совсем. Последний сохранился в архиве поэта. Это – повторение недоработанных Вяземским в Москве стихов, рядом с которыми Лонгинов записал свои варианты правки («объяснение недоумений»). Никаких помет Вяземского на этих листах нет38.

Ответное письмо поэта датировано 24 июня. Автор с некоторыми оговорками одобряет введение раздела примечаний, а относительно состава сборника и состояния текстов пишет следующее:

На многие поправки Ваши я совершенно согласен. Не замедлю прислать по каждой мое: «быть по сему». Теперь есть еще некоторые нерешенные недоумения. Вообще мне нужно будет пересмотреть некоторые из стихотворений, и особенно из старых. В голове уже готовы легкие изменения, тем более приличные, что тогда и старое пойдет за новое, т. е. за исправленное. Рукопись Межова пришлю, а вместе и стихотворения, которые Вы желаете иметь. Теперь все мое стадо разбросано – надобно созвать его… Приступить к печатанию книги теперь рано. У меня еще в запасе довольно стихотворений, которые нужно докончить, другие отшлифовать. Все это надеюсь сделать в течение июля в Петергофе, где засяду безвыездно на месяц и более. Эти стихотворения нужно также паркировать по стойлам, следовательно, нужно, чтобы весь скотный двор был налице. В августе надеюсь быть в Москве, и тогда можно будет все окончательно уладить. Кажется, ранее зимы книжке незачем и выходить.

Сопоставив письма издателя и автора, нельзя не заметить, что их позиции не совсем совпадают. Если Лонгинов относится к выработанному в Москве проекту книги как к окончательному и после небольших текстологических доработок считает возможным «приступить к делу» (к печатанию), то поэт далек от мысли о скором завершении подготовки сборника. Он предлагает печатать книгу не ранее зимы, а до этого времени рассчитывает основательно дополнить издание, просмотреть и выправить отобранное и еще раз встретиться с издателем для окончательного утверждения состава и композиции сборника.

О большой работе Вяземского по отбору новых и старых стихотворений для будущего избранного собрания свидетельствует следующее письмо поэта к Лонгинову от 23 июля 1861 года. Сообщая в нем о запланированной на вторую половину августа поездке в Москву, Вяземский писал:

Дальнейшие мои материалы для избушки, которую Вы из меня строите, подготовляются. Знаете ли, что чуть ли не третью придется расширить постройку. Отыскал я старое, да и новое помаленьку растет.

Однако никаких конкретных указаний, касающихся расширения и уточнения состава сборника, это письмо (как и предыдущее) не содержит, если не считать следующего мелкого замечания: «В присланном Вами „Оглавлении“ не нахожу заметок на слова „огромный и громадный“ и, кажется, еще каких-то».

Речь идет о стихотворном фельетоне «Зачем мудрить головоломно…», который Лонгинов ошибочно присоединил к заметке «Когда Карамзина не стало…», поскольку в автографе, с которого он снимал копию, эти «заметки» плохо отделены друг от друга (в виде единого текста они напечатаны и в сборнике)39. Следует иметь в виду, что на проекте оглавления Вяземский пометил отсутствие еще двух «заметок» – «Смешон и жалок не Белинский…» и «О красных», – которые были включены в список, но первая под авторским заглавием, а вторая – по первому стиху. В указанном письме Вяземский не упоминает о них, как и не

Из-за семейных обстоятельств поездка Вяземского в Москву в августе не состоялась. На три месяца работа автора с издателем и их переписка прерываются, если не считать записки Вяземского от 6 сентября, в которой между прочими делами, не относящимися к сборнику, содержится предупреждение, что поэт «не может быть в Москве ранее октября».

Эпистолярная связь восстанавливается письмом Вяземского от 8 ноября. Оно начинается с сообщения дополнительной строфы к стихотворению «Здесь зубастая природа…», которую автор просил внести в основной текст (Лонгинов вписал ее своей рукой на копию в наборной рукописи). Заметим, что это единственная доработка текста, сообщенная автором издателю, за все время их переписки. Далее в том же письме Вяземский спрашивает: «Не можете ли прислать мне список оглавления стихотворений в том порядке, в каком намерены Вы их разместить? И сколько приблизительно может выйти страниц?» И прибавляет: «Я так мало виделся с Вами и так зачитал Вас стихами своими, что не успел сообщить Вам…» (дальнейший текст письма не имеет отношения к истории сборника).

Из приведенного фрагмента письма явствует, что Вяземский, как и предполагал, посетил осенью Москву, но за краткостью встречи с издателем не успел обговорить даже размещение новых текстов в сборнике. Лонгинов должен был сделать это сам и выслать автору новое «Оглавление». Вместо обещанного расширения состава книги на треть поэт оставил издателю лишь десять новых авторизованных копий (среди них и копию бывшего в старом списке стихотворения «Берлин»). Кроме этих рукописей, никаких других следов работы Вяземского над книгой со времени первого визита поэта в Москву в архиве Лонгинова не сохранилось; вероятно, ее и не было.

Именно с этого момента издатель берет инициативу в свои руки. В ответном письме от ноября он пишет:

Ваше письмо <от 8 ноября. –К. К.>пришло в то время, когда я окончил распоряжение для печатания, которое, начнется на днях. Считаю нелишним сообщить Вам некоторые подробности по хозяйственной части издания. Во-первых, никаких предварительных денежных затрат не будет. По окончании завода, т. е. 1200 экземпляров, я полагаю назначить цену каждому в продаже 2 р. 50 коп. сер<ебром>, что недорого для книги, в которой будет до 40 печатных листов примерно.

Далее Лонгинов приводит финансовые расчеты, из которых следует, что продажа половины тиража покроет расходы, а остальные 600 экземпляров останутся «в полном распоряжении» автора. Письмо заканчивается фразой: «На днях приступаю к печати».

К этому письму примыкает недатированная записка, в которой Лонгинов указывает, что «в настоящую минуту типография приступает к печатанию первого листа», и просит «в возможной скорости» доставить:

1) поправки к пьесе «Послание к Языкову», напечатанной в «Новоселье» 1834 года с страшными опечатками… 2) стихи на картину Иванова… 3) недостающий стих в пьесе «Берлин»… 4) посланный… лист с предполагавшимися поправками… Там указан недостающий стих в пьесе «Баден-Баден».

При письме от 14 ноября издатель высылает новый список «Оглавления» первой части книги. Он сохранился в архиве Вяземского40. «Оглавление» это полностью соответствует составу первой части печатной книги (если не считать случайно пропущенного стихотворения «Русской крылатой дружине») и ее структуре. По сравнению же с предыдущим проектом «Оглавления» первая часть дополнилась восемью новыми текстами, привезенными Вяземским в Москву во второй приезд, и одним старым стихотворением («К Языкову», 1832), которое Лонгинов, по договоренности с автором, должен был напечатать по альманаху «Новоселье».

Иначе говоря, в ноябре 1861 года издатель приступил к печатанию книги по прежнему плану. Как мы видели, план этот складывался на материале в достаточной степени случайном. Во всяком случае, в отборе его не было четкого единого принципа, необходимого при составлении избранного собрания. В дальнейшем тексты в сборнике комплектовались по двум параметрам – тематическому (стихотворения с «дорожной» тематикой) и хронологическому (плоды литературной деятельности поэта за последние двадцать пять лет). Сложившийся таким образом «гибридный» тип издания оказался неудачным и нерепрезентативным: сюда не попали лучшие произведения поэта 1810–1830‑х годов и вошли случайные «заметки» последних лет, которые и послужили материалом для пародий в сатирической периодике 1860‑х годов.

В отличие от издателя, полагавшего, что для сдачи книги в типографию не хватает лишь одного текста и нескольких авторских разъяснений дефектных мест, Вяземский все еще не считал подготовительный этап работы завершенным. В письме от 23 ноября он планировал, во-первых, вычитку и проверку ранее опубликованных текстов, в частности послания «К Языкову».

Вообще должно остерегаться печатных текстов стихов моих, – предупреждал он издателя. – Я думаю, недоброжелатели мои подкупали наборщиков и корректоров, чтобы они печатали меня с ошибками.

Во-вторых, он хочет переделать и сократить стихотворение «Станция»: «Сколько мне помнится, она немного растянута, и я еду на долгих». В-третьих, поэт еще не решил, как озаглавить последний отдел книги: «Заметки», «Заметки и силуэтки» или «Заметки и ракетки». И наконец, в-четвертых, он все еще продолжает отбирать новые тексты для сборника.

Я отыскал еще три стихотворения для дорожной части, – пишет он в том же письме. – Одно принадлежит «России», другое – «Ночь на железной дороге» – «Германии», третье – «Ферней» – «Швейцарии». Для «Дома» тоже нашлось несколько стихотворений.

Здесь же он обещает отыскать «стихи к Иванову» и недостающие строки «к другим пьесам» («Берлин» и «Баден-Баден»).

Почти ни одно из планируемых дел Вяземский исполнить не успел. Тяжелый приступ нервного расстройства, которым он страдал последние тридцать лет жизни, заставил его прекратить работу.

Я опять нездоров и застрадал бессонницею, никуда и ни на что не гожусь, – сообщал он издателю в следующем письме от 13 декабря. – Много лежит у меня подготовленного материала, но порядком заняться им теперь не могу. Не издать ли в двух частях, т. е. что Вы уже имеете назвать первою частью? А пока вот Иванов <послание «Александру Андреевичу Иванову». –К. К.>и еще заметка…

Далее рукою копииста переписан стихотворный фельетон «По мне – он просто скучный враль…» – последнее стихотворение, которым был расширен состав сборника.

В ответном письме от 23 декабря издатель выражал сожаление по поводу болезни поэта, просил позволения печатать «Станцию» «по-старому», а текст «К Языкову» на исправление автору не посылать.

Что же касается до разделения книги на две части, – писал Лонгинов, – это легко может быть исполнено, ибо обертка печатается после. Начнем с того, что есть, а потом увидим. Прошу покорнейше выслать мне как можно скорее 3 пьесы для «В дороге» – одно к «России», второе «Ночь на железной дороге» («Германия») и третье «Ферней», о коих Вы писали ко мне. Также прошу написать недостающий стих в пьесе «Берлин»…

Просьбы и предложения Лонгинова остались без ответа. 26 декабря 1861 года Вяземский покинул Петербург, выехав «по Варшавской железной дороге за границу для излечения от болезни»41. Издателю ничего не оставалось, как приступить к печатанию без трех указанных «пьес», по непроверенным публикациям, вводя собственные поправки в недоработанные тексты (впрочем, на многие из них автор согласился в приведенном выше письме от 24 июня). А из стихотворения «Берлин» Лонгинов изъял семь строк, обессмысленных пропуском стиха. Подобные вмешательства в текст, равно как и введение неавторских заглавий (что сплошь и рядом позволял себе Лонгинов), не считались в то время выходящими за рамки издательских и редакторских полномочий. Не случайно Вяземский, внимательно просматривавший в конце жизни сборник, нигде не отметил подобные вольности.

Как мы указали в начале статьи, раздражение поэта вызвал в основном состав книги. «Лонгинов напечатал многое из старых стихов моих, чего не напечатал бы я», – написал он на обороте титульного листа сборника. Особенно Вяземский остался недоволен отделом «Заметки», многие стихотворения которого он зачеркнул на собственном экземпляре книги, а против одного из них («Покажется она…»)

Вероятно, облик будущего издания не запечатлелся в памяти Вяземского. Этому способствовали и развивавшаяся болезнь, и спазматический характер его работы. Он недостаточно четко представлял себе состав и объем книги и, как свидетельствуют пометы на «Оглавлении», даже плохо помнил названия и первые строчки некоторых оставленных издателю «заметок». Кроме того, поэт все время помышлял о расширении объема, сначала «чуть ли не третью», потом целым томом. Эти дополнительные материалы, бывшие у него под рукой, вероятно, более четко зафиксировались в его сознании, чем переданные Лонгинову. В силу произошедшей аберрации несоответствие осуществленного издания нереализованному замыслу (на последнем этапе – это двухтомное собрание стихотворений) и вызвало недовольство поэта.

История издания позволяет также понять, почему авторский замысел двухтомного издания, равно как и другие издательские предприятия Вяземского, не осуществился. Дело здесь не только в болезни, но и в самом темпе и ритме подготовительной работы: за энергичным началом – сбором и отбором текстов – наступали бездействие и апатия. Издательская пассивность Вяземского, помимо ряда объективных причин, вызвана была одной психологической особенностью поэта: он испытывал неприязнь и даже отвращение к своим завершенным произведениям.

Люблю толькописуемое,анаписанное мноюникакого удовольствия мне не приносит. Становлюсь не только равнодушен к нему, но часто и жестокосердым, – признавался он. – Не умею исправлять себя. Охотнее и скорее напишу пять новых листов, нежели переправлю один42.

Отобранные для издания стихотворения Вяземский считал нужным переработать (о чем писал и Лонгинову), но не мог заставить себя вернуться к ним. Таким образом, в процессе работы над сборником «В дороге и дома» у поэта скопилось большое количество стихотворений, которые он все собирался исправить и включить в книгу, но так и не выслал Лонгинову. Остались недоработанными и некоторые тексты, уже переданные в распоряжение издателя.

И наконец, история издания вскрывает степень авторитетности текстов, опубликованных в сборнике. Можно с уверенностью сказать, что поэт не работал с наборной рукописью и не держал корректуру. Поэтому собственно печатные тексты неавторитетны. Основными текстами для стихотворений сборника следует считать: 1) авторизованные копии в наборной рукописи; 2) автографы и авторизованные копии в других единицах лонгиновского фонда – в тех случаях, когда эти стихотворения представлены в наборной рукописи копиями Лонгинова; копии в наборной рукописи не просматривались поэтом и подчас дефектны за счет указанной выше издательской правки или механических ошибок: неверного прочтения слов, пропуска строфы, слияния двух текстов в один (отмеченный выше случай) и т. д.; 3) при отсутствии авторитетных текстов в архиве Лонгинова следует обратиться к тому источнику, которым должен был воспользоваться издатель для восполнения лакун, а именно к авторизованным копиям межовского собрания и – лишь в последнюю очередь – к печатному источнику.

В заключение скажем несколько слов о дальнейшей истории сборника. Он вышел из типографии в начале октября 1862 года тиражом 1186 экземпляров. Тридцать пять из них были розданы в цензуру и другие официальные инстанции. Остальные переданы Лонгиновым в Чертковскую библиотеку П. И. Бартенева, который принял на себя половину издержек по изданию.

Первое время книга имела некоторый читательский спрос. Уже к 10 октября было передано в магазины 160 экземпляров, через месяц продано еще столько же. К началу 1864 года разошлось около 500 экземпляров, что окупило издательские издержки. Радуясь успеху сборника, Лонгинов писал Вяземскому 10 (22) февраля 1864 года:

…слава Богу, здоровый смысл и вкус не вовсе вымерли еще на Руси; расход 500 экземпляров в год, при застое книжной торговли и при озабоченности общества, может даже почесться результатом, далеко не многим доступным.

Однако в дальнейшем темпы продажи резко сократились и сошли на нет. 28 ноября 1865 года П. И. Бартенев сообщал Я. К. Гроту, что сборник Вяземского «не раскупается, несмотря на публикации»43. И дело было не только в качестве издания. Не поэтической была сама эпоха; в небытие отступало и имя автора. Время было упущено или еще не наступило. Эпиграммы, сатирические послания, мадригалы и элегии Вяземского, в которых Карамзин и Дмитриев, Батюшков и Жуковский, молодой Пушкин и Баратынский признавали недюжинное поэтическое дарование, к середине 1860‑х годов стали анахронизмом. Для стихов же «позднего» Вяземского еще не «настал черед».

Сам поэт вспомнил о книге только в начале февраля 1864 года и снова забыл на десятилетие44. В 1874 году, приступая к сбору материалов для своего полного собрания сочинений, он обратился к Н. П. Барсукову и П. И. Бартеневу с просьбой выслать ему несколько экземпляров сборника. В одном, из писем к последнему содержится грустно-шутливый экспромт поэта, где история его единственного прижизненного издания изложена следующим образом:

Князь Вяземский,

Российских стран писатель, —

Другой Хвостов:

Он сам был свой издатель,

Единственный читатель,

Единый покупатель

Своих стихов45.

Почти через месяц после смерти поэта Бартенев оповестил его сына:

Напечатанная Лонгиновым книга «В дороге и дома», по желанию князя и по отъезде Лонгинова из Москвы, продавалась в конторе «Р<усского> архива», и князь получал за нее деньги. Ныне осталось ее непроданных 18 экземпляров46.

Борец с «высшими взглядами»

По поводу одного намека в очерке Булгарина47

Манера Булгарина-полемиста хорошо известна. Современники определили ее не как критику, а как издательскую тактику. Если вы «осмелились сказать что-либо против сочинений или журналов <г. Булгарина>, – писал С. П. Шевырев, – не ожидайте помилование ни себе, ни произведению вашему»: «во всякой критике стороною, кстати или некстати» он будет задевать «объявленных противников „С<еверной> пчелы“»48. При этом причина раздражения часто оставалась скрытой, поскольку предмет полемики и ее повод не совпадали. Даже Греч не всегда понимал своего друга, вспоминая, что он «ни с чего» «впадал в какое-то исступление, сердился, бранился, обижал встречного и поперечного, доходил до бешенства»49. Каждая выходка Булгарина была вызвана сиюминутной обидой, уколом болезненного самолюбия. Полемика, как правило, носила характер кратких «партизанских вылазок» в подвальном отделе газеты («Смеси», «Всякой всячине», «Журнальной мозаике», «Журналистике» и т. д.) или в статье на постороннюю тему50. Поэтому о сути полемических наскоков приходилось догадываться. Этот своеобразный способ вести литературную борьбу отметил Вяземский в заметке «Несколько слов о полемике»:

Авторы говорят как будто между собою, мимо читателя, наречием отдельным. Со стороны слышишь, что они бранятся, но за что, но о чем, но на каком языке – не понимаешь51.

Наиболее трудны для дешифровки полемические выпады, инкорпорированные в беллетристические тексты. По законам повествовательного жанра они включались в художественный текст без пояснений. Тут часто непонятен не только повод и объект нападок, но и смысл намека.

Цель этой статьи – комментарий, поясняющий полемический выпад в очерке Булгарина «Русская ресторация» (1842), к которому вполне применим стих Лермонтова: «Намеки тонкие на то, / Чего не ведает никто».

Текст состоит из двух независимых частей. Первая написана в манере петербургских бытописательных очерков («Прогулки по тротуару Невского проспекта», «Мелочная лавка», «Гостиный двор» и т. д.), содержит экскурс в историю трактиров и дает характеристику петербургских рестораций с русской кухней (не без рекламных целей). Вторая половина – зарисовка жанровых сцен в одном из неназванных трактиров. По сути, вторая часть – фельетон, направленный против литературных противников – критиков «Отечественных записок» и «Литературной газеты», переходящий в пасквиль: здесь появляется карикатурная фигура некоего спившегося «талана» (так именует его трактирная прислуга), в которой можно усмотреть злобный шарж на Белинского

В питейном заведении автор подслушивает разговор посетителей о литературе. Социальное положение любителей словесности не определяется: в обычной парафрастическо-иронической манере Булгарин называет их«львамиПетербургской стороны», «посетителями второй галереи» Александринки, «подписчиками на чтение книг в библиотеках Смирдина и Глазунова». Кажется, речь идет о той самой публике, на которую ориентировалась «Северная пчела»; в конце иронической дефиниции персонажи названы «нашими строгими ценителями и судьями». Однако участники подслушанного разговора не почитатели, а недруги Булгарина. Это выясняется из разговора, где дискредитация ненавистных изданий («Отечественных записок» и «Литературной газеты») и похвалы себе (сочетание типичное для Булгарина) даны «от противного» – в виде похвалы чужим изданиям и диффамации «Северной пчелы» и ее издателя «Ф. Б.». В коллективном портрете посетителей трактира по ходу изложения акцентируются черты, значимые для пасквильных портретов журнальных врагов Булгарина. Они оказываются недоучившимися семинаристами и большими «любителями травничка»53.

Приведем этот литературный разговор:

«…Гей, лакей, подай газеты!..» – Извольте, вотСеверная пчела! —«Черт с ней!.. Эта дура не понимает высоких красотМертвых душ,находит неприличия в комедииЖенитьба,не понимает прелестей в каламбурах прекрасной пьесыТитулярные советникии даже насмехается над бесподобной комедиейПетербургские квартиры!..ПрочьСеверную пчелу!..Подай намЛитературную газету!..» —Читают. Слава Богу, что читают что-нибудь, – подумал я. – «Гей, лакей!» – Что прикажете? – «Подайтравнику —и трубки!» – Слушаю-с! – Вдруг раздался громкий хохот. – «Как это забавно, какие прекрасные анекдоты о парижских ворах… мастерское сочинение!»… Анекдоты о парижских ворах в газетеЛитературной, —подумал я, – и притоммастерское сочинение! —Я не знал, сердиться ли мне или смеяться, но как другие хохотали, то и я захохотал, за дверьми. – «Прекрасная газета! – сказал читающий, – наливайте, господа,травничеки выпьем за здоровье ее острот!» – «Выпьем!» – подхватили товарищи и выпили, провозгласив:ура.

«Прямой талант везде защитников найдет!» – подумал я.

– «А что, господа! – сказал один из гостей, – читали ли вы последнюю книжкуОтечественных записок»?» —«Прекрасная Философия… преважная статья!»… – «А ты понимаешь Философию?» – «Как же! Нас учили в семинарии, только не доучили… Абсолют естьничто,а в ничто –все!.. Удивительно как учено и высоко!» – «Это что-то походит на мой карман!» – возразил другой. – «Выпьем-катравничкуза Философию и ученость!» – «Выпьем». – И опять выпили!.. – «А уж критика – чудо! – промолвил первый гость, – всем сестрам по серьгам!.. Я особенно радуюсь, что досталось порядком этому Ф. Б.!» – «Да разве он написал что-нибудьновое?» —«Нет, да ведь он там всегда нанаковальне…написал или не написал, все равно, отдувайся и за себя и за других!.. Спасибо за тоОтечественным запискам!» —«Да за что ты так не любишь Ф. Б.?» – «Как его не ненавидеть!.. Ведь он литературными своими трудами заработал себе деревеньку!»…54

Три реплики (о трех периодических изданиях) требуют комментария55: 1) нападки «Северной пчелы» на «Мертвые души» и на комедии – «Женитьба», «Титулярные советники» и «Петербургские квартиры», авторы которых предусмотрительно не названы; 2) анекдот в «Литературной газете» о парижских ворах; 3) фраза: «Абсолют естьничто,а в ничто –все!» из некой философской статьи, опубликованной якобы в последнем номере «Отечественных записок». Эта фраза и заключенный в ней намек будут в центре нашего внимания.

В недавно вышедшем в издательстве «Азбука» сборнике очерков Булгарина к этому месту дано такое пояснение:

Речь идет о ключевом для идеалистической философии и религии понятии абсолюта (вечного, безусловного, совершенного, творящего начала). В философии Гегеля в качестве абсолюта выступает мировой разум («абсолютный дух»), у Фихте – это «Я», у Шопенгауэра – воля56.

Этот комментарий, механически списанный с первого подвернувшегося под руку философского словаря, не только не вскрывает смысла отсылки, но и уводит в сторону. Упомянута нерелевантная для первой половины XIX века философская система Шопенгауэра и пропущено понятие абсолюта у Шеллинга, статьи о котором как раз можно встретить на страницах «Отечественных записок»57.

Более того, фраза недоучившегося семинариста имеет отношение именно к терминологии Шеллинга, точнее к старинному спору Булгарина с русским «шеллингисмом», а потом с «гегелисмом», которые для него были явлением одного порядка. Спор этот начался еще в 1824–1825 годах полемикой «Литературных листков» с «Мнемозиной». Суть ее в общих чертах известна58. Отметим некоторые моменты, задавшие парадигму спора.

Главными врагами Булгарина на раннем этапе были московские любомудры. Литературную войну начали издатели «Мнемозины», ошибочно атрибутировав Булгарину издевательскую рецензию в «Сыне отечества». Особенно резкими были высказывания В. Ф. Одоевского, который упрекнул Булгарина в предательстве и литературном торгашестве, дезавуировал научные познания издателя сочинений Горация и «Северного архива», а также высмеял отсталость «Литературных листков» (на «200 лет»)59. Булгарин, не ожидавший такого удара, был глубоко уязвлен, поскольку проявил несвойственную ему снисходительность в рецензиях на первые книжки «Мнемозины». Будучи в приятельских отношениях с В. К. Кюхельбекером, он даже удержался от критики неприемлемых для него умозрительных выкладок Одоевского в статье «Афоризмы из различных писателей по части современного германского любомудрия» (Мнемозина. Ч. II), хотя критика уже была у него, что называется, на кончике пера. Напомним, что за три года перед тем в статье «О метафизике наук» он назвал «софистические тонкости» (речь шла о «Критике чистого разума» Канта) «потерей времени», «ибо опыты удостоверили, что из всех сих отвлеченных умствований род человеческий не извлек ни малейшей пользы и не открыл ни одной спасительной истины»60. Мня себя сведущим в философии, Булгарин принял по отношению к Одоевскому менторский, но благожелательный тон, осторожно отметив лишь незрелость системы и «непроницаемый» язык: «Учась, нельзя составить философского языка и технических выражений науки»61.

К этому этапу полемики относится очерк «Правдоподобные небылицы, или Странствие по свету в двадцать девятом веке». Булгарин переносит сюда не высказанные в ранних рецензиях возражения на эпатирующие заявления Одоевского об имманентности научного умозрения («Цель науки – сама наука», «Философия <…> помогает вести войну против защитников низкого своекорыстия в науке»)62. В ответ Булгарин изобразил в очерке некую идеальную страну, где благополучие жителей основано на использовании научных достижений и здравом смысле63.

Однако после появления в «Мнемозине» «антикритик» Булгарин сорвался и разругал все и вся, в частности поглумился над статьей Одоевского «Секта идеалистико-елеастическая (Отрывок из Словаря истории философии)», опубликованной в последней части альманаха.

«Мнемозина», – пишет Булгарин, – экстракт Греческого, Римского, Еврейского, Халдейского и Немецкого любомудрия, и если б глубокомысленныймыслитель<…> понимал, о чем он писал <…>, то, может быть, и мы бы чему-нибудь научились. Но здесь сии многословные выписки, составленные из остатков неискусных компиляций немецких университетских тетрадок и компендиумов, представляются в виде фантазмагории.

Нападки на язык умозрительных спекуляций в последней рецензии переносятся на личности: «под мантией любомудрия» сторонники новой философии

скрывают свое невежество и гордость и нарочно говорят языком темным, невразумительным, непонятным никому, кроме своих сообщников, чтобы, ослепляя толпу, обратить на себя внимание64.

Итак, полемика сводилась к издевательству над невразумительным философским языком. Это станет важнейшей составляющей всех дальнейших выступлений Булгарина против шеллингианцев и гегельянцев. Впрочем, нападки на язык противников занимают существенное место в полемике Булгарина и с другими литературными врагами. Константным будет переход от высмеивания языка к нападкам на личности философов и обвинению их в шарлатанстве, невежестве, тщеславии. Отметим фразу о компиляциях из немецких университетских тетрадок и компендиумов65, которая, с легкой руки Булгарина, станет общим местом в полемике с русским любомудрием. У Булгарина была цепкая память. Именно в двух помещенных в «Мнемозине» философских статьях Одоевского он встретил понятия и выражения (здесь они выделены курсивом)66, которые звучат в заметке «Русская ресторация». Интересно проследить модификации шеллингианской формулы («Абсолют есть все и ничто») в других очерках Булгарина.

Отголоски первой «битвы», одной «из самых упорных и продолжительных», по словам Одоевского67, прослеживаются до 1840‑х годов.

Булгарин не мог простить травму, нанесенную его самолюбию. Он мстил Одоевскому в своем стиле: пасквилями, намеками и доносами70, а в «Мнемозине» склонен был видеть истоки распространившегося идеалистического инакомыслия «толстых» журналов 1840‑х годов.

Полемика во втором, написанном после разразившегося скандала, очерке – «Невероятные небылицы, или Путешествие к средоточию земли» – построена по описанной модели. Здесь, наряду с пасквилем на Одоевского («гуслиста-философа»), карикатурно выведены другие «мыслители» Скотинии (страны «полуучености»), «самонадеянные и невежественные», которые в одной из сцен (за столом правителя Дуриндоса) «спорят и кричат» почти до драки. Один «старичок-скотиниот» так их характеризует:

Вся наша беда происходит от этих господ, называющих себя мыслителями, которые беспрестанно ссорятся между собою за превосходство своего зрения, хотя наша порода вообще близорука <…>. По несчастью эти мыслители у нас размножились, а что хуже всего – это их раздражительность, которая при малейшем противоречии доходит до бешенства»; он же характеризует их философию как «совершенную нелепицу», «вздор», написанный «впотьмах, наобум71.

«Мыслители» Скотинии – любомудры, их раздражительность и ссоры – намек на недавнюю полемику в «Мнемозине» и ее продолжение.

Выпад против невежественных «мыслителей» диктовался ситуацией вокруг «Московского телеграфа». Напомню, что Булгарин уговаривал Н. А. Полевого не браться за издание, предчувствуя, что его враги «впились в журнал» и «не выпустят из рук, в приятной надежде перебраниваться <…> с своими недругами»72. Булгарин имел в виду не только Вяземского. Полевой посещал кружок Раича, дружил с Одоевским, на которого и намекает Булгарин.

Несколько эпизодов из «беспримерной» и «мелочной» (по выражению Кс. А. Полевого) полемики Булгарина с «Московским телеграфом» встраиваются в описанный выше полемический дискурс. Сейчас же отметим характерную ошибку Булгарина в его доносе 1846 года на «Отечественные записки» А. А. Краевского, где «немецкая философия», проповедуемая этим изданием, провозглашена источником «разрушительных идей»73. Здесь упоминаются ее первые приверженцы, из которых в начале 1820‑х годов в Москве «образовалась огромная партия философов <кружок любомудров. –К. К.>,избравших орудием своим „Московский телеграф“»74. Булгарин дает примечание с перечнем сотрудников «Телеграфа», на поверку это оказываются сотрудники более поздних московских журналов – «Телескопа», «Московского наблюдателя» и «Москвитянина».

Ошибка Булгарина не случайна. Время работало против обывательского эмпиризма и утилитаризма издателя «Северной пчелы». Немецкая идеалистическая философия оказалась отнюдь не пустословием или модой: она овладевала умами ведущих критиков лучших журналов. Резкая оценка романов Булгарина и его периодических изданий в серьезных журналах («Московском вестнике», «Атенее», «Телескопе» и «Московском наблюдателе») вызывала новые нападки на любомудров в его статьях, доносах и беллетристике. Стоит вспомнить редкой злобы пассаж в романе «Иван Выжигин»75.

Выходки против любомудров и «шеллингисма» в очерках Булгарина представлены в разных формах. Эпизодически нападки включены в его произведения, продолжающие линию «небылиц» – рисующие некий антимир. Сюда относятся очерки «Сцена из частной жизни в 2028 году от Рождества Христова» (1827) и «Переправа через Лету» (1839)76. Иногда они инкорпорированы в текст очерка в свернутом виде, исподволь, в виде общего рассуждения. К этому типу относится, например, характеристика современных молодых людей пожилым князем в очерке «Хладнокровное путешествие по гостиным» (1825):

Теперь юноши проматывают имения по правилам политической экономии, не слушаются, твердя о законах Ликурга и Солона, ссорятся и гневаются, возглашая шеллингову философию…77

Значим повтор главной черты булгаринских любомудров – они «гневаются и ссорятся»78.

В очерке «Доморощенные мудрецы нашего века, или Молодо зелено», 1827)79 нападки на любомудров занимают весь текст, превратившийся в пасквиль. Очерк написан в виде письма Еремея Пользина Архипу Фаддеевичу (alter ego Булгарина), повествующего о странном обществе, которое собирается у его семнадцатилетнего племянника Ванички80. Общество состоит из невежественных и не желающих учиться юнцов, которые увлечены новомодной философией. «Путеводитель наш в лабиринтах мудрости – наш собственный ум, а приятель наш и собеседник Шеллинг», – заявляет Ваничка. Возражения Пользина почти дословно совпадают с критикой Булгарина в «Литературных листках»: он указывает, что «ум ненадежный путеводитель без опытности», а кроме того, что Шеллинг «еще не издал полного трактата своей философии». Здесь же он спрашивает, как Ваничка «разбирает Шеллинга», когда «ни слова не понимает по-немецки» (намек на Н. А. Полевого)81. Ответ Ванички – распространенный вариант фразы о компиляциях из немецких университетских тетрадок и компендиумов:

Вы знаете пословицуот копеечной свечи Москва загорается.То же случилось с Шеллинговой философией. Одна завезенная в Россию тетрадка ученика Шеллингова воспламенила умы наши, как копеечная свеча, и произвела пожар между философами и мыслителями.

В памфлете фигурирует приятель Ванички – Петинька (названный «гением»), который, зная семь языков, плохо знал русский, за что ему доставалось от журналистов. «Журналистам ли, критикам ли судить обо мне, – говорит он, – когда мои друзья, философы, оценили меня». В очерке прочитывается отсылка к полемике с Одоевским82 и Полевым, актуализировавшаяся в связи с появлением новых шеллингианских журналов.

Коснемся еще одного более позднего произведения, где полемические намеки включены в прямую речь персонажей, – очерка «Отрывки из тайных записок станционного смотрителя на Петербургском тракте, или Картинная галерея нравственных портретов» (1831)83. Так же, как в «Русской ресторации», постулаты немецкой философии вложены здесь в уста посетителей трактира, рассуждающих о превосходстве русского крепкого вина над французским («за меньшее количество денег приобретается большее количество винных паров»):

Этому, – говорит один из постояльцев, – учит нас политическая экономия, теория <которой> премудро излагается в некоторых Московских журналах, посвященных любомудрию и высшим взглядам.

Я сам читал в одном Московском журнале, – говорит он далее, – что по новой немецкой философии открыто, что все науки и вся премудрость равнынулю.А по мне же, что ощутительно в карманах и в бумажнике, то есть и быть не может нулем84.

Пояснение намека (модификации реплики любителятравничкав «Русской ресторации») требует небольшого отступления. Известно, что в поздних очерках Булгарин тиражировал ситуации, шутки и персонажей из ранней беллетристики. В «Русскую ресторацию» из старого очерка перешли не только трактирная обстановка, шутка о карманах, ирония над немецкой философией «методом от противного» и сатирические образы разглагольствующих о трансцендентальных материях. Соположенной «философскому» рассуждению любителятравничкаобабсолютеоказывается фраза о нуле в устах «патриота» русских напитков.

Ноль «в новой немецкой философии», безусловно, отсылает к первой главе «Высшая идея математики, или Ноль, как основной принцип математики» знаменитого «Учебника натурфилософии» Л. Окена, популярного у русских любомудров85. Однако Булгарин ссылается не на немецкого философа, а на мнение «одного Московского журнала». Можно предположить, что процитированный фрагмент – рудимент шумной полемики «Атенея» с «Московским телеграфом», где спор шел о разных трактовках соотношения умозрительных и опытных понятий в шеллингианстве.

Полемику эту начал М. Г. Павлов статьей «О взаимном отношении сведений умозрительных и опытных», построенной как разговор трех философов – Полиса, Кенофона и Менона. Выступая от имени Менона и доказывая необходимость эмпирического знания, Павлов разоблачает «высшие взгляды» Полиса (сатирическая маска Николая Полевого)86, умозрительные спекуляции которого представлены как профанация истинного шеллингианства. С легкой руки Павлова формула «высшие взгляды»87 в качестве иронического атрибута «Московского телеграфа» получает широкое распространение, а их проповедники (в первую очередь Полевой) именуются в полемических статьях «верхоглядами»88.

В своих разглагольствованиях Полис дважды возвращается к понятию нуля в новой философии. Рассуждая о том, что «по началам нового любомудрия» можно постичь без

Второй разнульпоявляется здесь в столь же карикатурном изложении шеллингианской «идеи абсолюта». Полис указывает, что «сочетание совершенной тишины с совершенною пустотою – это лоно абсолюта», и на вопрос Кенофона (Ксенофонта Полевого) «Что же самый абсолют?» отвечает:

Идеальный нуль; единство, но не единица, бесчисленность, но не число; монада, которая не велика, не мала <…> не предвечна и не временна, которая не движется и не покоится, но все это вместе и в то же время не есть все это вместе, короче –всеиничего.Вот что абсолют!90

Рассуждения о нуле в «Отрывках из тайных записок станционного смотрителя» и об абсолюте в «Русской ресторации» – парафраз рассуждений Полиса. Различные модификации формулы «Абсолют есть все и ничто» – субститут спора Булгарина с умозрительной философией в его очерках. Однако следует иметь в виду, что кажущиеся почти идентичными нападки на немецкую философию в разные годы имели разных адресатов и были спровоцированы разными причинами. Мы уже отмечали, что в очерках 1824–1825 годов они были направлены на «Мнемозину» и любомудров; «Доморощенные мудрецы» и «Сцены из частной жизни» метили в «Московский телеграф» и журналы любомудров, которые выступили с критикой произведений Булгарина и его газеты.

В 1829 году «Сын отечества» в полемике с «Атенеем» принял сторону «Московского телеграфа». Журнал Булгарина–Греча втянулся в спор после второй статьи Павлова «Ответ на возражение М. Т.», где уже безо всяких масок автор обрушился не только на журнал Полевого, но неожиданно, с позиции «здравого смысла», – на все раннее русское любомудрие. Сравнивая моду на мужские плащи в начале века с модой на Шеллинга, издатель «Атенея» писал:

Несколько лет тому назад возродилось у некоторых литературных юношей тщеславие щеголять философическими терминами, не понимая их значение. Произносить одни и те же слова без умолку <…> наскучает <так!> и попугаю <…>, посему и должно было надеяться, что тщеславие литературных юношей пройдет само собою; не тут-то было! <…> Появились целые трактаты на русском языке, на которые сами русские смотрели как на иероглифы. Люди опытные пожимали плечами, легковерные в этой тьме кромешной <…> видели зарю нового просвещения и, не учившись предварительно ничему, начали рассуждать о всех науках решительно, прикрывая скудость своих сведений громкими словами: субъект, объект, бесконечное, конечное, дедуктивный, продуктивный, абсолют, идеи, проявление, – отзывались в ушах всех, ровно как плащи, всюду бросающиеся в глаза91.

Инвектива в адрес злоупотребления терминологией Шеллинга в устах умеренного шеллингианца, содержащая издевательское перечисление понятий-неологизмов, давала козыри в руки Булгарину. Этот прием используется им в упомянутых выше очерках и будет многократно эксплуатироваться в статьях. Однако в конце 1820‑х годов Полевой был союзником Булгарина и Греча, и «Сын отечества» демонстративно берет его под защиту, пользуясь случаем задеть критика «Атенея». В заметке «Дух русских журналов» издание Павлова именуется «врагом всякой новизны» (намек на критику романтизма Н. И. Надеждиным). И далее Греч отмечает, что

издатель «Атенея» первый привез в Россию тетрадки или компендии курса Шеллинговой философии, первый распространил ее правила, и первый же вооружился против нее.

«Не вхожу в разбор причин, – пишет он, – но думаю, что не издателю „Атенея“ надлежало бы насмехаться над тем, что он передал другим, как вещь священную»92. Заметка Греча спровоцировала резкий ответ «Атенея» – «Замечания на журнальные критики Сына отечества и Северного архива»93, положивший начало «перепалке» с этим журналом. Фраза о «тетрадях и компендиях» была в нем отмечена94.

Несмотря на провозглашенный мир, Булгарин по отношению к «Телеграфу» и его издателю занимает неоднозначную позицию. Из тактических соображений он не вступает в прямую полемику, но задевает в пародиях, которые помещает в отделе «Словесность», «Сына отечества». Мы имеем в виду прежде всего опубликованную среди пародийных отрывков разных жанров, якобы не попавших в вымышленный альманах «Альдебаран», заметку «О происхождении Руссов»95. Адресаты всех пародий были в непристойной форме раскрыты в следующем номере, в заметке «Запоздалое предисловие к Альдебарану», написанной в форме письма читателя П. Коврыжкина. Вот как он комментирует заметку «О происхождении Руссов»:

Ныне некто г-н Николай Полевой, в сочинительском пылу о дарованиях и знаниях своих возмечтав, первый том «Истории русского народа» напечатал и там равномерно свои суесловия о происхождении Руссов поместил96.

Резкий выпад был отмечен Вяземским в «Литературной газете». Предсказав, «что дружбе „Телеграфа“ с „Сыном отечества“ недолго сдобровать», он намекнул на реальную причину раздражения Булгарина, а именно на «совестливое молчание» «Телеграфа» о романе «Димитрий Самозванец», которое «может быть также скоро разразится нечаянною бомбой»97. Булгарину (автору) и Вяземскому, вероятно, было известно, что исторический роман не понравился Полевому. Поэтому не исключено, что, помещая в «Сыне отечества» пародию, Булгарин вовсе не собирался критиковать исторический труд Полевого (напомним, что он рекламировал «Историю русского народа» в «Северной пчеле»), а предпринял превентивное нападение совершено по другому поводу.

Такое же несовпадение предмета полемики и вызвавшего ее повода просматривается в заметке «Я. Лекция шеллинговой философии»98, помещенной среди тех же пародийных отрывков «Альдебарана». Эта пародия на философские умозрительные рассуждения имеет столь общий вид, что может быть отнесена ко всем шеллингианским журналам: «Атенею», «Московскому вестнику», «Московскому телеграфу». Отталкиваясь от намека Вяземского, можно предположить, что поводом для полемического «крючка» послужили появившиеся в трех журналах положительные рецензии на роман «Юрий Милославский»99 и отрицательные (в первых двух) на «Димитрия Самозванца»100. После скандала с романом Загоскина Булгарин вынужден был не высказываться на больную для него тему о приоритете в жанре исторического романа. Тогда он пустил в ход свое универсальное оружие – глумление над умозрительными спекуляциями, время от времени печатающимися на страницах московских журналов. В письме Коврыжкина этим журналам предъявляется все тот же набор обвинений:

В «Лекции шеллинговой философии», – пишет псевдочитатель, – увидел я, как в зеркале, велимудрые разглагольствования наших московских любомудров, не понимающих ни себя, ни своего учителя и желающих бросить в глаза читателям пылью германской учености101.

Вернемся к очерку «Отрывки из тайных записок станционного смотрителя на Петербургском тракте». Весной 1831 года ни «Атенея», ни «Московского вестника» уже не существовало. Поэтому упомянутый здесь «московский журнал» мог быть только «Телеграфом».

Полевой, который на протяжении всего 1830 года дипломатично не позволял в своем журнале критики в адрес союзников и не отвечал на выпады Булгарина в «альманахе Альдебаран», в 1831 году поместил в первом номере разбор «Северной пчелы», где, среди похвал информативной стороне издания, осторожно отметил «отсутствие» в газете «единства в мнениях, отсутствие философии и следовательно – бесцветность»102. Булгарин тут же ответил на эти замечания, и внешне ответ выглядел вполне корректно103. Однако мимоходом он именует издателей «Телеграфа»«добрымимосквичами», выделив слово «добрые». Полевой понял намек: эпитет «добрые» – перевод французского выражения bon homme, то есть простофиля. Обиженный издатель отметил этот выпад в рецензии на «Учебную книгу русской словесности» Греча и, уже не сдерживаясь, разбранил «устарелые, неверные» «правила» и «старые и вовсе не годные» «общие взгляды» этой книги104. Греч, в свою очередь, ответил Полевому дважды, но, что интересно, в обоих случаях построил ответ на цитатах из статей Павлова, то есть возвратился

Первый выпад был включен в заметку «Первое письмо из Дерпта», опубликованную в «Северной пчеле», где Греч, цитируя рецензию Полевого, иронизирует над «высшими взглядами» оппонентов105 (подменяя выражение «общие взгляды» в рецензии) и заканчивает пассаж риторическим вопросом: «Да вы, господа, верхогляды, что разглядели! Неужели русскую грамматику?»106

Второй – развернутый – ответ Греча был спровоцирован заметкой в «Литературной газете»107, которая в процитированных нападках Греча увидела предсказанный раскол «триумвирата». Раскрывая имя Полевого как неназванного адресата, рецензент обыгрывает «малоупотребительное в русском языке слововерхогляд»,которое «г-н Греч употребил <…> не в академическом смысле». Отвечая «Литературной газете», Греч уверяет, что не метил в Полевого, отпускает несколько почтительных комплиментов в адрес соратника, а потом вновь повторяет обвинения в адрес неких философических журналов, за которыми просматривается не кто иной, как «Московский телеграф». «Уважая философские опыты современных писателей, – пишет Греч, – я не могу без смеха читать некоторых наших журналов, в коих несут великолепный вздор, воображая, что говорят о новейшей философии. Толкуют о высших взглядах, о потребностях века, о невероятных успехах ума человеческого в наше время», но не умеют «выражать ясно и правильно самые простые мысли на родном языке».

Теперьмодазавираться на немецкий манер, – пишет он далее, выделяя слово «мода» как цитату. – Читайте книги о нынешней философии, изучайте их, переводите на русский язык (только по-русски) <…>. Но перестаньте воображать, что, разобрав с трудом несколько фраз Шеллинга и Аста108, вы прозрели, проглотили всю премудрость.

В сноске Греч дает классификацию приверженцев этой философии, замечая, что «иные, как попугаи, повторяют вытверженные слова, не понимая их, без умыслу и без смыслу», и «примешивают немецкую философию ко всему и повсюду»109. Отметим, что близкие обвинения в адрес журнала Полевого можно встретить в 1829–1830 годах в «Атенее» и «Вестнике Европы». Уподобления новых философских веяниймоде,а ее приверженцев –попугаямотсылают ко второй статье Павлова, направленной против Полевого.

Эти же выражения адресует оппонентам и Булгарин. Он также воспользовался приемом Греча. Вслед за соиздателем-близнецом он возвращается к полемике «Атенея» с «Московским телеграфом», направляя намеки в адрес последнего. Но на этот раз, чтобы вновь не спровоцировать саркастических издевок «Литературной газеты», он поступает более осторожно: вставляет полемический выпад в адрес журнала в предпоследнюю часть «Отрывков из записок станционного смотрителя», опубликованную в «Северной пчеле» 30 апреля 1831 года, то есть одновременно с полемическими нападками на «Телеграф» своего соиздателя. При этом Булгарин пародирует форму философского диалога и утрирует сатиру Павлова: рассуждение о нуле принадлежит не философам-дилетантам, а «патриотам русских винных паров»110. Чтобы у читателей не возникло сомнения, неназванный московский журнал характеризуется узнаваемой формулой: журнал, «посвященныйвысшим взглядам».

К концу 1830‑х годов в журнальном мире происходят серьезные изменения. Старые журналы, в которых находила прибежище шеллингианская философия, – «Московский телеграф» и «Телескоп» – прекратили существование по распоряжениям свыше111. На сцену выходят новый тип издания (с «направлением») и новый тип культурного издателя-предпринимателя (А. А. Краевский). Последний становится издателем «Литературной газеты» (1839), преобразованных «Литературных прибавлений к „Русскому инвалиду“» и выкупленных у Свиньина «Отечественных записок». Происходят изменения и в последнем журнале бывших любомудров – «Московском наблюдателе»: в 1838 году сюда приходит Белинский с группой молодых гегельянцев. Через год после прекращения этого журнала Белинский и его единомышленники переходят в «Отечественные записки».

Краевский уже в «Литературных прибавлениях» объявил войну «торгашескому направлению». С приходом в его журнал Белинского Булгарин становится постоянной мишенью сатирических нападок «Отечественных записок». Издатель «Северной пчелы» почувствовал опасность: приобретающий все большую популярность журнал становился серьезным конкурентом. Кроме того, «в стан врагов» переходят его сотрудники, в первую очередь Ф. А. Кони, которого в 1840 году Краевский приглашает редактировать «Литературную газету».

Булгарин не собирался сдаваться. С одной стороны, он навязчиво напоминает и подчеркивает свои особые заслуги перед русской литературой, в том числе приоритет в создании новых прозаических жанров и первой популярной частной газеты. В конце 1838 года он помещает в «Северной пчеле» ряд специальных статей на эту тему112. И одновременно почти в каждом номере появляются выпады против новых противников.

Увлечение гегельянством новых сотрудников «Московского наблюдателя» дает простор его иронии. Зацепившись за предисловие Бакунина к переводу «Гимназических речей» Гегеля113, Булгарин набрасывается на намеренно сложный язык статьи и обвиняет автора в «шарлатанисме». Критикуя «Московский наблюдатель», он устанавливает генетическую преемственность между прежними и новыми сторонниками «высших взглядов» и пишет:

Домашние нашиновомыслители(ср. с «доморощенные мудрецы». –К. К.),которых деятельность начинается с покойнойМнемозины114 и продолжается сквозь ряд покойных журналов, в нынешнемМосковском наблюдателебеспрестанно придумываютновыеслова и выражения, чтоб выразить то, что они сами не понимают. Сперва они выезжали на чужеземныхабсолюте, субъективе и объективеи т. п. Теперь они прибавили к чужеземщине множество русских слов, дав простому их значениютаинственныйсмысл. Любимые их слова теперь:конечность, призрачность, действительность,но главный фаворит –призрачность115.

К 1842 году перепалка Булгарина с обоими изданиями Краевского достигает апогея. Нападки на язык и «высшие взгляды» как будто отодвигаются на второй план, хотя и возникают в статьях на разные темы116. В центре полемики оказывается творчество Гоголя, которое, по словам Белинского, сделалось для Булгарина idée fixe117.

Тема «Булгарин и Гоголь» достаточно изучена118. Напомним лишь, что начиная с 1841 года в еженедельных фельетонах «Северной пчелы» издатель по любому поводу задевал ненавистного писателя. Во многом нападки подогревались восторженными отзывами Белинского, который с первых номеров «Московского наблюдателя» называет Гоголя «великим поэтом» и противопоставляет его творчество всей предшествующей литературе, особенно тем писателям и драматургам, произведения которых высоко ценила и приветствовала «Северная пчела».

Если б мы не ожидали на днях выхода «Похождений Чичикова» Гоголя, – писал он в апреле 1842 года, – то, смотря на усердные и обильные труды гг. Кукольника, Полевого и Ободовского, не на шутку подумали бы, что русской литературе настает конец концов119.

В середине 1842 года в центре полемики оказываются только что вышедшие «Мертвые души», а в конце года – поставленная в Александринском театре «Женитьба» (9 декабря), что находит отражение в реплике любителятравничкав «Русской ресторации» («Эта дура <«Северная пчела»> не понимает высоких красотМертвых душ,находит неприличия в комедииЖенитьба»). Напомним, что развернутая рецензия на «Мертвые души», где резкой критике подвергались «варварский» язык и слог поэмы Гоголя, ее «дурной тон», «безвкусие», грубые выражения, «отвратительные» простонародные картины и очернение жизни («это какой-то особый мир негодяев, который не существовал и не мог существовать»), принадлежала Н. И. Гречу120. Но она была дважды анонсирована Булгариным121, который высказал в краткой форме эти обвинения. Тот же прием он использует и в отзывах на постановку «Женитьбы». Развернутый разбор комедии Гоголя был сделан Р. Зотовым122, но до выхода рецензии Булгарин нападает на «Женитьбу», упрекая автора в «преувеличении» («везде во всем одна карикатура») и плохой драматургии («Ни завязки, ни развязки, ни характера, ни острот, ни даже веселости – и это комедия!»)123.

Что касается нападок «Северной пчелы» на водевили Ф. А. Кони («Титулярные советники» и «Петербургские квартиры»), о которых говорит тот же персонаж «Русской ресторации», то они, как и произведения Гоголя, оказываются в самом начале 1840‑х годов включенными в перепалку с «Литературной газетой» и «Отечественными записками» и, в конце концов, с Белинским, то есть вписываются в линию, ведущую к интересующему нас намеку об абсолюте.

На первый взгляд непонятно, почему в реплике трактирного завсегдатая водевили Кони соединены с произведениями Гоголя как явления одного ряда, чуть ли не одного автора. Водевили были поставлены и опубликованы за несколько

В водевиле «Петербургские квартиры» весь четвертый акт (снятый при постановке) был посвящен этой теме. Здесь под именем журналиста-взяточника Задарина выведен Булгарин126. Белинский воспользовался возможностью уколоть противника и процитировал в рецензии целиком этот «не игранный на сцене» четвертый акт («Квартира журналиста на Козьем болоте» – топоним отсылает к месту жительства Булгарина на Офицерской улице, вблизи этой площади), указав, что акт этот «сам по себе есть целая комедия, полная занимательности и остроумия»127. Булгарин не откликнулся ни на водевили Кони, ни на колкие хвалебные рецензии на них в ненавистных изданиях. В 1837 году Кони был театральным критиком «Северной пчелы», и в начале 1840‑го Булгарин, вероятно, рассчитывал на его сотрудничество.

Полемика обостряется к середине 1840 года, когда Кони, сблизившись с сотрудниками «Литературной газеты», окончательно разрывает отношения с Булгариным, и тот исподволь начинает «постороннюю» полемику, нападая на другое детище своего бывшего сотрудника – журнал «Пантеон». Интересно, что еще в начале 1840 года «Пантеон» был дружески воспет Булгариным в поэтическом экспромте128, однако к середине года восторженный почитатель начинает придираться к несуществующим промахам этого театрального журнала, что было отмечено в заметке «Курьезы». «С тех пор, как <Кони. –К. К.>отказался от сотрудничества в „Северной пчеле“, – пишет ее автор, – бедный „Пантеон“ терпит на чужом пиру похмелье». И далее, рассказав о поклепе «Северной пчелы» на этот журнал, отмечает, что обвинения не имеют основания и «г. Булгарин приплел <их> так, просто, для красного словца»129.

Нападки «Северной пчелы» на саму «Литературную газету» начинаются в 1841 году. Как раз в это время здесь появляется рецензия на бенефис В. И. Живокини в московском Малом театре, где в качестве бенефисной пьесы шел водевиль «Петербургские квартиры». Театральный критик объясняет неуспех водевиля тем, что тип Задарина известен в Петербурге лучше, нежели в Москве, и цитирует его монолог, который точно описывает журнальную «тактику» Булгарина: ругать конкурентов (из них называется «Литературная газета» и «Пантеон») в месяцы «подписок на журналы», чтобы отбить читателей, и приводит также куплет «Деньги с авторов взимаю, / А кто не дал – так браню»130.

Более изощренно Булгарин задевается в рецензии того же 1841 года на альманах «Утренняя заря», подписанной самим Кони. Рецензент, среди прочего, хвалит помещенную в альманахе главу из книги П. А. Вяземского «Черты жизни Фонвизина» и перепечатывает из нее большую цитату, намекающую на шпионскую деятельность Булгарина, – знаменитое противопоставление полемик XVIII века, которые Вяземский уподобляет «рыцарским поединкам» «бескорыстных бойцов», современным способам журнальных битв, где действуют «наемники», ратующие «из денег», готовые «прибегать ко всемпособиям предательства» и имеющие «в запасе другое оружие,потаенное, ядовитое <…>, свои неприступные засады, из коих поражают противников своихнаверное»131.

Не будем останавливаться на других моментах явной или тайной полемики «Литературной газеты» с Булгариным. Отметим, что в опубликованном в конце года «Прощании с „Северной пчелою“»132 Кони, среди прочих примеров ее уловок, указывает несколько прямых подлогов Булгарина: ряд материалов, над которыми «трунит» «Северная пчела», в «Литературной газете» никогда не публиковался. Таким образом, «прекрасные анекдоты о парижских ворах», которые читают «в газете „Литературной“» завсегдатаи трактира, – не что иное, как фикция. Это подтверждает и Н. А. Некрасов в рецензии на «Очерки русских нравов», где выпад Булгарина трактуется как попытка «отплатить» «Литературной газете» за ее иронию над материалом, которым заполняются страницы «Северной пчелы» (также «литературной» газеты), а именно: «объявлениями о мелочных лавочках, табачных магазинах, капусте, мучных лабазах и свечных лавках». Здесь же рецензент указывает, что Булгарин приписывает его газете собственные «грехи», ибо именно в его газете публикуется несчетное количество «анекдотов о ворах, убийцах и разного рода преступниках»133.

Итак, растиражированные газетами и альманахами нападки Вяземского и издевательские намеки, извлеченные из старых водевилей Кони, в связи с новыми их постановками, привели Булгарина в бешенство и спровоцировали ответ в авторском сатирическом сборнике «Комары». Здесь автор набрасывается на всех своих врагов, рисуя пасквили на Вяземского, Одоевского, Краевского и Кони в очерке «Путешествия к антиподам», и помещает сатирические стишки в адрес одного «толстого журнала» («Отечественных записок») в очерке «Метемпсихоза». В главке «Вместо предисловия» он берется отвечать «Литературной газете», подробно останавливаясь на указанных выпадах Вяземского и на сцене из «Петербургских квартир» (на этот водевиль он еще дважды нападает в других отделах сборника). Булгарин цитирует тот самый четвертый акт и, обвиняя Кони в клевете на русского журналиста, который предстает «хуже всякого подьячего и ябедника», с возмущением пишет: «Это самое гнусное лице в мире, лжец, взяточник <…> он берет деньги за похвалу с книгопродавцев <…> они дают ему золото!»134 Ханжеское морализаторство, в сочетании с опубликованием сатиры на самого себя, вызвало новый всплеск иронических намеков в рецензиях на сборник. Так, рецензент с поддельным изумлением вопрошает: «Кто бы объяснил нам, почемуПетербургские квартирытак беспокоят г. Булгарина» и «почему г. Булгарин думает, что вПетербургских квартирахв кого-то метят»135. Но особенно едкой и развернутой была рецензия Белинского, который с уничтожающим сарказмом разбирает все разделы сборника «Комары» и снова перепечатывает вызвавший раздражение Булгарина четвертый акт из водевиля Кони136.

С этого времени в своих фельетонах по любому поводу, к месту и не к месту, Булгарин «приплетает» всех своих врагов: «Отечественные записки», «Литературную газету», водевили Кони и произведения Гоголя. Но за всеми этими именами стоит неназванный главный антагонист – Белинский. Как образец приведем выпад из рецензии Булгарина на пьесу П. Г. Ободовского «Русская барыня семнадцатого столетия».

Журналы, которые провозглашали г. Гоголя первым русским писателем и поэтом,равнымГомеру, т. е. «Отечественные записки» и спутница их «Литературная газета» et consorts, не знаем сериезно или нет, автораПетербургских квартириТитулярных советниковг-на Кони ставят выше Н. А. Полевого, П. Г. Ободовского и Н. В. Кукольника!137

Булгарин тут явно «передергивает»: сравнение Гоголя с Гомером, как известно, принадлежало оппоненту Белинского К. Аксакову, а указанных писателей, как мы видели, Белинский сравнивал не с Кони, а с Гоголем. В отклике на эту рецензию Белинский не преминул заметить, что Булгарин все сваливает в кучу и «старается уверить публику, что „Отечественные записки“ и „Литературная газета“ – одно издание и г-на Кони называет критиком „Отечественных записок“»138. Таким образом, странное соединение произведений Кони и Гоголя перекочевало в очерк «Русская ресторация» из заметок «Северной пчелы».

Можно предположить, что источник реплики любителя травничка обабсолютетакже следует искать на страницах «Северной пчелы», в полемических нападках Булгарина на Белинского и на его статьи в «Отечественных записках»139. Однако на этот раз происходит обратный процесс: цитата попадает в очерк до того, как она становится предметом полемической перепалки между Булгариным и Белинским.

В поисках источника, отмечая все попадающиеся варианты выражения «всеиничто» в критике оппонентов Булгарина,

В полемических рецензиях эти закурсивленные слова (с легкой руки Павлова) приобретают иронический оттенок псевдофилософии и характеризуют журналистов или журналы. Так, обвиняя «Московский телеграф» в излишней пестроте и поверхностности, Н. И. Надеждин в статье 1829 года писал: это журнал, в котором «нет ничего,потому что в неместь все»141. В таком же смысле использовал это выражение Белинский, когда писал, например, о Грече, что он прежде всего «литератор, то естьвсе, что вам угодно, и собственноничего»142. Это же было повторено им при характеристике деятельности Николая Полевого: «Невозможно бытьвсем, чтобы бытьчем-нибудь, а неничем»143.

Булгарин, который использовал в полемике чужие формулировки, тоже начинает вводить в очерки сочетания этих слов курсивом. Иногда это просто игра словами без дополнительного смысла144. Но в очерке «Переправа через Лету», где антонимы применены к характеристике некоего журналиста, они имеют ироническую коннотацию абсолюта. Персонаж в следующих выражениях определяет груз своего «рыдвана» (то есть журнала), который, по сюжету, вскоре вместе с владельцем будет отправлен в Лету:

Это, сударь, <…> Науки, Художества, Сельское хозяйство, Филология и Филоматика, История и Математика, Критика и Политика, Поэзия и Геодезия, вести о словесности и письма об неизвестности… Это великоевсе,из великогоничего,хаос премудрости145.

Судя по тому, что персонаж характеризует себя «великим двигателем огромных предприятий» и «правителем судна, которое <…> вмещает в себя всю эссенцию ума великих моих помощников», а также по содержимому его «рыдвана» («энциклопедический журнал»146), – скорее всего, в этой очередной «небылице» Булгарин метит в Краевского147.

Безусловно, рассуждение об абсолюте в очерке «Русская ресторация» вписывается в этот семантический ареал. Но сама формулировка отличается и от пародии Павлова («абсолют –всеиничто»), и от процитированного выражения «великоевсе, из великогоничего».

На этот раз перед нами не фикция, а точная цитата («Абсолют естьничто, а в ничто –все!») из действительно «преважной статьи» «Отечественных записок». Выражение это Булгарин выхватывает из развернутого отзыва Белинского на изданные в 1841 году сборники Кирши Данилова и русских сказок Сахарова. Критика Белинского этих фольклорных материалов состоит из двух статей, во второй из которых с позиций гегельянской эстетики рассматриваются глобальные вопросы соотношения «народной» и «художественной» поэзии как соотношение «индивидуальности» и «высшей действительности». При этом Белинский считает нужным для прояснения этой важной для него в 1840 году проблемы остановиться на некоторых общих понятиях гегелевской философской системы. Приведем фрагмент из рассуждений критика, который вызвал глумление Булгарина:

Все сущее, каждый предмет в природе есть не что иное, как воплотившаяся идеяабсолютногобытия. <…> абсолютная идея, оставаясь в своем элементе чистого, недоступного чувствам бытия, подобна нулю, который сам по себе не будучи ничем, тем не менее принимается математически за абсолютное начало всякой величины и всех величин. Только тот в состоянии уразуметь таинственное значение этого нуля, чей взор столько глубок, что может провидеть сущность вещей, мимо самих вещей, чей ум так могуч, что в силах совлечь с мира его покровы, и не затрепетать от ужаса, увидевшись с духом лицом к лицу. Здесь мы приводим, для ясности, образное и поэтически созерцательное выражение этой мысли, принадлежащее великому поэту Германии – Гете. Фауст, дав обещание императору вызвать перед него Париса и Елену, прибегает к помощи Мефистофеля.

Далее идет пересказ эпизода из второй части трагедии Гете, где Мефистофель уговаривает Фауста не спускаться в царство Матерей, описывая его как «совершенную пустоту», где «нет пространства, еще менее времени»: «…в пустой, вечно пустой дали ты не увидишь ничего, не услышишь своего собственного шага, ноге твоей не на что будет опереться». И после этого пересказа «Фауста» Белинский пишет:

Фауст непоколебим, «в твоемничто,– говорит он, – я надеюсь найтивсе». «In deinem Nichts hoff’ ich All zu finden». <…> Этот поэтический миф Гете, или, лучше сказать, эта поэтическая апофеоза самого отвлеченного понятия, очень ясно говорит уму своею образностью. Подобно Фаусту, всякий, в ком воля способна возвышаться до самоотречения, отважившись ринуться в безграничную пустоту <…> вынесет оттуда с собой волшебный треножник всяческого знания и всяческой жизни. Из пустоты возвращается он в высшую действительность, в ничто найдет все. Общее, т. е. идея, чтоб перейти из сферы идеальной возможности в положительную действительность, должно было перейти через момент отрицания своей сущности и стать особым, индивидуальным и личным148.

В контексте предыстории сражений Булгарина с «высшими взглядами» становится понятным, что в рассуждениях Белинского о нуле и абсолюте он не мог не отметить отзвук тех самых умозрительных рассуждений Одоевского, на которые нападал в середине 1820‑х годов, и разглагольствований Полиса из пародии Павлова, которые когда-то использовал в очерке 1831 года, а также сочетание субститутов абсолюта, которое он в пародийном ключе использовал в очерке-«небылице» 1838 года. Булгарин так обрадовался возможности поглумиться над этой «преважной философией», что не заметил одной детали: в уста трактирного завсегдатая он вложил не фразу Белинского, а – цитату из «Фауста». Белинскому, не знавшему немецкого языка, даже не принадлежал перевод приведенного фрагмента: он переписал его в свою статью из сноски М. Н. Каткова к статье Генриха Теодора Ретшера «О философской критике художественного произведения»149.

Включив эту фразу в свой очерк, Булгарин не успокоился и посвятил этой «находке» фельетон «Журнальная всякая всячина»150, написанный вскоре после очерка151, в самом начале января 1843 года. В фельетоне встречаются многие мотивы из процитированного фрагмента «Русской ресторации». Начинается он с «посторонней темы» – разбора первой книжки «Библиотеки для чтения». Но через несколько строк фельетонист садится на своего конька. Сначала идут намеки на «Литературную газету», с упоминанием тех же водевилей Кони («Фарсите как угодно, – обращается он к сотрудникам этого „листка“, – <…> отдавая отчет о знаменитых драматических творениях „Титулярных советниках“, „Петербургских квартирах“ и т. д.»), а затем Булгарин переходит к главному – нападкам на «Отечественные записки», которые, по словам фельетониста, его «в каждой книжкеварят, жарят, шпикуют» (ср. со словами посетителя трактира: «ведь он там всегда нанаковальне»).

Далее весь газетный подвал занят глумлением над указанной цитатой из статьи Белинского. И если ссылка любителя травничка в «Русской ресторации» на «последнююкнижку „Отечественных записок“» – явное «передергивание», то этот январский фельетон «Всякая всячина» связан именно с «последним», только что вышедшим, январским томом журнала. Раздражение Булгарина вызвал помещенный в нем обзор «Русская литература в 1842 году», где Белинский многократно и очень болезненно его задевает152. Оппоненту нечем было крыть, и он применяет свой обычный прием – набрасывается на умозрительные спекуляции критика полуторагодовой давности. Процитировав указанный фрагмент статьи со слов «Подобно Фаусту Гете…» до слов «в ничто найдет все» и уверяя, что выписывает его «слово в слово, букву в букву», Булгарин то ли случайно, то ли нарочно заменяет «царственных Матерей» на «царственные Материи», что, действительно, обессмысливает текст.

Еще раз, и как будто совершенно не к месту, Булгарин вставляет реплику любителя травничка в начало следующего

Следует иметь в виду, что во втором из указанных фельетонов «Журнальная всякая всячина» в центре внимания опять оказывается творчество Гоголя, точнее только что вышедшее собрание его сочинений в четырех частях. Именно здесь издатель «Северной пчелы» сравнивает автора «Мертвых душ» с Поль де Коком и Пиго-Лебреном, такими же, как он, «писателями талантливыми», но в отличие от Гоголя «не имевшими претензий на поэзию и философию». Столь уничижительная оценка сразу была обыграна Белинским в его рецензии на это же собрание. Не преминул критик и посмеяться над указанной ошибкой Булгарина, остроумно соединив оба курьеза:

А «Северная пчела» – надо отдать ей в этом честь, – не имея притязаний ни на талант, ни на поэзию, сильно претендует на философию, особенно когда хлопочет об участи <…> «Отечественных записок»: вот и теперь она трунит, сколько хватает ее остроумия, как над образом нелепости и бессмыслия, над этим стихом Гете из второй части «Фауста»: «In deinem Nichts hoff’ ich All zu finden». Ну уж конечно, если эта газета может в «Фаусте» Гете находить бессмыслицы и нелепицы, то что же для нее произведения Гоголя, что его поэзия и философия: довольно с него и того, если эта газета поставит его на одну доску с Поль де Коком и Пиго-Лебреном154.

Но на этом Белинский не останавливается. В «Литературной и журнальной заметке» отдела «Смесь» того же номера «Отечественных записок» он возвращается к первому из указанных фельетонов и, в частности, отмечает двойную ошибку, допущенную «сотрудниками» газеты:

Более всего пострадала от их остроумия выписка из 2‑й части «Фауста» Гете <…>, которую «Северная пчела» в простоте неведения, верно, приняла за сочинение редакции «Отечественных записок». Бедный Гете, досталось же ему! Добрая газета даже исказила его слова, нападая на какие-томатерии,тогда как у Гете дело идет оматерях.

В конце пассажа критик задает риторический вопрос: «Зачем бы, кажется, нападать на то, чего разуметь не дано свыше?»155 – прекрасно понимая, что и поэтический образ из «Фауста», и философский язык Гегеля – только повод, а не суть полемики. Длящийся почти два десятилетия спор с «высшими взглядами», который издатель «Северной пчелы» вел в статьях и очерках, был имитацией полемики, видимостью, тактическим приемом. Одни и те же нападки и намеки в статьях и очерках – бессильные уловки, а не ответы на принципиальную критику, на которую Булгарину по сути отвечать было решительно нечем.

Раздел II. Из истории русской литературы начала XX века

Александр Блок во Введенской гимназии156

Гимназический период жизни Блока не привлекал специального внимания исследователей. Принято считать, что гимназия не сыграла заметной роли в творческой биографии поэта; сам он отмечал, что она оказала на него значительно меньшее влияние, чем домашнее окружение – «старинная дворянская атмосфера с литературными вкусами»157, в которой прошло его детство и отрочество.

Однако при разработке научной биографии Блока гимназическое окружение необходимо учитывать, как среду, в которой проходило формирование и становление личности поэта. При внешнем замедленном развитии Блока в эти годы, его инфантильности и «бессознательности» в нем совершалась сложная внутренняя работа. Яркое и глубинное переживание окружающего в специфически-возрастных формах158 нашло в дальнейшем выход в его творчестве. Не случайно в «Исповеди язычника» (1918) Блок возвращается к этой «давней поре своей жизни», которая, как он пишет, его «преследует и не дает покоя» (VI, 39).

Основными печатными источниками сведений о пребывании Блока во Введенской гимназии до сих пор остаются биографические работы М. А. Бекетовой и В. Н. Княжнина. Они частично использованы в позднейших монографиях A. М. Туркова («Александр Блок». М., 1969) и В. Н. Орлова («Гамаюн. Жизнь Александра Блока». Л., 1980). Исследователи привлекали также несколько записей из рукописного альбома «Касьян» и отрывки из писем А. А. Кублицкой-Пиоттух к Бекетовым159.

Книги М. А. Бекетовой «Александр Блок. Биографический очерк» (Пб., 1922; 2‑е изд. – 1930) и «Александр Блок и его мать» (Л.; М., 1925)160 построены на документах семейного архива и материалах мемуарного характера. Однако, как показал просмотр дневника М. А. Бекетовой за 1890–1900‑е годы (ИРЛИ. Ф 462. Арх. М. А. Бекетовой. Ед. хр. 1), ее душевное сближение с Блоком произошло только во время их поездки в Бад-Наугейм летом 1897 года. Поэтому наиболее достоверны ее воспоминания о Блоке последнего класса. Сведения о Блоке в младших классах содержат ряд фактических неточностей (например, в обеих книгах ошибочно указаны даты поступления в гимназию: 1889 и 1890).

Монография В. Н. Княжнина «Александр Александрович Блок» (Пг., 1922) является важным дополнением к книгам М. А. Бекетовой. Воспользовавшись устными воспоминаниями бывших воспитанников Введенской гимназии, в том числе А. А. Шилова (учился в 1890–1899 гг.), В. Н. Княжнин впервые дал картину быта этой гимназии, характеристику ее учителей и учащихся. В книге помещен аттестат зрелости Блока.

Упоминания об этом периоде жизни Блока содержатся также в воспоминаниях М. А. Грибовской, Ф. А. Кублицкого, А. И. Менделеевой, С. М. Соловьева, С. Н. Тутолминой (см.: Александр Блок в воспоминаниях современников. Т. I. М., 1980), С. М. Алянского («Встречи с Александром Блоком». М., 1972), Н. А. Павлович (Блоковский сборник. <Вып.> 1. Тарту, 1964) и в письмах Блока-гимназиста (Письма Александра Блока к родным / С примеч. М. Бекетовой. Т. 1. Л.; М., 1927).

Указанные выше печатные источники, пополненные архивными документами, использованы в настоящей работе.

В основу статьи легли материалы из фонда Введенской гимназии, хранящиеся в Центральном государственном историческом архиве Санкт-Петербурга (ЦГИА СПб. Ф. 303; поступили в архив в 1929 г.). Это прежде всего документы, непосредственно связанные с пребыванием Блока в гимназии (1891–1898), а также сведения о его ближайших товарищах, учителях, о быте гимназии: классные журналы, ведомости об успехах, внимании, прилежании и поведении учеников, дела о переводных испытаниях, отчетные ведомости классных наставников, протоколы заседаний педагогического совета, кондуитные и штрафные журналы, личные дела гимназистов и педагогов и проч. Ряд документов в фонде отсутствует: не удалось обнаружить кондуитных и штрафных журналов за первый год обучения Блока и второе полугодие последнего класса, большинство классных журналов и т. д.

Отсутствующее в фонде гимназическое дело Блока находилось в собрании В. Н. Орлова (настоящее местонахождение не установлено), который в свое время предоставил его нам для публикации. «Дело об ученике Александре Блоке» (№ 35, 1891 г.) содержит:

1. Прошение А. А. Кублицкой-Пиоттух директору Введенской гимназии от 27 августа 1891 г. о принятии Александра Блока во II класс. На прошении помета рукой Блока: «Метрическое свидетельство за № 12, свидетельство о привитии оспы за № 55, свидетельство ректора Варшавского университета 3919 получил 23 мая 1898 г. Александр Блок».

2. Обязательство А. А. Кублицкой-Пиоттух от 27 августа 1891 г. о соблюдении ею и сыном гимназических требований.

3. Прошение А. А. Кублицкой-Пиоттух директору гимназии от 30 апреля 1897 г. с просьбой дать Блоку письменное разрешение на заграничное путешествие вместе с ней.

4. Ходатайство директора гимназии перед попечителем С.-Петербургского учебного округа от 2 мая 1897 г. «на увольнение Александра Блок в заграничный отпуск». На ходатайстве помета попечителя: «Разрешаю. 8 мая 1897 г.».

5. Копия удостоверения за № 469, выданного Блоку «к увольнению его в заграничный отпуск по 18 августа сего 1897 г.». С пометой: «Удостоверение получил 12 мая 1897 года. Алек<сандр> Блок».

6. Свидетельство о приписке

7. Копия аттестата зрелости за № 435 от 30 мая 1898 г. с пометой: «Подлинный аттестат получил. А. Блок. 1 июня 1898 года»161.

К этому делу непосредственно примыкает хранящееся в Государственном музее истории российской литературы им. В. И. Даля (ГЛМ) «Свидетельство, выданное А. Л. Блоку ректором Варшавского университета для включения А. А. Блока в гимназию» за № 3919 от 20 июня 1890 г.162

Помимо этого, ряд сведений о гимназическом окружении Блока и о самой гимназии нами выявлены в фондах Петроградского университета (ЦГИА СПб. Ф. 14), канцелярии попечителя Петроградского учебного округа (ЦГИА СПб. Ф. 139), Департамента народного просвещения (ЦГИА СПб. Ф. 733) и др.

В личных фондах Блока в рукописных отделах ИМЛИ, РГБ, РНБ материалы о гимназическом периоде Блока отсутствуют. Крайне скудно они представлены в семейном архиве Бекетовых (ИРЛИ, ф. 462), в альбоме сестер Бекетовых «Касьян» (ИРЛИ. Ф. 654. Оп. 4. Ед. хр. 15), в рукописном журнале «Вестник» (Там же. Оп. 1. Ед. хр. 164) и в письмах А. Л. Блока к матери поэта (Там же. Оп. 7. Ед. хр. 23). В блоковском фонде РГАЛИ интересны письма Н. Гуна к Блоку (Ф. 55. Оп. 1. Ед. хр. 233а) и О. М. Соловьевой к А. А. Кублицкой-Пиоттух (Там же. Ед. хр. 551). Из пятнадцати неопубликованных писем Блока (1891–1898), хранящихся в ГЛМ и ИРЛИ, гимназия упоминается только в четырех: «отпущен в 2½ часа», «гимназия – скучно» и т. п.

Ученические тетради, сочинения по русской словесности, дневники для записывания уроков и «книжечки для баллов» (о них упоминает Блок в письме к матери от 21 августа 1897 г.163) обнаружить не удалось.

Однако сохранились две записные книжечки Блока-гимназиста (местонахождение не установлено), в которых отражены интересы Блока второго-четвертого классов164. Книжечки украшены аппликациями рисунков бабочек, жучков, цветов, аккуратно заполнены чернильными и карандашными записями. Некоторые записи связаны с гимназией: расписание уроков и экзаменов, латинские упражнения, правила французской грамматики и проч.

Другие записи дневникового характера, отражающие гимназическую жизнь, нам неизвестны. Ранний дневник (1898 г.) был уничтожен самим Блоком165.

Нам не удалось разыскать людей, как-то связанных с Введенской гимназией. Но сохранились устные воспоминания соученика Блока Н. Ф. Барабанова (Икара) – их успела записать покойный искусствовед А. Г. Лебедева в 1961 году (впоследствии они были переданы в ИРЛИ, ф. 757 в обработке). Некоторые биографические сведения об актере Икаре были сообщены нам ныне покойной актрисой и поэтессой M. Н. Ланг (Вега).

Выражаем признательность сотруднице ЦГИА СПб. Е. А. Сунцовой за помощь и содействие в работе над документами.

Введенская гимназия166, в которой Блок провел семь лет, пользовалась, как вспоминает один из ее учеников, «особенной репутацией среди других учебных заведений Петербурга»167. Она находилась на Большом проспекте Петербургской стороны168, в районе, отдаленном по тогдашним условиям от центральных частей города и заселенном в основном мелкими чиновниками, мещанством и военными. К тому же плата за обучение в ней была самой низкой из всех классических гимназий столицы169. Все это во многом определяло как состав учащихся, так и атмосферу гимназии.

Сам поэт охарактеризовал ее как «очень захолустную» и «страшно плебейскую»170. «Я наблюдаю там типы купцов, хлыщей, забулдыг и проч., – пишет восьмиклассник Блок матери. – А таких типов много, я думаю больше и разнообразнее, чем в каком-нибудь другом месте (в другой гимн<азии>)»171.

И действительно среди этой буйной молодежи находили себе приют отчаяннейшие сорвиголовы, когда-либо носившие гимназическую фуражку. Около 500 человек всякого возраста, от 8 до 24 лет, и всякого звания и состояния сходились здесь ежедневно, и гам стоял здесь, как в кипящем котле172.

Среди учеников были и такие, «которые ухитрились просидеть на гимназических партах по 11 лет вместо 8 (вторые годы падали преимущественно на 6‑й класс – особенно строгие и тяжкие работы и экзамены по древним языкам)»173. «Дети быстро развращались <…> Учились курить, говорили и рисовали много сальностей» (VI, 41), «многие из таких, начав примерно уже со 2‑го класса заниматься уличным „ухажерством“ и благодаря близости кафешантана в лице „Зоологии“ <в парке у Зоологического сада.–К. К. и А. К.>и раннему знакомству с пивными и всеми видами любви, сходили и вовсе на нет»174.

Чтобы подтянуть «совсем распускавшуюся гимназию», был призван новый директор – А. И. Давиденков, «искренне ненавидимый всеми учениками за свое черствое сердце, за мелкую злобность»175. Он обращал особое внимание на дисциплину в гимназии и неукоснительное выполнение циркуляров попечителя учебного округа.

Правила для учеников Введенской гимназии176 были более обширными по сравнению с другими петербургскими классическими гимназиями177. Например, в них был раздел «Относительно образа жизни учеников», который регламентировал время приготовления уроков, обеда, отдыха и прогулок:

а) Вставать в 6 часов утра, ложась в 10 часов вечера, так, чтобы сна было не более и не менее 8 часов. б) Заниматься приготовлением уроков с половины седьмого часа утра до времени, когда понадобиться идти в гимназию. в) По окончании уроков в учебном заведении употреблять около часу на возвращение домой и игры <…> на чистом воздухе, —

и т. д. Раздел VI правил касался «соблюдения порядка и приличия учениками вне стен учебного заведения и вне дома». Ученики обязаны были «быть всегда в одежде установленной формы», в фуражке «с установленными буквами» (СПВГ), по дороге в гимназию и домой «нести на спине ранец».

В этом же разделе содержатся запреты, известные по художественной и мемуарной литературе о гимназии. «Ученикам строжайше воспрещается посещать маскарады, клубы, трактиры, сады при них, кофейни, кондитерские, бильярдные», а также «следующие увеселительные места: Крестовский сад, Баварию, Ливадию, Демидов сад, Тарасов сад и другие подобного рода заведения с платою за вход» и театры, «в коих обыкновенно даются пьесы сомнительного содержания». Разрешалось посещение «таких садов, как Зоологический, Павловский, Озерки» и Летнего сада до 10 часов вечера. Строго воспрещалось также «курение табаку, употребление крепких напитков, ношение тросточек, хлыстов, палочек».

Помимо правил, некоторые запреты для учеников Введенской гимназии дополнительно вводились постановлением педсовета. Так, в 1894 году было запрещено посещение Пассажа на Невском проспекте «ввиду необходимости оградить юношество от неподходящей для него среды»178, а в 1896‑м – пребывание на катке у Тучкова моста после восьми часов вечера, так как «в этом месте происходят по вечерам безобразия (посетители курят, пьют спиртные напитки, окружают собирающихся там неприличных женщин)»179 и др.

Нарушения правил фиксировалось в кондуитных и штрафных журналах. Процитируем несколько записей, дающих представление как о типичных проступках гимназистов (1895–1897 гг.), так и о самом характере замечаний:

Де-Лазари, III класс – «гулял с тросточкою по улице» (наказан карцером на 1 час);

Воейков, III класс – «задевал в Зоологическом саду женщин предосудительного поведения» (карцер на 4 часа);

Олейников, III класс – «во время всенощной гулял с барышней без ведома родит<лей>» (карцер на 2 часа);

Сиверс, III класс – «курил на улице близ гимназии (шел с барышней и курил из трубки при приближении моем <классного наставника.–К. К. и А. К.> опустил трубку с огнем в карман и только по настоятельному моему требованию вынул ее из кармана» (приглашена мать ученика, наказан карцером на 5 часов);

Гун и Фосс, VIII класс – «проходили по Невскому проспекту после 10 часов вечера» (выговор с предупреждением не повторять проступка);

Федоров, IV класс – «читал в ватерклозете листок воззвания православным христианам и прилепил его к стенке» (карцер на 4 часа);

Конопасевич, VII класс – «упорное несоблюдение формы (носит ранец, держа один ремень в руке, кушак с неформенной бляхой» (карцер на 3 часа)180.

Из кондуитных записей, а также по воспоминаниям бывших учеников Введенской гимназии можно составить представление о духовных запросах гимназистов. Это были «дети мелкого чиновничества и зажиточного мещанства, с крайне невысоким интеллектуальны уровнем». Лучшее, что было, – это летом «игры в лапту и городки, а на улицах и в Александровском парке – частые драки с „Рощей“,

Времена были деляновские; толстовская классическая система преподавания вырождалась и умирала, но, вырождаясь, как это всегда бывает, особенно свирепствовала: учили почти исключительно грамматикам, ничем их не одухотворяя, – пишет Блок в «Исповеди язычника», – учили свирепо и неуклонно, из года в год, тратя на это бесконечные часы (VI, 41).

Министерские программы заменили курс истории русской словесности чтением и разбором рекомендуемых произведений183. В соответствии с этим на одном из заседаний педсовета обсуждался вопрос «о главных основаниях устройства литературных бесед». Было признано «весьма полезным устройство литературных бесед» только в виде «чтений». При этом не рекомендовалось обсуждение «современных произведений» в форме диспутов или научно-критических статей, чтобы не «приучать учеников к самомнению»184.

Особое значение, как и в других гимназиях, придавалось обязательным внеклассным мероприятиям: вечерам и собраниям, на которых (по рекомендованной методике) отмечались «исторические даты», связанные с августейшей фамилией, и другие «достопамятнейшие события» (например, визит русской эскадры во Францию в 1893 году). Для этого учеников собирали в актовом зале, и директор или кто-нибудь из преподавателей рассказывал о событии дня и объяснял его историческое значение «с целью запечатлеть в юных умах важность события и вызвать в них патриотическое воодушевление»185.

В гимназии устраивались также платные литературно-музыкальные вечера186, на которых выступали ученический хор и оркестр, а старшеклассники разыгрывали сцены из произведений Фонвизина, Пушкина, Грибоедова, Гоголя, Чехова и других русских писателей. Вечера заканчивались бальными танцами, которые, как правило, продолжались до трех часов ночи.

Уроки танцев были введены в гимназии в 1895/96 учебном году; они были платными (5 руб. в год) и проходили под руководством артиста императорских театров М. М. Федорова187. Как свидетельствует запись в кондуите (см. об этом ниже), Блок посещал эти уроки в VII классе.

Для старшеклассников давались уроки «выразительного чтения и декламации»188. По воспоминаниям М. А. Бекетовой, Блок прошел курс декламации «в последнем классе гимназии под руководством учителя Глазунова»189.

Атмосфера гимназии во многом определялась и ее педагогическим составом. Новые веяния в методике преподавания и дискуссии вокруг устаревших министерских программ почти не коснулись этой гимназии. Большинство учителей строго придерживалось установленных требований и программ190. Многим из них, вспоминает Блок, «и в голову не приходило пробовать научить мальчиков чему-нибудь, кроме того, что было написано в учебниках „крупным шрифтом“ („мелкий“ обыкновенно позволяли пропускать)» (VI, 41).

Личные дела преподавателей и другие материалы из фонда гимназии дополняют и уточняют сведения, собранные В. Н. Княжниным. Удалось выявить и круг учителей, преподававших в блоковском классе.

Прежде всего необходимо назвать классных наставников Блока: латиниста С. А. Смирнова (в младших классах) и учителя истории и географии В. В. Яковлева (в средних и старших). Оба они, по определению В. Н. Княжнина, относились к типу «формалистов-бюрократов».

С. А. Смирнов191, тогда еще молодой человек, был назначен в гимназию по протекции адмирала Арсеньева и быстро продвигался по службе, получая чины и награды; в отсутствии директора исполнял его обязанности. Не располагая сведениями о педагогических способностях С. А. Смирнова, можно, однако, отметить, что он ревностно осуществлял надзор за гимназистами: его записи часто встречаются в кондуитных журналах.

В. В. Яковлев192 окончил университет со «степенью кандидата» (она предшествовала магистерской), но его научная карьера так и не состоялась – после болезни отца (паралич) он остался кормильцем большой семьи. Преподавал он историю формально, повторяя учебник Д. И. Иловайского, от отвечающих требовал «повод и причину». Гимназисты относились к нему «в лучшем случае равнодушно и не учились»193.

Вероятно, к этому же типу учителей можно отнести законоучителя С. С. Наркевича194, одновременно преподававшего в нескольких учебных заведениях; математика И. Д. Яковлева195 и «немца» Л. К. Якобсона196, успешно окончивших университет, но не сумевших заинтересовать учеников своими предметами.

Но были в гимназии и два талантливых человека, серьезно увлеченных наукой.

Один из них – физик Е. А. Роговский197, ученик Петрушевского и Менделеева, стал впоследствии известным ученым, профессором физики. (Возможно, был знаком с Бекетовыми, так как провел лето 1887 года на станции Подсолнечная, где вместе с Д. И. Менделеевым входил в состав комиссии по наблюдению за солнечным затмением.) Обремененный семьей, редактированием журнала, практическими занятиями со студентами, Е. А. Роговский «преподавал в гимназии, вероятно, по нужде, и потому был страшно раздражителен, дело вел спустя рукава – у него не учились и ничему не выучивались»198.

Другой – учитель французского языка П. Г. Мижуев199, в отличие от Роговского, был прирожденным педагогом. Известный публицист, автор сотни книг по вопросам народного образования и государственного права, он был реформатором в области методики преподавания иностранных языков. Ратуя за уменьшение грамматического курса, он сумел добиться расширения в министерских программах чтения и переводов связанного текста200. Его талантливыми учебными пособиями широко пользовались в гимназиях (в том числе и во Введенской), и он смог научить гимназистов читать французские книги без словаря. Ученики относились к нему с «уважением, и даже с любовью»201.

Необходимо упомянуть еще троих педагогов: учителей русского языка и словесности А. Г. Суровцева (в средних и старших классах) и И. Я. Киприановича (в младших), а также латиниста А. Ф. Влашимского.

Антон Егорович (или Георгиевич, как он требовал называть себя) Суровцев202 был яркой фигурой в гимназии. Он по-своему любил предмет, устраивал литературно-музыкальные вечера и, будучи библиотекарем ученической библиотеки, заботился об ее пополнении. «С ним можно было поговорить, он указывал иногда книжки, давал советы»203. Однако именно Суровцеву принадлежит пространная записка в педсовет об организации литературных бесед. В этой записке (1896) Суровцев выступает против научно-критических статей гимназистов, опасаясь, что ученики захотят «чего доброго, поделиться с публикою плодами своего „творчества“»204. Как вспоминают бывшие ученики, несмотря на резкость, Суровцев «все же не вызывал озлобления к себе; к нему относились с некоторой любовью. Как бы гордились им, и класс он умел держать в руках»205. Строя свой курс по учебнику А. Д. Галахова, «Суровцев кое-что рассказывал и сам»206. Догматическая узость, печать которой лежит на его научных исследованиях о И. В. Лопухине207 и других работах, проявлялась и в его литературных вкусах. «Он был поклонником Тургенева, которому ставил 5, тогда как Толстому – 3»208. Новейшие течения в литературе он совершенно не принимал (см. его позднейшие высказывания о Бальмонте и Л. Андрееве209).

В письме к матери от 19 августа 1897 года Блок передает диалог, в котором проскальзывает скептическое отношение к учителю словесности:

Суровцев: Что Вы делали летом по русскому языку?

Я: Читал Достоевского.

С<уровцев>: Что именно?

Я: То-то и то-то!

С<уровцев>: А сочинение писали?

Я: Нет, я был за границей.

С<уровцев>: Значит у Вас не было времени заниматься русским языком?

Я сажусь…

Однако уже в следующем письме, от 21 августа, – другая оценка учителя:

Суровцев читал удивительно интересную статью о Гоголе, где описывается его жизнь. Статья, к удивлению, написана, хотя и со школьными приемами, но не усыпительно210.

Преподаватель русского языка И. Я. Киприанович211 принадлежал к числу педагогов, выше всего ценивших хороший почерк212. Он преподавал из года в год по собственным учебникам, изданным еще в 1880‑х годах. Эти учебники неоднократно подвергались критике «Журнала Министерства народного просвещения» за массу «мало определенных, поэтому бесконечных правил, в которых и при хорошо воспитанном внимании

Это был «довольно добродушный, чистенький старичок, даже „франт“»214, прослуживший тридцать лет во Введенской гимназии и совершенно отупевший от долгого занятия педагогикой. Очень характерно его выступление на заседании педсовета с предложением исключить из программы «стихотворение Лермонтова „Дума“, как могущее вести к кривотолкованиям»215.

Вероятно, Киприановичу, как гласит семейное предание, и принадлежит запись в журнале: «Блоку нужна помощь по русскому языку»216. Во всяком случае уже в конце жизни, в разговоре с С. М. Алянским, Блок вспоминал, что у Киприановича он «никогда больше четверки получить не мог»217.

В этом же разговоре Блок упоминает «грека» и латиниста в старших классах – «фамилию которого никто из гимназистов не знал, все звали его просто Арноштом»218 – Арношта Федоровича Влашимского219. Будучи родом из Чехии, латинист смешно коверкал русскую речь и был постоянным предметом насмешек гимназистов. Это был единственный учитель, обративший внимание на Блока и отметивший его переводы из античных классиков220.

Таковы были педагоги, обучавшие Блока, и обстановка в гимназии. По свидетельству ее бывших воспитанников, «гимназия отбывалась как неприятная и ненужная повинность». Часть учеников уходила «в мелкие чиновники по окончании 4‑х классов», других «съедал без остатка близкий сосед – Павловское военное училище», а лучшим уделом считалось уйти вольноопределяющимся в армию, «потолкавшись по окончании гимназии года полтора на юридическом факультете университета»221.

В эту гимназию и привела Александра Андреевна сына. Блок в эти годы жил вместе с матерью и отчимом в офицерском корпусе казарм Гренадерского полка, расположенного на Петербургской набережной Большой Невки222, и выбор пал на Введенскую гимназию, «потому что ходить приходилось недалеко и на пути не было мостов, а стало быть, меньше шансов для простуды»223.

Домашнее обучение Блока началось довольно рано. Прабабушка А. Н. Карелина научила пятилетнего Сашуру читать и писать по рассыпной азбуке, но он больше любил, когда родные или няня Соня читали ему вслух. По свидетельствам М. А. Бекетовой, по детскому творчеству поэта224 можно представить, насколько широк был этот круг чтения: Пушкин, Жуковский, Тургенев, Ершов, Гофман, Дефо и др.225

В 1888 году, когда Блок вступил в возраст «приготовишек», в «Касьяне» появилась запись: «Сашура уже учится, очень способен и красив»226. Мы не располагаем достаточными сведениями, чтобы судить, в какой мере это была подготовка к гимназии. Известно только, что попытка обучить Блока в эти годы французскому языку не увенчалась успехом. С гувернанткой-француженкой он любил только играть, а разговаривать совсем не желал, так что пришлось с ней расстаться227.

В июне 1890 года А. Л. Блок ходатайствует перед ректором Варшавского университета о выдаче ему свидетельства для определения сына «в одну из С.-Петербургских гимназий»228.

Возможно, Блока собирались отдать учиться в этом же году, но почему-то передумали. Для подготовки был взят учитель – Вячеслав Михайлович Грибовский229, выпускник Введенской гимназии.

Это был молодой человек, «очень живой и деятельный»230, с широким кругом интересов и знакомств231. Рано вошедший в литературный мир гимназист Грибовский в 1885 году поместил в «Неделе» свои воспоминания «Беседы с графом Л. Н. Толстым», с которым был лично знаком232. После окончания гимназии (1887), увлеченный ориенталистикой, Грибовский проучился год на восточном факультете Петербургского университета, а затем перешел на юридический. «Талантливый дилетант»233, как охарактеризовал его впоследствии Блок, Грибовский совмещал занятия литературой (он автор рассказов, повестей, поэтических экспромтов; в 1899–1903 годах вместе с П. Н. Красновым и другими посещал «пятницы Случевского»)234 с научной деятельностью235 и службой236.

Еще в студенческие годы он входил в круг молодежи, посещавшей дом Бекетовых237, куда, возможно, ввел его П. Н. Краснов238 – будущий муж Е. А. Бекетовой. Грибовский взялся приготовить Блока во второй класс гимназии и «предложил для облегчения зимних занятий теперь же, летом, приступить к латинскому языку»239. В. Н. Княжнин относит этот факт к лету 1890 года240. Однако из студенческого дела Грибовского явствует, что в этом году (как и в предыдущие – 1888 и 1889) он в Шахматове не был, а проводил отпуск в Могилевской губернии241. Скорее всего, занятия латынью начались летом 1891 года, когда Грибовский только что окончил университет.

Репетитор «оказался веселый и милый, не томил Сашу науками и в свободное время пускал с ним кораблики в ручье возле пруда»242. Изучение римской истории порой превращалось в строительство Via Appia и акведуков в овраге шахматовского имения.

Отношения Грибовского с Блоком и его родными сохранились и в дальнейшем243. Он сотрудничал в рукописном журнале «Вестник»244, в университете вел у Блока практические занятия по русскому праву245.

В конце лета Александра Андреевна подает прошение о принятии сына в гимназию:

По приемн<ому> сп(иску) № 90

Господину директору Введенской гимназии

Жены поручика Лейб-Гвардии Гренадерского

пехотного полка Кублицкой-Пиоттух

Прошение

Желая дать образование сыну моему Александру Блоку во вверенном Вам учебном заведении, имею честь просить распоряжения Вашего о том, чтобы он был подвергнут надлежащему испытанию и медицинскому освидетельствованию и помещен в тот класс, в который он по своим познаниям и возрасту может поступить, при чем имею честь сообщить, что он приготовлялся к поступлению в<о> II класс и до сего времени обучался дома. Желаю, чтобы сын мой, в случае принятия его в заведение, обучался французскому или немец<кому> языку как обязательному в течение всего гимназического курса.

При этом прилагаются: свидетельство о привитии оспы № 55. Свидетельство ректора Варшавского университета № 3919 и свидетельство о рождении за № 12.

С.-Петербург. 1891 года августа месяца 27 дня.

Жительство имею: Гренадерского полка казармы. Жена поручика Л.-Гв. Гренадерского полка Александра Кублицкая-Пиоттух246.

Неизвестно, как сдал Блок вступительные экзамены – эти материалы в фонде отсутствуют. О зачислении его в гимназию свидетельствует запись в протоколе заседаний педсовета от 14 сентября 1891 года: «Приняты в гимназию: а) по выдержании испытаний: <…> во II класс <…> Блок Александр <…>»247.

И вот наступил первый день занятий, о котором поэт вспоминал впоследствии с мистическим ужасом.

Мама привела меня в гимназию; в первый раз в жизни из уютной и тихой семьи я попал в толпу гладко остриженных и громко кричащих мальчиков; мне было невыносимо страшно чего-то, я охотно убежал бы или спрятался куда-нибудь; но в дверях класса, хотя и открытых, мне чувствовалась непереходимая черта <…> Главное же чувство заключалось в том, что я уже не принадлежу себе, что я кому-то и куда-то отдан и что так вперед и будет (VI, 39–40).

Придя первый раз из гимназии, – рассказывает Н. А. Павлович со слов Александры Андреевны, – он был взволнован, но внешне сдержан. Мать стала его расспрашивать, что же было в классе. Он долго молчал, потом тихо сказал: «Люди»248.

Шло время, Блок «привык, оправился, но мать поняла свою ошибку: нельзя было отдавать его в гимназию в таком нежном, ребячливом возрасте и из такой исключительной обстановки»249.

В младших классах – втором и третьем, как вспоминает М. А. Бекетова, Блок не любил рассказывать о гимназии даже матери: «Придет, бывало, из гимназии, – мать подходит с расспросами. В ответ – или прямое молчание, или односложные скупые ответы»250. В его письмах этого периода, где так «много нежности ко всему домашнему», «о гимназии почти не упоминается, о товарищах

Учится Блок средне, но на общем фоне – неплохо, о чем не без гордости гласит запись в «Касьяне» за 1892 год: «Сашура во II классе Введенской гимназии, поступил в сентябре 1891-го. Учится порядочно. Ученик 11-ый. Живот болит часто. Вообще здоров»252. И действительно, в первой четверти Блок – 11‑й ученик (из 33), пропустил 40 уроков по болезни; во второй – болеет чаще (65 пропущенных уроков) и занимает 13‑е место; а в третьей четверти II класса (пропустил 25 уроков) он уже 7‑й ученик253.

В мае 1892 г., выдержав переводные испытания (русский язык и математика – 3; латынь и немецкий – 4; Закон Божий – 4; французский язык – 5)254, он переходит в III класс255.

По классному журналу за 1892/93 год256 (это единственный журнал блоковского класса в фонде гимназии) можно представить, как учился Блок в третьем классе.

Экзамены он сдает более успешно: греческий язык и география – 5, математика и Закон Божий – 4. Ведомости о переводных испытаниях по русскому языку и латыни не сохранились, но в расписании экзаменов указано, что их принимали Киприанович и Смирнов257.

Этот период учения Блока ярко рисуется в воспоминаниях его соученика по второму и третьему классам Н. Ф. Барабанова258. И хотя в этом рассказе, записанном А. Г. Лебедевой в 1961 году, содержится ряд неточностей, сведения о Блоке представляют несомненный интерес. Хронологически рассказ выходит «за рамки» гимназии, однако приводим его полностью, чтобы дать представление о позднейших встречах поэта и актера.

С Ал<ександром> Блоком я учился в одном классе б<ывшей> Введенской гимназии на Петерб<ургской> стороне, но не с 1‑х классов.

Ребята относились к Блоку с интересом. В нем было много благородства, спокойствия – и это действовало на мальчишек. С товарищами он не ссорился. В шалостях Блок не принимал участия (к нему это не подходило и его не втягивали), но если что-нибудь происходило на его глазах, он смеялся глазами и довольно сочувственно. Я не шалил, я препирался с учителями и рисовал на них карикатуры, посылая их по классу259. Блоку нравились карикатуры. У него сохранилась целая кипа их, о чем он впоследствии вспоминал в одну из встреч со мной.

Блок был курчавый; его лицо напоминало изображения на старинных римских монетах; немного великовата была его голова260. Учился он хорошо, но не вдавался в науку. Сидел за партой у окна. Учителя относились к нему с осторожностью. Если кто-нибудь из гимназистов «набезобразит», – они говорили: «Ну это, конечно, не Блок». Учителя у нас были ископаемые, на уроках – страшная скука. Я ушел из последнего класса гимназии261.

Впоследствии мы иногда сталкивались с Блоком, когда ездили на пароходике с Мытнинской набережной; ездили часа по 2, взад-вперед – не могли расстаться. Вспоминали гимназию, говорили об искусстве, поэтах, книгах. Блок вспоминал меня в письмах к матери и в дневнике: «встретил Икара, хохотал; единственный из актеров, не похожий на актера»262.

Впервые имя Блока встречается в кондуитном журнале за 1893/1894 год. Среди других записей его проступки выглядят совершенно невинно: в IV классе – «дневник без подписи» (объявлен выговор), в V – оставлен на полчаса за то, что «уроки не вписывает в дневник»263. Он по-прежнему держится обособленно, не принимает участия в классных проделках, «молодое буйство товарищеской ватаги как будто бы не задевало его»264.

В отчетной ведомости классного наставника В. В. Яковлева средний балл Блока в IV классе – между тройкой и четверкой265. Во второй четверти он долго болел корью266 и был аттестован только по русскому, латинскому, математике (тройки) и французскому (четыре)267. Дело о переводных испытаниях за этот год не сохранилось. Но в записной книжечке Блока-гимназиста (собрание В. Н. Орлова) имеется рассказ о событиях дня 25 мая 1894 года, когда был сдан последний экзамен – латынь – на четыре268.

Успехам в латинском языке во многом способствовал П. Н. Краснов, который во время болезни Блока (корь) взялся подогнать его по латыни. Платон Николаевич, по воспоминаниям М. А. Бекетовой, «особенно любил Блока, повторял его словечки». Они штудировали программные «Записки о Гальской войне» Цезаря, и «дело шло у них хорошо, дружно и весело»269. Краснов – переводчик Тибулла и Сенеки270 – несомненно содействовал и первым переводческим опытам Блока из древних. На страницах своего рукописного журнала «Вестник»271 Блок помещает переводы из Овидия и Горация272. Родные также всячески поддерживали интерес Блока к латыни. В стихотворениях Е. Г. Бекетовой и П. Н. Краснова занятия Блока латинской грамматикой обыгрываются в ироническом и дидактическом тоне273. Переводы из Овидия были отмечены положительно и латинистом «Арноштом», который с этого времени стал «благоволить» к Блоку274.

В начале нового учебного года Александра Андреевна сообщает Бекетовым в Шахматове, что в гимназии дела идут «очень благополучно»:

Прошли очень мало. Некоторых уроков совсем еще не было, напр<имер>, русского <…> Киприанович не будет учить в их классе – <…> Сашура все это время очень занят и очень доволен275.

А. Л. Блок в письме от 30 октября 1894 года также радуется «гимназическим успехам» сына-пятиклассника, «не по летам быстрым»276.

В связи с хорошей успеваемостью директор обещал перевести Блока в VI класс без экзаменов в случае, «если будут две четверки из главных предметов в годовом»277. Но к концу учебы Блок устал и «разленился». «Хотя мои дела идут не особенно хорошо, – пишет он бабушке 10 марта 1895 года, – но я почти уверен, что перейду без экзаменов. Мама в этом не уверена!»278

Из главных предметов у Блока была твердая четверка только по латинскому языку, который он предпочитал греческому279. Далеко не так благополучно обстояло дело с русским языком и словесностью.

В воспоминаниях М. А. Бекетовой Блок предстает как способный, но ленивый ученик с ярко выраженными гуманитарными склонностями: «Всего слабее шла арифметика, вообще математика. По русскому языку дело шло гладко»280 (ср. в черновике: «Всего слабее была у него математика, всего лучше шли излюбленные им классические языки и, разумеется, русская словесность», он был «одним из лучших учеников по части русской словесности»281). Однако, судя по отметкам, в эти годы Блок не проявляет особенного интереса к русской словесности и грамматике. Не случайно в мае 1894 года Александра Андреевна записывает в книжечку Блока (собрание В. Н. Орлова) стихотворение, в котором напоминает ему о предстоящем экзамене и увещевает взяться за «грамматику славянскую». А в V классе, когда перевод без экзамена решала годовая отметка по русскому языку, она жалуется в письме к Бекетовым:

Завтра решительный день, Суровцев ему сказал: «Я спрошу Вас». Задано все повторить хорошенько, а он все смотрит на пароходы, дуется на нас за то, что мы умоляем его учиться, а когда я попробовала его спросить по книгам, оказалось, что он многого не знает <…> Время от времени приходит он ко мне <…> и мямлит разные утешительные вещи, вроде того, что в книгах, по которым ему надо учиться, «все страшные глупости» и ничего нельзя понять282.

Теперь все зависит от Суровцева, – пишет Александра Андреевна в предыдущем письме. – И вот я вчера же с ним познакомилась, спросила его, есть ли надежда Сашуре получить из его предмета 4 в годовом. Он сначала жаловался на то, что Сашура плохо написал сочинение на тему «О просветительном значении Кирилла и Мефодия», но «сказал, в конце концов, что Блок мальчик ничего, сообразительный, и он лично не имеет ничего против того, чтобы его перевели без экзамена283.

15 мая 1895 года решением педсовета Блок был переведен в VI класс

По-видимому, у него не только по латинскому и по русскому четверки в годовом, но и по математике <…> А можете вы себе представить, как радуется и гордится «Блёк» тому, что его перевели без экзамена!285

В VI классе Блок впервые «находит удовольствие» в посещении гимназии и начинает принимать участие в классных шалостях.

В первый же день, придя из гимназии, он мне, прежде всего, сказал: «Пришлось-таки подраться, стр’ашно весело», – пишет Александра Андреевна в августе 1895 г.– Началась физика. По этому случаю шалость доведена уже до безграничного состояния, так как бегают в физический кабинет. Впрочем. Сашура нашел, что физика «легко и интересно»286.

О новых интересах Блока-шестиклассника дает представление «Вестник». В январе 1896 года в журнале появляется его гимназическое сочинение по словесности «О начале русской письменности». Меняется и круг чтения. Если раньше «ему нравилось приключенческое, героическое» (Майн Рид, Купер, Жюль Верн), а русских писателей, по свидетельству M. А. Бекетовой, он не любил, «даже скучал над ними»287, то теперь на страницах «Вестника» мелькают имена А. К. Толстого, И. И. Лажечникова, Г. П. Данилевского и Пушкина («Выстрел»)288.

В этом году были отменены переводные испытания, о чем Блок еще зимой помещает объявление в своем журнале:

Следующая весна 1896 года пройдет без всяких экзаменов для учащихся в средних учебных заведениях. По случаю коронации экзамены совершенно отменены для учеников, имеющих удовлетворительные отметки. Не имеющие удовлетворительных баллов должны держать экзамены в сентябре 1896 года или оставаться на второй год в том же классе. Занятия начнутся 1‑го сентября вместо половины августа289.

В связи с коронацией Николая II, которая состоялась 14 мая, занятия в гимназии были прекращены раньше обычного – 11 мая, и Блок в числе остальных успевающих учеников был переведен без экзаменов в VII класс290.

В последних классах (по письмам и воспоминаниям родных) Сашура по-прежнему ребячливый, непосредственный и веселый: «Росту очень большого, но дитя. Увлекается верховой ездой и театром291, Жуковским, обожает Шахматово. Возмужал, но женщинами не интересуется»292; «в 16 лет Саша остался почти таким же ребенком, как и в 13»293, и от него «веяло каким-то душевным равновесием и леностью»294. По свидетельству тетки поэта, в семье Бекетовых слишком долго относились к нему, как к маленькому»295.

Домашнее поведение Блока – его веселость и «детскость», его юмор, о котором пишет М. А. Бекетова296, – в последних классах гимназии становится «своеобразной формой защиты от „дома“»297. В этом смысле интересно неопубликованное письмо Блока-старшеклассника к матери от 8 мая (не позднее 1898 года). Письмо также дает представление о распорядке дня Блока и маршруте его прогулок: от казарм Гренадерского полка на Фурштатскую улицу, где жили в это время его двоюродные братья298.

Его Высокопревосходительству Титулованному Советнику Многих Коллегий Штоссу (Кокушкин мост, кв. 27).

Ваше Высокопревосходительство!

Имею честь уведомить Вас: 1). О благополучном моем прибытии из среднего учебного заведения. На всем следовании моем я не встретил никаких препятствий. Отпущен в 2½ часа. 2). Отбытие мое из казарм сего полка произошло между 3‑мя и 5‑ю часами 8-ого сего мая. 3). Я имел честь отбытьбез калошпо следующим уважительным причинам:

А). Набережные, улицы, мосты и проспекты на всем пути моего следования высохли достаточно, благодаря стараниям С.-Петербургского градоначальника и норд-норд-ост пассата.

Б). Высохли следующие пункты моего следования по столице Российской империи:

α). Петербургская наб<ережная>.

β). Самс<ониевский> мост.

γ). Самарская ул<ица>.

δ). Нижегородская ул<ица>.

ε). Лит<ейный> мост.

η). Литейный проспект.

χ). Сергиевская улица.

π). Воскресенский проспект.

ς). Фурштадская улица.

4).Экстренно:прошу принести письменную благодарность генерал-майоруКлейгельсу299 за своевременную просушку улиц столицы.

Подпись: А. Блок

Руку приложил Блок300.

Позже Блок двойственно оценивал эти годы: «бессознательная» жизнь в уютных стенах «бекетовского дома» и «рядом – приступы отчаянья и иронии»301.

Это был период «глубинного», бурного формирования личности Блока – канун «Ante lucem» и первого романа302.

Переменилось и его отношение к гимназии: «Гимназия надоедает страшно, особенно с тех пор, как я начал понимать, что она ни к чему не ведет»303. Он начинает отходить от прежних домашних увлечений – в январе 1897 года прекращает выпуск «Вестника» – и все больше времени проводит с товарищами по классу.

Среди них одним из первых в письмах Блока упоминается Лев Кучеров304. Это был один из лучших учеников, по характеристике педсовета «обнаруживал живой интерес ко всем предметам»; гимназию он окончил с серебряной медалью. Блок часто бывал в Лесном у братьев Кучеровых305, отец которых в то время состоял приват-доцентом химии Лесного института. Отношения с Львом Кучеровым были, видимо, скорее приятельские, чем дружеские. По воспоминаниям М. А. Бекетовой, их связывали только общие игры306.

И лишь «в последних двух классах завелись уже настоящие друзья»307 – Фосс и Гун.

Леонид Фосс308 – «сын богатого инженера», «щеголь и франт, но не без поэтических наклонностей»309, поступил в блоковский класс в 1895 году. Способный к точным наукам Фосс «интереса к учению не обнаруживал»; учился небрежно, но хорошо сдавал экзамены, зато часто наказывался за опоздания, гимназические шалости и внеклассные проступки310.

Николай Гун311 – «мечтательный и страстный юноша немецкого типа»312 – учился с Блоком со второго класса, но сошлись они только в старших классах. Успевал Гун средне313, особенно плохо шли у него классические языки. Но как сын «лиц несостоятельных» – его мать была вдовой надворного советника и получала скромную пенсию 25 рублей – постоянно освобождался от платы за обучение314. При этом от Гуна требовалось «одобрительное поведение», что, вероятно, удерживало его от «классных проступков»315. Блок из друзей особенно выделял Гуна, хотя тот по «своим привычкам и вкусам был далек от духа и интересов, господствующих в бекетовской семье»316.

Друзья «часто сходились втроем у Блока или в красивом доме Фоссов на Лицейской улице»317. Вели разговоры «про любовь», Блок читал свои стихи, восхищавшие обоих, Фосс играл на скрипке серенаду Брага, бывшую в то время в моде. В весенние ночи разгуливали они вместе по Невскому, по островам318.

После окончания гимназии Блок вскоре потерял Фосса из виду319. Дружба с Гуном, правда «уже остывавшая», продолжалась и в студенческие годы320.

В 1902 году Гун покончил с собой. В его студенческом деле имеется донесение жандармского полковника ректору университета от 21 января:

В 5 час<ов> утра, на реке Б<ольшая> Нева на Клинической ездовой дороге, в 300‑х шагах от Гагаринского спуска, обнаружен застрелившимся студент местного университета Николай Вас<ильевич> Гун, 24 лет, с огнестрельною раною в левой стороне груди, около соска; из найденного при Гуне письма на имя матери выясняется, что он решился на самоубийство вследствие безнадежной любви321.

Причины самоубийства были известны Блоку и его родным. В черновых материалах к биографии поэта М. А. Бекетова пишет:

В 1902-ом году, когда Блок был еще на юридическом факультете (Блок в это время учился на филологическом факультете. –К. К. и А. К.), произошло событие, которое его сильно расстроило и взволновало: он узнал, что застрелился его товарищ по гимназии Кока Гун.

Будучи «репетитором сына какой-то дамы», Гун «влюбился и попал в тяжелое положение»322.

Дружба с Гуном нашла отражение и в творчестве Блока. Еще в гимназии ему было посвящено стихотворение «Ты много жил, я больше пел…» (1898). Возможно, существует сложно опосредованная связь между Гуном и художественным образом гимназического товарища в «Исповеди язычника» – Дмитрием… (VI, 40, 43–44)

Материалы об успеваемости Блока в VII классе в фонде отсутствуют324. За этот год сохранился только подробный «Журнал для записывания проступков учеников», где имя Блока встречается один раз: 4 апреля 1897 года не явился на урок танцев и был оставлен на полчаса после занятий325.

В конце учебного года, 30 апреля, А. А. Кублицкая-Пиоттух подает прошение директору гимназии:

Имея намерение отправиться предстоящим летом в заграничное путешествие вместе с сыном своим, учеником VII класса С.-Петербургской Введенской гимназии Александром Блоком, прошу Ваше Превосходительство дать ему на эту поездку письменное разрешение326.

12 мая Блок получает удостоверение «в том, что к увольнению его в заграничный отпуск по 18 августа сего 1897 г. препятствий со стороны начальства гимназии не встречается»327.

Окончание занятий ознаменовалось поездкой в Бад-Наугейм и встречей с К. М. Садовской328.

Осенью Блок возвратился в Петербург один: Александра Андреевна задержалась в Шахматове из‑за болезни отца – А. Н. Бекетова. В августовских письмах он сообщает матери о новостях и событиях каждого дня. Из писем Блока о гимназии – это самые содержательные.

В них жалобы на «страшно» надоевшую гимназию, которая «совсем не вяжется» с его «мыслями, манерами и чувствами», где «нечего делать» и «много идиотизма». И рассказ о том, как вместе со своими товарищами он отвоевал «не без больших скандалов» лучшее место в классе —

у стенки и в уютном уголке среди столиков: при случае можно соснуть, списать и спрятаться! <…> Там мы будем сидеть в своей компании, а именно. Направо Кучеров, затем по сторонам Галкин, Лейкин, Фосс, Гун и др.

Он приводит расписание занятий и прозвища учителей (француз – «дурак»; учитель космографии – «сиамец»), описывает уроки (словесности и французского) и классные проделки: «На гимнастике нам сказали, что мы основа гимназии, на что мы отвечали мяуканьем (по обыкновению!)»329.

На страницах кондуитного журнала за 1897 год блоковский VIII класс встречается довольно часто: «в большую перемену пили чай в кофейной на Большом проспекте»; «самовольно находились в шинельной»; «пели перед 4‑м уроком» (весь класс оставлен на полчаса) и т. д. Попал в кондуит и Блок: 23 ноября опоздал на молитву и получил выговор330.

Как видно из «Ведомости об успехах, внимании, прилежании и поведении», Блок – девятый ученик класса (из 35) в первой четверти и восьмой – во второй. Тройки имеет по греческому, немецкому и физике. В третьей четверти заметно снижается его успеваемость (восемнадцатый ученик) и внимание (на уроках немецкого языка двойка). Добавляются тройки по латыни и истории, появляется двойка по физике331.

Во втором полугодии предстоящие выпускные экзамены, по-видимому, мало беспокоят Блока. «С января уже начались стихи в изрядном количестве, – вспоминает он в 1918 году. – В них – К. М. С<адовская>, мечты о страстях, дружба с Кокой Гуном…» (VII, 339). В весенние вечера Блок ждет Ксению Михайловну в закрытой карете вблизи ее дома, на Забалканском. «Если Ты думаешь, что экзамены и пр. будут страдать, – пишет он Садовской в конце марта,– то знай, что мне прежде всего нужна жизнь» (VIII, 9).

В шуточном стихотворении Е. Г. Бекетовой рисуется образ романтически влюбленного («беспредметно») внука, который, «в мечтанья тихо погруженный», бродит один по городу накануне экзаменов:

В мечтанья тихо погруженный

И полон богатырских сил,

Однажды юноша влюбленный

Один по улицам бродил.

Он был влюблен, но беспредметно;

Стремился в даль, но не дерзал;

И дальше улицы Монетной

Обыкновенно не гулял.

Не от болезни, не с похмелья

Он скверно чувствовал себя:

Он жаждал славы и безделья,

Научных истин не любя.

И думал он: «В тиши безвестной

Ужель прожить мне суждено?

Ужель вращаться в сфере тесной

Такому гению дано?

Когда б я был простой тарелкой,

На коей носят пироги,

Не свыкся б я с сей ролью мелкой

И сам разбился б в черепки.

Когда б я был гвоздем железным

Или ключом от кладовой,

И с этим жребием полезным

Не примирился б гений мой.

В мечтах я лезу на балконы,

Джульетту ангелом зову,

Внимаю пенью Дездемоны,

И что я вижу наяву?

Увы! Хочу я быть Гамлетом,

Любить Офелию-красу…

Какой же прок в желанье этом,

Когда экзамен на носу?

Крепись мой дух, впивай познанья,

Терпенье в зубы захвати,

И как к Джульетте на свиданье,

Стрелой в гимназию лети!

Так бодрствуя в часы ночные

И внука юного любя,

Старуха-бабка не впервые

Слагала стансы для тебя.

При этом все она мечтала,

Чтоб ты здоров и весел был,

Не пил вина (иль очень мало)

И папиросы не курил!

13 апреля 1898332

16 апреля 1898 года Блок был допущен к испытаниям на аттестат зрелости333, имея «средний вывод из обязательных предметов» – 37/11 и следующие «успехи в предметах гимназического курса»: Закон Божий – 4, русский язык с церковнославянским и словесность – 4, логика – 4, латинский язык —3, греческий – 3, математическая география – 5, математика – 4, физика – 3, история – 4, география – 3, французский язык – 4, немецкий – 3.

Экзамены проходили с 28 апреля по 29 мая. Блок выдержал их «с грехом пополам»334, получив двойку по устной математике и тройки по письменным переводам с латинского и греческого, по истории и немецкому; остальные предметы сдал на четыре335.

30 июля 1898 года по секретному запросу Петербургского университета Введенская гимназия отправляет характеристики на своих выпускников, подавших прошение в университет. В характеристике на Блока указано:

Ученик с очень порядочными умственными способностями, занимался довольно ровно в течение гимназического курса. Вежливый и скромный молодой человек, ни в чем дурном никогда не был замечаем; вполне обеспечен в материальном отношении336.

Получив аттестаты зрелости, Блок и Гун, как это было условлено ранее, в начале июня отправились в Москву, где «отпраздновали свою свободу выпивкой и концертом Вяльцевой»337.

Вероятно, в это время в память о гимназической дружбе Гун и подарил Блоку свою фотографию, сделанную весной 1898 года, на обороте которой он написал:

Одно могу пожелать Тебе как своему лучшему другу: чтобы Ты в предстоящей жизни испытал и счастье и несчастье в равной степени. Наслаждайся счастливыми минутами жизни умело и не забывай никогда своих обязанностей; если же Тебя постигнет несчастье, то не падай духом, но работай, дабы снова завоевать себе счастье. Не забывай также в тяжелые минуты жизни своего друга, который всегда будет готов помочь тебе словом и делом. Дай Бог, чтобы жизнь из тебя сделала независимого, довольного, не думающего только о себе человека, но трудящегося на благо других и видящего свое счастье также и в счастье близких ему людей – вот единственное желание любящего тебя Коки338.

Появление друзей и сферы интересов вне «бекетовского мира» было, пожалуй, наиболее существенным, что дала Блоку гимназия. Здесь – истоки культа юношеской дружбы, возникшего через несколько лет, во время сближения с С. Соловьевым и Андреем Белым.

В августе 1898 года я встречал Блока в перелеске, на границах нашего Дедо́ва, – вспоминает Сергей Соловьев. – Показался тарантас. В нем – молодой человек, изящно одетый, с венчиком золотистых кудрей, с розой

Приложение I. Русская словесность во Введенской гимназии в 1890‑х годах

Учебные планы классических гимназий в 1890‑х годах строились по программе Министерства народного просвещения, утвержденной 20 июня 1890 года (Правила и программы классических гимназий и прогимназий Министерства народного просвещения. М., 1892; в дальнейшем переиздавались ежегодно). В эти годы Петербургским учебным округом была предпринята попытка создать новые программы (Дело о составлении примерных программ // ЦГИА СПб. Ф. 139. Канцелярия Петроградского учебного округа. Оп. 1. Ед. хр. 8321), которая увенчалась успехом (Генелин Ш. И.Очерки по истории средней школы в России второй половины XIX века. С. 156).

В связи с пересмотром программ в 1894 году классическим гимназиям Петербурга было предложено представить в учебный округ «списки руководств и пособий, употребляемых в гимназии». В фонде Введенской гимназии подобный документ сохранился. «Дело со списком руководств и пособий, употребляемых во Введенской гимназии» (ЦГИА СПб. Ф. 303. Оп. 2. Ед. хр. 1015) уточняет министерские программы по словесности и классическим языкам.

Выходные данные учебников и пособий по русскому языку и словесности, а также по «древним языкам» для II–VIII классов (период обучения Блока) проверены нами по каталогам РНБ и справочникам.

_______

Программа по русскому языку и словесности предусматривала изучение русской грамматики c I по III классы и грамматики старославянского языка в IV классе на материале Остромирова Евангелия («грамматический разбор звуковых и формальных особенностей языка» этого текста). На практических занятиях в III и IV классах рекомендовалось «чтение небольших описаний и повествований с целью показать их строение или план», пересказ их, письменное изложение и заучивание наизусть отрывков из прозаических и стихотворных произведений. В трех последних классах по одному уроку в неделю отводилось письменным упражнениям – изложению «образцовых произведений отечественной литературы».

Курс словесности начинался в V классе с изучения деятельности Кирилла и Мефодия.

Произведения

V класс

Произведения XI в.: Слово митрополита Илариона; Из летописи Нестора (Легенда об апостоле Андрее); Предание об основании Киева. Мщение Ольги; Князь Святослав и кончина Ольги; О крещении Руси; Сказание о Кожемяке340; Житие Федосия Печерского.

Произведения XII в.: Отрывки из «Слова в неделю новую по Пасцѣ» Кирилла Туровского; Отрывки из «Хождения игумена Даниила во Святую землю» (Вступление, О Иерусалиме, О иеорданской рецѣ, Заключение); Поучение Владимира Мономаха; Главнейшие отрывки из «Слова о полку Игореве».

Произведения XIII в.: Отрывок из слова Серапиона Владимирского о нашествии татар; Отрывок из «Моления Даниила Заточника».

Устная народная словесность:

былины: «Волх Всеславьевич», «Вольга Святославович», «Микула Селянинович», «Святогор», «Илья Муромец», «Добрыня Никитич», «Василий Буслаев», «Садко, богатый гость» (по одной былине), «Отчего перевелись витязи на Руси»;

духовные стихи: «Стих о Егории Храбром»;

исторические песни: «О Щелкане Дудентьевиче», «Об Иване Грозном», «На рождение Петра Великого».

VI класс

Произведения XVI в.: Отрывки из «Домостроя» Сильвестра («Наказание от отца к сыну», «Како царя и князя чтите»); История князя великого московского о делех <…> князя Курбского (отрывки); Послания Ивана Грозного в Кирилло-Белозерский монастырь.

Произведения XVII в.: «О России в царствование Алексея Михайловича» Катошихина (отрывок о царском воспитании).

Произведения XVIII в.:

Стефан Яворский. «Слово о победе под Полтавою»;

Феофан Прокопович. Из «Похвального слова о флоте российском» (необязательно). «На погребение Петра Великого»;

Татищев. Из «Истории Российской» (Польза истории). «Духовное завещание сыну» (необязательно);

Кантемир. «Сатира на хулящих учение» (отрывок, где сатирик выводит четырех противников просвещения: Критона, Сильвана, Луку и Медора);

Ломоносов. «Рассуждение о пользе книг церковных…», Из «Похвального слова Петру I», «Утреннее размышление о Божьем величестве» и «Вечернее размышление о Божьем величестве» (наизусть), «Ода на день восшествия на престол императрицы Елизаветы Петровны» (наизусть – три строфы начала и две в конце: «О, вы, которых ожидает отечество из недр своих» и «Науки юношей питают»);

Сумароков. Отрывки из трагедий «Хорев» или «Димитрий Самозванец»;

Херасков. Из поэмы «Россияда» (Вступление, Казанский лес, Зима);

Богданович. Отрывки из «Душеньки» (плаванье Венеры, Чертоги Душеньки, Змей Горыныч, Душенька в аду);

Хемницер. Басни: «Метафизик». «Богач и бедняк». «Два соседа» (все три басни наизусть);

Фонвизин. «Недоросль»;

Державин. «На рождение на Севере порфирородного отрока» (наизусть), «На смерть князя Мещерского» (наизусть), «Фелица» (некоторые строфы наизусть), «Видение Мурзы», «Бог» (наизусть), «Памятник» (наизусть). «Водопад» (семь первых строф наизусть).

VII класс

Произведения XIX в.:

Карамзин. Отрывки из «Писем русского путешественника» (Письмо из Твери 18‑го мая 1789 г.; Письмо из Базеля 9‑го августа 1789 г.; Письмо из Парижа апреля… 1790 г.; «о французской трагедии»; Письмо из Лондона июля… 1790 г.; «о Шекспире»), «Бедная Лиза» (отрывок, помещенный в хрестоматии Галахова). «О любви к отечеству и народной гордости» (наизусть). «О счастливейшем времени жизни». «История государства Российского» (Из «Предисловия»: определение истории и важность ее; осада и взятие Киева татарами – наизусть; битва на Куликовом поле – наизусть; характеристики Иоанна III – наизусть – и митрополита Филиппа; вторая половина царствования Годунова). «Рейнский водопад» (наизусть);

Дмитриев. «Чужой толк», «Стонет сизый голубочек», «Размышления по случаю грома», «Петух, кот и мышонок» (все наизусть);

Крылов. «Ворона и лисица», «Стрекоза и муравей». «Осел и соловей», «Слон и моська», «Синица», «Квартет», «Червонец», «Лжец», «Кот и повар», «Волк на псарне», «Обоз», «Демьянова уха», «Щука и кот», «Лебедь, щука и рак», «Добрая лисица», «Любопытный», «Тришкин кафтан», «Мартышка и очки», «Зеркало и обезьяна», «Свинья под дубом», «Три мужика» (все басни наизусть). В программу могли входить и другие басни, «относящиеся к вопросу о просвещении, образовании и воспитании»;

Озеров. Отрывки из «Эдипа в Афинах» или «Димитрия Донского»;

Жуковский. «Сельское кладбище» (наизусть). «Теон и Эсхин» (наизусть), «Людмила», отрывки из «Двенадцати спящих дев», «Светлана» (несколько строф наизусть), «Граф Габсбургский», отрывок из «Одиссеи», «Лесной царь» (наизусть), из «Орлеанской девы» (Прощание Иоанны д’Арк с родиной), «Рейнский водопад» (наизусть). «Кто истинно добрый и счастливый человек» (наизусть);

Батюшков. Ода «Надежда» (наизусть), «Послание к Дмитрию Васильевичу Дашкову» (наизусть), «Тень друга», «Умирающий Тасс», одно или два стихотворения из греческой антологии, прозаический отрывок «Финляндия» (наизусть);

Грибоедов. «Горе от ума» (наизусть: монолог Фамусова из II действия, явления 5‑го и монолог Чацкого «Французик из Бордо…»);

Пушкин. «Кавказский пленник» (наизусть: начало, «Меж горцев пленник наблюдал…», «Черкесская песня» и пр.); «Цыганы» (наизусть: начало, «Птичка божия не знает…», рассказ старика об Овидии); «Полтава» (наизусть описание Полтавского боя); «Медный всадник» (наизусть вступление); «Капитанская дочка»; «Евгений Онегин» (наизусть: воспитание Онегина – гл. I, строфы II–VII; воспитание Татьяны – гл. II, строфы XXV–XXIX; песня девушек – гл. III, строфа XXXIX; гадание и сон Татьяны – гл. V, строфы IV–XXI; осень и зима – гл. IV, строфы XL–XLII; зима – гл. V, строфы I–II); «Борис Годунов» (наизусть: сцена в келье Чудова монастыря; монолог Бориса «Достиг я высшей власти…»); «Скупой рыцарь»; «Руслан и Людмила» (наизусть: бой с Головою – «Уж побледнел закат румяный…» и пролог); «Птичка» (наизусть); «Песнь о вещем Олеге» (наизусть); «Пророк» (наизусть); «Ангел» (наизусть); «Поэт» (наизусть); «Чернь» (наизусть); «Кавказ» (наизусть); «Брожу ли я вдоль улиц шумных…» (наизусть); «Бесы» (наизусть); «Безумных лет угасшее веселье» (наизусть); «Эхо» (наизусть); «Клеветникам России» (наизусть); «Сказка о рыбаке и рыбке»; «Туча»; «Пир Петра Первого»; «Памятник» и ряд других лирических стихотворений, элегий и баллад;

Лермонтов. «Ангел» (наизусть); «Когда волнуется желтеющая нива…» (наизусть); «Дума»; «Молитва» (1839; наизусть); «Пророк» (наизусть); «Спор» (наизусть); «Ветка Палестины» (наизусть); «Песня про купца Калашникова»; «Бородино» (наизусть); «Казачья колыбельная песня» (наизусть); «Воздушный корабль» (наизусть); «Мцыри»; новеллы «Бела»

Кольцов. «Песня пахаря»; «Урожай»; «Лес»; «Последняя борьба»; «Что ты спишь, мужичок» (все наизусть);

Гоголь. «Старосветские помещики», «Ревизор», «Тарас Бульба», «Мертвые души».

VIII класс

Изучение теории литературы – основ стихосложения, тропики и жанров литературы и фольклора. Изложение этого курса рекомендовалось подкреплять «примерами из произведений, выученных, прочитанных и разобранных в предыдущих классах, а также и тех, которые могут быть прочитаны и разобраны в этом классе <…>, например, одна из трагедий Софокла, в русском переводе, одна из трагедии Шекспира («Король Лир»), комедия Аристофана «Облака» (в переводе Муравьева-Апостола) и т. п.

Отрывки из «Хрестоматии» Галахова, которые заучивались наизусть в разных классах

Проза: Загоскин (Кремль при лунном свете), Гоголь (Днепр, Украинская степь), Устрялов (Петр I в Сардаме). Грановский (Людовик IX), Павлов (Различие между изящными искусствами и науками).

Песни: «А мы просо сеяли…», «Уж как пал туман на сине море…», «А и горе, горе, гореваньице…», «Слава Богу на небе…».

Учебники

1. И. Я. Киприанович. Синтаксис русского языка, сличенный с синтаксисом классических языков. Курс сред. учеб, заведений. СПб., 1889 (II и III классы);

2. П. Н. Полевой. Учебная русская хрестоматия с толкованиями. Ч. I. СПб., 1892 (II класс); ч. II. СПб.. 1884 (III класс);

3. М. А. Колосов. Старославянская грамматика. Учебник для гимназий. Варшава, 1892 (IV класс);

4. А. Д. Галахов. Русская хрестоматия. Т. I–II. СПб., 1887 (Т. I – IV класс; Т. II – V класс);

5. А. Д. Галахов. История русской словесности. Учебник для среднеучебных заведений. СПб., 1890 (V–VIII классы);

6. Ф. И. Буслаев. Русская хрестоматия. Памятники древнерусской литературы и народной словесности, с историч. литературными и грамматическими объяснениями, словарем и указателем. Для средн. учеб. заведений. М., 1881 (V класс);

7. А. Д. Галахов. Историческая хрестоматия нового периода русской словесности. Т. I–II. СПб., 1880 (VI–VII классы); в библиотеке имеется 2‑е издание двухтомного учебника А. Д. Галахова (СПб., 1880), которым он пользовался для университетских штудий (Библиотека А. А. Блока. Описание. / Сост. О. В. Миллер, Н. А. Колобова, С. Я. Вовина. Под ред. К. П. Лукирской. Кн. 1. Л., 1982. С. 163–190. Далее: ББО, с указанием тома и страницы).

8. А. Г. Филонов. Учебник по словесности: 1. Стилистика. 2. Теория прозы. 3. Теория поэзии. Для средних учеб. заведений. СПб., 1890 (VIII класс).

Сведения о программе по древним языкам и прежде всего о корпусе изучаемых текстов на занятиях греческим и латынью следует учесть при обращении к вопросу «Блок и античность»341, хотя безусловно главным источником сведений Блока в области древней культуры и зарождения серьезного интереса к античности были университетские лекции342.

Гимназические занятия Блока древними языками до сих пор не привлекали внимания исследователей. Отчасти это связано с установившимся и во многом справедливым представлением о сухом и рутинном преподавании предметов во Введенской гимназии. Однако напомним, что именно здесь Блок пережил первую волну увлечения античностью. Об этом свидетельствует тетка поэта, М. А. Бекетова, отмечавшая, что он «неизменно получал хорошие баллы из классических языков, так как был страстный классик»343. В других мемуарах, говоря о гимназических годах поэта, она пишет: «Его сразу заинтересовали классические языки, особенно латинский»344.

В отличие от университетских лет в этот ранний период нельзя еще говорить о глубоком и индивидуальном осмыслении Блоком античной культуры, но следует иметь в виду, что именно в гимназии были заложены прочные основы знаний в области древних языков. Основы грамматики и с увлечением заученные программные тексты греческих и латинских авторов отложились в памяти поэта на долгие годы. Не случайно после трехлетнего перерыва Блоку было совсем «не трудно возобновить» «мертвые языки» (при переходе с юридического на историко-филологический факультет)345. А для разбора и перевода на экзаменах по древним авторам за первый курс он выбирает тексты, проработанные в гимназии: «Царя Эдипа» Софокла (для экзамена по греческому) и фрагменты из «Энеиды» Вергилия и «Речей против Катилины» Цицерона (для экзамена по латыни). Два «латинских» реферата Блока, написанные на первом и втором курсах историко-филологического факультета, «о Горации»346| и о сборнике «Amores» Овидия (в сопоставлении с его же поэмой «Метаморфозы»), восходят не только к чтению и комментированию этих произведений на практических занятиях И. И. Холодняка и Б. В. Варнеке, но и к разбору, заучиванию и переводам лирики Горация и избранных произведений Овидия (в том числе фрагментов из «Метаморфоз») на гимназической скамье. Таким образом, изучение Блоком классических языков и литературы в университете было в определенной мере органическим продолжением и углублением его гимназических штудий.

К гимназическим годам относятся и первые опыты Блока в области художественного перевода античных авторов. Письменные и устные, прямые и обратные переводы широко практиковались в средних и старших классах гимназии. При этом обращалось особое внимание на «правильный и по возможности изящный русский язык»347. Значительное число письменных переводов Блока-гимназиста до нас не дошло. Мы даже не располагаем сведениями о них348. Сохранились лишь переписанные в рукописный журнал «Вестник» его стихотворные переложения Овидия и Вергилия349 и два небольших учебных перевода Блока-третьеклассника в его детской записной книжечке350.

Публикуемые ниже материалы уточняют планы обучения по классическим языкам во Введенской гимназии. Как уже было сказано, учебные планы классических гимназий в 1890‑е годы (годы обучения Блока) строились на основе учрежденной 20 июня 1890 года351 программы Министерства народного просвещения, которая в дальнейшем ежегодно переиздавалась. Программа эта в части преподавания древних языков в общем виде предусматривала изучение грамматики (в первом-шестом классах – латинской, в третьем-шестом – греческой) и разбор отдельных произведений. По количеству отпущенных министерством часов и по насыщенности письменными работами она в два-три раза превосходила программы по другим гимназическим предметам. Так, в первом и втором классах на древние языки (латынь) отводилось 6 часов, в третьем классе – 9, в четвертом – 10, а в средних и старших классах – 11 часов в неделю, в то время как на остальные дисциплины (даже на такие, как все вместе взятые математические или на русский язык со старославянским и русской словесностью вместе) полагалось не более 3–4 часов в неделю. На шестой класс падало основное число письменных переводов, с помощью которых шло закрепление грамматики. На этот класс приходилось и наибольшее количество второгодников и неуспевающих по классическим предметам. К чести Блока следует заметить, что именно в пятом-шестом классах он становится одним из первых учеников по латинскому и греческому языкам, как об этом свидетельствуют сохранившиеся в фонде гимназии ведомости и документы (см. выше в тексте статьи). Со второго полугодия третьего класса начиналось изучение произведений римских авторов (см. ниже в списке «Избранные биографии» Корнелия Непота), а с четвертого – древнегреческих (см. ниже «Анабасис» Ксенофонта). В двух последних классах все часы посвящались исключительно чтению и разбору текстов, причем каждому автору «предпосылалась» «краткая биография и необходимые историко-литературные сведения», в том числе и сведения о быте древних греков и римлян (см. ниже вокабулярий «древнеклассических реалий» М. А. Георгиевского, использовавшийся как обязательное пособие в старших классах Введенской гимназии).

Учебные пособия и руководства, а также приспособленные для гимназии издания текстов древних авторов анонсировались, рекомендовались и рецензировались на страницах «Журнала Министерства народного просвещения». Из этого обширного списка каждый преподаватель мог сам выбрать тексты и руководства для своих занятий. Таким образом, учебные пособия и произведения изучаемых авторов не были полностью унифицированы, то есть в различных учебных заведениях отличались друг от друга.

Как мы уже указывали, в начале 1890‑х годов Петербургским учебным округом была предпринята неудавшаяся попытка создать новые гимназические программы, в связи с чем в фонде Введенской гимназии сохранился датированный 1894 годом публикуемый ниже документ: «Дело со списком руководств и пособий, употребляемых во Введенской гимназии» (ЦГИА

Так же, как в случае со словесностью, выходные данные пособий и учебных текстов по латинскому и греческому языкам уточнены и проверены нами по каталогам Российской национальной библиотеки им. М. Е. Салтыкова-Щедрина.

Латинский язык

Тексты для чтения

1. Корнелий Непот. Избранные биографии / С введ., примеч., 43 рис. и геогр. картой; объяснил Лев Георгиевский. 2‑е изд. Царское Село, 1892. Ч. 1–2.

(III класс)

2. Юлий Цезарь. Записки о Галльской войне: Кн. 1 / С введ.. примеч., 32 рис. 2 планами сражений и картой Галлии; Объяснил Сергей Манштейн. Царское Село, 1891. Ч. 1. Текст. Ч. 2. Комментарий.

(IV–V классы)

Заменено изданием:

Caesaris. Commentarii de bello Gallico / Ed. Teubner. Lipsiae. [Издание стереотипное].

(V класс)

3. Овидий. Избранные стихотворения / С введ., примеч., 56 рис. и картой; Объяснил И. Нетушил. 2‑е изд., испр. и доп. Царское Село, 1892352.

(V класс)

4. Цицерон. Речи против Катилины / С введ., примеч., 7 рис., геогр. картой и римского форума; Объяснил И. Нетушил. Царское Село, 1891.

(VI класс)

Заменено изданием:

Цицерон. Речь за Лигария / С введ., примеч. <…> Объяснил В. А. Алексеев. СПб., 1893. Ч. 1–2.

(VI класс)

5.Вергилий. Энеида: Песнь 1 / С введ., примеч., 27 рис. и геогр. картой; для гимназий Д. Нагуевский. Царское Село; СПб., 1892. Ч. 1–2.

(VI–VII классы).

Заменено изданием:

Вергилий. Энеида: Песнь II / С введ., примеч., 13 рис. и геогр. картой. Объяснил Д. Нагуевский. 4‑е изд. СПб., 1893–1894. Ч. 1–2.

(VI класс)

6.Цицерон. Речь против Верреса: Кн. V. О казнях / С введ., примеч., 9 рис. и картою Сицилии. Объяснил Ф. Зелинский. СПб., 1894. Ч. 1–2.

(VII класс)

7.Вергилий. Энеида: Песнь IV / С введ., примеч., 16 рис. Объяснил С. И. Гинтовт. СПб., 1893. Ч. 1–2.

(VII класс)

8.Ciceronis. Orationes selectae / С. F. V. W. Müller. Lipsiae. 1889. Pars 2.

(VII класс, для письменных упражнений)

9. Тит Ливий. Период царей / С введ., примеч., 40 рис., 2 геогр. картами и планами Рима. Объяснил И. Нетушил. Царское Село, 1890.

(VIII класс)

10.Titi Livi. Ab urbe condita: Liber XXI / Libri recogn. W. Weissenborn et. H. Müller. СПб., 1893.

(VII класс, для письменных упражнений)

11.Гораций. Избранные стихотворения: Вып. 1. Оды и аноды / Объяснил О. А. Шебор. СПб., 1894. Ч. 1–2.

(VIII класс)

Учебники

1. Ходобай Ю. Ю.Латинская грамматика, преимущественно по руководствам доктора Фердинанда Шульца: Курс гимназический. 8‑е изд. М., 1889.

(II–VI классы)

2. Ходобай Ю. Ю., Виноградов П. А.Книга упражнений к Латинской грамматике доктора Фердинанда Шульца. 9‑е изд. М., 1889. Ч. 1.

(II–III классы)

То же. 7‑е изд. М., 1892. Ч. 2.

(III–V классы)

3.Ходобай Ю. Ю., Виноградов П. А.Сборник статей для переводов с русскою языка на латинский. 4‑е изд. М., 1890. Ч. 1.

(V–VI классы)

Заменено изданием:

Виноградов П. А.Руководство к переводам с русского языка на латинский по книгам Ю. Ю. Ходобая и П. А. Виноградова. М., 1894. Вып. 2.

(VI класс)

4. Ходобай Ю. Ю., Виноградов П. А.Русско-латинский словарь, содержащий слова к переводам, помещенным в Сборнике статей, ч. 1 и 2. и к Темам при стилистике Ю. Ходобая и П. Виноградова. М., 1885.

(VI класс)

5. Шульц Г. Ф.Латинско-русский словарь, приспособленный к гимназическому курсу. СПб.; М., 1889.

(III–VIII классы)

Греческий язык

Тексты для чтения

1.Ксенофонт.Анабасис / Объяснил Л. Георгиевский. Царское Село, 1890. Кн. 2.

(IV класс)

То же. Кн. 1.

(V класс)

2.Гомер.Одиссея: Песнь VI / С ввод., примеч. и 12 рис. Объяснил Н. А. Счастливцев. Царское Село, 1892. Ч. 1–2.

(V класс)

Или:

Гомер.Одиссея: Песнь I / С введ., примеч. и 17 рис. Объяснил С. Радецкий. 2‑е изд. Царское Село. 1891. Ч. 1. Текст. Ч. 2. Комментарий.

(V класс)

Гомер.Одиссея: Песнь VII–IX / С примеч. Е. Шмидта. СПб., 1879. Вып. 3.

(VI класс)

Заменено изданием:

Гомер.Одиссея: Песнь IX / С примеч. и 10 рис. Объяснил Н. А. Счастливцев. СПб., 1893. Ч. 1–2.

(VI класс)

4.Ксенофонт.Воспоминания о Сократе: Кн. I / С введ., примеч. и 3 рис. Объяснил К. В. Гибель. 2‑е изд. СПб., 1893. Ч. 1–2.

(VI класс)

5.Геродот.Греко-персидские войны / С введ., примеч., 31 рис. и геогр. картой. Объяснил Г. О. Фон-Гаазе. СПб., 1894. Ч. 1–2.

(VII класс)

6.Гомер.Илиада: Песнь I / С введ., примеч., 15 рис. и геогр. картой. Объяснил С. Манштейн. 2‑е изд. Царское Село; СПб., 1891. Ч. 1. Текст. Ч. 2. Комментарий.

(VII класс)

7.Гомер.Илиада: Песнь III / С введ., примеч., 22 рис. и геогр. картой. Объяснил Степан Цыбульский. 2‑е изд. СПб., 1893. Ч. 1–2.

(VII класс)

8. Платон.Апология Сократа / С введ., примеч. и 5 рис. Объяснил А. Поспешиль. 3‑е изд. Царское Село, 1891.

(VII класс)

9.Xenophontis.Historia Graeciae / Ed. Teubner. Lipsiae. [Изд. стереотип.].

(VII–VIII классы, для письменных упражнений)

10.Демосфен.Филиппики: Олинфские речи и Первая речь против Филиппа / Объяснил П. Юпатов. Лейпциг, 1893. Т. 1.

(VIII класс)

11.Софокл.Царь Эдип / С введ., примеч., 29 рис. и ключом к лирическим размерам. Объяснил Ф. Зелинский. Царское Село. 1892. Ч. 1–2353.

(VIII класс)

12.Xenophontis.Cyropaedia / Ed. Teubner. Lipsiae. [Изд. стереотип.].

(VIII класс)13.Homerus.Ilias: Pars I / Ed. Teubner. Lipsiae. [Изд. стереотип.].

(VIII класс)

Учебники

1.Черный Э. В.Греческая грамматика гимназического курса. 8‑е изд. М., 1893. Ч. 1. Этимология.

(III–IV классы)

2.Черный Э. В.Начальная греческая хрестоматия: Связные статьи греческие и русские для упражнения в греческой этимологии. 2‑е изд. М., 1891. Ч. 1.

(III–IV классы)

3.Черный Э. В.Книга упражнений по греческой этимологии по руководству П. Везенера / С приспособлением к употреблению в русских гимназиях… 6‑е изд. М., 1888.

(V класс)

Заменено изданием:

Черный Э. В.Начальная греческая хрестоматия: Связные статьи греческие и русские для упражнения в греческой этимологии. 2‑е изд. М., 1892. Ч. 2.

(V класс)

4.Вейсман А. Д.Греческо-русский словарь. 3‑е изд. СПб., 1888.

(IV–VIII классы)

5. Канский В. А.Сборник общеупотребительных греческих слов: Для русских гимназий / Учебное пособие при переводах с греческого языка на русский и обратно Б. Тодта. 2‑е изд. СПб., 1889. Ч. 2. Реальный вокабулярий.

(V–VI классы)

6.Канский В. А.Синтаксис греческого языка. 2‑е изд. СПб., 1889.

(VI класс)

Заменено изданием:

Аппельрот В. Г.Краткий синтаксис греческого языка. М.. 1891.

(VI класс)

7.Фарник О. В.Материалы для упражнений в переводе с русского языка на греческий: Курс старших классов. 6‑е изд. СПб., 1886.

(VI класс)

8.Георгиевский М. А.Древнеклассические реалии: Справочная книга и предварительный курс для учеников старших классов гимназии. СПб., 1893. Ч. 1. Текст. Ч. 2. Рисунки.

(VI–VIII классы)

Или:

То же. 2‑е изд. СПб., 1894.

(VI–VIII классы)

Александр Блок – выпускник университета354

Цель настоящего сообщения – дополнить печатные сведения об учебном процессе Блока, которые были сведены воедино в статье Л. А. Иезуитовой и Н. В. Скворцовой «Александр Блок в Петербургском университете»355. Ставя перед собой задачу «исчерпывающе представить пребывание Блока в университете», авторы приводят ценные сведения об университетском окружении поэта, его участии в студенческих кружках и т. д., однако их реконструкция занятий строится целиком на опубликованных источниках и требует уточнения и доработки. Публикуемые нами архивные документы в основном относятся к занятиям Блока в последнем семестре, но они также корректируют картину обучения поэта на двух старших курсах историко-филологического факультета, где происходила специализация по славяно-русскому отделению.

Блок закончил седьмой семестр в декабре 1904 года. Весной предстояли выпускные экзамены, обязательные для получения диплома. В программу испытаний входили все так называемые специальные предметы, изучавшиеся на двух старших курсах. Перспектива государственных экзаменов стимулировала систематические занятия Блока на третьем и четвертом курсах (о чем поэт неоднократно упоминает в письмах356) и добросовестную работу у всех профессоров славяно-русского отделения, согласно «Правилам о зачетах»357.

Напряженная аудиторная работа была прервана событиями 9 января и бурными студенческими манифестациями. 11 января по приказу ректора университета «запись на лекции в весеннее полугодие 1905 года» была отложена «впредь до объявления»358. С этого момента занятия в университете прекратились до осени 1906 года, когда начал действовать новый «предметный» устав и была восстановлена «нормальная академическая жизнь»359.

Еще в январе-феврале Блок продолжает целенаправленную подготовку к выпускным экзаменам и посещает лекции и практические занятия на квартирах некоторых профессоров360. Однако к марту испытательные комиссии были распущены до следующего учебного года и экзамены отложены на неопределенное время361.

Важную роль в прекращении занятий и отмене экзаменов сыграла официально разрешенная сходка, состоявшаяся 7 февраля 1905 года, на которой присутствовал Блок и «присоединился к решению большинства» (VIII, 121). Постановление сходки имеется в фонде Канцелярии попечителя Петербургского учебного округа. Оно содержит два пункта, относящихся к занятиям: 1) «принять круговую поруку и допустить занятия в сентябре, если будут освобождены товарищи», 2) «забастовка распространяется на экзамены»362.

Новую попытку сдать государственные экзамены Блок с небольшой группой выпускников предпринимает осенью этого же года. В письме к матери поэт рассказывает, как его однокурсники «отправились к попечителю и декану и вытребовали у них, чтобы экзамены начались 27 сент<ября>>, а кончились 31 октября». «31 авг<уста>), – пишет он далее, – мы соберемся в ун<иверсите>те (еще теперь закрытом) для обсуждения»363. Однако 31 августа университет для традиционного молебна не открылся, и начало занятий было вновь отложено364.

Несостоявшееся обсуждение порядка экзаменов побудило выпускников вступить в переписку с профессорами, членами испытательной комиссии. Одно из первых коллективных писем, сохранившихся в фонде И. А. Шляпкина, подписано студентом А. А. Громовым, но явно согласовано с другими сокурсниками. И. А. Шляпкин в это время еще не вернулся из‑за границы, поэтому письмо без обращения и адресуется его домашним:

1.IX.1905

Студенты IV к<урса>, слушатели И. А. Шляпкина, просят сообщить, когда ожидается приезд профессора; если профессор уже приехал, то где и когда он мог бы назначить студентам совещательный час.

Студент А. Громов365

Встреча со Шляпкиным произошла в первых числах сентября366; тогда же, вероятно, шли переговоры с остальными преподавателями. Судя по письмам к матери, Блок в первой половине сентября усиленно («целые дни») готовится к экзаменам. В письме от 12 сентября и в предыдущем он сообщает о визите к нему «вечером 11-ого – воскр<есенье>» «трех студентов (Громова, Колумбуса и Редько)» «для генерального совещания, кто чего не знает к экзамену»367. Этим же числом помечено следующее коллективное письмо к И. А. Шляпкину, написанное, по всей видимости, на квартире Блока:

11.IX.1905

Многоуважаемый Илья Александрович,

мы (Колумбус, Бандуров368, Блок, Редько и я) желали бы повидать Вас перед экзаменами: возникли некоторые сомнения относительно вновь составленной нами программы (государств<енных> экзам<енов)>).

Имеется еще несколько дел, о которых хотелось бы поговорить именно с Вами. Не будете ли Вы добры сообщить, когда Вас можно видеть в П<убличной> Б<иблиотеке>? Швейцар говорил, что Вы будете 15–16 с<его> м<есяца>.

Преданный Вам А. Громов369

Как видно из этого письма, студенты сами составляли экзаменационную программу, корректируя, исходя из объема прослушанных курсов, общую министерскую программу, утвержденную Советом факультета.

Между тем 9 сентября состоялось заседание Совета университета, постановившее оставить всех студентов на том же семестре и перенести экзамены на декабрь370. Блок и его сокурсники узнали об этом только 13 сентября371. Таким образом, вторая попытка сдать государственные экзамены не увенчалась успехом.

21 сентября университет открылся для занятий372. К этому времени относится последнее из сохранившихся коллективных писем выпускников к И. А. Шляпкину. Письмо это самое информативное: в нем указаны недослушанные лекционные курсы на VIII семестре, помогающие воссоздать картину на старшем курсе:

23.IX.1905

Могилевская, 17373

Многоуважаемый Илья Александрович,

большинство Ваших слушателей старшего курса предполагает в декабре с<его> г<ода> сдавать так наз<ываемые> «госуд<арственные> экз<амены>».

Потому, для экономии времени, мы распределили свои универс<итетские> занятия <следующим> образом:

Если для Вас, почему-либо, неудобно время от 10 до 12 по средам, то будьте любезны сообщить нам об этом с указанием, как Вы предполагаете распределить свои лекции со специалистами или хотя известить нас, когда Вы будете в ун<иверсите>те, чтобы мы имели возможность переговорить своевременно с Вами и между собой – и составить новое распределение.

Ваш слушатель А. Громов374

Однако занятия длились недолго: 16 октября, по распоряжению министра народного просвещения В. Г. Глазова, университет был окончательно закрыт375.

Для Блока и его однокурсников, как вспоминает А. А. Громов, началась «тревожная полоса»376. Судя по переписке поэта, его крайне беспокоило «положение между небом и землей»377, поскольку обсуждение вопроса об экзаменах и зачете VIII семестра затянулось более чем на месяц. С начала следующего учебного года намечалось введение нового устава и новых учебных программ, и многие студенты «просто махнули рукой на университет»378 и уехали в провинции, потеряв надежду получить диплом. Видимо, в какой-то момент и Блок разуверился в возможности держать испытания в комиссии, о чем свидетельствует сохранившееся в его деле прошение от 25 ноября о выдаче ему выпускного свидетельства, на котором имеется помета: «Прошу оставить это прошение без последствий»379.

Наконец, 16 ноября Совет университета «счел возможным студентам всех факультетов 8‑го семестра зачесть этот семестр и выдать выпускные свидетельства»380. А 3 декабря на заседании Совета было зачитано распоряжение министра народного просвещения, который на запрос ректора университета объявил свое согласие «на образование испытательных комиссий». Комиссии, назначенные 13 декабря, должны были действовать в течение всего весеннего полугодия «в виду <…> невозможности требовать <…> от студента достаточной подготовки к определенным заранее срокам экзаменов»381.

Таким образом, вместо весны 1905 года Блок сдает государственные экзамены в весеннее полугодие 1906 года – с 4 марта382 по 5 мая (VIII, 153, 154).

Самые интересные документы, обнаруженные в университетском фонде, – ведомости выпускных испытаний. Они сшиты в общей папке, озаглавленной «Протоколы заседания историко-филологической комиссии за 1901–1906 годы», и не датированы383, но содержат список тем письменных работ и вопросы, предложенные Блоку на устных экзаменах. Расшифровка

Ниже публикуются выписки из протоколов, относящихся к блоковским ответам на экзаменах.

Греческий язык

Первым среди ведомостей экзаменов 1906 года подшит «Протокол испытания из греческого языка», подписанный председателем комиссии, деканом Ф. А. Брауном и секретарем комиссии С. А. Жебелевым. Против фамилии Блока в графе вопросов значится: 1) «Soph. El. 680 сл.»; 2) «Катарсис у Аристотеля», а в графе отметок – «весьма удовлетворительно»385.

Краткая запись экзаменационных вопросов уточняет фразу из письма Блока к матери от 12 сентября 1905 года: «…занимаюсь сейчас Софоклом»386. Речь идет о чтении и разборе для экзамена трагедии «Электра»387. Кроме того, отмеченные в протоколе стихи (с 680 и следующие) позволяют идентифицировать материалы, сохранившиеся в папке со студенческими рефератами: словарик к «Электре», подстрочный перевод ее стихов – с 680 по 763 – и листок с изображением генеалогического древа Пелопидов388. Это не что иное, как конспект блоковского ответа на государственном экзамене.

Вопрос по Аристотелю дает основание полагать, что на старших курсах Блок слушал лекции по соответствующему предмету. Действительно, в «Обозрении преподавания наук в С.-Петербургском университете на 1903/1904 год» (СПб., 1903) славистам рекомендуется прослушать курс по древним авторам у приват-доцента Г. Ф. Церетели, который весной 1904 года разбирал «Поэтику» Аристотеля.

Латинский язык

Следом за экзаменационным листком по греческому идет протокол испытания «из латинского языка». На нем подпись секретаря факультета профессора-классика С. А. Жебелева. Против фамилии Блока в графе вопросов значится – «Ter. Ad. 787 сл.» и «Успехи творчества поэтического», а в графе отметок – «весьма удовлетворительно»389.

Разбор комедии Теренция «Братья» («Adelphoe») поэт выбирает в качестве экзаменационного текста, поскольку это была единственная римская драма, которую за все университетские годы разбирали слависты блоковского выпуска390. Не случайно в период подготовки к экзаменам они включили лекции по Теренцию в сентябрьское расписание (см. приведенное выше письмо к Шляпкину).

Судя по тому, что вторые вопросы у всех экзаменовавшихся были по тексту «Ars poetica» Горация, можно предположить, что при освещении вопроса об «успехах творчества поэтического» Блок должен был использовать «Послание к Писонам»391. Известно, что поэт слушал разбор этого произведения у Ф. Ф. Зелинского (осенний семестр третьего курса, то есть осенью 1905 года)392. К экзаменам он готовился по литографированным конспектам лекций профессора393. «Читал „Ars poetica“ – сообщает он А. А. Громову в письме от 13 сентября 1905 года, – удивительно интересно и стройно написано, как все у Зелинского»394. Осенью же 1905 года, под впечатлением от лекций Зелинского, Блок делает помету в записной книжке: «Лекции Ф. Ф. Зелинского.Q. Horatii Flaccide arte poeticaliber ad Pisones <…> То, что Зел<инский> называет „конкретным мышлением“ Горация, – мое»395. Думается, что фраза Блока содержит не только сопоставление типов мышления. Речь идет об отмеченных Зелинским стилистических особенностях дидактической поэмы Горация подменять «отвлеченные понятия конкретными символами» и «вместо абстрактного правила давать конкретный пример»396. Вероятно, помета Блока подразумевает и психологическое обоснование лирической образности собственной критической прозы, стилистические особенности которой складываются как раз к этому времени. Перед нами один из тех случаев, когда лекции и экзаменационные студии, включаясь в контекст духовных поисков поэта, стимулируют творческий процесс397.

Русский и церковнославянский языки

Записи двух последующих протоколов имеет смысл объединить. Оба экзамена сдавались в один день398. В первом из протоколов – по русскому языку – в графе вопросов значится: 1) «Отрывок из Поучен<ия> Моном<аха>» и 2) «Акающие говоры», а во втором: 1) «Отрывок из Савв<ина> Ев<ангелия>» и 2) «Произношение буквы S». В графе результатов в обоих листах стоит отметка «удовлетворительно». Протоколы подписаны Ф. А. Брауном, С. А. Жебелевым и профессором А. И. Соболевским399.

Перечисленные вопросы охватывают четыре дисциплины, лекции по которым А. И. Соболевский читал на старших курсах: по истории русского языка и русской диалектологии (в первом из названных протоколов) и по палеографии и фонетике старославянского языка (во втором). Историю русского языка и старославянский Блок слушал на третьем курсе400, а палеографию и диалектологию – на последнем401.

Текст «Поучения Владимира Мономаха», подготовленный Блоком к экзамену по русскому языку, разбирался на практических занятиях А. И. Соболевского (по «Нестеровой летописи в Лаврентьевском списке» – издание Археографической комиссии402), а «Саввину книгу»403 профессор анализировал на занятиях по палеографии. В течение двух старших курсов Блок регулярно посещал семинар А. И. Соболевского404 и, как следует из «Автобиографического очерка», представил ему (для зачета практических занятий) два реферата (VII, 431): на третьем курсе по языку в апокрифе «Смерть Авраама»405, а на четвертом – о «Хождении Иоанна Богослова» (VIII, 122)406. Судя по результатам экзаменов и высказываниям в письмах поэта, лингвистические занятия не вызывали у него ни малейшего энтузиазма на протяжении всего обучения в университете407.

Сравнительное языкознание

Результат испытания по сравнительному языкознанию, последней из лингвистических дисциплин, которую Блок сдавал на выпускных экзаменах, также был «удовлетворительным»408. Согласно экзаменационным требованиям в программу испытания было включено два предмета – санскрит и собственно сравнительное языкознание. Вопрос по санскриту предполагал выбор преподавателем отрывка из нетрудного и заранее подготовленного студентом текста, по которому экзаменатор задавал грамматические вопросы (таким же образом строился ответ на первые вопросы в перечисленных выше языковых «испытаниях»).

В «Протоколе», подписанном кроме председателя и секретаря комиссии профессором И. А. Бодуэном де Куртенэ409, против фамилии Блока записаны следующие вопросы: «1. Nalopākhyānam 1.8; 2. Классификация слав<янских> языков по разветвлениям групп -or-, -ol-, -er-, -el- и т. д.». В графе отметок поставлено «удовлетворительно», а перед отметкой в скобках: «NB? в<есьма> у<довлетворительно>», что указывает на колебание в оценке ответа410.

К экзамену по санскриту Блок подготовил эпизод из третьей книги Махабхараты – «Сказание о Нале», который был ему известен по знаменитому переводу Жуковского («Наль и Дамаянти»). Текст первой песни «Сказания» помещен в рекомендованном «Руководстве к изучению санскрита» В. Ф. Миллера и Ф. И. Кнауэра411. Вопросы по сравнительной грамматике поэт, по всей видимости, готовил по литографированным конспектам прослушанных лекций412.

К экзаменам по санскриту, древним и славянским языкам Блок готовился совместно с Громовым413. Вероятно, это и были те первые пять устных испытаний, о которых поэт упоминает в письме от 18 марта 1906 года: «Получил пять отметок (только две „весьма“)»414.

История западноевропейских литератур

К следующему экзамену Блок готовился совместно с Н. В. Недоброво415, что зафиксировано в дневнике Е. П. Иванова (запись от 21 марта416). Можно предположить, что это был экзамен по зарубежной литературе. В «Протоколе испытания» против фамилии Блока в качестве первого вопроса значится: «Французский средневековый эпос»417. Второй вопрос был о лирике трубадуров. Протокол подписан Ф. А. Брауном, читавшим на курсе Блока историю западноевропейских литератур, и С. А. Жебелевым. Результат испытания – «удовлетворительно»418.

К экзамену Блок собирался готовиться по лекциям профессора и по «Очеркам истории западноевропейской литературы» Н. И. Стороженко (М., 1903)419. По сути дела, это было первым обращением поэта к изучению средневековой французской литературы. Некоторые позднейшие факты биографии Блока не кажутся нам в этой связи случайными. Так, через год, переводя «Действо о Теофиле», он предлагает Брюсову подготовить в издательстве «Пантеон» отдельное издание лирики трубадуров420, а в 1912 году в связи с замыслом драмы «Роза и Крест» покупает среди прочей литературы второе издание «лекций» Стороженко421, по которым в свое время готовился к государственному экзамену.

История новой философии

Протокол испытания по этому предмету подшит в деле последним, что не соответствует реальной хронологии экзаменов. Известно, что последним Блок сдавал «легкий» экзамен по славяноведению, а перед ним

Таким образом, после зарубежной литературы Блок держит испытание «из истории новой философии». На нем студентам предлагался только один вопрос. Блок отвечал «Беркли» и получил наивысший балл. В протоколе стоят подписи Ф. А. Брауна и С. А. Жебелева423.

Особое увлечение историей философии, в частности лекциями А. И. Введенского по древней философии, Блок пережил на младших курсах. Из философов же нового времени, которых он изучал в университете, следует специально оговорить занятия Кантом, к изучению которого поэт приступил летом 1902 года (VIII, 33)424. Одним из импульсов к более пристальному знакомству с доктриной философа послужила неокантианская критика А. И. Введенским гносеологического аспекта философии Вл. Соловьева425. Полемическое восприятие логической основы гносеологии Канта, его рационализма, распространяющегося на личность и бытовое поведение философа (неприемлемые для Блока «здравый смысл» и пунктуальное следование системе426), нашло своеобразное преломление в творчестве и письмах Блока 1903–1905 годов. Теория познания кенигсбергского мыслителя, которую Блок в студенческих письмах называет «гнетущей» (VIII, 54), в дальнейшем окажется включенной в символику «страшного мира»: кантовский «предел познания» поэт в одной из своих последних программных статей назовет «провозвестником цивилизации» (VI, 101).

История русской литературы

По профилирующему предмету Блок сдавал два экзамена – письменный и устный. Текст письменной работы не сохранился, хотя она по правилам должна была остаться в студенческом деле. Однако известны темы, предложенные испытуемым:

Темы по истории русской словесности для письменных испытаний в историко-филологической комиссии 23–24 марта:

«Слово о полку Игореве» как памятник русской поэзии XII в<ека>

«Хождение игумена Даниила»

Русские сатирические журналы XVIII века

Комедии А. П. Сумарокова

Экзаменующиеся могут взять любую из предложенных тем

И. Шляпкин427

Итак, письменное испытание Блок держал в начале двадцатых чисел марта (23 или 24). Как можно заметить, темы Шляпкин несколько спроектировал на курсовые сочинения своих учеников428, и наверняка Блок выбрал третью тему, литература по которой была им основательно проработана к курсовому сочинению «Болотов и Новиков»429. По письменному испытанию в «истории русской словесности» поэт получил «весьма»430.

Устный экзамен прошел менее успешно. В письме к отцу от 25 апреля Блок рассказывает, как «профессор Шляпкин удивлялся, что <…> написав хорошее сочинение», его ученик так плохо отвечал на устном экзамене. Объясняя этот факт различными причинами, поэт в том числе указывает на большой объем курса «…в историко-литературных тысячах страниц запутался»431. Слова эти не были стилистическим украшением. Более тысячи машинописных страниц содержали конспекты шляпкинских лекций по истории допетровской литературы, которые Блок слушал на втором курсе. Они включают обширную историографию, с акцентом на научных методах, фольклор, с разделом «Верования славян», и древнистику, с кратким палеографическим описанием важнейших рукописей432. Поскольку изучение истории русской литературы особо значимо в перспективе дальнейших филологических работ Блока, остановимся на нем подробнее.

На третьем курсе Блок записался к И. А. Шляпкину на лекции по пушкинскому периоду русской литературы и одновременно на конкурирующий курс (по тому же периоду) к А. К. Бороздину. Судя по письмам, поэт отдает явное предпочтение лекциям первого433. Пушкинский курс, в отличие от «общего курса» допетровской литературы, Шляпкин читал редко, и конспекты лекций не литографировались, но некоторое представление о круге затронутых вопросов дает список тем для курсовых работ, предложенный в этом же году профессором семинаристам блоковского выпуска, где вопросы по пушкинскому окружению занимают большое место434. Курс был тесно связан с научными интересами Шляпкина: в этом году выходит его монография о Пушкине435, а в немецких архивах (во время заграничной командировки) он обнаружил корпус неизвестных писем позднего Жуковского436.

На следующий год у Шляпкина было объявлено два курса: «общий», уже прослушанный Блоком на младших курсах, и «Обозрение источников по истории русской литературы»437. Обращает на себя внимание дословное совпадение тем лекционного курса и двухгодичного источниковедческого семинара в печатном «Обозрении преподавания наук…». Вероятно, в нем допущена опечатка, на что указывает и коллективное письмо Шляпкину, где среди недослушанных курсов фигурирует «послепетровская литература» (см. выше), и сохранившаяся в фонде И. А. Шляпкина литографированная программа четвертого курса «по истории новой русской литературы»438.

Согласно принятой тогда периодизации, период новой русской литературы начинался со второй половины XVII века. Эта эпоха, как и XVIII век, повернута в программе (и, по-видимому, в лекциях профессора) в ракурсе истории образования в России. Акцент на дидактическом аспекте сделан в программе и при освещении творчества писателей первой половины XVIII столетия439. Другой круг вопросов касается истории драматургии и театра: творчество писателей второй половины XVIII века представлено исключительно анализом драматических произведений.

Кроме указанных лекционных курсов, Блок посещал у Шляпкина методологический семинар440 и в качестве зачета практических занятий должен был представить на третьем курсе реферат, а для зачета шести семестров (поскольку специализировался у того же Шляпкина) – написать курсовое сочинение.

После долгих колебаний в выборе темы441 Блок в конце февраля приступил к сбору материалов для сочинений о Болотове. Но еще осенью он ходил в Публичную библиотеку для сбора материалов по теме «Жуковский и романтизм»442. Смена темы повлекла за собой отсрочку сдачи сочинения и перенос его на VII семестр. В «Протоколе заседания Совета историко-филологического факультета от 22 мая 1904 года» имеется на этот счет специальное постановление: «Разрешить подачу зачетного сочинения в конце текущего года студентам VI семестра», и далее среди 28 однокурсников упомянут Блок443.

К концу шестого семестра поэт кончает ранний вариант первой главы и сдает его в виде реферата (VII, 431)444. Особое внимание, которое Блок в реферате и в тексте всего сочинения уделяет истории воспитания и книжного образования человека XVIII в., восходит отчасти к шляпкинской трактовке культурной доминанты эпохи. Безусловно, подобная трактовка могла лишь усугубить блоковское неприятие этого периода русской культуры.

Итак, все три прослушанных курса (по допетровскому, послепетровскому и пушкинскому периодам русской литературы) были включены в программу государственного экзамена. Шляпкин задавал экзаменующимся по четыре вопроса. У Блока они были следующими: 1) «Миф<ологическая> теория»; 2) «Жидовствующие (начальный период ереси)»); 3) «Масонство при Ек<атерине> II»; 4) «Жуковский (по Весел<овскому>») Ответ был оценен «удовлетворительно»445.

Обращают на себя внимание два последних вопроса. Очевидно, И. А. Шляпкин был знаком с блоковской рецензией на книгу А. Н. Веселовского о Жуковском; вопрос же о масонстве в екатерининскую эпоху поэт основательно изучил в связи с работой над курсовым сочинением446.

Первые два вопроса Шляпкин излагал на лекциях по допетровской литературе. К экзамену по «общему курсу», который Блок сдавал после IV семестра, поэт подготовился наспех и несерьезно447 и единственный на курсе (судя по экзаменационной ведомости) получил «три с минусом»448. Поэтому можно предположить, что наибольшие трудности у Блока вызвал вопрос по ереси жидовствующих. Первый же методологический вопрос довольно подробно разбирался в общем курсе Шляпкина и, по всей видимости, рассматривался на его источниковедческом семинарии449.

К испытаниям в комиссии по истории русской литературы Блок готовился по конспектам лекций Шляпкина450, поэтому, несмотря на результат экзамена, текст конспектов необходимо иметь в виду как один из возможных источников филологических работ Блока. В частности, особый интерес поэта

Славянская филология

Как уже упоминалось, последним, 5 мая 1906 года, Блок сдавал устный экзамен по славянской филологии. Письменное испытание по этому предмету452 он держал в двадцатых числах марта – 23 марта помечены объявленные темы:

1. Главные особенности сербского и польского вокализма сравнительно с церковно-славянским.

2. Склонение или спряжение сербское или польское сравнительно с церковно-славянским.

3. Мицкевич и Пушкин453.

4. Мицкевич как историк славянских литератур.

5. «Пан Тадеуш» Мицкевича.

6. Значение Вука Караджича в сербской литературе.

7. Досифей Обрадович и его литературная деятельность454.

Дословное совпадение шестой темы с названием сохранившегося в студенческом деле Блока сочинения455 и сам характер работы, написанной без ссылок и точных цитат, позволяют атрибутировать этот текст: перед нами письменный ответ Блока на экзаменационную тему. Сверху на первом листе сочинения помета: «Весьма удовл<етворительно>. П. Лавров»456.

Профессор П. А. Лавров на двух старших курсах вел у Блока занятия по славянским наречиям (сербскому и польскому) и читал лекции по истории соответствующих литератур457. Судя по воспоминаниям С. М. Городецкого, Блок регулярно посещал лекции и занятия Лаврова, но его конспекты пропали в архиве мемуариста458. В шестой записной книжке Блока имеется запись вводной лекции по польским наречиям с экскурсом в историю и географию страны459. Здесь же записаны рекомендованные профессором пособия и словари. Вероятно, к экзамену поэт готовился по учебникам Брандта и Флоринского460, а в качестве текста для разбора П. А. Лавров указал любое издание «Пана Тадеуша» Мицкевича.

Список учебников по сербскому языку уточняет другая запись в той же записной книжке: «Слав<янское> Благотв<орительное> общ<ество> Звенигор<одская> 24 – Сербские нар<одные> песни Караджича, Сербский словарь Мечатки, Кратк<ая> грамм<аттика> сербск<ого> яз<ыка> Лаврова461. По истории славянских литератур, кроме конспектов лекций, поэт мог также использовать рекомендованную Лавровым монографию А. Н. Пыпина и В. Д. Спасовича462.

На устном экзамене по славянской филологии, как и на письменном, Блок получил наивысший балл. Справедливости ради следует отметить, что «весьма» получило большинство экзаменующихся. Поэту достались следующие вопросы: 1) «Вук Караджич II т. 45 2–32»; 2) «Пан Тадеуш» I песня (начало)»; 3) «Кирилл и Мефодий»463. Первый вопрос расшифровывается как чтение, перевод и грамматический разбор 30 стихов из сербской народной песни «Цар Лазар и царица Милица (О бojy Косовском)»464. При подготовке последнего вопроса Блок мог, кроме конспектов лекций Лаврова, использовать рекомендованную профессором статью В. И. Ламанского465. Экзаменационные тексты разбирались на занятиях Лаврова.

Некоторые замечания

Новые документальные сведения о Блоке-студенте позволяют уточнить круг специальных предметов и лекционных курсов, прослушанных им на славяно-русском отделении.

Из 21 недельного часа на третьем курсе466 Блок слушал: 6 часов у А. И. Соболевского (2 – церковнославянский язык, 2 – русский исторический синтаксис, 2 – практические занятия по Лаврентьевской летописи), 4 часа у И. А. Шляпкина (2 – пушкинский период русской литературы, 2 – практические занятия), 2 часа у А. К. Бороздина («Литературное движение Александровской эпохи»), 4 часа у П. А. Лаврова (2 – по славянским наречиям, 2 – по истории польской и сербской литературы), 3 часа у И. А. Бодуэна де Куртенэ и С. К. Булича (санскрит и сравнительная грамматика славянских языков в связи с другими языками), 2 часа древних авторов: в осенний семестр у Ф. Ф. Зелинского (по «Ars poetica» Горация), а в весенний семестр у Г. Ф. Церетели (по «Поэтике» Аристотеля).

Из 24 обязательных недельных часов на последнем курсе467 Блок слушал: 6 часов у А. И. Соболевского (2 – диалектология, 2 – палеография, 2 – практические занятия по Лаврентьевской летописи), 4 часа у И. А. Шляпкина (2 – «послепетровская литература», 2 – практические занятия), 4 часа у П. А. Лаврова (2 – по славянским наречиям, 2 – по истории славянских литератур), 3 часа у А. И. Введенского (по истории новой философии), 3 часа у И. А. Бодуэна де Куртенэ (упражнения в сравнительной грамматике и санскрите), 2 часа у Ф. А. Брауна (история западноевропейской литературы, Средние века), 2 часа у И. И. Холодняка (разбор комедии Теренция «Братья»).

Таким образом, указанные В. Н. Княжниным курсы по древним авторам, которые, по мнению исследователя, Блок слушал на последнем курсе (у Ф. Ф. Зелинского – филологическую энциклопедию и разбор «Трахеянок» Софокла и у И. И. Холодняка – курс по истории римской литературы)468, оказываются явно избыточными. Судя по «Обозрению преподавания наук…», эти курсы предназначались для студентов-классиков469.

В университете (равно как и в гимназии) Блок не слушал курса «послегоголевского периода русской литературы». Поэтому критические статьи Белинского, Добролюбова и Ап. Григорьева, поэзия Полонского, Тютчева и Фета не ассоциировались в его сознании ни с гимназическими хрестоматиями, ни с академическими штудиями. Этот период литературы не был для него историей литературы, что в определенной мере объясняет современное, полемическое восприятие критики и оценку поэзии второй половины XIX века как преддверия «новой» литературы. Следует заметить, что тут Блок не был оригинален: то же относится и к особенности восприятия русской литературы второй половины XIX века в критике ведущих писателей Серебряного века.

Обращаясь на разных этапах своей жизни к историко-литературной, комментаторской и текстологической работе, Блок опирался на методологические и научные навыки, полученные им на историко-филологическом факультете.

С годами, – писал он в автобиографии, – я оцениваю все более то, что дал мне университет в лице моих уважаемых профессоров – А. И. Соболевского, И. А. Шляпкина, С. Ф. Платонова, А. И. Введенского и Ф. Ф. Зелинского. Если мне удастся собрать книгу моих работ и статей, которые разбросаны в немалом количестве по разным изданиям, долею научности, которая заключена в них, буду я обязан университету (VII, 15).

Строки эти написаны одновременно с работой над изданием Аполлона Григорьева, которое явилось своего рода итогом филологической деятельности Блока. Возможно, тогда поэт особенно остро ощутил полезность научных знаний, приобретенных им на семинариях Соболевского, Шляпкина и на лекциях своих знаменитых учителей.

Филологические работы занимают значительное место в прозаическом наследии Блока470, и тема «Блок-филолог» ждет своего исследователя. Первоочередная задача, встающая в этой связи, – описание источников филологических знаний, полученных Блоком в университете. Настоящее сообщение является начальным подступом к этой сложной и малоразработанной теме, которая, в свою очередь, включается в принципиально важную для культурологического осмысления эпохи проблему «Символизм и филологическая наука начала XX века».

Заметки Об источниках статьи А. А. Блока «Поэзия заговоров и заклинаний»471

0.0. Проблема, вынесенная в заглавие статьи, была затронута в обзорной работе Э. В. Померанцевой «Александр Блок и фольклор». Отмечая в общем виде влияние на «научную концепцию Блока» работ А. Н. Веселовского, А. А. Потебни и Е. В. Аничкова, фольклористка наиболее существенными для статьи о заговорах считает исследования, не упомянутые ни в сносках, ни в списке литературы, приложенном к наборной рукописи, а именно: «Поэтические воззрения славян на природу» А. Н. Афанасьева (т. I–III, М., 1865–1869) и «Нечистая, неведомая и крестная сила» С. В. Максимова (СПб., 1903). По мнению исследовательницы, статья Блока сближается с ними «по своему характеру, пафосу патетической сущности»472.

0.1. В плане дальнейшей разработки вопроса имеет смысл детальней остановиться на источниках, цитаты и реминисценции из которых составляют словесную ткань «Поэзии заговоров и заклинаний». Анализ цитатного фона, подтверждая общее соображение Э. В. Померанцевой, уточняет частности. Так, например, нет достаточных оснований рассматривать обе названные монографии в качестве «ближайших» источников текста473, хотя блоковское знакомство с ними в более ранние годы вполне вероятно474. Полагаем, что сам характер использования источников укажет степень их значимости для фольклористических установок Блока.

1.0. Два языковых пласта организуют текст блоковской статьи: дискурсивно-логический и образно-лирический475. Их стилистическими полюсами служат цитаты из научных академических трудов и фольклорные тексты. Авторская речь тяготеет то к одному, то к другому полюсу, свободно перемещаясь с позиции носителя поэтического сознания на позицию отстраненного исследователя. При этом переход к нейтральному научному стилю более маркирован, чем переход

1.1. Так обстоит дело и с вопросом о происхождении заговоров. Для логики блоковской статьи локус их происхождения не существенен. Ставя перед собой задачу «постижения древней души» (V, 37) и опираясь на романтическое представление об адекватном отражении психологии народа в его поэзии, Блок исходит из презумпции специфической апперцепции первобытного сознания, в частности особого поэтического восприятия слова (ср. «языковые» концепции мифологов)476; поэтическое в данном случае синонимично магическому. Именно восприятие первобытным человеком слова как орудия магического действа, с точки зрения поэта, является необходимым условием возникновения заговора. «Поразительное сходство заклинаний» объясняется в статье тождеством «психологии магов у всех народов» (V, 63). К этим «мифологическим» построениям Блок считает необходимым подключить рассуждения и факты из компаративистских исследований. Вводя цитаты из «Разысканий в области русского духовного стиха» А. Н. Веселовского (в качестве «примера длинного путешествия» заговоров-заклинаний от лихорадки – V, 64)477, он повторяет в духе «восточной» теории (не без влияния статьи Вс. Миллера478), что «многие наши заговоры не национального происхождения <…> родина их – Вавилон и Ассирия» (V, 63–64). В другом же месте статьи поэт отмечает «чисто-русское» и западноевропейское происхождение лечебников и травников, содержащих «самое богатое собрание примет, оберегов, причитаний, заговоров и отреченных молитв» (V, 41). В последнем случае Блок перефразирует мысль Ф. Буслаева из статьи «О народной поэзии в древнерусской литературе» (без отсылки; о наличии реминисценции свидетельствует появление нейтрального «научного» стиля):

…самое богатое собрание всевозможных суеверий <…> оберегов, причитаний или заговоров и отреченных молитв вы встретите <…> в Лечебниках и Травниках <…> Первоначальное <их> происхождение <…> с Запада или же на своей собственной древнерусской почве479.

1.2. Не считаясь с внутренней логикой собственного изложения, Блок вводит в статью пространное и насквозь цитатное рассуждение о соотношении заговора и молитвы – вопрос, широко обсуждавшийся в фольклористике того времени. Поэт начинает статью с проблемы первобытного анимизма и взаимоотношений человека и природы. Это – традиционная экспозиция мифологических исследований: так начинали свои работы Афанасьев (проблеме анимизма посвящен первый том «Поэтических воззрений») и его предшественники и последователи. Блок мог воспользоваться логикой изложения в статье «Заговоры» П. О. Морозова480, который начинает главу с проблемы обожествления первобытным человеком природы для того, чтобы перейти к объяснению функционального назначения заговора как молитвы, обращенной к стихийным божествам. Подобный ход изложения подсказывает Блоку вывод в русле мифологического объяснения заговора. Обращение «профессионального заклинателя» к природе, пишет он, «напоминает молитву» (V, 45). Однако далее происходит отмеченная нами смена стилей. Лирический строй авторской речи обрывается парафразой из диссертации Е. В. Аничкова и цитатами из работ других исследователей, в которых заговор и молитва противопоставляются по признаку заключенного в них пожелания/обращения и в диахроническом аспекте. Блок отсылает к мысли из той же работы Аничкова об отсутствии религиозного (в современном понимании слова) сознания в «смутном древнем мировоззрении»481 и цитирует Потебню («В заговорах может вовсе не заключаться представление о божестве…» и далее – V, 45–46)482. Иными словами, следуя за мыслями современных исследователей, поэт включает в статью критику «мифологического» отождествления заговора с «выветрившейся языческой молитвой» (V, 45)483.

Все это цитатное противопоставление заговора и молитвы завершается в статье неожиданным выводом: «Психология народных обрядов коренится в религиозном миросозерцании. <Далее идет отсылка к приведенной цитате из Аничкова. –К. К.>Заклинание – это древнейшая форма религиозного сознания» (V, 47). По всей вероятности, аничковская цитата сконтаминировалась здесь со стилистически близкой, но противоположной по смыслу фразой из упомянутой статьи Морозова, который, как мы уже отмечали, считал«остатки весьма древнего миросозерцания»в заговоре рудиментами языческой веры. (Фрагмент цитаты подчеркнут Блоком в его экземпляре учебника484.) Любопытно, что позже Аничков, редактируя статью для «Истории русской литературы», изъял приведенную Блоком выше цитату (из Фрэзера, затемняющую его мысль) из своей диссертации485.

2.0. Принципиально иначе Блок использует фольклорный материал. Фольклорная цитата, составляющая вместе с авторским словом образно-лирический языковой пласт, не приводит к диалогической ситуации486 между авторским и «чужим» словом, а, наоборот, наблюдается тенденция к их слиянию.

Наиболее наглядно этот механизм проявляется в тех случаях, когда поэтическая цитата взята из исследовательской работы (таких случаев довольно много), что дает возможность сравнить «научное» и блоковское использование материала.

2.1. Из работы А. Потебни Блок выписывает заговорный зачин: «Оболокусь я оболоком, обтычусь частыми звездами» (V, 48)487. Исследователь противопоставляет его зачинам типа «встану я» и т. п., которые он считает словесным воспроизведением обряда. Зачин же, процитированный Блоком, Потебня относит к «позднейшим наслоениям»488, снимая тем самым возможность его мистического толкования. Блок игнорирует исследовательскую трактовку цитаты и именно в формуле «оболокусь я оболоком» усматривает высшее проявление нерасчлененности в древнем сознании слова и действия, магического восприятия слова489, реализацию представления о закрепленной за словом «стихии темной воли». В качестве комментария поэт приводит автореминисценцию из стихотворения «Ночь»: «…и вот он <заклинатель. —К. К.> —уже маг, плывущий в облаке, опоясанный Млечным Путем, наводящий чары и насылающий страхи» (V, 48). Ср.: «Маг, простерт над миром брений, / В млечной ленте – голова»490. Здесь мы сталкиваемся с отмеченным для поэзии Блока отношением к источнику реминисценций – «узнаванием своего в чужом»491, в данном случае – в фольклорном, материале: происходит отождествление позиции автора (и поэта-символиста вообще)492 с позицией заклинателя, носителя народного древнего сознания.

2.2. Другой способ уподобления авторской и народной точек зрения – переход автора на позицию носителя народного сознания493. Он совершается с помощью стилистического приема сказа. Чаще всего изложение поверий Блок дает без пояснительных слов, отделяющих народного сказителя от автора. Вот один из примеров такого препарирования цитаты:

У галицких русинов рассказывают, что знахарь, желающий сделать кому-нибудь зло, произнося заговор, втыкает нож по рукоятку в порог первых дверей хаты <…> или под порог этих дверей, и зачарованное лицо, схваченное вихрем, до тех пор носится по воздуху, пока заклинатель вздумает медленно вытянуть воткнутый им нож (Потебня)494.

Блок снимает слово «рассказывают» и кавычки, и поверье принимает реальный, невымышленный характер:

…у галицких русинов знахарь втыкает нож по рукоятку под порог первых дверей хаты; тогда зачарованный, схваченный вихрем, носится по воздуху до тех пор, пока заклинатель не вытянет потихоньку из-под порога воткнутый нож (V, 44).

Точно такой же переработке в статье о заговорах подвергаются текст П. П. Чубинского (о «чарах на безголовье врага»), рассказ Е. Р. Романова (о белорусских знахарях) и т. д.495, что дает основание считать изъятие Блоком авторских пояснений и кавычек конструктивно значимым496.

2.2.1. Встречаются случаи более сложной, двойной перекодировки текста источника. Мы имеем в виду незакавыченную цитату из исследования М. Запольского «Чародейство в северо-западном крае XVII–XVIII в.», в котором приводятся выдержки из протоколов знаменитых процессов над ведьмами – показания свидетелей и постановления суда, приписывающие обвиняемым сверхъестественные свойства. По словам многих свидетелей, отмечает автор статьи, «ведьмы отличались свойством летать», им «сами же подсудимые приписывали необыкновенную физическую силу». Далее исследователь останавливается на народном «убеждении, что у некоторых

…неопровержимое доказательство виновности одной подсудимой, Люции Войцюлихи, суд усмотрел в том, что на теле ее оказались «дьявольские пятна, руки от плеч и ноги от колен были синие, налитые кровью, измученные». Она признана была несомненной ведьмой <…> между тем, как на самом деле эти пятна остались на ней после пытки497.

Блок снимает двойные кавычки, не ссылаясь ни на протокольный, ни на исследовательский текст:

Свойства ведьм еще страшнее. Они умеют летать и обладают чрезвычайной физической силой; на теле у них дьявольские пятна, руки от плеч и ноги от колен – синие, налитые кровью, измученные (V, 41).

Суеверия, приведенные в статье Запольского, не могли не ассоциироваться в сознании Блока с воспроизведением схожих поверий в миргородских повестях Гоголя498. Полигенетичность цитаты (вероятно, неосознанная) реализует на уровне поэтики принцип изоморфизма фольклорных и литературных источников, хотя на уровне «идей» поэт устанавливает в статье о заговорах иерархию между магией, «где блещет золото неподдельной поэзии» (V, 37), и «книжной», «бумажной» литературой.

2.2.2. С иным знаком сопоставляются литературные и фольклорные цитаты в маргиналиях Блока на учебнике Галахова. К пересказу О. Миллером эпизода из былины об Илье Муромце («отложил Илья книгу евангельскую» и, запросив у князя Владимира коня, отправился «прямо выручать Киев») Блок делает помету: «Крест и меч – одно» (цитата из «Дракона» Вл. Соловьева). Аналогичную приписку он делает к цитате из народной песни о гибели воина: «Мать плачет – как река льется <…>Молода жена плачет – как роса падет: красно солнце взойдет – росу высушит» (подчеркнуто Блоком). На полях книги поэт отмечает: «Увы – утешится жена» – стих Некрасова («Внимая ужасам войны…»)499. Это указание на фольклорные источники стихотворений осложнено функциональным использованием литературных цитат: они приведены в качестве комментария (метаязыка) и выступают как первичные по отношению к фольклорным текстам, более адекватно выражающие «миф о мире».

2.2.3. В группу образов, изоморфных русским фольклорным, Блок включает и античные мифы. К фразе в том же учебнике Галахова о русских сказках: «Царь загадывает загадки», – он делает приписку: «Эдип»500. Подобная архетипизация античных образов встречается в статье о заговорах, где русский знахарь возводится к «умершему богу Пану» (V, 43), а «час заклятия» уподобляется дионисийским оргиям (V, 47).

3.0. До сих пор были рассмотрены случаи «переработки» цитат, взятых из определенного и одного источника. Однако в текст «Поэзии заговоров и заклинаний» введены факты и образы, восходящие сразу к нескольким записям, например поверье о русалке501, рассказ о чаровании злаков, о значении узлов в заговорах и т. д. Часто эти образы представляют собой «монтаж» из реминисценций502. «Чаровать можно чем угодно, – пишет Блок, – взглядом, шепотом, зельями, подвесками, талисманами, амулетами, ладанками и просто заговором…» (V, 48). За основу он взял стилистическую формулу Запольского: «Чаровать можнобыло посредством:заговора, взгляда,каких-то особых таинственных действий, предметов, напитков и, наконец, „зелья“»503. Фраза дополняется «колдовскими приемами» из других работ, в частности из Даля, который приводит следующий перечень «симптоматических средств»: «Сюда же принадлежатподвески, привески, подвязки,талисманы, амулеты, ладанкии проч.»504.

3.1. Полигенетический фольклорный образ в статье тождествен поэтической реминисценции, о чем свидетельствует его особая индивидуальная трансформация. Рассмотрим это на примере изложения Блоком поверья, связанного с так называемымичарами на след.

Оно приводится уже в начале статьи:

В этом вихре, который крутится на дорогах, завивая снежные столбы, водится нечистая сила. Человек, застигнутый вихрем в дороге, садится, крестясь, на землю. В вихревых столбах ведьмы и черти устраивают поганые пляски и свадьбы: их можно разогнать, если бросить нож в середину вихря: он втыкается в землю, и поднявший его увидит, что нож окровавлен. Такой нож, «окровавленный вихрем», необходим для чар и заклятий любви, его широким лезвием осторожно вырезают следы, оставленные молодицей на снегу (V, 38).

Можно было бы показать, как при изложении этого поверья, распространенного во многих уездах, Блок соединяет, «монтирует» детали из записей Даля505, Забылина506 (который, в свою очередь, пересказывает Сахарова507 и др.), Чубинского508 и Ефименко509, но более любопытно отметить характер их искажения. Во всех вариантах поверья говорится о столбах пыли на дорогах и просеках и о вырезании следа, оставленного на влажном песке, на земле, на утренней росе и в том числе на снегу. Блок под воздействием индивидуально-поэтических ассоциаций придает чарованию исключительно «зимний колорит»: на дорогах завиваются «снежные столбы» и колдовство совершается над следом, оставленном «на снегу» (ср. параллельно создававшийся цикл «Снежные маски»)510.

Примечательно, что процитированное поверье встречается в статье в том же блоковском преломлении еще раз, но уже в свернутом виде: «…стерегут недруга, – пишет поэт, перечисляя черты повседневного, проникнутого поэзией быта русского народа, – точат широкий нож в снежной пыли» (V, 56). Почти дословно оно переходит из статьи в стихотворение «Русь»: «И девушка на злого друга / Под снегом точит лезвие»511. В качестве постскриптума интересно отметить последовательную подмену в колдовстве активного мужского/женского начала. В первой из приведенных цитат вырезается снежный след, оставленный «молодицей», в следующей из процитированных записей введен неопределенно-личный оборот; в стихотворении – колдовство совершает девушка, что соответствует динамическому женскому началу в лирике и драматургии Блока этого периода (образ «Снежной маски», Фаины).

4.0. Итак, мы рассмотрели два полярных способа обращения Блока к источникам статьи. С одной стороны – это реминисценции и цитаты из научных текстов, где сказывается инерция студенческих компиляций. С другой – поэтическая переплавка фольклорных образов, оказавших влияние на образ родины «второго тома» лирики512.

Анализ цитатного фона позволил также выявить корпус текстов (не отмеченных на метауровне), которые, являясь «ближайшими» источниками, занимают особое положение среди научных и фольклорных источников. Это прежде всего упомянутые работы Даля, Щапова513 и Буслаева, значение которых не исчерпывается набором заимствованных фактологических сведений.

4.1. Свидетельством глубинного усвоения этих текстов может служить случай их использования, аналогичный обращению к фольклорным источникам.

Всего больше кудеснических поверий сохранилось на севере, среди лютой и недоступной природы, – пишет Блок. – Много преданий перешло от чудских племен, – они были известны своими волшебными познаниями (V, 41).

Процитированный отрывок – уже отмеченный выше «монтаж» реминисценций. Начало и конец его восходят к следующему месту из книги Даля:

Север наш искони славится преимущественно большим числом и разнообразием поверий и суеверий о кудесничестве разного рода. Едва ли большая часть этого не перешла к нам от чудских племен514.

Однако пейзажная зарисовка отсылает еще к одному источнику. Приведенный фрагмент – рецепция из «Исторических очерков» А. П. Щапова, многие страницы которых посвящены поэтическому описанию величественной и суровой северной природы. Повествуя о том, как «проторялись» вслед за «отшельниками-чудотворцами» русские переселенцы на север, сквозь «леса дремучаи», вдоль «широких рек и топучих болот», исследователь русского раскола касается вопроса о взаимоотношениях христиан с «белоглазой чудью» и другими языческими народами, славящимися своими волхвами. «В этой-толесной и воднойстране, – пишет он, – рассказывались в Древней Руси любопытные легенды»515.

Поэтическим аналогом к фрагменту из блоковской статьи служит пейзаж в стихотворении «Русь», образы которого, по свидетельству самого Блока, восходят к тексту «Поэзии заговоров и заклинаний»516:

Русь, опоясана реками

И дебрями окружена,

С болотами и журавлями…

…Где разноликие народы…517

В дальнейшем, в лирике «третьего тома», «лесная и водная»

4.2. В блоковской статье находит отражение полемический пафос, присущий ранним исследователям народного творчества, – например, резкое выступление поэта против сквозившего в науке отношения к заговорам как к суеверью520 («…забывать и изгонять народную обрядность – значит навсегда отказаться понять и узнать народ» – V, 45). Эти мысли, звучащие анахронизмом в фольклористике XX века, вводят в статью публицистический круг проблем, связанных с вопросом «народ и интеллигенция». Вместе с тем они явно соотносятся с полемикой середины предыдущего века между исследователями – собирателями народного творчества славянофильской ориентации и представителями позитивистской и либеральной критики, расценивающими заговоры как свидетельство темноты и невежества русского народа521. К ранней романтической традиции в фольклористике восходит и представление о народе как о некоем абсолютном и неподвижном начале, отразившееся в тексте блоковской статьи522, и само восприятие народного творчества только в его архаическом пласте магически-обрядовых действий (о чем свидетельствует выбор темы)523.

4.3. Общеромантическая трактовка проблемы народности включала в том или ином виде модификацию руссоистской антитезы «человек природы» / человек современного сознания. В этих-то категориях и ставится в статье о заговорах проблема «народ и интеллигенция», полемически заостренная против символистского отъединения искусства и жизни (антитеза, восходящая, в свою очередь, к романтической традиции). Одним из частных аспектов поставленной в статье проблемы является вопрос о единстве древнего сознания и природы, решение которого близко к соответствующим рассуждениям А. П. Щапова.

Природа, – пишет исследователь, – явилась человеку могучею силою, требующею полного и безотчетного подчинения, и матерью, которая вскормила его собственной грудью. Он признавал ее за нечто высочайшее и повергся перед нею с смиренным чувством младенческого благоговения. Человек был еще дитя <…> для него не существовал анализ. Вся природа представлялась ему цельною <…> он любил природу с детским простодушием и с напряженным вниманием следил за ее явлениями <…> В ней находил он живое существо, сочувствующее человеку, в ней видел он родное524.

Ср. у Блока:

Человек ощущал природу так, как теперь он ощущает лишь равных себе <…> пел, молился и говорил с нею <…> Она, так же как он, двигалась и жила, кормила его как мать-нянька <…> Он подчинялся ей, когда чувствовал свою слабость; она подчиняла его себе, когда чувствовала свою силу <…> он жил с нею в тесном союзе, чувствуя душу этого близкого ему существа… (V, 36–37).

Таким образом, анализ цитатного фона статьи о заговорах дает прямые указания не только на источники блоковских стилистических решений (в задачу первых исследователей, как и в задачу поэта, входило эстетическое сопереживание текстов; с помощью эмоционального, образного языка они стремились передать художественный и этический смысл народного творчества525), но и истоки «фольклористической концепции» поэта.

5.0. В задачу настоящей работы не входили ни реконструкция во всех деталях блоковского решения проблемы народности, ни анализ ее эволюции, ни выявление дальнейших творческих импульсов, идущих от этих фольклорных занятий. В качестве итога хотелось бы лишь еще раз обратить внимание на специфику использования реминисценций из научных трудов в «филологических» работах поэта. Начиная с этой статьи, функция цитат не исчерпывается традиционным научным применением их в качестве «правдивого» (подтверждающего авторскую мысль) или «лживого» (требующего опровержения) слова526, а совпадает с функцией поэтической реминисценции, одновременно провоцирующей актуализацию публицистической направленности статьи. Этот способ обращения к научным источникам сказывается в следующей филологической работе Блока – в статье и комментарии к сборнику «Стихотворений» Ап. Григорьева, где, кстати сказать, получает развитие намеченное в статье о заговорах противопоставление фольклора и литературы (также идущее от романтической фольклористики). Правда, в понятие народного искусства в работе 1915 года включен уже «некнижный» пласт современного народно-индивидуального творчества: городской романс, цыганские песни Григорьева, исполняемые на подмостках площадного театра527.

Блок – участник венгеровского издания Пушкина528

Блоковский комментарий к лицейским стихотворениям Пушкина неоднократно привлекал внимание исследователей529. Наиболее интересный и обстоятельный разбор его содержится в четвертой главе обширной статьи (по существу, монографии) З. Г. Минц «Блок и Пушкин»530. На основе детального анализа критико-публицистических высказываний поэта и его полемики с академической пушкинистикой исследователь выявляет ряд принципиальных установок Блока-литературоведа.

Между тем во всех перечисленных работах детальная характеристиканаучныхкачеств комментария отсутствует. До сих пор не сделан анализ цитатного пласта комментария, что позволило бы установить полный список источников, не проведено других предварительных разысканий, без которых в равной мере голословно звучат как утверждение А. Л. Дымшица (повторенное в работах последних лет531) «о серьезности пушкинских штудий поэта»532, так и резко негативная оценка работы Блока – «в высшей степени поверхностная» и непрофессиональная, – прозвучавшая в пушкинистике двадцатых годов533.

Для корректировки вопроса о научной компетенции Блока-пушкиниста следует в первую очередь реконструировать основные принципы издания, которым поэт обязан был следовать, комментируя раннюю лирику Пушкина.

***

Издание шеститомного собрания сочинений Пушкина в серии «Библиотека великих писателей» было первым пушкинским начинанием С. А. Венгерова, известного библиографа, публициста и редактора. Репутация «крупнейшего пушкиниста» утвердилась за ним лишь несколько лет спустя, благодаря успеху этого издания и деятельности Венгерова по организации знаменитых пушкинских семинариев.

Когда задуманное собрание сочинений «приняло реальные очертания»534, редактор обратился за помощью к авторитетным пушкинистам. Наиболее деятельными его сотрудниками с первых же дней стали Н. О. Лернер, В. Я. Брюсов и П. О. Морозов.

Приступая к изданию, Венгеров мало беспокоился о вопросах текстологии и комментирования первого тома. Обширная переписка его с пушкинистами за апрель-декабрь 1906 года, сохранившаяся в архиве (ИРЛИ. Ф. 377), почти не содержит размышлений по этому поводу (исключение составляют письма к Брюсову – о чем ниже). В ней обговариваются темы статей биографического и историко-литературного плана, ведется отбор иллюстративного материала, как будто речь идет не о собрании сочинений поэта, а о «роскошном» сборнике исследований о Пушкине. Это дает основание предположить, что Венгеров вначале собирался, вслед за П. О. Морозовым и П. А. Ефремовым, воспользоваться для первого тома своего популярного издания текстами и комментарием академического собрания сочинений Пушкина.

Текстологический авторитет академического издания был, однако, поставлен под сомнение В. Я. Брюсовым535. Свою позицию он изложил в известных письмах Венгерову536. Напомним ее вкратце.

Наиболее дискуссионным с точки зрения науки того времени был поставленный поэтом-пушкинистом вопрос об основном тексте лицейских стихотворений. Возражая против интерполяции в ранние редакции стихотворений Пушкина поздней правки из автографов, практиковавшейся в академическом и последующих изданиях (Морозова и Ефремова), Брюсов настаивает на том, что «текстом лицейских стихотворений должен быть признан тот, который дал поэт-лицеист, а не автор „Бориса Годунова“»537.

Исключительное поэтическое чутье помогло Брюсову, при отсутствии в науке того времени самого понятия «авторская воля», сформулировать принцип публикации ранней лирики поэта, который вполне соответствует современной научной методологии. В письмах к Венгерову он предлагает тексты, не опубликованные при жизни поэта, печатать «в последней лицейской обработке» (среди лицейских стихотворений их большинство); напечатанные же при жизни Пушкина и с его ведома – по последней публикации в собраниях сочинений 1826 и 1829 годов, а не вошедшие в собрания – «по журнальному тексту, из которого удалены: а) чужие поправки, б) явные ошибки, опечатки и т. под.»538.

Как же отнесся к текстологическим предложениям Брюсова Венгеров? Под влиянием первого письма поэта, где бегло отмечалась неисправность текстов академического собрания сочинений Пушкина

Здесь же Венгеров предлагает разделить примечания на две части: историко-литературные и реальные примечания помещать сразу после текста соответствующего стихотворения, а сводку «других редакций и вариантов», требующую проверки по черновикам и автографам, перенести в конец тома в специальный раздел «История текста», и, «буде какая-нибудь ошибка и будет уловлена, ее можно будет оговорить»542 там. При этом редактор наивно полагает, что текстологическая работа по первому тому сводится лишь к переводу напечатанных в академическом издании текстов на «пушкинское правописание», к расшифровке непрочитанных и уточнению не точно прочитанных слов. Симптоматично полное совпадение этой текстологической программы с замечаниями Н. О. Лернера в рецензии на якушкинский второй том академического издания, писавшейся как раз в это время: рецензент отмечает неточность передачи орфографии Пушкина и выражает сомнения по поводу расшифровки некоторых черновиков543. Вообще же смысл работы с автографами редактор видит не столько в проверке «в высшей степени добросовестной» работы Майкова и Якушкина, сколько в получении «общего оптического впечатления от интенсивности отметок текста»544.

В ответ на письмо Брюсова545, содержащее резкое несогласие с «повторением текста Академического издания» и четкую формулировку изложенных выше текстологических принципов, Венгеров высказывает свой критерий выбора текста:

Эстетическое впечатление от моего будущего издания все-таки должно перевешивать соображения историко-литературные. Решил я поэтому печатать все стихотворения в том виде, как он <Пушкин. –К. К.> сам их пускал в печать, и только в примечаниях давать их первоначальную редакцию546.

«Историко-литературные соображения» в такой формулировке явно противоречат «эстетическим»: как уже отмечалось, зрелый Пушкин «пускал в печать» лицейские стихотворения избирательно, поэтому ранние редакции должны были составить большую часть основного текста, а не «даваться» в примечаниях.

Это противоречие отмечает в ответном письме Брюсов и, присоединяясь к решению корреспондента «печатать стихи Пушкина в том виде, как он их пускал в печать», еще раз предостерегает редактора от введения в текст комбинированных редакций: «Решительно же должно восстать против внесения в текст тех поправок 1826 г., которым сам Пушкин не дал места в печати»547. И на этот раз Венгеров уклоняется от четкого ответа:

Позвольте пока ничего не отвечать по вопросу о тексте, – пишет он Брюсову в ответном письме от 15 июня. – Когда я получу тот текст, который Вы считаете нужным поместить, я сообщу Вам свое отношение к этому. Так как мы в общем столковались с Вами о принципах печатанья текста, то не думаю, чтобы вышло между нами какое-либо разногласие548.

Но разногласия уже наметились. Руководствуясь эстетическими соображениями, Венгеров предпочитает в конце концов печатать лицейские стихотворения «не в первоначальном виде, а исправленном»549, т. е. в большинстве случаев возвращается к текстам академического издания. Не случайно Брюсов, вынужденный изменить текст выбранных им стихотворений, пишет редактору 23 ноября: «Вам придется набрать „мои“ стихи по тексту Акад. изд. и прислать мне корректуру»550. Только относительно трех стихотворений поэт продолжал настаивать на ранних редакциях, но и в этом случае Венгеров принимает компромиссное решение551.

Итак, к декабрю 1906 года, то есть к моменту привлечения к комментированию Блока, сомнения Венгерова разрешились в пользу традиционной подачи текста лицейских стихотворений, с максимальным учетом поздней правки, о чем он (правда, довольно обтекаемо) сообщает в преамбуле к первому тому552. «Установление» основного текста делает сам редактор. «Самая важная заслуга, принадлежащая, нужно заметить, исключительно редактору, – это усердная забота о выявлении настоящего пушкинского текста»553, – сообщал со знанием дела Н. О. Лернер в рецензии на первый выпуск издания. Для этой цели Венгеров в середине декабря (после выхода первого выпуска) предпринимает поездку в Москву, где «спешно и интенсивно» работает в Румянцевском музее554, вероятно, над текстами стихотворений Пушкина для второго и третьего выпусков. О том, что основной текст готовил Венгеров, свидетельствует и сохранившаяся в его фонде расклейка текстов академического издания (в составе наборной рукописи первого тома) с правкой текста исключительно рукою редактора.

Сводку вариантов для последнего раздела тома (по фотокопиям, спискам и подлинным рукописям) Венгерову в июне 1907 года помогал делать П. О. Морозов555. Тогда же закончил составление «критических примечаний» к «своим» тринадцати стихотворениям первого тома и Брюсов556. Вероятно, определенные надежды на помощь в работе над этим разделом редактор возлагал на Лернера. Но сводка вариантов по всему тому проделана не была, и в конце концов глава «История текста», переносившаяся из тома в том, так и не появилась в печати557.

Остальные комментаторы первого тома к текстологической работе не привлекались. Поскольку «текста никакого предварительно установлено не было»558 (основной текст готовился Венгеровым параллельно с работой над примечаниями, а иногда и позже) и поскольку в большинстве случаев он существенно не отличался от академического собрания, авторы первого тома комментировали стихотворения в редакции Л. Н. Майкова.

Для характеристики текстологической мысли того времени существенно отметить, что брюсовская попытка продемонстрировать иные принципы выбора основного текста не имела успеха. Мы имеем в виду книгу «Лицейские стихи Пушкина» (СПб., 1907), явившуюся результатом проделанной им, для того же венгеровского издания, сверки рукописей Пушкина из Румянцевского музея с «академическими» текстами. Симптоматично и то, что в качестве оппонентов Брюсова выступали ведущие сотрудники Венгерова – П. О. Морозов559 и Н. О. Лернер560. Текстология же первого тома венгеровского Пушкина получила всеобщее одобрение. Критики отмечали «полноту и точность текстов»561, «научность и объективность приемов»562, присоединяясь к высказыванию редактора563 (полемически направленному против текстологических новаций Брюсова) об «излишнем педантизме руководствоваться одним каким-нибудь общим принципом» при выборе текста и о необходимости совмещать «исторический метод» с «эстетическими соображениями»564.

Отношение к текстам венгеровского издания меняется лишь в начале двадцатых годов, когда пристальное изучение пушкинских рукописей приводит к выработке четкой научной методологии «критики текста». Именно тогда прозвучала наиболее резкая оценка блоковского комментария.

Рукописей Пушкина Блок не видел не только подлинных, но очевидно не счел нужным ознакомиться с ними по спискам, которые были у С. А. Венгерова, – заявил на заседании Общества любителей российской словесности, состоявшемся 6 мая 1923 года, Н. Н. Фатов, – иначе Блок не допустил бы целого ряда грубейших ошибок, показывающих, что он просто слепо переписывал примечания академического издания, в то же время самоуверенно говоря о рукописях <…> остается удивляться, почему С. А. Венгеров счел возможным поручить ему такую ответственную работу…565

Как мы видели, «грубейшие ошибки» следует отнести на счет редактора, а не комментатора. Исполненные полемического пафоса обвинения пушкинистов начала двадцатых годов лишены историографических оснований, равно как и замечание З. Г. Минц о «наивном (почему-то не рассеянном Венгеровым)» доверии Блока к текстам академического собрания сочинений Пушкина566.

Венгеров ориентировался не только на тексты, но и на комментаторскую работу Л. Н. Майкова. Редакторская установка отразилась в его письмах В. И. Срезневскому и А. Л. Липовскому. Предлагая им участвовать в комментировании лирики Пушкина, Венгеров советует выбрать стихотворения из I или II томов академического издания и написать комментарий «в общем в стиле примечаний Майкова, но с некоторым расширением биографического элемента»567 (ср. в письме В. И. Срезневскому: «Конечно, майковские примечания превосходны, но и к ним кое-что можно прибавить. Биографическая часть, например, в них довольно неполна»568).

Определенную роль в «биографической» акцентировке комментария

Попутно я пересмотрелвесьлицейский материал, – пишет он в этом письме, – который не мог и не должен был войти в мою статью, а важен в примечаниях к стихам. Если Вы позволите мне прочесть в рукописи все примечания других сотрудников, я, пожалуй, смогу кое-что вставить <…> В начале августа уже буду в П<етер>бурге, перетащу свои книги в ту пушкинскую комнату, которую Вы, должно быть, уже устроили, и энергично займусь делом570.

Первоначально Венгеров рассчитывал дать комментарий «полный», но «сжатый»571. Вероятно, под влиянием того же Лернера, который особым достоинством нового издания считал «большую обстоятельность примечаний»572, редактор приходит к выводу, что «основной чертой предпринимаемого издания» должно быть «широкое развитие, которое предполагается дать комментарию»573.

Третьей существенной особенностью комментария было включение в него – наряду с такими традиционными разделами, как «критика текста», «реальные примечания» и «очерк предыдущей критики», – «художественной (эстетической) оценки» пушкинского текста574.

Идея включения в комментарий «эстетической оценки» принадлежала Брюсову575, но она не получила поддержки у Лернера, апологета строго фактологической пушкинистики того времени. В цитированной рецензии особое раздражение вызывает у Лернера введение в комментарий элементов формального анализа пушкинского стиха. «Излишни указания на слабые рифмы <…> Читатель их сам заметит, да к тому же требования, предъявляющиеся к метрике в начале XIX столетия, были далеко не так строги, как теперь, в век утонченной версификации», – не без иронии замечает он576.

Таким образом, при разработке структуры комментария (как и при выборе основного текста) редактор оказался в ситуации известной басни Крылова. В последующих томах, когда Лернер займет место ведущего комментатора, примечания примут специфически исследовательское (академическое) направление. Но на первом этапе работы Венгеров поддерживает предложенную Брюсовым структуру комментария, в котором объединены (в духе «синтетических заданий» Белинского) позиции критика и исследователя, историко-академическое и непосредственно эстетическое переживание пушкинских текстов.

Колебания редактора отразились в разностильности примечаний к первому тому. Отсутствие единых принципов комментария отмечали критики, и в первую очередь Брюсов, противопоставивший в своей рецензии примечания Венгерова, написанные по их совместному плану («дают разностороннюю характеристику произведениям, касаются критики текста, входят в эстетическую оценку»), комментарию «г. Лернера, который <…> почти исключительно интересуется биографическими вопросами»577. Более сложную позицию занял в оценке комментария Лернер. Поначалу он (возможно, и из тактических соображений) очень высоко оценил комментаторскую работу первого тома, указав в рецензии, что примечания «своею точностью превосходят даже такой прекрасный образец, как примечания Л. Н. Майкова»578. Однако впоследствии, в период резких нападок пушкинистов на венгеровское издание, он строго осудил «комментаторскую сторону» первого тома за «невыгодную пестроту и общую невыдержанность», объясняя это упущениями редактора, который «методических принципов для себя и своих сотрудников не выработал, вел свое издание, особенно на первых порах, по-дилетантски и ощупью». И далее в этой мемуарной заметке, вспоминая, как редактор любил соединять под инициалами комментарии разных авторов (в частности, примечания его и Блока), Лернер приводит фразу Венгерова: «Каждый из вас <…> что-то может и что-то не может»579. Думается, что в этой фразе – ключ к принципиальному венгеровскому эклектизму.

Судя по сохранившейся переписке, редактор давал комментаторам указания с проекцией на специфику их занятий. Так, например, А. И. Малеина он попросил откомментировать стихотворения на античные сюжеты580, Е. В. Балабанову – оссиановские мотивы581 и т. д. В письме Брюсову от 17 мая он рекомендует выбрать для комментирования те стихотворения, «относительно которых, кроме историко-литературных сведений, нужны чисто эстетические замечания»582. Напомним, что в тот же день Венгеров пишет процитированные выше письма Срезневскому и Липовскому, в которых говорится только о расширении биографических сведений в комментарии. Вероятно, именно мастерам слова, поэтам и критикам, привлеченным к этому изданию Пушкина, редактор предлагал включить в свой комментарий «эстетические оценки».

После всего сказанного попытаемся восстановить, какие указания мог получить от редактора Блок, то есть реконструируем предысторию работы поэта над пушкинскими текстами.

В конце декабря, вернувшись из Москвы, Венгеров занялся ликвидацией лакун в примечаниях к стихотворениям второго и третьего выпусков. Лернер, выполнявший основную работу по «доведению» примечаний, по семейным обстоятельствам уехал из Петербурга583, но комментирование должно было вестись в спешном порядке, поскольку первые страницы следующего (второго) выпуска уже сдавались в типографию.

Именно в этот напряженный момент Венгеров обратился за помощью к Блоку, приглашая его в письме от 29 декабря принять участие в комментировании Пушкина»584. Письмо это включается в ряд аналогичных писем к непушкинистам, сохранившихся в копировальной книге Венгерова. Они адресованы участникам энциклопедического и критико-биографического словарей, а также собраний сочинений Мольера, Шекспира и Байрона (в серии «Библиотеки великих писателей»), редактируемых Венгеровым. Блок был в числе переводчиков только что закончившегося издания Байрона, но Венгеров знал его и как аккуратного и добросовестного составителя заказанной им же историко-литературной компиляции – «Очерк литературы о Грибоедове».

Редактор (как он сообщал в одном из писем) любил при встречах с авторами «иметь под рукою разные сосредоточенные» у него (в «пушкинском кабинете») «материалы»585: книги, фотокопии рукописей, иконографию и т. д. С этой же целью в письме от 29 декабря он приглашает Блока «пожаловать» к нему «на следующей неделе»586. Судя по ответному письму, встреча состоялась 3 января587. А следующее письмо Блока от 6 января (со списком стихотворений, которые он хотел бы комментировать) содержит косвенные свидетельства некоторых инструкций, полученных поэтом во время первого визита к редактору.

Против названий стихотворений в списке Блока поставлены страницы по майковскому тому, что дает возможность восстановить задание редактора: выбрать пушкинские тексты 1816–1817 годов по академическому собранию сочинений588. Для уточнения списка и получения дальнейших «указаний» редактор назначил встречу на один из ближайших вечеров (см. просьбу в письме Блока от 6 января «зайти за указаниями несколько позже» по причине простуды589). Возможно, уже при первой встрече Венгеров попросил поэта в отборе стихотворений руководствоваться «эстетическими соображениями» (то есть выбирать тексты, относительно которых поэт мог бы сообщить, кроме «историко-литературных сведений, чисто эстетические замечания»), подчеркнув при этом спешность составления комментария, о чем свидетельствует последняя фраза из блоковского письма: «Работу <…> надеюсь исполнить скоро, как только сумею»590.

Блок, действительно, сразу после визита к Венгерову сел за первое академическое издание Пушкина, взяв его на время у Ю. Н. Верховского591. Но после 6 января работа приостановилась. Сначала из‑за болезни Блока, а потом из‑за смерти и похорон Д. И. Менделеева встреча с Венгеровым откладывается до 25 января592.

Во время второго визита к редактору был уточнен список стихотворений 1816 года, оставленных Венгеровым за Блоком (уточнение шло по линии сокращения593), и получены общие указания относительно принципов издания. Суммируя изложенное выше, их можно свести к следующему:

1) редактор ориентирует поэта на текстологическую работу Майкова;

2) но отмечает, что в составляемых им комментариях, которые будут непосредственно следовать за пушкинским текстом, нужно лишь в общих чертах коснуться археографии и истории текста, так как источники и варианты будут подробно описываться и приводиться, со всеми исправлениями работы Майкова, в последнем разделе тома;

3) кроме «реальных

В качестве образца примечаний и первоначального источника Венгеров мог посоветовать Блоку воспользоваться только что вышедшим из типографии первым выпуском «своего» издания. Это предположение подтверждает обнаруженный нами конспект венгеровского Пушкина (в основном статей В. В. Сиповского «Детство Пушкина» и Н. О. Лернера «Пушкин в Лицее») в шестнадцатой записной книжке Блока, сделанный, судя по местонахождению записи, в середине двадцатых чисел января 1907 года, то есть после второго визита к редактору595.

Конспектируя статью Лернера, поэт среди прочих биографических сведений фиксирует пушкинское увлечение Бакуниной и пять стихотворений, отнесенных исследователем к этому адресату, из которых два были в комментаторском списке Блока596. В связи с этим отметим еще одну заметку в той же записной книжке: «Бакунина Екатерина Павловна, фрейлина (Майков и Гаевский)»597, которая свидетельствует о появлении особого интереса у комментатора к адресату лицейской лирики. Запись отсылает к источникам сведений об этом эпизоде пушкинской биографии – комментариям Л. Н. Майкова и статье В. Гаевского «Пушкин в лицее и лицейские его стихотворения»598, которые поэт в дальнейшем активно использовал в своих примечаниях.

Следующий этап работы Блока находит отражение в известном письме Венгерову от 30 января. Пользуясь примечаниями Майкова, поэт выбирает двадцать четыре стихотворения 1816 года, «касающиеся Бакуниной, Смит, а в промежутке горничной Наташи», и просит у редактора разрешения комментировать эти тексты599. Он расширяет первоначальный список шестнадцатью стихотворениями600 и снимает антологическую лирику601 как не имеющую отношения к указанным адресатам. Тем самым поэт производит не свойственную лирике Пушкина «циклизацию» ее по именам женщин602.

Замена предложенного редактором «эстетического» принципа отбора текстов «концептуальным» (по объектам посвящения) влечет за собою изменения в структуре блоковского комментария. «Эстетические наблюдения относительно многих стихотворений» становятся «совершенно невозможны», – отмечает Блок в письме к редактору от 19 февраля, когда комментарий к стихотворениям 1816 года был уже почти готов603. Поэт имеет в виду такие посылаемые с письмом стихотворения, как французская эпиграмма на княжну Волконскую или четверостишье «К письму», в примечаниях к которым он ограничивается лишь биографическими реалиями и текстологической справкой.

В этом же письме Блок оговаривает еще одно отступление от указаний редактора. Придавая особое значение наблюдениям над стихом раннего Пушкина, поэт предлагает сохранить в своих примечаниях «первоначальные варианты», для оценки «количества и качества пушкинских поправок», то есть не переносить их в конец тома. Варианты, как уже отмечалось, Блок выписывает из академического издания, поэтому последнее замечание в письме от 19 февраля: «…но я проверяю Майкова, как могу», – относится не к текстологической, а к историко-литературной части блоковского комментария, что опять-таки подтверждает один из пунктов нашей реконструкции редакторских установок.

Высказанные соображения о принципах издания и состоянии научной мысли того времени необходимо иметь в виду, приступая к анализу блоковского комментария к венгеровскому изданию Пушкина.

Итак, составлением комментария к 29 лицейским стихотворениям Пушкина для первого тома собрания сочинений в серии «Библиотека великих писателей» Блок занимался с конца января по 2 апреля 1907 года. Хронология работы реконструируется по письмам поэта к С. А. Венгерову604 и подробно освещена в указанных исследованиях З. Г. Минц и Е. Ланды. Поэтому, не касаясь «биографического» аспекта темы и по возможности опуская известные факты, обратимся к анализу текста блоковского комментария. В свете дополнительных разысканий вопрос о комментаторских принципах Блока-пушкиниста нуждается, на наш взгляд, в корректировке и уточнении.

Для оценки научных качеств комментария и выявления установок Блока-литературоведа прежде всего следует остановиться на некоторых деталях работы поэта с источниками.

Как мы отмечали, главным источником примечаний Блока послужил комментарий Л. Н. Майкова к первому тому академического собрания сочинений Пушкина (Изд. 2‑е. СПб., 1900). Поэт использовал сообщенные в нем археографические и библиографические сведения, обильно вводил в свой текст критические замечания этого «компетентного» комментатора, а также, следуя указаниям Венгерова, опирался на проделанную Майковым текстологическую работу.

Однако «академический» комментарий не был единственным источником всех указанных сведений. С целью дополнения фактологии Майкова Блок обращается к двум последующим изданиям Пушкина – «Сочинениям и письмам» под редакцией П. О. Морозова (СПб., 1903) и «Сочинениям» с примечаниями П. А. Ефремова (СПб., 1905). Об этом свидетельствуют анализ цитатного пласта блоковских примечаний, а также пометы на сохранившемся в библиотеке поэта первом томе морозовского издания, которое было приобретено им в начале работы (см. дату на шмуцтитуле: «1907.II»)605.

В тексте морозовских примечаний Блок пометил заглавия отобранных им 29 стихотворений и тем же красным карандашом подчеркнул следующие библиографические ссылки: 1) на публикацию письма Каразина в «Русской старине» (в комментарии к стихотворению «Разлука»), 2) на статью Ф. Е. Корша «Разбор вопроса о подлинности окончания „Русалки“» и 3) на рецензию Б. В. Никольского на первый том академического Пушкина (в комментарии к эпиграмме «E. С. Огаревой, которой митрополит прислал плодов из своего сада»). Легко убедиться, что источники эти не были учтены в соответствующих примечаниях академического издания (а последняя рецензия и не могла быть учтена), и Блок дополнил ими собственный комментарий к указанным стихотворениям606. Особо отметим взятую из Морозова ссылку на письмо Каразина, к которой нам еще придется вернуться.

Из других помет на этом издании укажем еще одну, уточняющую хронологию работы Блока – знак «+» против названия стихотворения «Окно». Есть основания считать ее знаком отработки текста, то есть предположить, что к моменту приобретения издания Морозова (к февралю 1907 года) примечание к «Окну» было уже готово. Напомним, что в письме к Венгерову от 30 января 1907 года Блок обещал «в ближайшие дни» завершить «комментарий одного-двух стихотворений (вероятно, „Окно“ и „Наслаждение“)» и представить их редактору в качестве «образца»607, а в примечании к «Наслаждению» впервые появляется ссылка на морозовское издание (XI, 324). Иначе говоря, примечание к элегии «Окно» следует выделить из блоковского комментария как первое и образцовое, то есть как текст, в котором комментаторские принципы Блока проявились с максимальной четкостью.

Кроме примечаний Майкова, Морозова и Ефремова Блок пользовался примечаниями к изданиям Пушкина, вышедшимдо«академического», а именно: П. В. Анненкова (1855), Л. И. Поливанова (1893), П. А. Ефремова (1880) и Г. Н. Геннади (к «Полному собранию сочинений» в издании Я. А. Исакова, 1870). Поскольку майковские комментарии вобрали в себя фактологию предшественников, Блок обращался к этим изданиям с целью проверки цитат и сведений, приведенных в академическом издании. Судя по тому, что поэт не только расширяет цитаты из этих источников, но и вносит небольшие уточнения (напр., не учтенную Майковым датировку и т. д.), можно предположить, что он проработал их внимательно и обращался к ним при работе постоянно. Об этом свидетельствует и фраза из письма Блока Ю. Н. Верховскому от 31 января 1907 года: «…заложен Пушкиным со всех сторон»608, – которую следует понимать буквально: в этот день поэт вплотную сел за составление обещанного Венгерову накануне «образца» примечаний, где имеются следы работы с изданиями Майкова, Анненкова, Поливанова и Ефремова (1905).

Итак, все фактические сведения Блок черпает из примечаний к наиболее авторитетным изданиям Пушкина того времени; указанные собрания сочинений составляют основной, константный круг источников.

Принципиально иной характер носит работа Блока с источниками, библиографические ссылки на которые он находит в примечаниях предшественников, то есть с исследованиями пушкинистов и критиков, мемуарами современников и т. д. Исходя из венгеровского требования максимальной полноты комментария, поэт, как правило, расширяет цитату, отобранную комментатором-предшественником, заменяет ею сжатый пересказ или ссылку, но самостоятельной критической переработки не предпринимает. В отличие от работы с изданиями Пушкина, обращение к этим источникам «второго ряда» было эпизодическим, стимулировалось наличием ссылки в примечаниях Майкова, Морозова и др., чем объясняются некоторые упущения при их использовании.

Так, например, комментируя стихотворение «Амур и Гименей», Блок не учел его оценку Белинским, что выглядит особенно странным, если

Можно привести еще один пример излишней доверчивости Блока к комментариям авторитетных пушкинистов. В примечаниях Морозова он встретил указание на автоцитату в «Гавриилиаде» из комментируемой элегии «Любовь одна – веселье жизни хладной…», а в примечаниях Майкова к «Желанию» – параллель с «Отставкой» Карамзина. Эти сопоставления он вводит в свои примечания с отсылкой на Морозова и Майкова (XI, 321, 329), между тем как оба комментатора используют наблюдения (без ссылок) В. Гаевского из статьи «Пушкин в Лицее и лицейские его стихотворения»611. Блок неоднократно обращался к исследованию Гаевского и в том же примечании к элегии «Любовь одна…» (XI, 319) цитирует, вслед за Майковым, соседнюю страницу этой статьи612, но указанные сопоставления не фиксирует и приписывает их комментаторам.

Таким образом, работа Блока над комментарием сводилась к следующему: поэт взял за основу фактологическую канву Майкова, дополнил ее сведениями из комментария Морозова и Ефремова, проверил отсылки, датировку, сведения об адресатах по примечаниям Анненкова, Поливанова, Геннади и Ефремова (1880) и расширил текст комментария за счет распространения цитат, приведенных или упомянутых комментаторами-предшественниками.

Напомним, что подобная компиляция соответствовала первоначальным требованиям редактора, который, как мы указывали выше, представлял себе комментарий «в общем в стиле примечаний Майкова», ориентируя участников издания не только на текстологию, но и на фактологию академического собрания Пушкина.

О том, что компилятивная часть комментария была выполнена на уровне пушкинистики того времени, свидетельствует и редакторская правка. Большая часть ее связана с той частью работы, которую изначально взял на себя Венгеров, и не дискредитирует работу Блока613. Собственно фактологические дополнения незначительны. Так, Лернер ввел в примечание к «Амуру и Гименею» упомянутое выше высказывание Белинского и еще один предположительный французский источник стихотворения614, а в примечание к «Окну» – сомнительную параллель (по сходству мотива) со стихотворением Пушкина «Буря». Венгеров же дополнил блоковский комментарий сведениями из новонайденной тетради Матюшкина (публикация Грота)615, которая не попала в поле зрения Блока, так как не была (и не могла быть) учтена предшествующими комментаторами.

Остальная правка выявляет не уровень, а специфику блоковского комментария. От традиционного типа примечаний его отличает, прежде всего, объем закавыченных сведений. Не только трактовки и оценки, но и литературные параллели, источники, датировки стихотворений, а иногда и адресат введены в комментарий Блока посредством «чужого слова». Авторская точка зрения, как правило, отсутствует. Такое постоянное цитирование придает блоковской компиляции оттенок ученичества. Усилие редактора направлено в таких случаях на акцентировку точки зрения комментатора, что достигается снятием кавычек, вставкой оценочного слова или введением добавочного аргумента в пользу одной из процитированных гипотез.

В качестве примера акцентировки авторского слова с помощью раскавычивания цитаты можно привести венгеровскую переработку комментария к «Осеннему утру». Фразу Блока: «По словам Гаевского, <…> „элегия „Осеннее утро“ написана под влиянием разлуки с Бакуниной, переехавшей с своим семейством из Царского Села в Петербург…“» (XI, 335), – Венгеров исправляет следующим образом: «„Осеннее утро“ явно написано под влиянием разлуки с Бакуниной <…>, переехавшей с своим семейством…» и т. д.616 до конца цитаты из Гаевского, не выделяя ее кавычками.

В комментарии к стихотворению «Наслаждение» редактор заставляет поэта присоединиться к биографическому толкованию первой строфы, вставляя в нейтрально процитированную мысль Майкова оценочное наречие «справедливо»617. Точно так же он «проявляет» позицию автора в вопросе об адресате стихотворения «К ней». Сравним – у Блока: «…его примеру следуют позднейшие комментаторы, относя стихотворение к Е. П. Бакуниной» (XI, 330); в редакции Венгерова: «…его примеру следуют позднейшие комментаторы, справедливо относя стихотворение к Е. П. Бакуниной»618.

И наконец, в качестве примера изменения модальности суждения с помощью добавочного аргумента можно привести венгеровскую приписку к примечанию «К письму». После указания, что стихотворение «к 1816 году отнесено Ефремовым в издании 1880 года», Блок констатирует: «Все позднейшие комментаторы помещают его под этим годом без всяких объяснений» (XI, 327), а редактор добавляет: «Так как оно по общему элегическому тону подходит к циклу стихотворений, вызванных любовью к Бакуниной, то может быть эта датировка и правильна»619.

На этот тип редакторской правки обратил внимание С. Гессен. С его точки зрения, правка эта «дает отчетливое представление о степени осторожности, с которой Блок-комментатор подходил к материалу»620. Думается, что возможна и иная ее интерпретация. В сочетании с отмеченным выше некритическим использованием источников ослабленность (редукция) авторского голоса и подчеркнутая ассерторичность суждений Блока скорее могут быть расценены как принципиальная отстраненность, незаинтересованность поэта фактологической стороной комментария, историко-литературными и биографическими разысканиями. Пользуясь его выражением, работа над традиционной частью комментария не была «исполнена пафоса научного исследования»621.

***

Анализ работы поэта над традиционной частью комментария корректирует вопрос о научной ориентации Блока-пушкиниста, поставленный в упомянутых в начале статьи исследованиях З. Г. Минц и Е. Ланды. Мы имеем в виду оценку блоковского комментария как «первого шага к новому истолкованию Пушкина» – в традициях демократической критики Белинского622 и попытку увидеть в блоковской компиляции полемику с официальной «концепцией Пушкина-монархиста»623.

Первая оценка основана на утверждении, что статьи Белинского упоминаются в тексте комментария «почти постоянно». О серьезном отношении Блока к позиции критика и знакомстве с его произведениями, «прямо не касающимися вопроса», с точки зрения исследователя, свидетельствует фраза из комментария «К Наташе» – о «педантических сомнениях Шевырева» (XI, 338). И последний аргумент З. Г. Минц в пользу поворота Блока в сторону революционно-демократической критики – это отсутствие в тексте комментария «обычного пренебрежительного отношения к ней на фоне постоянной иронии в адрес академической школы»624.

Более пристальное изучение работы Блока с источниками ставит под сомнение все перечисленные аргументы. Так, можно констатировать, что на протяжении всей работы поэт обращался лишь трижды и к одной и той же статье Белинского, прямо посвященной лирике Пушкина625. При этом использование ее – дословное повторение тех самых цитат, которые приведены в «академическом» комментарии, – ничем не отличается от работы с другими источниками «второго ряда». Что же касается фразы о Шевыреве, то при ближайшем рассмотрении она оказывается не прямой отсылкой к памфлету Белинского «Педант», а контаминацией двух фраз из комментария Л. Н. Майкова и С. А. Венгерова626, чье серьезное знание произведений критика сомнению не подлежит. Метод подобного цитатного «монтажа» Блок широко использовал в своих филологических работах, в частности и в настоящих примечаниях.

И последний аргумент З. Г. Минц опровергается справедливым замечанием самой исследовательницы о неразграниченности в сознании поэта на этом этапе демократических, либеральных и вульгаризаторских тенденций в пушкинистике627. Отсюда следует, что полемика Блока с академической пушкинистикой часто в качестве конечного адресата имела в виду Белинского. Так, к указанной статье критика поэт возводил особое элегическое толкование облика Пушкина-лицеиста (XI, 316–317), а истоки биографического метода, отождествлявшего художественное произведение с историческим документом, видел в формуле Белинского «поэзия жизни действительной» (см. полемическую реплику о бессмысленности искать для лирики «оснований в действительной жизни» – XI, 354). Таким образом, не опровергая очевидный факт знакомства Блока со статьями Белинского еще в университете, следует подчеркнуть, что текст комментария к лицейской лирике не дает никаких оснований настаивать на повороте к истолкованию Пушкина в духе демократических традиций.

Внутренней телеологией страдает и утверждение Е. Ланды, построенное на сопоставлении блоковского и «академического» комментария. Образ Пушкина в комментариях Майкова далек от официоза;

Помимо этого Е. Ланда, так же как и З. Г. Минц, не учитывает специфику работы Блока с источниками. По утверждению исследовательницы, «спор» Блока с «официальным пушкиноведением» проявился в факте введения в примечание к «Разлуке» доноса Каразина министру внутренних дел, который «Блок сам разыскал <…> в „Русской старине“» и заменил им биографическую справку о Кюхельбекере из комментария Майкова629. Обе посылки ошибочны: сноску на публикацию письма Каразина, как мы указали выше, Блок взял из комментария к этому стихотворению Морозова, которым он пользовался наряду с «академическим», а пропуск справки о Кюхельбекере был сделан в соответствии с инструкцией редактора, поскольку Кюхельбекеру (как и другим друзьям Пушкина) в примечаниях отводился «отдельный этюд»630.

Столь же необоснован и другой пример, который Е. Ланда расценивает как полемику Блока с Майковым, а именно: замену отсылки к мемуарам М. И. Жихарева, приведенной в академическом издании, – обширной цитатой из них же в примечаниях Блока (к эпиграмме «Кж. В. М. Волконской»)631. Но замена ссылки или пересказа развернутой цитатой – таков характер повсеместного использования поэтом источников «второго ряда». Таким образом, особенности работы Блока с источниками ставят под сомнение утверждение исследовательницы о якобы специальном подборе цитат в блоковском комментарии, характеризующем взаимоотношения поэта и монарха. Текст примечаний свидетельствует скорее о противоположном, а именно – об аполитичности блоковского подхода к Пушкину в это время632.

Иначе говоря, для строгой научной реконструкции позиции Блока-пушкиниста представляется более удобным и правомерным обратиться не к толкованию отстраненно и нейтрально введенных в компилятивную часть цитат, а к оригинальной части примечаний.

***

Хотя оригинальные высказывания Блока о стихотворениях Пушкина оказались вне рассмотренных выше концепций, они попали в поле зрения исследователей. Поэтому, не повторяя сказанного и опираясь на отдельные их истолкования в работах З. Г. Минц, Е. Ланды и пушкинистов 1920–1930‑х годов, попытаемся выявить специфику блоковского подхода к текстам Пушкина в контексте пушкиноведческой мысли того времени. В качестве материала для сравнения обратимся к комментариям других участников первого тома венгеровского Пушкина, и в первую очередь к примечаниям В. Я. Брюсова, который, как известно, был инициатором включения раздела «эстетической критики» в комментарии к изданию.

Следует иметь в виду, что в сознании современников позиция символистов-комментаторов, независимо от оценки альянса ученых и поэтов, не дифференцировалась633: в примечаниях Блока и Брюсова они отмечали новаторский подход к творчеству Пушкина634 и множество «новых наблюдений», добытых внимательным всматриванием поэтов-комментаторов «в каждую пушкинскую строчку»635.

Оценки рецензентов в общем и целом справедливы: Брюсова, так же как и Блока, интересует проблема мастерства Пушкина. В комментариях к стихотворениям «Мое завещание» и «Друзьям» Брюсов анализирует работу Пушкина над текстом (ср. с блоковским анализом пушкинской правки, особенно в примечаниях к «Осеннему утру», – XI, 335), а в примечаниях к элегиям «Роза», «Мечтатель», «Наездники», «Пробуждение», «Месяц» высказывает соображения об особенностях словоупотребления, фразеологии и ритмико-метрической организации пушкинского стиха. Отметим в скобках, что, в отличие от Брюсова, стиховедческий аспект почти не затрагивался Блоком, замечания которого касаются в основном лексико-фонетического пласта пушкинского стиха.

Не в меньшей мере, чем выявление формальных особенностей лицейской лирики, Брюсова-комментатора интересует духовный облик ее создателя. Путь от художественного произведения к образу автора был характерен и для критического метода Блока (см. упоминание о «пламенной и стремительной душе Пушкина» – XI, 318). Однако в примечаниях Брюсова, несмотря на отрывочность и фрагментарность характеристик, Пушкин-лицеист более индивидуализирован, благодаря проекции на него личности самого комментатора. Это поэт-мистификатор, различно моделировавший себя в посланиях, в зависимости от «кругозора того лица, к которому обращался» (см. примечания «К Дельвигу», «Послание к Юдину», «Сон»), это и поэт-версификатор, с первых шагов тративший «громадный труд» на «создание своих легких стихов», подвергавший их «кропотливой обработке» и отделывавший их «с редким мастерством»636. Напомним, что блоковский образ Пушкина также противостоит наивно-романтическим концепциям «вдохновенья», но, многократно подчеркивая работу поэта над стихом, Блок настаивает на ее стихийности и «бессознательности» (XI, 356)637.

Наблюдаются и более существенные различия в подходе поэтов к комментированию пушкинских текстов. Так, например, Брюсов иногда подменял «эстетическую критику» стихотворения его оценкой. Отрывок «Сон» он именует «произведением, лишенным творческого полета» и относит его к «самым слабым стихотворениям изо всего лицейского периода», а элегию «Пробуждение» называет «самым изящным» из стихотворений 1816 года на тему «сна»638. Подобные вкусовые оценки не были чужды в ту пору и маститым пушкинистам. Отождествление «эстетических замечаний» с «эстетической оценкой» характерно, например, для примечаний Венгерова, который так оценивает стихотворение «Романс»: «Известный налет наивной примитивности не лишает стихотворение истинной трогательности»639. Еще в большей мере «эстетство», с налетом пошловатой безвкусицы, было свойственно примечаниям Лернера; такими фразами, как «стих молодого поэта очень изящен», «его шутливая муза напоминает легкокрылую бабочку», «как ни хороша пьеса, ее нельзя приравнять к самым высоким и красивым полетам юного орла-Пушкина» и т. п., – пестрят примечания этого авторитетного комментатора640.

Кроме субъективных оценок комментарий Брюсова грешил и другими издержками традиционной пушкинистики. Опираясь на методологию своих ранних пушкиноведческих штудий, выдержанных в русле биографической школы П. И. Бартенева641, он прибегает к реконструкции по стихотворным текстам реальных фактов биографии Пушкина, то есть в духе научной мысли того времени использует поэтический текст в качестве биографического документа. К таким толкованиям относится, например, примечание Брюсова к стихотворению «Месяц», в котором, исходя из семантики текста (описание любовного свидания), комментатор «устанавливает» факт реального «уединенного» свидания Пушкина с Бакуниной «вечером или ночью в саду, в беседке», перед ее «отъездом из Царского Села». Характерна в этом смысле и трактовка «Послания к Юдину» как «правдивого описания действительности»642.

В отличие от Брюсова, Блок стремился к максимальному объективизму в оценке пушкинского текста, что достигалось апелляцией к авторской точке зрения и подтверждением ее объективными формальными особенностями текста. В качестве примера можно привести примечание Блока к стихотворению «Желание». Полемизируя в нем со вкусовой оценкой «академического» комментария, он пишет:

С замечаниями Майкова о «сентиментальной искусственности» согласиться трудно: стихотворение написано удивительно просто. Но, может быть, сам Пушкин, как «взыскательный художник», действительно, не был доволен им: есть разногласие между последними отрывочными строками и первой строфой, где торжественные слова повторяются однозвучно: «медлительно… мои… миг… множит; тяжкое… тревожит» (XI, 329).

Биографические или психологические толкования стихотворения Блок, как правило, вводит в комментарий точно таким же образом, как процитированную выше оценку Майкова, то есть в виде «чужого слова», с которым он вступает в полемику. Так, в примечаниях к «Посланию к кн. А. М. Горчакову», процитировав рассуждения Стоюнина, Поливанова и Незеленова о психологической подоплеке стихотворения, поэт иронически замечает: «Все эти рассуждения кажутся нам не соответствующими духу пушкинской музы, они гораздо „многословнее и туманнее“ самого послания» (XI, 317)643. Аналогичным способом Блок дезавуирует рассуждения Анненкова и Майкова о биографических истоках послания «Дельвигу»: «<…> почтенные критики не знают, с чем спорят: всякой лирике, а особенно осьмнадцатилетней, свойственны печали и жалобы, и для них не нужно искать оснований в действительной жизни» (XI, 353–354). А в комментарии к элегии «Я видел смерть…», сопоставив все точки зрения на возможные иностранные образцы подражания, он завершает комментарий насмешливой ремаркой: «Остается задать вопрос, почему Пушкин сам не мог написать лирическое прощание с природой, а непременно должен был заимствовать его из Шекспира или Шиллера?» (XI, 334).

Анализируя эти критические реплики, исследователи отмечали их направленность против крайностей биографического и компаративного методов академической науки, с ее наивно-моралистическим подходом к творчеству Пушкина, против элегического (или в духе резиньяции) толкования образа поэта644. Думается, что полемику Блока с академической пушкинистикой следует понимать шире, поскольку

Иначе говоря, блоковский подход к стихотворениям Пушкина, хотя и в скрытой форме, но более последовательно, чем брюсовский, противостоит традиционным методам пушкинистики, с ее равнодушием к вопросам мастерства и формы и глухотой к поэтическому слову. Оппозиция эта прослеживается и на стилистическом уровне: на фоне обширных цитат из исследовательской литературы, которые сам Блок определил как «многословные и туманные», его оригинальные суждения выделяются декларативным лаконизмом и точностью646. Они целиком относятся к области (разделу) «эстетических замечаний», касаются анализа пушкинской правки, фиксируют формальные особенности текста (композиции, словоупотребления, эвфонии) и носят, как правило, характер «осмысления приема». Проступающие элементы дескриптивной поэтики наиболее четко реализуются в комментарии к элегии «Окно», который, как мы отмечали выше, является «образцом» блоковского типа комментария.

Перед нами уникальная для своего времени попытка решить вопрос о композиционной целостности произведения с помощью того метода, который в более поздней терминологии можно было бы определить как имманентный анализ текста. Свои наблюдения Блок вводит, отталкиваясь от контроверзы: цитирует мнение Анненкова («стихотворение составлено из двух различных стихотворений, сбитых вместе посмертным изданием» – XI, 322) и приводит текстологические аргументы «авторитетных» оппонентов – Майкова и Ефремова – в пользу цельности текста (наличие новонайденных автографа и списка, аутентичных тексту посмертного издания). Далее, «вчитываясь в текст», поэт высказывает свою точку зрения («замечание Анненкова кажется нам не лишенным основания») и обосновывает ее, перечисляя «признаки соединения несколько произвольного»:

– на семантическом уровне:

Первые две строфы нисколько не влекут за собою двух следующих <…> Первые 16 строк представляют элегическое рассуждение <…> Следующие 16 строк представляют, напротив, описание событий в сентиментальном духе;

– на синтаксическом: «Первые 16 строк, оканчивающиеся многоточием…»;

– на стилистическом: В «первых 16 строках» «эпитетов мало, а те, которые есть („поздняя зарница“, „зыбкие облака“, „пламенная река“, „день багряный“), не обессиливают стиха», в то время как последние «16 строк <… > испещрены эпитетами довольно однообразными („пустынный“, „туманный“, „задумчивый“, „тайный“, „темный“ дважды в одной строфе)»;

– и наконец, на фонетическом:

Замечательно, что сам Пушкин исключил из третьей строфы все признаки конкретности и опустил на нее вуаль одной отвлеченной чувствительности, заменив звонкие согласные – глухими и исправив: «вчера вечернею порою» – на «недавно, темною порою», и «склонившись на руку сидела» – на «одна задумчиво сидела». Этим он достиг объединения всей третьей строфы, где постоянно чередуются согласные «н» и «м», но еще не согласовал ее с предыдущими.

Композиционно-стилистический анализ элегии завершается обычной для комментария Блока реконструкцией пушкинской оценки стихотворения:

Очень вероятно, что сам Пушкин почувствовал в «Окне» чувствительность, чуждую его душе, и потому сделал помету «не н(адо)», а потом, присоединив второй отрывок к первому, все-таки остался недоволен стихотворением и не стал его печатать (XI, 323).

О новизне и необычности блоковской модели комментария свидетельствует последний тип редакторской правки, который проводит границу между традиционной и оригинальной частями примечаний. На наборной рукописи комментария «Окно» вычеркнута простым карандашом вторая его половина, то есть все приведенные выше суждения (со слов «Вчитываясь в текст…»). Так же отредактирован автограф блоковского примечания к стихотворению «Лиле», где в последнем абзаце изъяты наблюдения поэта над звуковой организацией текста (со слов: «Интересно отметить и в этом стихотворении преобладание плавных согласных…» – XI, 344), а на подложенном в наборную рукопись следующем листе тем же простым карандашом вписан другой завершающий абзац, с оценкой стихотворения, которая никак не могла принадлежать Блоку:

Трудно понять, почему Пушкин, выбросивши из издания 1826 такие стихотворения как… (перечень) включил в сб<орни>к (?) эти слабые стихи647.

К этому же типу адаптационной правки, приводящей текст блоковских примечаний к традиционному виду, относится и некоторая переработка, учтенная при наборе. Так, в примечаниях к «Амуру и Гименею» и «Е. С. Огаревой» (опубликованы: первое за двойной подписью, второе – без подписи) значительно расширена историко-литературная часть и изъяты все наблюдения Блока над лексико-фонетической организацией стиха (ср.: XI, 314, 358 иПушкин. Т. I. С. 316, 454). Сюда же относятся некоторые мелкие, но характерные вставки Венгерова в примечания, опубликованные за подписью Блока648, а также редакторская правка последней фразы в комментарии к элегии «Я думал, что любовь…»; у Блока:

Небрежность некоторых стихов, обычные эпитеты и римские имена Вакха, Амура и Дельфиры, – все это указывает на то, что элегия для самого Пушкина не была открытием (XI, 343).

Расшифровывая мысль Блока, Венгеров подменяет стилистическую трактовку текста – психологической:

Небрежность некоторых стихов, обычные эпитеты и римские имена Вакха, Амура и Дельфиры, – все это указывает на то, что элегия для самого Пушкина не была серьезным отголоском душевных переживаний649.

***

Итак, анализ работы Блока с источниками, сопоставление его подхода к пушкинским текстам с комментаторскими приемами других участников издания, а также характер редакторской правки вскрывают специфику примечаний поэта к лицейской лирике.

Выявленная таким образом «доминанта» блоковских примечаний не прояснена в тексте с полной очевидностью, чему способствовали: жанр исследования, изменение по ходу работы принципа отбора комментируемых текстов650, а также внутренняя установка Блока-филолога, в принципе не стремящегося к методологической четкости. Новаторские приемы камуфлируются композиционной целостностью примечаний к каждому стихотворению, их эссеистической формой: оригинальные замечания и наблюдения Блока крепко впаяны в компилятивный («чужой») текст, слиты с традиционной частью комментария.

Не проясняет специфику примечаний и более широкий контекст – соотнесение с другими комментаторскими и научно-критическими работами Блока. В последних исключительное внимание уделено семантико-эмоциональному плану произведения. В частности, это касается эволюции «блоковского Пушкина»: в наиболее общем виде ее можно представить как последовательное (хоть и не прямолинейное) движение от «мистического» (общесимволистского) толкования его творчества – к социологическому. Социологическое осмысление Пушкина проявляется, в частности, в позднейшем блоковском комментарии к стихотворениям поэта, наброски которого сохранились в дневнике 1921 года; главный смысл этих примечаний, как указывалось в исследовательской литературе, в «прояснении общественно-философской позиции» Пушкина651. Иначе говоря, подготовленные для венгеровского издания примечания занимают особое место среди последующих и предыдущих филологических начинаний Блока.

Неожиданный «формальный» подход Блока к комментируемым текстам имел, однако, свои основания.

Начало 1907 года – один из редких периодов в жизни и творчестве поэта, проходящих не «под знаком» Пушкина. Об этом свидетельствует, в частности, стихотворный цикл «Снежная маска», создававшийся в дни работы Блока над комментарием. В художественной ткани этого цикла сказалось мощное воздействие тех литературных традиций, которые сам поэт осмыслял как «дионисийские», стихийные, противопоставленные «аполлиническому», гармонизирующему, «дневному» началу лирики Пушкина. Возникшая ситуация «отчуждения» позволила Блоку подойти к творчеству Пушкина как бы извне, объективно фиксируя особенности его стиля и стиха652.

Следует иметь в виду и то обстоятельство, что Блоку достался комментарий кранней,лицейской, лирике. Именно по отношению к далекой от совершенства поэзии начинающих авторов он применял критический анализ литературной формы, отмечая поэтические штампы, банальные эпитеты, стилистическую какофонию, неправильную цезуру, избитость рифм и т. д. (см. замечания

И наконец, интерес к мастерству поэта, хотя и слабо проявившийся в критических и историко-литературных работах Блока, имел глубинные мировоззренческие истоки и коренился в представлении о двойственной природе творческого акта. Для раннего Блока было свойственно младосимволистское уподобление поэта магу, теургу, волхву, а творчества – откровению, магии эманации Души Мира. Это восходящее к романтической концепции вдохновения (наития извне) представление к середине 1900‑х годов осложнилось восприятием творчества какволевого акта, «тяжелой радости преодоления материала». Тут безусловно сказалось влияние поэтики Брюсова и филологической мысли того времени, но, в отличие от их рационального подхода, для Блока характерно восприятие творчества как исключительно интуитивного акта653.

Рецензируя книгу Л. Д. Зиновьевой-Аннибал «Трагический зверинец» («Литературные итоги 1907 года»), поэт описывает творческий акт в потебнианской терминологии, как процесс «овладения словами», которые писательница «избрала себе в бездне языка»654. В онтологическом аспекте такое понимание творчества предстает в виде гармонизации мира, где субститутом формообразующего начала выступает неслово,аискусствов целом, а под материалом подразумевается не«бездна языка»,а«хаос бытия».

Этот хаос, исказивший гармонию, – писал Блок в статье «Творчество Федора Сологуба» (1907), – требует немедленного оформления, как жгучий жидкий металл, грозящий перелиться через край. Опытный мастер сейчас же направляет свои усилия на устройство этого хаоса655.

Наиболее глобальное и синтетическое описание дихотомии формы и содержания встречается в статье «О назначении поэта», где творчество предстает как преображение «первобытного, стихийного, безначального хаоса» в «космос» (гармонизированный хаос). Дело поэта в таком преображении – поднять из «бездонных глубин духа» «чужеродный внешнему миру звук» и заключить его «в прочную и осязательную форму слова». «Звуки и слова, – пишет далее Блок, – должны образовать единую гармонию. Это область мастерства»656. Отметим, что вопрос о «мастерстве», неразрывно следующий в теоретических размышлениях Блока за аналогичными формулировками сущности искусства, вошел в сознание поэта, вероятно, в иной последовательности: наблюдения над пушкинской правкой (над мастерством поэта), отразившиеся в примечаниях и подкрепленные собственным опытом657, повлекли за собой осознание творческого процесса как нераздельного единства труда и вдохновения.

Не случайно тема мастерства появляется в статьях и записях Блока, начиная именно с января 1907 года, и в статьях о поэтах, которые в его представлении были в той или иной мере «рукоположены Пушкиным», – о Брюсове658 и Ф. Сологубе659. Интересно, что восприятие в этих категориях собственного творчества появляется в момент работы над «Возмездием», которое Блок постоянно соотносил с пушкинскими произведениями660.

Мучительный вихрь мыслей, сомнений во всем и в себе, в своих силах, наплывающие образы из невоплощающейся поэмы, – записал он в дневнике 1909 года. – Если бы уметь помолиться оформе661.

Из приведенных суждений с очевидностью следует, что понятие формы для Блока ни в коем случае не отождествлялось с набором технических средств и приемов. Это – основной пункт расхождения поэта с системой представлений раннеформалистской мысли: с суждениями Брюсова, декларационными выступлениями акмеистов и футуристов. Форма в сознании Блока относилась к числу изначально одухотворенных универсалий. О «содержательности» формы в настоящих комментариях к Пушкину свидетельствуют и наивная семантизация звуков, и осмысление приема как проявления авторской психики. В статье «Генрих Ибсен» (1908) Блок формулирует это следующим образом:

Стиль всякого писателя так тесно связан с содержанием его души, что опытный глаз может увидеть душу по стилю, путем изучения форм проникнуть до глубины содержания662.

Несколько позже Блок стал включать в понятие формы и некое иррациональное, метафизическое, активное и объективно существующее начало – «творящий дух». В дневнике 1920 года он записывает: «Дух может сказаться в формах более, чем в содержании»663.

Понимание формы как выражения «духа» подразумевает, а не отрицает возможность выявления сущности искусства путем ее изучения. Подобная глобальная попытка постижения тайн искусства посредством изучения формы произведения через несколько лет была предпринята Белым. В работах же самого Блока, как мы уже отмечали, метод осмысления художественного произведения через его форму проявился слабо и пунктирно. Отчасти это связано с тем, что Блоку в принципе были чужды как одностороннее аналитическое изучение явлений жизни и искусства, так и рационалистический («научный») подход к собственному творческому процессу. О последнем Блок прямо говорил в беседе с С. И. Бернштейном (1920), подчеркивая, что при работе над стихом «старается не задумываться» над вопросами техники, поскольку «такие размышления дурно отражаются на продуктивности творчества» (см. здесь же высказанную Блоком мысль о том, что Андрей Белый, став «теоретиком», «перестал быть поэтом»)664.

Исследователи творчества Блока акцентировали внимание на полемических высказываниях поэта в адрес нормативно-формалистических деклараций Гумилева («Без божества, без вдохновенья»). Однако в такой же степени Блоку был чужд односторонний подход к поэзии (и к литературе) с точки зрения содержания (прогрессивного или реакционного), выхолащивающий и затемняющий смысл искусства. Выступая против рутинных приемов науки и критики, он неожиданно солидаризировался с некоторыми общими формалистическими установками. Так, например, в заметке «О чтении стихов русскими актерами» (1919) поэт приветствует возникший в «широких кругах (даже, например, профессорских)» интерес к стиху как таковому, понимание его «самостоятельного значения, не зависимого от содержания»665, а в статье «Гейне в России» (того же года) он высказывает мысль о том, что «искусство гораздо ближе к мастерской ремесленника, чем к кабинету ученого». Симптоматично, что именно в этой статье поэт возвращается к идее своей первой комментаторской работы, предлагая снабдить «народное издание Гейне» «эстетическими» примечаниями.

Сам факт существования таких примечаний, – отмечает он далее, – вводил бы именно в атмосферуартистическую, чем мы в России не избалованы: он показал бы некоторым читателям, что кроме культурно-исторических, биографических, политических и прочих подходов к поэту существуют подходы эстетические и что во многих случаях важным является не только то, любил или не любил поэт, например, Наполеона, а также и то, каким он был мастером – плохим или хорошим666.

Введение в атмосферу артистическую, в лабораторию поэта – именно такая задача решалась в оригинальной части комментария к Пушкину. Проступившие здесь элементы формального анализа текста нашли логическое развитие и приняли характер обоснованной системы в книге Белого «Символизм». Насколько последовательнее был в своей методологии Белый, говорят и сформулированные им приемы комментирования лирического произведения.

Комментируя стихотворение, – писал он, – мы как бы разлагаем его на составные части, пристально вглядываемся в средства изобразительности, в выбор эпитетов, сравнений, метафор для характеристики содержания; мы ощупываем слова, исследуем их взаимную ритмическую, звуковую связь; соединяя вновь в одно целое разобранный материал, мы часто не узнаем вовсе знакомого стихотворения; оно, как феникс, вылетает из самого себя в более прекрасном виде, или обратно бледнеет…667

Тот факт, что комментарий Блока к венгеровскому Пушкину предвосхитил теоретические работы Белого, отметили пушкинисты двадцатых годов668. И это не случайно: на фоне актуального в те годы «морфологического» метода особенности блоковского подхода к лирике Пушкина высветились особенно рельефно.

Д. С. Мережковский – ученик Третьей гимназии669

(Заметки комментатора)

Тема «Мережковский-гимназист» до сих пор не привлекала специального внимания исследователей. Обращаясь к ранним годам жизни писателя, биографы670 использовали сведения из одних и тех же автобиографических источников671. Это – мемуарная книга жены писателя, З. Н. Гиппиус, где рассказ о детстве Мережковского базируется на им же сообщенных кратких сведениях672. Это – «Автобиографическая заметка» (1913)673, со столь же краткими сведениями о детстве и юности, по сути дела являющаяся единственной автобиографией писателя674. И наконец,

Поэма «Старинные октавы» (середина – конец 1890‑х) завершила серию поэм Мережковского «из современной жизни» с автобиографическим контекстом или отдельными автобиографическими мотивами. Образ гимназии исключительно в негативном ключе рисуется уже в первой из них, поэме «Вера»:

XXIV

В гимназии невыносимый гнет

Схоластики пришлось узнать Сереже…

Словарь да синтаксис; из года в год

Он восемь лет твердил одно и то же.

Как из него не вышел идиот,

Как бедный мозг такую пытку вынес,

Непостижимо. «Panis, piscis, crinis», —

XXV

Вот вся наука… Иногда весной

Он ласточкам завидовал. Не учат

Они Aorist первый и второй,

Грамматикой латинской их не мучат.

Пока бедняга с жгучею тоской

Смотрел, как в синем небе реют птицы,

Он получал нули да единицы.

XXVI

Когда зимой пленяло солнце взор

Сквозь дым багровый ласковым приветом,

И душный класс, и мрачный коридор

Был озарен янтарным полусветом, —

О, как Сережа рвался на простор,

И как хотел он, весь отдавшись бегу,

Лететь в санях по блещущему снегу!

(I, 246)

Противопоставление душной гимназии миру природы легло в основу детского стихотворения «В школе» (март 1882), сохранившегося среди гимназических опусов поэта. Стихотворение выдержано в образно-стилистическом и просодическом ключе народнической поэзии, где гимназия предстает «душной и мрачной» «темницей» и ей противопоставлен мир свободы, солнца и моря:

Эти душные, мрачные стены,

Этот бледный, болезненный свет,

Что мерцает сквозь тусклые окны.

Нет простора и воздуха нет.

Нездоровы печальные лица,

Утомленные гнетом тоски.

Неподвижно, безмолвно и чинно

Молодые сидят старики. <…>

Заунывный, безжизненный голос

Утомительно-вяло звучит;

Надоевшие, мертвые речи

Он твердит, беспрерывно твердит.

Вереницею чисел ненужных

И рядами нам чуждых имен,

Подавляющей грудою книжек

Бедных юношей мозг иссушен. <…>

И раздастся свободная песня:

Мы желаний и силы полны,

Не хотим этой душной темницы,

Дайте света, любви и весны.

Полетел бы я к вечному солнцу,

Чтоб с восторгом святым окунуть

В лучезарное море сиянья

Молодую усталую грудь.

Полетел бы я к синему морю,

Оглянул бы его кругозор,

Мою грусть шумный ветер умчал бы

И развеял в прибрежный простор.

(II, 565–566)

Это же противопоставление, но в ином стилистическом регистре неоднократно присутствует и в поэме «Старинные октавы» (см., например, строфы VIII–XI второй песни).

Поэма в целом построена на бинарных оппозициях, свойственных мышлению и творчеству Мережковского. Значительное место в ней занимает противопоставление летней и городской жизни675. Острова, где поэт с братьями и сестрами проводил каждое лето и где (в одном из дворцовых зданий на Елагином острове) он родился, в поэме становятся островами свободы («Люблю тебя, Елагин, старый друг», – II, 35). К условным «островам свободы» относится и Крымский полуостров, описанный в финале поэмы: в Ливадию Мережковский попал первый раз после окончания четвертого класса гимназии. Этому миру противостоит «мрачный» дом Бауэра, в центре столицы, в огромной «скучной, казенной квартире» которого прошло детство поэта. К этому же миру принадлежит гимназия, которая в поэме является квинтэссенцией «мертвенной скуки» и «невыносимого гнета схоластики». Духовная темница превращается в реальную в одном из кульминационных эпизодов поэмы – в рассказе о «сыром, холодном карцере», куда «сторожа» за ничтожную провинность отвели гимназиста-Мережковского.

Поэтическое пространство поэмы организует романтическая оппозиция – внутреннего мира героя и внешнего бытия. Внутренняя жизнь – книжные фантазии, детские молитвы, «безотчетные грезы», мистические страхи («неугасимый жар мистического бреда» – II, 49) и неизбывное одиночество, а позже, как выход из него – поэтическое творчество («от всех скорбей лекарство» – II, 44). Внешний мир в поэме – мир «людства», к которому относится не только гимназия с ее «убийственной зубрежкой и выправкой», с ее учителями, вызывающими страх, скуку и даже омерзение, с чуждыми автору соучениками676. К этому «внешнему миру» относились и все члены семьи (кроме матери): духовно далекие герою братья и сестры677 и деспотический отец, искоренявший «сердечную нежность» в семье678, гости, семейные празднества. «Злость» у героя поэмы вызывает даже «толпа» детей, играющих в Летнем саду у памятника Крылову; играм он предпочитает прогулку по «пустынной аллее» сада («Стремясь туда, где нет людей, к свободе», – II, 33). Центральное место в поэме занимает противопоставление образа матери и отца героя.

Следует иметь в виду, что идейный пласт поэмы «Старинные октавы» аккумулирует основные темы творчества Мережковского середины – конца 1890‑х годов, в частности двух первых романов трилогии «Христос и Антихрист». Это и уже упомянутая темаодиночества(«Я не люблю родных моих, друзья / Мне чужды, брак – тяжелая обуза. / В томительной пустыне бытия / Гонимая отверженная Муза – / Единственная спутница моя», – II, 70). Это и образскуки, который в поэме, как в романе «Воскресшие боги», приобретает метафизический и онтологический оттенок (см. XV и XVI строфы второй песни поэмы). Из мотивов третьего стихотворного сборника («Новые стихотворения: 1891–1895», 1896) здесь проходит также тема брака, как «семейной пытки, битвы без конца, без отдыха, где нет врагу прощенья» (II, 54) и т. д.

Главная оппозиция, нашедшая отражение в поэме и писавшихся одновременно романах, – противопоставление «нирванических» («шопенгауэрских») и бунтарских («ницшеанских») начал в мире. Оба эти мотива в поэме звучат приглушенно, но вполне прочитываются. Так, в начале поэмы (в седьмой строфе первой песни) поэт останавливается на двух типах творчества и отдает предпочтение не тревожному, бурному и страстному творческому началу, а «вечной святой тишине» (ср. глубокое мудрое спокойствие Леонардо и утверждение Юлиана, что Бог является «не в бурях, а в тишине»). Мотивы всепрощения и умиротворения пронизывают поэму.

В то же время лирическому герою поэмы присущи «ницшеанские черты». Например, ему свойственен антидемократизм: он признается, что ему на пасхальных гуляниях, куда его водила няня, «до тошноты» был «чужд и гадок» народ. Герой наделен ярко выраженными индивидуалистическими чертами: в его характере подчеркиваются гордость, веселье и отвага, презрение к филистерскому дачному миру и т. д. Все это выглядит в поэме вполне естественно, во всяком случае, без экзальтации, характерной для «ницшеанских» стихотворений третьего сборника, поскольку эти «героические» черты нарисованы через призму романтического воображения ребенка и пронизаны иронией679.

Рельефнее и уже без иронии декадентские мотивы звучат во второй песне «Старинных октав», которая, судя по всему, писалась одновременно с романом «Воскресшие боги» или сразу после его завершения.

Просматриваются в поэме и значимые для Мережковского этого периода темы Христа и Антихриста, христианства и язычества и религиозных сомнений. Тема Антихриста в разных песнях поэмы звучит по-разному. В первой – повествуется, какОнчасто по ночам являлся мальчику, запуганному страшными рассказами няни «о бесах» и борьбе с ними «угодников святых» (что опять-таки соотносится с темой аскетического христианства в первом романе): «Все кто-то длинный, длинный и туманный, / Чернее мрака в комнате стоял…» (II, 21). Это ночное видение можно было бы признать за детские фантазии, но далее вдруг резко меняется тон повествования, и видение превращается в реальность, а незваный пришлец, так же, как Антихрист в романе «Смерть богов», получает божественное имя Неведомого («Онисчезал; но жду я новой встречи / С Неведомым и знаю, что опять / Его

Бог и Демон, соединенные в первой песне поэмы в лице «Неведомого», во второй предстают как разные начала, причем автор осознает себя навеки приверженцем Злого Духа, духа свободы и мщения, тогда как традиционный Бог становится Богом казни. Мы имеем в виду авторский «комментарий» к отмеченному выше эпизоду наказания героя, за расстегнутую пуговицу на гимназическом «мундирчике» посаженного в карцер и там впервые «познавшего» «демона возмущенья», которого называет «темным» и «прекрасным Богом» и которому признается в верности:

LVII

Как жаждал сердцем правды я и мщенья!

Не все ль равно, за что восстать – за мир

И все его обиды и мученья,

Или за право расстегнуть мундир?

Тебя познал я, демон возмущенья:

Утратив сердца прежний детский мир,

Я чувствовал, – хотя был бунт напрасен, —

Что ты, Злой Дух, мой темный Бог – прекрасен!

LVIII

Тебе остался верен я с тех пор…

(II, 58)

К обсуждению роли демонического и божественного начал в человеческой душе Мережковский еще раз возвращается в конце поэмы, комментируя рассказ о своей детской влюбленности одновременно в барышню-«принцессу» («елагинскую фею») и прачку Лену. Противопоставление любви земной и любви небесной, «плоти» и «духа» предстает в поэме (строфы XC–XCIII) хоть и не без мягкого юмора, но более четко, чем в романах. Размышляя о двух безднах в душе человека, автор впервые фиксирует изначальную двойственность своей души и равную возможность для себя двух путей:

Зачем ты дал нам две души, Господь?

Друг друга ненавидя и страдая,

Напрасно в людях спорят дух и плоть,

Любовь небесная, любовь земная:

Одна другой не может побороть.

С Владыкой Тьмы враждует Ангел рая <…>

XCIII

<…> О, если бы решить я только мог.

Кого душа моя сильнее любит,

Кто сердцу ближе: Демон или Бог!

Их двойственный соблазн меня погубит:

Я все еще стою меж двух дорог,

И с прачкой Леной борется богиня —

С кощунством вечным – вечная святыня.

(II, 66, 67)

Неоднократно в поэме Мережковский возвращается и к теме религиозных сомнений, рассказывая о муках неверия героя. И Бог в «Старинных октавах», как и в первом романе, предстает взорам ребенка суровым и непреклонным, подменяющим чаемое героем чудо смертью («Ужель подарок Бога – только смерть?» – II, 47). Имеется здесь и противопоставление «страшного лика Христова», который пугал мальчика в елагинской дворцовой церкви, зелени садов за ее окнами, завершающееся признанием: «Любовью, чуждой Богу, мир любя, / Язычником я чувствовал себя» (II, 64). «Языческие призраки былого» (c. II, 68) вновь являются в самом конце поэмы при описании крымских пейзажей.

В какой мере этот идейный каркас деформирует отраженную в поэме реальную биографию Мережковского? Конечно, невозможно отрицать истинность воссозданной в поэме семейной атмосферы, как неправомерно считать «безотрадность» и одиночество детских лет лишь данью литературной традиции или элементом дуалистического концепта. Сам поэт во вступительных октавах подчеркивает исповедальный характер поэмы, определяя ее жанр как «бесхитростный дневник»: «Бесхитростный дневник пишу, не повесть. / Зову на суд я жизнь мою и совесть» (II, 16).

Напомним, что З. Н. Гиппиус считала «Старинные октавы» лучшей автобиографией поэта, подчеркивая, что в ней дано «очень правдивое изображение его детства, юности, семьи»680. Отталкиваясь от свидетельства самого близкого человека, современные биографы повторяют оценки и пересказывают факты из поэмы в своих исследованиях. Однако в мемуарах, а тем более в поэтическом дневнике (художественномтексте) факты требуют документальной проверки, а субъективные оценки – корректировки. Лирический герой не равен реальному автору.

Цель настоящей работы – ввести в научный оборот документы и сведения, уточняющие и дополняющие известные автобиографические факты, которые, в частности, следовало бы учесть в связи с подготовкой «Летописи жизни и творчества Д. С. Мережковского (1865–1941)»681, а также для создания в перспективе полноценной научной биографии писателя.

Предварительные общие замечания

Третья петербургская мужская гимназия считалась «самой классической из классических»682. Она располагалась на углу Мещанской улицы и Демидова переулка (современный адрес: Казанская улица, 27; учебный корпус: Гагаринская улица, 23). Гимназия была преобразована в 1822 году по проекту С. С. Уварова из Учительского института683 и продолжала оставаться единственной в Петербурге гимназией с двумя древними языками вплоть до 1918 года, то есть и после отмены «классического» образования в 1849 году, и после смягчения «толстовско-деляновской» классической системы в 1890‑е годы, и после коренного пересмотра классического образования в 1901 году.

Гимназия имела репутацию одного из лучших учебных заведений Петербурга. Но именно ее классический статус, столь непопулярный в либеральных кругах интеллигенции, был определяющим при оценке методики обучения в ней, отразившейся и в приведенных выше стихах поэмы «Вера», и в негативных характеристиках гимназии в «Старинных октавах». Наиболее четко и кратко эта оценка сформулирована в «Автобиографической заметке», которую постоянно цитируют биографы Мережковского:

Я воспитывался в (петербургской) 3‑й классической гимназии. То был конец семидесятых и начало восьмидесятых годов, – самое глухое время классицизма: никакого воспитания, только убийственная зубрежка и выправка. Директор – выживший из ума, старый немец Лемониус, очень похожий на свою фамилию. Учителя – карьеристы. Никого из них добром помянуть не могу, кроме латинского учителя Кесслера, автора известной грамматики; он тоже добра нам не делал, но, по крайней мере, смотрел на нас глазами добрыми684.

Что же из себя на самом деле являла эта гимназия, каковы были ее программы, методы преподавания и учителя?

Мережковский учился по новому учебному плану 1872 года, который был разработан после внедрения классической системы. План предусматривал введение (а для Третьей гимназии – увеличение) часов на изучение древних языков (они вместе с математикой были признаны профилирующими предметами гимназического курса) за счет сокращения часов по истории, Закону Божьему и новым языкам и изъятия естественнонаучных дисциплин, а также рисования, черчения и чистописания. Кроме того, как раз в год поступления Мережковского в гимназию (1875) семилетний курс был расширен до восьмилетнего.

Однако в 1877 году учебные планы снова подверглись пересмотру. Главные перемены коснулись истории и словесности. По новой программе был введен шестилетний курс истории. Она изучалась с третьего по восьмой классы, и, кроме древней истории, в план был включен систематический курс всеобщей и русской истории, а также расширен курс истории Средних веков с изучением фактов из славянской и византийской истории. В качестве домашних заданий, судя по всему, предлагалось писать пересказы и рефераты по пройденным темам. В фонде Мережковского сохранилось несколько его сочинений по истории Древней Греции и Рима. Новая программа по русскому языку и словесности предусматривала изучение грамматики с 1‑го по 4‑й класс (с начальными сведениями по грамматике старославянского языка в 4‑м классе). С 5‑го класса начались уроки по теории и истории литературы – обширный и полновесный курс, тогда как прежде словесность сводилась к кратким замечаниям при чтении образцовых произведений древнерусской и русской литературы. К гимназическим занятиям по истории и русской словесности мы вернемся в дальнейшем.

Эти предметы не упомянуты в поэме. Однако представляется не случайным, что у будущего автора историко-литературных исследований и критико-литературных статей, а также исторического романа о римском императоре-отступнике в архиве бережно сохранилось более двух десятков гимназических сочинений и изложений, где он впервые обращается к этим предметам. По всей видимости, Мережковской относился к своим детским работам не без ностальгии и сантиментов, как и к первым поэтическим творениям, в большом объеме отложившимся в его фонде685. Серьезное отношение к сохранности архива, вероятно, было связано и с опытом собственных источниковедческих разысканий при создании историко-литературных монографий и исторических романов686.

Число предметов увеличивалось

В первый класс могли поступать мальчики, достигшие 10 лет. При гимназии в эти годы был открыт одногодичный приготовительный класс, куда принимали с 9 лет.

Кроме того, в гимназии с самого момента ее основания был открыт пансион для детей из малообеспеченных семей, а также для детей дворян и чиновников, живущих в провинции, и, по воспоминаниям бывших пансионеров, между ними (в отличие от «приходящих учеников») была особая сплоченность и дружба. Пансионеры отпускались домой (или в семьи столичных родственников) только на выходной день и «содержались на казенном коште», то есть на казенном питании. «Приходящие» ученики приносили завтрак из дома689.

Гимназия славилась своим образованием и гордилась тем, что из ее стен вышло много известных государственных и общественных деятелей (крупных сановников, знаменитых юристов, дипломатов, сенаторов, губернаторов и т. д.), хоть она изначально была демократической и дешевой690: ставка делалась на «несостоятельные семейства»691. Социальный состав ее учеников был очень пестрым, и детей из привилегированных семей было очевидное меньшинство (в отличие, например, от Первой гимназии). И, что интересно, дети из провинциальных и наименее обеспеченных семей, как правило, оказывались медалистами и учились более ревностно. По воспоминаниям пансионеров, они регулярно после занятий готовили уроки в специальных учебных комнатах и повторяли задание перед уроками рано утром. За этим следили гувернеры и воспитатели, а кроме того, у пансионеров было меньше отвлечений и развлечений, чем у «приходящих», хоть на переменах они были куда более шумными, часто затевали драки и шалости и чаще подвергались наказаниям.

56‑й выпуск (выпуск Дмитрия Мережковского) соответствовал общему социальному составу гимназии. Из 15 учеников, окончивших ее в 1883 году, пятеро (среди них Дмитрий и Александр Мережковские) были из семей крупных чиновников и военных. Кстати, к этому социальному кругу принадлежал упомянутый Мережковским в рукописном варианте автобиографии Корибут-Кубитович, «очень благородный юноша», с которым поэт сошелся «несколько ближе других» (как удалось установить, он приходился двоюродным братом Д. В. Философову)692. Остальные воспитанники были из семей мелкого чиновничества и недворянского сословия. Двое медалистов – соответственно из купцов и мещан, еще один ученик – из духовного звания (тот самый Евгений Соловьев, которого Мережковский упоминает в «Автобиографической заметке»)693, а более трети списка (6 человек) – дети мелких чиновников; об одном из учеников этого класса сведений вообще не сохранилось694.

Интересно отметить социологический парадокс. Из выпускников Третьей классической гимназии, ставших знаменитыми деятелями науки и культуры, собственно филологов и историков оказалось почти вдвое меньше, чем «естественников»: медиков, физиков, математиков и инженеров (16 против 31), что, безусловно, свидетельствует не только о высоком уровне преподавания точных наук, но и о нежелании большинства выпускников продолжить специализироваться в классическом образовании.

Ретроспективные оценки системы воспитания в гимназии и отзывы о ее педагогах были неоднозначны. Но оценка качества образования в целом была высокой. Приведем замечание беспристрастного и авторитетного «судьи», А. Ф. Кони:

Хотя я не принадлежал к воспитанникам III-й гимназии <…>, но, в качестве петербургского старожила, был всегда исполнен особого уважения именно к III-й гимназии. Она всем казалась самою серьезною по направлению и, вместе с тем, самою трудною, так как в ней, кроме латинского языка, обязательного для всех гимназий Уваровского типа, было широко поставлено преподавание греческого языка. Житейские встречи с бывшими ее воспитанниками подтверждали основательность даваемого ею образования. <…> Несмотря на ее классический характер, из нее выходили на арену высшего образования люди разнообразных в будущем профессий. Между ними оказались медики, математики и естествоиспытатели, хотя все-таки преимущественноюристы, приученные классиками и их языком к ясному, точному и сжатому выражению своих мыслей, что столь необходимо для деятельности, в которой живое слово играет такую роль, – выходилипедагоги, как носители и развиватели приемов, завещанных III-й гимназией – выходилипредставители искусства, так тесно связанного в своих источниках с античным миром695.

Если же обратиться к воспоминаниям известных выпускников, то и те из них, кто отрицал систему классического образования, в целом положительно оценивали плоды обучения в этой гимназии.

Вот какую оценку образованию в своей alma mater дал В. А. Оппель, знаменитый профессор медицины, хирург и основатель отечественной эндокринологии. Он был младше Мережковского, но учился по той же классической системе и у тех же учителей:

Если я спрошу себя, питаю ли я к классическому образованию какую-нибудь привязанность, то спокойно отвечу: никакой. Это не значит, что в моей памяти нет места для приятных, радостных воспоминаний. Это не значит, что я отрицательно отношусь ко всем педагогам, которые меня обучали «классическим» предметам. <…> Среди моих воспоминаний много отрадного. Я благодарен гимназии, что она меня все-таки научила учиться, научила и мыслить, но ко всей системе классического образования в той постановке, которая существовала с тяжелой руки графа Толстого, я до сих пор не питаю ничего, кроме ненависти.

И далее он так завершает свои воспоминания:

3‑я С.-Петербургская классическая гимназия <…>, благодаря умелому подбору умных преподавателей, давала чуть не лучшее образование и давала учеников, которые, после окончания гимназии, умели мыслить и работать. Гимназия многим сохранила самое ценное в деятельности человека – уменье мыслить. При том гнете, который существовал, это было главным. Главное гимназия сделала696.

Приведем еще свидетельство историка, то есть представителя «филологического направления», В. О. Страховича. Говоря о бытовавшем негативном отношении к классическому образованию среди учеников гимназии, он признается:

В этом отношении я представляю исключение, так как у меня нет недоброго чувства к моей тогдашней alma mater. Объясняю это <…>: во-первых – хорошими традициями гимназии, а во-вторых – хорошим составом преподавателей. Если отделить высшую политику и циркулярные предписания министерства, нивелирующие гимназии всей России <…>, то можно положительно сказать, что учебное и воспитательное дело обстояло в ней много лучше и гуманнее, чем можно было ожидать при существовавших условиях. Учебное дело, правильнее, учеба была поставлена хорошо <…>. Каждый педагог учил в меру своих сил и приобретенных знаний, но ни один из них никогда не пытался, хотя бы намеком, повлиять на наши политические и общественные взгляды. <…> В дисциплине не было ни чрезмерной строгости, ни боязливых поблажек, доводящих нередко до распущенности. И вот этот «умеренный режим» я ставлю за счет директора В. Хр. Лемониуса. Очевидно, такой порядок был им заведен за много лет назад, во дни его директорской молодости, совпадавшей с началом эпохи великих реформ, и таковым держался, по инерции, до наших дней697.

Эти объективные и взвешенные суждения о гимназии (и о директоре) расходятся с приведенными выше негативными характеристиками, данными Мережковским. Можно предположить, что определенную роль здесь сыграли воспоминания первых лет обучения, которые оставили тяжелый след в памяти не только Мережковского. Позитивные же воспоминания о старших классах не встраивались в общий дискурс, в ту дихотомическую структуру поэмы, о которой мы говорили выше. Что же касается «Автобиографической заметки», то в ней Мережковский явно ориентируется на художественно деформированную картину гимназического обучения, которая нарисована в поэме, отчасти вследствие

Действительно, судя по воспоминаниям гимназистов, обучение в младших классах было намного тяжелее, чем в старших. Перегруженность школьной программы влекла переутомление учеников, поскольку при новой системе именно на младшие классы приходилась огромная языковая нагрузка по древним языкам. В первый класс поступали уже подготовленные домашним образованием мальчики, умевшие писать и читать, знавшие азы арифметики, читавшие (а иногда и говорившие) на одном или двух иностранных языках. Но груз механического заучивания слов и грамматических правил мертвых языков и чрезвычайно высокие требования, предъявляемые к гимназистам Третьей гимназии, – все это для многих оказалось непосильным. На младшие классы, кроме того, падало изучение грамматик русского, старославянского и новых языков. Нельзя не учитывать и стресс от новой обстановки казенного заведения, от общения со множеством разношерстных одноклассников и от дисциплинарных требований (например, неукоснительного ношения формы везде, кроме дома), казавшихся казарменно суровыми после домашнего воспитания.

Следует также учесть, что в Третьей гимназии, по традиции, уроки начинались раньше, чем в других гимназиях Петербурга, не с девяти, а с половины девятого, то есть примерно половину учебного года (поздней осенью и зимой) в суровом петербургском климате ученики приходили в школу до рассвета. И первыми уроками в эти темные часы были именно древние языки, что не могло не влиять на психику ребенка.

Вот как вспоминал об этом знаменитый медик, основоположник учения об инфекционных заболеваниях Н. Я. Чистович699:

В воспоминаниях моих первые годы гимназии оставили тяжелое впечатление. Это был период утрированного классицизма, видевшего задачей преподавания не усвоение миросозерцания классических авторов, а исключительно изучение самых языков, тонкостей их грамматики. <…> Мы усвоили грамматику этих языков так, что могли хорошо переводить не только с латинского и греческого на русский, но и обратно. Ценой невероятных усилий мы овладевали этими мертвыми языками, свободно читали классических авторов, но, к сожалению, нас очень мало знакомили с духом читаемых произведений <…>. Первые годы гимназии были почти сплошною зубрежью: зубрили латинские слова и грамматику, зубрили по-гречески, по-немецки, по-французски. Зубрили и географию. И так шли первые пять лет: утром отсиживали 5 часов на уроках, вечером должны были готовить уроки по 5 предметам, и так изо дня в день. Эта монотонность детской жизни и непрерывный труд были так нелепы и противоестественны, что, я помню, мой брат Алексей говорил, что завидует собакам, что они свободно бегают, а он вынужден сидеть весь день. Требования были так велики, что большая часть воспитанников не доходила до конца курса. Из моего первого класса до конца курса, не оставаясь на второй год, дошло только двое <…>. Это непрерывное сиденье над ничего не говорящими сердцу древними языками и вся бездушная система Толстовской школы вела к тому, что у воспитанников гимназии назревало отрицательное отношение к ней, у некоторых доходившее почти до ненависти. <…> И, действительно, <…> первые пять классов гимназии были сплошным страданием700.

В одной из черновых школьных тетрадей Мережковского сохранилось расписание уроков за пятый класс, которое подтверждает мемуарные свидетельства Чистовича. Правда, древние языки в пятом классе уже не являли собой одну ничем не одухотворенную грамматику701, но при разборе и чтении античных авторов акцент все равно делался на грамматику и синтаксис. В расписании они поставлены первыми уроками четыре дня в неделю.

Понедельник

Латынь – Саллюстий

Математика – алгебра

Греческий – Киропедия

История

Французский – перевод с французского

Вторник

Греческий – Киропедия

Латынь – Овидий

Русский

Математика – геометрия

Закон Божий

Среда

Немецкий – перевод с немецкого

Греческий – грамматика (тетрадь)

Французский – грамматика, перевод с русского

Латынь – грамматика

Математика – алгебра

Четверг

Греческий – Киропедия

Немецкий – перевод с русского

Латынь – Саллюстий

Французский – грамматика

Русский

Пятница

Греческий – Киропедия

Латынь – Овидий

Русский

Математика – геометрия

Закон Божий

Суббота

Немецкий – готика

Греческий – грамматика (тетрадь)

История

Латынь – грамматика702

Таким образом, уроки по древним языкам были каждый день: по 6 часов латыни и по 6 часов греческого в неделю, из которых по 2 часа выделялось на грамматику, а 4 часа на чтение и разбор текста.

На уроках греческого 4 часа переводили и разбирали «Киропедию» Ксенофонта. Судя по программе преподавания греческого языка703, речь идет о чтении и разборе пятой книги. Однако в той же тетради Мережковского за пятый класс, среди черновиков домашних заданий, имеется много разрозненных страниц переводов из других книг «Киропедии» (например, третьей)704. На уроках латыни – 2 часа читали и разбирали «Югуртинскую войну» («Bellum Iugurthinum») Гая Саллюстия705 и 2 часа Овидия; в черновом варианте программы по латыни пояснялось:

Чтение «Метаморфоз» Овидия из VI книги с 176–318 стих (Niobe) с предварительными сведениями о жизни <и> произведениях Овидия и главнейшие правила латинской просодии706.

Специально не останавливаясь на других предметах за пятый класс, продолжим цитату Чистовича:

Оживать мы стали лишь с 6‑го класса, когда между преподавателями стали попадаться истинные педагоги. О них считаю своим долгом сказать несколько слов707.

Именно «истинные педагоги» остались в памяти многих учеников. В их оценке мемуаристы проявляли редкое единодушие. Впрочем, они, как правило, сходились и в оценке плохих учителей.

Портреты учителей даны во второй песне поэмы. Следуя в комментаторских заметках за текстом «Старинных октав», отметим сначала несколько реалий, требующих комментария в первой песне, где речь идет именно о младших годах обучения.

Младшие классы

Стихи, посвященные гимназическим занятиям, появляются в конце первой песни:

LXXXVII

Стучится дождь однообразно в стекла.

К экзаменам готовлюсь я давно,

Зевая, год рожденья Фемистокла

Твержу уныло и смотрю в окно:

В грязи шагая, охтинка промокла…

И сердце скукой мертвою полно.

Решить не в силах трудную задачу,

Над грифельной доской едва не плачу.

(II, 36)

Можно было бы предположить, что здесь речь идет о подготовке к экзаменам для поступления в гимназию, так как следом идет строфа:

LXXXVIII

Но вот пришел великий грозный час:

Вступая в храм классической науки,

Чтобы держать экзамен в первый класс, —

Я полон дикой робости и муки.

Смотрю в тетрадь, не подымая глаз,

Лицо в чернилах у меня и руки,

И под диктовку в слове «осенять»

Не знаю, что поставить – е иль ѣ.

(II, 37)

Однако две эти строфы хронологически не связаны между собой. БиографияФемистокла, даты жизни которого герой «уныло» зубрит, не имеет отношения к вступительному экзамену. Скорее всего, речь идет о подготовке к экзамену по истории Древней Греции, которую изучали в общем курсе истории в третьем классе708.Трудная задача, вероятно, относится к алгебре, которую, как мы указывали ранее, так же как и историю, начали изучать в том же третьем классе.

Что же касается вступительных экзаменов, то их Дмитрий держал 1 августа 1875 года: этим числом подписано прошение отца, С. И. Мережковского, на имя директора гимназии В. Х. Лемониуса о приеме его «сына Дмитрия» «в вверенную Вам гимназию»709. Дмитрий сдавал (как и все поступающие в первый класс) Закон Божий, русский язык и арифметику. В процитированной выше строфе

Заметим кстати, что в сохранившихся письменных работах Мережковского, гимназиста младших классов711, большое количество ошибок именно на написание «е» и «ѣ».

Итак, в первой песне всплывают воспоминания о поступлении в гимназию, о младших классах, о казенной обстановке, скуке и бессмысленности «свирепого» классического образования:

LXXXIX

Я помню место на второй скамейке,

Под картою Австралии, для книг

Мой пыльный ящик, карандаш, линейки,

Казенной формы узкий воротник,

Мучительный для детской тонкой шейки.

Спряжение глаголов я постиг

С большим трудом; и вот я – в новом мире,

Где божество – директор в вицмундире.

От слез дрожал неверный голосок,

Когда твердил я: lupus… conspicavit…

In rupe pascebatur… и не мог

Припомнить дальше; единицу ставит

Мне золотушный немец-педагог.

Томительная скука сердце давит:

Потратили мы чуть не целый год,

Чтобы понять отличье quin и quod;

XCI

А говорить по-русски не умели.

И, в сокровенный смысл частицы ut

Стараясь вникнуть, с каждым днем глупели.

Гимнастика ума – полезный труд,

Направленный к одной великой цели:

Нам выправку казенную дадут

Для русского чиновничьего строя,

Бумаг, служебных дел и геморроя.

XCII

Так укрощали в молодых сердцах

Вольнолюбивых мыслей дух зловредный;

Теперь уже о девственных лесах,

О странствиях далеких мальчик бедный

Не помышлял: потухла жизнь в очах.

В мундир затянут, худенький и бледный,

По петербургской слякоти пешком

Я возвращался в наш холодный дом.

(II, 37–38)

Некоторые детали в приведенных строфах требуют реального комментария. Безусловно, в них речь идет о младших классах, когда изучались части речи и грамматические правила употребления и различения латинских союзов, местоимений и частиц712. Точную отсылку на время действия дает строфа XC, в которой герой вспоминает ответ на уроке латыни.

Фраза «Lupus conspicavit… In rupe pascebatur» («Волк заметив… на скале пасшуюся»,лат.) является неточным переложением начала прозаического пересказа на латинский язык басни Эзопа «Волк и Коза» («Lupus et capra»): «Lupus, capram conspicatus est, quae in rupe pascebatur» (у Мережковского пропущены три слова и ради рифмы искажено окончание глагола –conspicavitвместоconspicatus). Этот текст из «Хрестоматии при грамматике Кюнера»713 заучивался по программе латинского языка во втором полугодии второго класса714.

Что же касается латиниста («золотушный немец-педагог»), поставившего герою единицу, то, по всей видимости, речь идет об Александре Андреевиче Кеммерлинге (1852–1916)715, преподавателе древних языков (с 1876 года) в младших классах. Он преподавал в гимназии латынь и греческий (с первого по третий класс): его подпись стоит на экзаменационном листе у Мережковского-третьеклассника716. Бывшие ученики гимназии вспоминали, какой ужас он вызывал у них и как «свирепо» ставил нули и единицы:

Это было что-то небольшое, невзрачное, что-то шершавое и лохматое, украшенное малинового цвета носом и очками. Его уроки <…> были самыми ранними уроками. В зимнее время в эти часы полутьма. В классе зажжены керосиновые лампы, свисающие с потолка, с абажурами. Гимназисты полусонные, напуганные, не шумят, а только шепчутся717.

Кеммерлинг относился к типу «мучителей-педантов», которых в Третьей гимназии среди педагогов, к счастью, было немного:

Он <…> был слегка кривобок, лицо у него было красноватое, несколько напоминавшее куафюрою и обликом очень искаженный портрет Пушкина, с золотыми очками на носу. Говорил он по-русски <…> с некоторым немецким акцентом. Тиранил он учеников ужасно.<…> Когда он входил в класс, большинство воспитанников находилось в лихорадочном состоянии. Медленно разгибал он журнал, как-то угрожающе ударял по кафедре большим перстнем с вензелем, медленно клал на кафедру золотые часы, открывал их и произносил такую страшную фразу: «Кто, по произнесении мною русского текста, будучи вызван, будет медлить более одной минуты, получит единицу, кто сделает ошибку против синтаксиса, получит единицу, кто сделает ошибку против грамматики, получит нуль». После такого вступления он брал немецкую книгу, из которой делал сам тут же перевод фразы на русский язык. Фразы были тяжелые, удобопонятные лишь для тех, кто освоился с его своеобразным языком. Произносилась фраза, вроде следующей: «Ведь известно, что в древнем Вавилоне сложенные из кирпича стены были столь широки, что две расскакавшиеся квадриги навстречу друг другу могли проехать, не задев одна другую концом оси»718. Затем он вел пером по списку учеников, положительно замиравших от чаяния грядущих зол. <…> Вызывался один, другой, третий ученик. Поочередно они вставали, лепетали слова, судорожно пытались справиться с фразою, под страшным взором Кеммерлинга, и гибли, гибли, – получая единицы и нули. Как жестоко суров был он в отношении баллов, видно из такой справки: из 30 воспитанников V класса к концу учебного года 22 имели неудовлетворительные отметки по латыни и обречены были или оставаться на второй год, или держать осенью переэкзаменовку719.

Приведем характеристику этого педагога из мемуаров уже цитировавшегося выше В. О. Страховича:

Это был не умный и неуравновешенный человек, которого и близко к детям подпускать было нельзя, а между тем он более десятка лет был преподавателем и классным наставником именно младших классов. <…> Кеммерлинга можно было перевести в старшие или хотя бы в средние классы, если казалось жестоким удалить его вовсе из гимназии, что он вполне заслуживал. <…> Старшие ученики сумели бы постоять за себя; но малыши, отданные ему под руководство, ничего не могли предпринять, кроме слез, молитв и постоянного трепета перед грядущим классным наставником. Кеммерлинг не щадил ни самолюбия, ни человеческого достоинства ребятишек, был придирчив и жесток. Он пугал ребят своим страшным криком, обращавшимся на высоких нотах в визг, своим багровым от крика, прыщеватым лицом, своими угрозами и наказаниями720.

У Кеммерлинга Мережковский по латыни имел в среднем четверку, то есть учился хорошо и старательно, описанная в поэме сцена вряд ли имела к нему отношение. Скорее всего, он воспроизводил одну из типичных ситуаций на уроке древних языков в младшем классе, которая навеки запала в его душу.

Можно попытаться прокомментировать и идущие следом октавы поэмы, также имеющие отношение к гимназии: в них рисуется подготовка домашнего задания или, скорее, подготовка к экзамену и вновь недобрым словом помянуты гимназия и учителя:

XCIV

В тот час, как темной грифельной доски

И словарей коснулся луч последний

Туманного заката, и тоски

Напев был полон в комнате соседней

Старухи няни, штопавшей чулки, —

Далекий шум послышался в передней…

Мне было скучно, и на груды книг

Я головой усталою поник…

XCV

Вдруг голос мамы, шорох платья милый,

Ее шагов знакомый легкий звук…

Я побледнел и алгебры постылой

Учебник на пол выронил из рук.

Не от любви с неудержимой силой

Забилось сердце, – это

Я в классицизме, в мертвом книжном хламе

Так одичал, что позабыл о маме

XCVI

За год разлуки: как угрюмый зверь,

Со злобою смотрел на злые лица

Учителей; казалася теперь

Мне падежей неправильных таблица

Важней любви… От матери за дверь

Я спрятался; как пойманная птица,

Дрожал в углу, безмолвие храня, —

И вдруг она увидела меня…

XCVII

Но я уж сам к ней бросился в объятья,

Про все забыв, – сестер не слышал крик

И не видал, как прибежали братья,

Закрыв глаза, к ее груди приник…

(II, 38–39)

Скорее всего, эта драматическая встреча произошла в конце обучения Мережковского в 4‑м классе. Именно весь 1878/1879 учебный год он не видел матери. С лета 1878 по лето 1879 года отец по долгу службы жил в Ливадии вместе с женой, которую всегда брал с собой в длительные командировки721. Судя по датам в формулярном списке, С. И. Мережковский вернулся на службу в Петербург в начале июня 1879 года, а до середины июня в гимназии шли экзамены722. Кстати, на устном и письменном экзаменах по «алгебре постылой» за четвертый класс Дмитрий получил четверки.

На этом кончаются упоминания гимназии в первой песне поэмы. Приведем отметки Мережковского за четыре первых года обучения (первую половину гимназического курса), которые выводились по пятибалльной системе, но с добавочными дробями, указывающими на более высокую оценку знаний, чем выставленный балл. За первый (1875/1876 учебный год) и четвертый классы (1878/1879 учебный год) сохранились отметки по успеваемости за год, а также на экзаменах и общие; за второй и третий классы (1876/1877 и 1877/1878 учебный год) – только суммарные отметки.

1‑й класс723

Закон Божий 5

Русский 3

Латынь 4

Математика 4

Геогр. 4

2‑й класс724

Закон Божий 5

Русск. 3

Латынь 4

Матем. 3

Геогр. 4

Франц. 4

Нем. 3

3‑й класс725

Закон Божий 5

Русск. 4

Латынь726 4

Греч. 3

Математ. 3

История 3

Геогр. 4

Франц. 4

Нем. 3

4‑й класс727

Закон Божий 5

Русск. 4

Латынь 4

Греч. 4

Мат. 4

Истор. 4

Геогр. 3

Франц. 4

Нем. 5

Закон Божий: За год 3⅓; Экз. 5; Общая 5; Педагог Ветвеницкий

Русск. язык: За год 3; Экз. письм. 4; Экз. уст. 4; Общая 4

<Педагог не вписан. –К. К.>

Латынь: За год 3¼; Экз. письм. 4–; Экз. уст. 5; Общая 4

Педагог Кесслер

Греческий: За год 3; Экз. письм. 3; Экз. уст. 4; Общая 4

Педагог Бюриг728

Математика: За год 3¾; Экз. письм. 4; Экз. уст. 4; Общая 4

Педагог Семенников

География: За год 3; Экз. 3; Общая 3; <Педагог не вписан. –К. К.>

Средние и старшие классы

Во второй песне «Старинных октав» гимназические занятия впервые появляются в стихах, по поводу которых следует сделать небольшую ремарку.

Отец любил детей, но издали:

Он каждую субботу педантично,

Просматривая баллы, за нули

Нотации читать умел отлично.

(II, 48)

Эти стихи получили художественное толкование в книге Ю. В. Зобнина, увидевшего в них проявление особой заботы отца об успехах сыновей. Отец, по мнению исследователя, входит «во все подробности <…> детскоготруда»; «пространно обсуждая успехи и неудачи <…>, он прозорливо угадывает личные пристрастия и склонности каждого, незаметно и заботливо направляя усилия в правильное русло»729. Однако, судя по контексту, автор хотел сказать этими стихами как раз противоположное: нотации за нули – тоскливый еженедельный ритуал, атрибут «унылой картины», олицетворение «немой скуки долгих вечеров», царящей в «мрачном и холодном доме» (см. предыдущие строфы XV и XVI). Заметим, кстати, что проверка отметок входила в формальные обязанности отца или опекуна воспитанников третьей гимназии: С. И. Мережковский, определяя сыновей в это учебное заведение, давал письменное обязательство не только «снабжать их формой, учебниками и вносить плату за обучение», но и «следить за процессом обучения»730. И в конце каждой недели инспектор раздавал ученикам «недельные ведомости с отметками, для предъявления родителям»731.

Братья

В сохранившемся плане второй песни поэмы имеется пункт: «Характеристика Саши, Сережи, Коли, Кости»732. Остановимся на трех первых братьях, обучавшихся в той же Третьей гимназии733. Двум из трех упомянутых братьев в поэме уделено по октаве, а третьему – две.

XVIII

С Сергеем мы ходили в тот же класс.

Напоминая бойкую лисичку,

Зрачки зеленоватых быстрых глаз

Лукаво щурить он имел привычку;

Лицо в веснушках помню как сейчас,

Пронырливый и острый носик; кличку

Всему давал он метко; был актер

И дипломат, насмешлив и хитер.

(II, 48)

Сразу отметим неточность: Сергей Сергеевич Мережковский (1863–1930), будущий микробиолог и бактериолог, поступил в первый класс Третьей гимназии в 1873 году, то есть двумя годами ранее Дмитрия. Однако на следующий год, не будучи аттестован734, он остался на второй год во втором классе, и в четвертом классе снова был оставлен на второй год, получив двойки по русскому, латыни и греческому735. Далее его имя не встречается ни в «Журналах четвертных оценок», ни в «Экзаменационных списках и ведомостях». Видимо, из‑за неуспеваемости по древним языкам он перешел в другое учебное заведение.

XIX

А неуклюжий Саша, молчаливый,

С лицом румяным и тупым, в очках, —

Как медвежонок, дикий и ленивый;

В монахи собирался он, в делах

Земных не видя толку; горделивый

Тот замысел погиб, и стал монах —

Немало в жизни всяких превращений —

Чиновником особых поручений.

(II, 48)

Александр Сергеевич Мережковский (1862–?), впоследствии мировой посредник и младший ревизор контрольной палаты736; в 1874 году поступил сразу во второй класс (ему было 12 лет)737, но дважды оставался на второй год: в третьем классе, имея двойки по русскому, латыни, греческому и математике738, и в пятом классе, получив двойки по латыни и греческому739. Таким образом, Саша сначала оказался в одном (третьем) классе с Сергеем, а потом в одном (пятом) классе – с Дмитрием и вместе с ним закончил в 1883 году гимназию с таким же общим баллом, как младший брат740.

Благоразумен, важен, как старик,

Был Коля гимназистом идеальным;

Премудрость всех учебников постиг.

С лицом худым, бескровным и печальным,

Питая страсть, как первый ученик,

К пятеркам с плюсом и листам похвальным,

Смиряться он умел, терпеть и ждать

И всякому начальству угождать.

(II, 49)

Николай Сергеевич Мережковский (1860–?), чиновник при градоначальнике Санкт-Петербурга, а потом секретарь при командире Отдельного корпуса жандармов, статский

Николай явно имел способности к языкам, в частности, известно, что кроме латыни он был лучшим учеником в гимназии по французскому. В воспоминаниях историка и археографа В. Г. Дружинина рассказывается о чествовании 52‑м выпуском учеников (1879 года) любимых учителей, среди которых был учитель французского языка Г. Г. Вильд744. И выпускнику Николаю Мережковскому, как лучшему и любимому ученику «француза», поручили произнести в его честь спич на французском языке745.

Вероятно, Николай помогал младшему брату, который был менее успешен в языках, готовить домашние задания по-французски. В тетради Дмитрия с черновыми домашними работами за пятый класс746 можно не однажды заметить правку ошибок в словах и грамматике на черновиках французских изложений, сделанную более взрослым, но похожим почерком и теми же чернилами. Она была сделана кем-то из домашних – скорее всего, Николаем. Интересно, что когда в старших классах у Мережковского французский начал преподавать тот же Вильд, Дмитрий постепенно из троечника стал отличником747.

Образ Николая в поэме не однозначен. Описанный не без сарказма в процитированной XX октаве, он предстает в следующей строфе духовно близким автору – романтиком и мистиком:

XXI

Но иногда, романтик добродушный,

Про все забыв, каких-то ведьм и фей,

И рыцарей, и замок их воздушный

Чертил пером в тиши воскресных дней748,

Воображенью странному послушный,

Он на полях латинских словарей,

Влюбленный в этот мир необычайный:

Он верил в сны, пророчества и тайны…

XXII

У нас в крови – неугасимый жар

Мистического бреда; это – сходство

Семейное, опасный людям дар,

Наследственный недуг иль превосходство,

Под пеплом жизни тлеющий пожар, —

Не ведаю – талант или уродство…

Вольнолюбивый, непокорный дух,

Доныне в нас огонь твой не потух749.

(II, 49)

Учителя

В плане второй песни поэмы «Старинные октавы» имеется пункт: «Учителя. Лимониус. Кесслер. Бюрик. Семенников»750. Трем первым преподавателям («классикам») в поэме посвящены специальные строфы, а последний педагог в поэме не упомянут, и, по всей видимости, не случайно.

Петр Петрович Семенников (1838–1900) начал преподавать в Третьей гимназии с лета 1872 года. Судя по его личному делу, у него не сложились отношения с директором Лемониусом, и под предлогом «нервного недомогания» он в 1881 году вынужден был уволиться751.

Мережковскому Семенников преподавал математику с 1‑го по 6‑й класс. Петр Петрович был общим любимцем гимназистов. Кроме того, что он прекрасно и очень внятно преподавал свой предмет, он еще был просветителем, инициатором частного библиотечного дела в Петербурге, основателем нескольких городских библиотек для чтения (очень хорошо подобранных, созданных, чтобы облегчить людям «нахождение необходимых им пособий»)752, учредителем библиографического общества и автором библиографических и историко-литературных работ. Известно доверительное и благодарственное письмо к нему И. Ф. Анненского753.

Мы уважали его, как чрезвычайно добросовестного преподавателя. Но особенно любили и ценили его за воспитательные беседы, которые он от время до времени вел с воспитанниками старших классов в часы уроков, если то позволяло своевременное прохождение курса. Беседы велись на нравственные и житейские темы и заставляли юношей задумываться над многими житейскими вопросами, —

вспоминает В. Г. Дружинин754.

Однако в окончательном тексте поэмы П. П. Семенникову не нашлось места. В созданный поэтом образ гимназии как бездушной казенной темницы он не вписывался.

Лемониус

Первым из учителей и в плане, и в тексте поэмы воссоздан образ директора и «грециста»:

XLVI

Лимониус, директор, глух и стар,

Софокла нам читал и Одиссею,

Нас усыплять имея редкий дар;

Но до сих пор пред ним благоговею,

Лишь вспомню, с крепким запахом сигар,

Я вицмундир перед скамьей моею

И тонкий пух седых его волос,

И в голубых очках багровый нос.

XLVII

Урок по спрятанной в рукав бумажке,

Бывало, всякий бойко отвечал.

При нем играли в карты мы и в шашки:

Нам добродушный немец все прощал;

Но вдруг за белый воротник рубашки

Неформенной, за галстук он кричал

С нежданным пылом ярости безмерной

И тем внушал нам трепет суеверный.

(II, 55)

Настоящая фамилия директора была Лемониус. Лимониусом прозвали его гимназисты, которые почти всем учителям и воспитателям давали клички, а директора еще «изображали графически <…>: рисовался лимон, рядом с рисунком с правой стороны ставилась буква „и“ и затем изображался ус»755. В годы обучения Мережковского Лемониус имел небольшую педагогическую нагрузку: преподавал греческий язык только в старших классах.

Вильгельм (Василий) Христианович Лемониус (1817–1903) происходил из петербургских немцев. Судя по формулярному списку отца, хранящемуся в личном деле директора756, Христиан Лемониус был в какой-то мере коллегой отца Мережковского, служа в той же Придворной Его Величества конторе, но только значительно раньше и рангом ниже: в 1830‑е годы он исполнял должность бухгалтера и казначея конторы и, в отличие от Сергея Ивановича (тайного советника), дослужился только до надворного.

В. Х. Лемониус в 1837 году золотым медалистом закончил ту же Третью гимназию, потом историко-филологический факультет Петербургского университета со степенью кандидата (1841), и как лучший студент был отправлен для продолжения классического образования в Берлинский университет. В возрасте 26 лет (в начале 1844 года) был определен старшим учителем латинского языка в свою родную Третью гимназию, а затем в ней же получил должность старшего учителя греческого (с 1850 года). Одновременно он занимал еще несколько должностей: как латинист и заместитель директора в училище при лютеранской церкви Святой Анны, с 1845 года757, а также получил вакансию лектора латинского языка в Императорской медико-хирургической академии758, сдав экзамен на магистра греческой и римской словесности при Петербургском университете759 (в 1850 году). Тройная педагогическая нагрузка, видимо, объяснялась особым радением Лемониуса о классическом образовании760, поскольку учителей древних языков в России тогда не хватало. И только заняв пост директора (29 января 1859 года), он отказался от многолетней преподавательской практики в трех учебных заведениях одновременно.

Лемониус заслуженно пользовался непререкаемым научным и педагогическим авторитетом среди коллег и чиновников Министерства просвещения. О том, что он смолоду не щадил себя, свидетельствует тот факт, что уже в 1845 году начал страдать «геморроидальным заболеванием»761 и «по Высочайшей воле» был отправлен на Карлсбадские минеральные воды на излечение. В 1866 году ему было «Высочайше поручено» провести проверку образования в женских гимназиях императрицы Марии762, а в 1870–1871 годах он был привлечен к разработке нового устава классических гимназий763 в Комиссию по реформе средней школы, под эгидой графа С. Г. Строганова предпринятой гр. Д. А. Толстым. В начале 1871 года он был откомандирован в Берлин для знакомства с высшим женским образованием в Германии764; с этого же года он состоял членом Ученого комитета Министерства народного просвещения, принимая участие во многих педагогических начинаниях: в разработке программ, в составлении новых учебников по латинскому и греческому языкам, в реформе женского среднего и высшего образования (деятельно работал в Комиссии по вопросу об учреждении в России

Портрет директора нарисован в поэме хоть и несколько шаржировано, но точно. Таким запомнился он и выпускникам гимназии:

В мое время это был уже глубокий старик. Довольно высокого роста, прямой, как палка, с совершенно белыми, длинноватыми волосами, окаймляющими изрядную лысину, с гладко выбритым подбородком и усами, с белоснежными баками, с синевато-красным большим носом, при очках, весь пропахнувший сигарным дымом, с пожелтевшими от курения сигар пальцами… —

так вспоминал директора В. А. Оппель, закончивший Третью гимназию на восемь лет позже Мережковского767.

И почти таким же предстает Лемониус в мемуарах учившегося на год позже Мережковского Б. К. Ордина:

Главным лицом в древнем мире 3‑й гимназии был ее директор Вильгельм Христианович Лемониус, – личность, несомненно, вполне историческая, но вместе с тем как бы мифическая и легендарная. Несмотря на темно-синие очки, темно-синий вицмундир и табачный дух, исходивший от его платья и от большого клетчатого носового платка (он был одним из последних Могикан, нюхавших еще табак), для многих гимназистов моего времени в нем сочетались черты если не древнего героя, то чего-то сказочного. Для многих он обладал божественными, по Гомеру, чертами: он был как будто <…> «вечно несокрушимый», и он, казалось, обладал некоторыми свойствами вечности768: я и мои сверстники знали и слышали от старших, от наших дядей и отцов, что не было времени, когда бы в 3‑й гимназии не было Лемониуса <…>. Лемониус, казалось, как какой-то библейский Мельхиседек, пребывал вовеки769.

Итак, когда Мережковский поступил в Третью гимназию, Лемониус уже 16 лет директорствовал и более 30 лет преподавал древние языки. В начале своей педагогической деятельности он, судя по мемуарам выпускника гимназии К. К. Сент-Илера, учившегося на 30 лет раньше Мережковского, был «превосходным преподавателем». Тогда он преподавал в разных классах латынь и греческий. Ученик с благодарностью вспоминает, что под руководством Лемониуса его третий класс «сильно продвинулся» в греческом: был пройден «весь элементарный курс грамматики», а кроме того ученики

довольно много переводили из Корнелия Непота. Нас научили готовиться к переводам, отыскивать слова в лексиконе, разбирать латинский текст по частям предложения, отыскивать главные и придаточные предложения и т. д.770

Однако во времена Мережковского Лемониус являл собой тип «человека в футляре» и, как вспоминал Н. Я. Чистович, будучи «классически образованным», едва ли понимал и интересовался «чем-нибудь вне своего классически монотонного существования»771.

Немало потрудившийся на своем веку В. X. Лемониус бесспорно долгие годы был как бы знаменем классицизма. Но в годы прохождения мною <…> курса гимназии он уже ничего нового в преподавание не вносил, —

вспоминал Б. К. Ордин772.

Софокла нам читал и Одиссею… –Мережковский здесь допускает неточность. Действительно, на уроках греческого у Лемониуса читали Софокла и Гомера, но не «Одиссею», а «Илиаду». Пользуясь рукописной программой по греческому и экзаменационными листами, можно уточнить эти курсы. В седьмом классе Мережковский проходил под руководством Лемониуса «Илиаду» (начиная с первой песни), а в восьмом – трагедию Софокла «Филоктет»773. Об этом свидетельствуют и вопросы по греческому языку на выпускном экзамене – у Мережковского в экзаменационном листе напротив греческого в качестве первого вопроса записано: «Il<iada>. VII 91–120»774.

Обстановка на уроках и манера преподавания Лемониуса передана Мережковским точно. Она запечатлена и в мемуарах воспитанников, обучавшихся с ним по одной программе:

В VII классе, т. е. предпоследнем, он читал с нами «Илиаду» Гомера, а в VIII классе «Филоктета» Софокла. Чтение состояло в том, что вызывавшиеся по алфавиту воспитанники читали последовательно по десятку стихов и переводили. Любители, к числу которых принадлежал я, обыкновенно выручали товарищей, отрицательно относившихся к классикам. Это делалось тем проще; что Лемониус <…> никак не мог выучиться разбирать нас, и потому бывали и нередко случаи, что я, например, переводил Гомера за хронически игнорировавшего его моего товарища, Сергея Рябинкина775.

Методу занятий у Лемониуса вспоминали еще несколько учеников. Так, например, предстает она в воспоминаниях Н. Я. Чистовича:

Он читал нам исключительно Гомера. Уроки заключались в том, что мы ему переводили отрывок из Одиссеи или Илиады, а он нам объяснял особенности ионического диалекта, на котором написаны эти произведения, и объяснял значение прочитанного по примечаниям к читаемому тексту. А так как у некоторых из нас было то же самое издание, то мы отлично видели, что все свои сообщаемые знания он почерпал из этих примечаний. Человек он был добрый, никому зла не делал, но и пользы мы от него не чувствовали776.

И через девять лет, как явствует из воспоминаний В. А. Оппеля, Лемониус оставался столь же добродушно-нетребовательным на уроках:

Давая уроки, он никогда не пользовался кафедрой. Он садился на стул перед средней из переднего ряда парт, раскладывал большое издание Гомера с примечаниями и таким образом проводил свой час, спрашивая заданное. Гимназисты отлично учитывали его мирное настроение: процветали подстрочники, уроки готовились, следовательно, самым примитивным образом. Был удовлетворен Лемониус, были удовлетворены гимназисты. Уроки шли мирно и безмятежно777.

В связи с разбором Лемониусом трагедии «Филоктет» Б. К. Ордину запомнились некоторые комические моменты:

В VIII классе «Филоктет» Софокла дал нам, рядом с тем возвышенным интересом, который представляет собою знакомство с высокими греческими трагиками, ряд веселых настроений и эпизодов. Прежде всего, Лемониус, в 1850 г. написавший на латинском языке диссертацию: «De parasceniis. Dissertatio philologica et archeologica»778, считал себя знатоком греческой сцены и читал нам вступительную лекцию об устройстве древнегреческого театра. Не обладая уменьем хорошо чертить, он на классной доске мелом довольно плачевно изображал план театра, причем гимназисты забавлялись, как неудачно проводимыми им линиями, так и несоответственными названиями, которые он давал чертимому. Так, он вписывал в круг (напоминавший неудачный блин) «куб» (вместо квадрата), проводил «касающую» вместо «касательной» и т. п. Бурное сочувствие страдальческим воплям Филоктета вызывали смачно читавшиеся Лемониусом восклицания: «παππαπαππαπα» (ст. 754779), «παππαϊ, φεὖ»780, «ατταταϊ» (ст. 785–790)781, и радостно улыбались лица, когда Филоктет в последних стихах (1454) упоминает: «Νύμφαι ἐνυδροι Λειμωνιάδες» («Нимфы, живущие в воде, луговые», «Леймониады»)782, в которых приветствовали родственниц Лемониуса783.

В качестве постскриптума следует отметить, что эмоциональное чтение Лемониусом трагедии Софокла, как и его лекции о древнегреческом театре, которые наверняка слушал в подобном исполнении в последнем классе гимназии и Мережковский (учившийся на год раньше мемуариста), вряд ли можно характеризовать стихом «Нас усыплять имея редкий дар». И лекции, и разбор трагедии могли заразить поэта «возвышенным интересом, который представляет собою знакомство с высокими греческими трагиками» (по словам того же мемуариста): напомним, что в университете Мережковский записался на курс по Софоклу к крупнейшему специалисту по античному театру П. В. Никитину784, а через несколько лет стал известен именно как вдохновенный переводчик трех трагедий Софокла («Эдип-царь», «Антигона» и «Эдип в Колоне»). Впрочем, в какой мере этому способствовал курс Лемониуса, сказать трудно.

«С нежданным пылом ярости безмерной…»и т. д. Эти стихи о яростных «разносах», которые директор устраивал ученикам «за белый воротник рубашки неформенной» или «за галстук», плохо согласуются с образом благодушного директора.

Ученики в воспоминаниях подчеркивали: Лемониус

был человек чрезвычайной доброты; он прекрасно относился к воспитанникам.

Это же отмечал и другой мемуарист:

В общем В. X. Лемониус был очень благодушен и <…> почти никогда не пушил нас и хронически повторял прилежно учившимся воспитанникам, отвечавшим ему и за себя, и за плохих: «Очень хорошо!»786.

Таким образом, Лемониуса не боялись, он не унижал учеников, хотя, действительно, будучи человеком формации «шестидесятников», недолюбливал франтов, и тот же Ордин вспоминал: «Директор Лемониус как-то при мне за элегантную куртку с металлическими пуговицами сделал замечание благообразному Баумгарту787, назвав его „Какой-то Адонис!“»788. Однако ни крика, ни «ярости безмерной» никто из учеников от Лемониуса не слышал. Мережковский явно сгустил краски. Вероятно, поэт в образе директора гимназии дал некий собирательный образ воспитателей и наставников, многими из которых «изящный покрой и металлические пуговицы, не говоря уж от воротника до груди, строго преследовались»789.

Кесслер

Вслед за Лемониусом в тексте поэмы (как и в плане) дан образ латиниста Кесслера; он единственный из педагогов удостоен в поэме высокой оценки:

XLVIII

Честнейший немец Кесслер – латинист,

Заросший волосами, бородатый,

На вид угрюм, но сердцем добр и чист, —

Как древние Катоны, Цинциннаты

И Сцеволы; большой идеалист,

Из года в год, отчаяньем объятый,

Всем существом грамматику любя,

Он нас терзал и не жалел себя.

XLIX

Ответов ждал со страхом и томленьем,

Краснея сам, смущаясь и дрожа:

Ему казалась личным оскорбленьем

Неправильная форма падежа,

Ему глагол с неверным удареньем

Из наших уст был как удар ножа.

Земному чуждый, пламенный фанатик,

Писал он ряд ученейших грамматик.

(II, 56)

Сравнения Кесслера с образцами римской доблести, стойкости и скромности были кратко повторены в черновом варианте «Автобиографической заметки»: «Мне казалось, что благородный, честный, прямой и простой, он сам похож на древнего римлянина»790. Эти характеристики латиниста совпадают не только с отзывами выпускников, но и с характеристиками в его личном деле791.

Эрнест Эрнестович Кесслер (1842–1896) происходил из остзейских немцев («Честнейший немец»); он окончил в 1863 году историко-филологический факультет Дерптского университета, потом как казенный стипендиат окончил педагогические курсы и был командирован в частный пансионат небольшого лифляндского села, а после получения степени кандидата (в Дерптском университете в 1865 году) был переведен учителем латинского языка в классическую Могилевскую гимназию, совмещая педагогическую работу с работой классного наставника и библиотекаря. Оттуда в 1873 году был перемещен в Третью петербургскую гимназию. С 1879 года он также преподавал латинский язык в гимназии Ф. Ф. Бычкова по найму792, а с 1893 года значился преподавателем Историко-филологического института793. В Третьей гимназии он прослужил до самой смерти и, как сказано в одном из документов личного дела, скончался «почти при исполнении своих обязанностей» «из‑за переутомления, от напряженных и усиленных занятий» (см. приложенное к делу свидетельство врача)794. После 20-летней выслуги лет (в 1883 году) он был оставлен на должности латиниста еще на пять лет (до 1889 года), потом еще, а в 1894‑м – снова на тот же срок795. В его личном деле сохранилось три письма директора Лемониуса управляющему Петербургским учебным округом с прекрасными характеристиками Кесслера. В первом, от 1 января 1878 года, в связи с предложением дать ему звание заслуженного преподавателя (несмотря на стаж, который был ниже, чем у некоторых других преподавателей гимназии), Лемониус писал:

Принимая во внимание отлично-полезную и усердную службу преподавателя латинского языка <…>, обратившего на себя внимание и ученым трудом своим, удостоенным Петровской премии, и усматривая, что и вообще на учебной службе он находится уже почти 18 лет (с января 1864 г.), я считаю справедливым представить ему вполне заслуженное им означенное звание…

И далее директор указывал, что Кесслер превосходит многих учителей «по учебно-воспитательной деятельности, как составитель учебной книги, которая приносит пользу учащимся и за стенами 3 СПб. гимназии»796. Во втором прошении (1889), настаивая на вторичном «оставлении» латиниста в гимназии, директор писал:

Зная г. Кесслера по отзывам самых компетентных в этом деле лиц как человека, отличающегося педагогическими и нравственными качествами, и из предоставленного им в Филологическое общество учебно-литературного труда, лично убедившись в положительности филологических его познаний, я покорнейше прошу Ваше превосходительство <…> утвердить г. Кесслера в должности преподавателя латинского языка в высших классах 3 СПб гимназии797.

Настаивая на этой своей просьбе в следующем «прошении», Лемониус писал:

Г. Кесслер, за время пребывания в гимназии, своими педагогическими способностями снискал уважение как учащихся, так ровно и товарищей, и, можно сказать, служит украшением гимназии798.

А в последнем «прошении», написанном уже после смерти учителя, ходатайствуя о пенсии его вдове799, Лемониус поднимается до высокой патетики, называя Кесслера

образцом представителей педагогики, успевшим поднять свой предмет на необычайно высокий уровень, подавая своим сотрудникам пример высшей исправности, честности и добросовестности, и приобрел у своих учеников непоколебимый авторитет и глубокое уважение800.

Отзывы учеников подтверждают слова директора.

Латинский язык преподавал Э. Э. Кесслер, автор прекрасного руководства к изучению латинского синтаксиса, преподаватель Историко-филологического института, где студенты ценили его и любили, как и гимназисты, за обширные знания и за справедливое отношение к ученикам, несмотря на большую строгость и требовательность в отношении к его предмету, – вспоминал В. Г. Дружинин. – Он особенно как-то умел прививать знание предмета и внушать к нему интерес и любовь даже среди гимназистов, которые потом в университете избирали себе специальностью естественные науки. И эта любовь оставалась на всю жизнь, чему можно привести многочисленные примеры. При этих условиях знание латинского языка было выдающееся среди других гимназий. Кесслер достигал не только уменья переводить и понимать прочитанное из автора, но и пересказывать собственными словами на языке подлинника801.

Но наиболее развернутая характеристика Кесслера встречается в воспоминаниях Бориса Ордина, здесь же нарисован его портрет, совпадающий с обликом латиниста в поэме «Старинные октавы»:

Но первым из dei maiores, своего рода Зевсом, или Юпитером, на преподавательском Олимпе гимназии моего времени был самый выдающийся преподаватель 3‑й гимназии – знаменитый в наших глазах латинист – Эрнест Эрнестович Кесслер. Небольшого роста, широкоплечий, с умным лицом, обрамленным довольно густыми темными волосами, с большим умным лбом и строгими, иногда на мгновение вспыхивавшими остроумием или насмешкою глазами, обыкновенно серьезно смотревшими сквозь большие золотые очки, Э. Э. Кесслер одним своим обликом производил на учеников самое дисциплинирующее влияние.

Его урока ждали с трепетом,

Кесслер начал преподавать у Дмитрия Мережковского латынь с четвертого класса, а в старших классах был наставником выпуска805. Из текстов, которые читались на уроках по латыни в программе Третьей гимназии806, указаны следующие.

4 класс

Чтение Юлия Цезаря De bello Gallico VII кн. Прочтено будет около 70 глав807.

Как подготовление к чтению Овидия, будут сообщены главнейшие правила латинской просодии. 1 урок.

В примечаниях к чтению Цезаря будут сообщаемы географические, исторические и особенно стилистические сведения. От учеников будет требоваться отчет в содержании отдельных глав писателя и, по возможности, по-латыни808.

5 класс

Sallustius De bello Iugurthino <liber>.

Ovidius. Отрывки809.

6 класс

Vergil<ius>. Aen<neis> I810.

Cicero pro Archia poёta811.

7 класс

Vergil<ius> IX, X812.

Livius II с. 176 qq813.

8 класс

Cicero de officiis814.

Horatius. Carmina (в 1 полугодие)815.

Horatius. Satirae et epistolae (во 2 полугодие)816.

Мережковский в средних классах занимался по латыни усердно, а в четвертом классе (с приходом Кесслера) по устному экзамену получил столь редкую у латиниста пятерку817. В четвертом, пятом и шестом классах он учился на среднюю четверку, однако в старших, видимо увлекшись другими предметами и собственным творчеством, скатился на тройку. В аттестате за общий курс обучения на педагогическом совете ему была выставлена тройка, но на выпускном экзамене он получил у Кесслера четверку818.

Следует отметить одну немаловажную деталь. В стихах поэмы Кесслер предстает как «фанатик» грамматики, тогда как выпускники гимназии подчеркивали, что «в старших классах, благодаря, может быть, всего более Кесслеру, некоторые из нас полюбили древних классиков и познакомились с античным миром»819. Об интересе Мережковского к изучаемой на уроках Кесслера латинской поэзии свидетельствуют его гимназические переводы из Овидия820 и Горация821.

«Писал он ряд ученейших грамматик…»Кесслеру принадлежали следующие учебники и пособия:

1) Упражнения в переводе с русского на латинский с примечаниями для высшего класса гимназий по Radke’s Materilen zum Uebersetzen in’s latenische. Обработ. Э. Кесслер и Вл. Краузе. СПб., 1881.

2) Краткая грамматика латинского языка. СПб., 1878 (книга продолжала многократно издаваться вплоть до 1917 года).

3) Синтаксис латинского языка. СПб., 1874 (книга продолжала многократно издаваться с дополнениями и исправлениями автора до 1888 года). Была отмечена премией Петра Великого.

Бюриг

Этот учитель под слегка искаженной фамилией «Бюрик» фигурирует и в упомянутом выше плане, и во второй песне поэмы:

Читал Платона Бюрик – не педант,

Напротив, весельчак, но злейший в мире,

Весь белый, бритый, выхоленный франт,

В обрызганном духами вицмундире;

К жестоким шуткам он имел талант:

Того, кто знал урок, оставив в мире,

Он робкого лентяя выбирал

И долго с ним, как с мышью кот, играл.

Несчастный мальчик, с мнимою отвагой,

К доске, уже бледнея, подходил;

Тот одобрял его, шутил с беднягой

И понемногу в дебри заводил,

Не торопясь; но покрывались влагой

Глаза его, он медленно цедил

Слова сквозь зубы и в дремоте сладкой

Ласкал тихонько подбородок гладкий.

LII

Как выступал на лбу ученика

Холодный пот, с улыбкой сладострастной

Следил, и мухой в лапках паука

Тот бился все еще в борьбе напрасной:

Томила жертву смертная тоска;

«Скорей бы нуль!» – мечтал уже несчастный,

В схоластике блуждая без руля,

А смерти нет, и нет ему нуля!

(II, 56–57)

Герман (Георгий Васильевич) Бюриг (1848 – после 1901), из остзейских немцев, сын коллежского советника, уроженец города Пернова (ныне г. Пярну); выпускник историко-филологического факультета Дерптского университета в 1870 году. В августе 1874 года он был допущен к должности преподавателя греческого языка в Третьей гимназии822. Из его личного дела следует, что он каждые вакации проводил в Лифляндии и в различных городах Остзейских губерний823. В 1877 году «вступает в законный брак с Людмилою Эрнестовною Кесслер»824 (по всей видимости, сестрою Кесслера). С 1884 года значится также воспитателем приготовительного класса Училища правоведения, где ему исходатайствовали пожалование орденом Анны 2‑й степени (1891) и в день Священной Коронации – орденом Владимира 3‑й степени (1896)825. По его личному делу видно, что в Третьей гимназии он никак особенно себя не проявил. Можно предположить, что он был знаком с Кесслером еще по Дерптскому университету и что именно Кесслер предложил его кандидатуру Лемониусу на освободившуюся вакантную должность учителя греческого языка. Засилье в гимназии среди преподавателей древних языков немцев во многом объяснялось тем, что возникшую после введения толстовской классической системы потребность гимназий в «классиках» русские университеты удовлетворить не могли. Поэтому охотно приглашались специалисты из немецких университетов или из Дерптского, где читали профессора Лейпцигского университета и «классиков» готовили по системе немецких университетов; в частности, там было две «древне-классические» кафедры.

«Читал Платона Бюрик…»Диалоги Платона в гимназических программах этих лет не значатся826. Бюриг «читал» у Мережковского в шестом классе первую книгу Ксенофонта «Меморабилии» («Воспоминания о Сократе»)827 и XIV и XV песни «Одиссеи» Гомера (первое полугодие), «Разговоры в царстве мертвых» Лукиана и следующие песни «Одиссеи» (второе полугодие). В седьмом и восьмом классах он читал с учениками VI и VII книги «Истории» Геродота (в седьмом классе), а в восьмом классе – «Олинфские речи» Демосфена828. Платон появился в стихе, возможно, не потому, что хорошо «ложился» в ямбическую строку, но потому, что чтение бесед Сократа в изложении Ксенофонта (в «Меморабилиях»), в связи с аберрацией памяти, запомнилось Мережковскому как чтение бесед Сократа в диалогах Платона. Курс Платона Мережковский

Гимназисты не любили Бюрига за фанаберию (с привкусом русофобии) и кичливость.

Из близких к начальству лиц нужно упомянуть еще Германа Васильевича Бюрига, учителя греческого языка, не пользовавшегося у нас любовью и относившегося к нам с высокомерным презрением культурного тевтона к дикарям. Когда ему задавали вопрос, он говорил: «Что за необразованные вопросы, точно из деревни»830.

Эти же качества подчеркивает в нем и Мережковский.

Внешний облик Бюрига тоже передан в поэме точно. Вот как его описывает Борис Ордин:

Говоря о «греках», упомяну о преподавателе в старших классах, Германе Васильевиче Бюриге. Он был всегда важен, напыщен, хорошо выбрит и одет в хороший виц фрак, а его серые, холодно глядевшие через очки, глаза хронически выражали презрение к этим «русским» гимназистам, поведение которых он часто называл «довольно подлым» («Gemeine Behandlung»). <…> он был <…> весьма надут, придавал себе вид какого-то бюрократа высокого ранга, но познания его ограничивались уменьем пользоваться примечаниями хороших немецких изданий. Когда я приобрел Геродота того самого издания <…>, которое было у Бюрига, я оказался постигшим всю эллинскую премудрость. Гимназисты, отлично понимая пустую надутость Бюрига, с удовольствием читали строки, в которых надутость и чванство остроумно высмеиваются Лукианом Самосатским в его знаменитых «Разговорах мертвых» («Διάλογοι τῶν νεχρῶν»831), и по-свойски реагировали на эти черты Бюрига. Их забавляло дурачить надутого балта <…> и они всячески изощрялись, придумывая разные хитрости832.

Надменность и неучтивость по отношению к ученикам старших классов, «ошибочно принимаемые за требовательность и строгость», вызывали у гимназистов неприятие преподавателя и не располагали их к его предмету.

«К жестоким шуткам он имел талант…»Следует заметить, что никто из выпускников, вспоминавших гимназию, не обвинял Бюрига в изощренном издевательстве над слабыми учениками. Более того, в книге «До университета» А. Ярош, который, по свидетельству гимназистов, очень точно описал Бюрига в своем романе833, подчеркивал:

Можно с уверенностью сказать, что он никогда не делал никому зла с удовольствием, из любви к искусству. Но он был груб по своей природе и, привыкнув с молодых лет видеть в своих учениках врагов, стремящихся его обмануть, он направил все свои педагогические способности на то, чтобы так или иначе победить своих врагов, и достигал это грубостью и излишней строгостью834.

Итак, в отличие от латыни, с греческими преподавателями Мережковскому не очень повезло. Ни «страшный» Кеммерлинг, ни усыпляющий чтением Гомера Лемониус, ни заносчивый Бюриг не могли пробудить в учениках любви к греческому языку. И Мережковский, вслед за другими воспитанниками Третьей гимназии, учившимися у этих «грецистов», мог сказать, что «бедный греческий язык, как и читаемые на нем писатели», остались ему «чуждыми почти совершенно», и «поступив на филологический факультет», он должен был «учиться по-гречески сызнова»835.

По греческому языку Мережковский во всех классах имел тройку, а иногда и тройку с минусом836, что косвенно свидетельствует об отсутствии интереса в гимназические годы к этому предмету.

Попов

Имени Попова нет среди списка учителей в плане второй песни «Старинных октав». Запланированный здесь рассказ об учителе математики в младших классах (Семенникове) в окончательном тексте поэмы был заменен на характеристику учителя математики в старших классах. С этим персонажем связан самый драматический эпизод в поэме, относящийся к гимназической жизни героя:

LIII

Но в старших классах алгебры учитель

Был хуже немцев – русский буквоед,

Попов, родной казенщины блюститель;

Храня военной выправки завет,

Незлобивый старательный мучитель,

Он страшен был душе моей, как бред…

В лице – подобье бледной мертвой маски —

Мерцали хитрые свиные глазки.

LIV

В нем было все противно: глупый нос

И на челе торжественном и плоском

Начальственная важность, цвет волос,

Прилизанных и редких с желтым лоском;

Он – неуклюж, горбат, и хром, и кос, —

Казался жалким странным недоноском.

Всегда покорен и застенчив, раз

Я дерзким бунтом удивил наш класс.

Мне от Попова слушать надоело —

«Ровней держитесь, выпрямите грудь!»

Я на скамью – неслыханное дело —

Сел, опершись локтем, чтоб отдохнуть,

И пуговиц, ему ответив смело,

На сюртуке дерзнул не застегнуть;

Он закричал, но я решил упрямо:

Умру, не застегну, не сяду прямо!

LVI

Лимониус с инспектором пришли,

И сторожа меня на новоселье

В сырой, холодный карцер повели

И заперли на ключ в позорной келье, —

Жилище крыс, но там, во тьме, в пыли,

Я чувствовал нежданное веселье:

Подвижником себя воображал

И в лихорадке сладостной дрожал.

И далее идут цитированные нами выше строфы, со значимым для Мережковского середины 1890‑х годов размышлением о бунтарском начале в душе героя-ребенка и о демонической и божественной началах в человеческой душе:

LVII

Как жаждал сердцем правды я и мщенья!

Не все ль равно за что восстать – за мир

И все его обиды и мученья

Или за право расстегнуть мундир?

Тебя познал я, демон возмущенья:

Утратив сердца прежний детский мир,

Я чувствовал, – хотя был бунт напрасен, —

Что ты, Злой Дух, мой темный Бог – прекрасен!

LVIII

Тебе остался верен я с тех пор,

И, соблазненный ангелом суровым,

Не покорясь, всю жизнь веду я спор

Из-за несчастных пуговиц с Поповым:

Душа безумно рвется на простор.

За то, что я к мирам стремился новым,

За то, что рабства я терпеть не мог, —

Меня казнил Лимониус и Бог.

(II, 57–58)

Владимир Алексеевич Попов (1844–1911) – преподаватель математики в Третьей гимназии. После окончания математического отделения в Петербургском университете (1866) преподавал в Могилевской, а потом в Псковской гимназиях. В начале 1882 года перешел в Третью петербургскую гимназию на место покинувшего ее Семенникова837.

Таким образом, Попов, действительно, вел у Мережковского уроки«в старших классах», но всего полтора года: во втором полугодии седьмого (с января по май 1882 года) и в обоих полугодиях восьмого класса (1882/83 уч. г.). Преподавал он не одну«алгебру», а сразу пять дисциплин: в седьмом классе – алгебру, тригонометрию и физику, а в восьмом, кроме того, еще и повторный курс геометрии и математическую географию.

Нарисованный Мережковским портрет, судя по воспоминаниям выпускников гимназии, очень точен. Вот как описывает внешний облик «математика» Борис Ордин:

Небольшого роста, с рыжеватыми волосами, расчесанными на две стороны, с пробором посереди, как носят старые женщины, с рыжеватою же бородкою и в очках, оправленных в золото, над несколько лоснившимся, красноватым, толстым носом, он был человек порядка, педантически исполнявший все обязанности преподавательской должности, – всегда аккуратный, всегда в виц фраке казенного синего цвета. Несколько сутуловатый, с серыми, как-то сухо и «формально» смотревшими глазами, слегка картавивший, он напоминал собою не то духовную особу – такие бывают викарные архиереи или иеромонахи-казначеи – не то пожилую особу женского пола. Гимназисты уверяли, что прическу его прилизывала корова сперва на одну, а потом на другую сторону, – а странная его походка – он шел, приседая на каждом шагу, точно на шарнирах, – вызвала весьма верное, по впечатлению, прозвище, присвоенное ему гимназистами: «Шило в …», – некоторой части тела. Вздрагивание при каждом шаге, действительно, вызывало представление о том, что какое-то острие при каждом шаге причиняло ему

Не только фигура, но и уроки Попова, особенно физика, носили подчас курьезный характер. Преподавание собственно математических дисциплин шло «правильно и систематично»:

объяснения <…> задавалось «отсюда до сюда» пройти по учебнику и затем шло опрашивание учеников; кроме того были классные работы – решение задач – «ех tempore», хоть и без огня и таланта, «шаблонно и рутинно»839.

Но математическую географию он, по свидетельству учеников, знал плохо840, а уроки физики часто сопровождались ученическими дразнилками и розыгрышами.

Объясняя устройство батареи из элементов Лекланше, он чертил цепь их на классной доске и, по мере нанесения элементов на доску, повторял: «уголь с углем, цинк с цинком, уголь с углем, цинк с цинком»… <…> такие его однотонные декламации, при том, что он стоял спиною к классу, вызывали веселое настроение класса, хором повторявшего за ним в каданс упомянутые слова. Он сердился и прекращал черчение. Объясняя какое-то химическое явление, он употреблял такую пышную фразу: «соединяется с телом белым, именуемым в общежитии мелом». Легко себе представить, как увеселялись по этому случаю гимназисты.

Необычайным «Spectacle Gala» бывал день «демонстрации физических опытов», – продолжает тот же мемуарист. – Из физического кабинета приносились разные приборы. Главный интерес традиционно вызывали электрическая машина, из которой через цепь воспитанников пробегала коловшая каждого искра, которая заставляла прыгать бузинные шарики, а особенно «обыкновенный» и «воздушный» насосы. Для последнего заранее излавливалась сторожем жертва – крыса, а для первого приносилось ведро воды. В. А. Попов серьезнейшим образом отдавался объяснениям на приборах разных вопросов пройденного курса, а гимназисты полны были желаний самых школьнических. Воспитанники, «изучавшие» пневматический насос и губившие безжалостно крысу, так «действовали», что Попов, опасаясь за целость прибора, взволнованно кричал: «Уопнет! Уопнет» («Лопнет, лопнет»). Между тем компания, «изучавшая» пожарный насос, увлекалась до того, что скоро класс превращался в озеро, со стен текли ручьи и, по необходимости, среди крика, хохота, негодующих возгласов Попова, «демонстрация» кончалась за невозможностью стоять на залитом водою полу841.

Этой комической фигуре «математика», на уроках которого дисциплина явно «хромала» (как и он сам), никак не соответствует созданный в поэме образ «блюстителя» порядка, требующего от старшеклассников военной выправки. Мемуаристы отмечали, что с воспитанниками Попов «был очень вежлив, но сух и холоден»842. Следует также иметь в виду, что учитель имел право записать провинившегося ученика в журнал, но наказания осуществляли классные наставники (напомню, что наставником у Мережковского был Кесслер). Что касается Лемониуса, то, рассказывая о карцерах, мемуаристы подчеркивали, что директор сам никогда никого не наказывал, пугалом для воспитанников-пансионеров были немцы-наставники (в пансионе) иинспектор843. Стих «Меня казнил Лимониус», даже фигурально выражаясь, далеко от истины.

Кроме того, в карцер сажали учеников, совершивших серьезный проступок. И в основном это касалось младших воспитанников, наказание карцером юношей старших классов применялось в исключительных случаях (незастегнутые пуговицы на мундире к таковым не относились), тем более когда речь шла о «приходящих» учениках. Отметим, кстати, что в эпизоде с карцером лирический герой совсем не выглядит юношей семнадцати-восемнадцати лет, а именно столько было Мережковскому, когда в гимназию пришел Попов. Ну и наконец, кажется странным, что инцидент с карцером, один из наиболее значимых гимназических эпизодов в поэме, отсутствует в плане второй песни, где автор по памяти перечисляет самые важные события детства и юности.

Все это заставляет усомниться в реальности описанного в поэме инцидента. Сомнения подтверждает сохранившийся в фондах Третьей гимназии «Кондуитный журнал» за 1881–1884 годы, соответственно фиксирующий проступки и наказания учеников и за те полтора года (1882–1883), которые Мережковский учился у Попова. В кондуите имени Мережковского не встречается844.

Заметим, что карцер (и не один) в гимназии был845. По воспоминаниям Н. Я. Чистовича, карцер «было первое, что поразило» его «детскую душу», когда в первый же день его пребывания в гимназии инспектор

вызвал самого маленького из учеников Бриггера и объявил ему, что он должен идти в карцер и просидеть в нем целый день. В чем была вина бедного Бриггера, я так и не узнал846.

Можно предположить, что Мережковский также бывал свидетелем «расправы» над маленькими пансионерами, мог представлять себя на их месте. Но образ героя-бунтаря и процитированное размышление о демоническом и божественном началах в человеческой душе необходимы были для обозначения важной для Мережковского этого периода темы Христа и Антихриста. К реальной биографии Мережковского-старшеклассника рассказанный эпизод не имел никакого отношения847.

Следуя композиции предыдущих главок, укажем, что по предметам В. А. Попова Мережковский имел в среднем отметку между тройкой и четверкой. На выпускном экзамене по математике за письменную и устную работы Мережковский получил четверки, а по физике и математической географии – тройки (см. отметки далее).

В «Старинных октавах» упоминается еще законоучитель, которому дана обобщенно-отрицательная характеристика:

LIX

В те дни уж я томился у преддверья

Сомнений горьких, и когда наш поп,

Находчивый и полный лицемерья,

Доказывал, наморщив умный лоб,

Чтоб истребить в нас плевелы неверья,

Научною теорией потоп

Иль логикой – существованье Бога, —

Рождалась в сердце вещая тревога.

(II, 58)

Далее настоятель гимназической церкви упоминается в связи с рассказом о внутренних переживаниях и мучительных религиозных сомнениях героя перед исповедью в младших классах848.

Речь идет о преподавателе Закона Божия священнике Константине Ивановиче Ветвеницком (1845–1920), который одновременно был и настоятелем гимназической церкви849. Он не был строг и требователен, и, судя по ведомостям, почти все ученики получали у него и в году, и на экзаменах хорошие отметки. Мережковский имел у него почти одни пятерки. Выпускники в воспоминаниях не фиксировали на нем внимания, только Борис Ордин вскользь дал ему характеристику как человеку «добрейшему, но не имевшему большого веса в глазах гимназистов»850.

Понятно, что резко негативная оценка законоучителя относится к области авторефлексии уже зрелого поэта, а образ лирического героя поэмы «Старинные октавы» с чертами свободолюбивого бунтарства и мучительными религиозными сомнениями не был тождественен реальному Мережковскому-гимназисту. Это подтверждает и знакомство с его гимназическим творчеством, в котором нашли отражение наивная детская вера, зиждущаяся на религиозной ортодоксии и православной церковности, то есть вера, не прошедшая через «горнило сомнения», как и в целом казенно-патриотические настроения его стихотворений, посвященных покушению и убийству государя императора (здесь сказалось семейное воспитание)851.

_____

Гимназические реалии в «Старинных октавах» этим исчерпываются. Но, чтобы наиболее полно раскрыть заявленную тему статьи, следует обратиться к важным фактам гимназической жизни Мережковского, оставшимся за рамками поэмы.

В «Автобиографической заметке», говоря о начале своего творчества, Мережковский вскользь называет имя учителя русского языка:

Лет 13-ти начал писать стихи. Помню две первые строчки первого стихотворения:

Сбежали тучи с небосвода,

И засияла в нем лазурь.

Это было подражание «Бахчисарайскому фонтану». Тогда же написал первую критическую статью, классное сочинение на «Слово о полку Игореве», за которое учитель русского языка Мохначев очень хвалил меня и поставил пятерку. Я чувствовал такую авторскую гордость, которой потом уже никогда не испытывал852.

Как нам представляется, этот учитель сыграл существенную роль в гимназической жизни Мережковского-старшеклассника.

Мохначев

Александр Дмитриевич Мохначев (1840–1912) окончил Третью гимназию в 1858 году. По окончании историко-филологического факультета Петербургского университета (1862) и написания кандидатского сочинения с отличием (1864)853 он был определен преподавателем русской

Еще одно упоминание учителя словесности встречается позже в записной книжке Мережковского от августа 1891 года:

На днях я встретил моего гимназического учителя, которого не видел уже десять лет. Я помню его в гимназии еще совсем молодым человеком, помню с каким пафосом читал он нам либеральные монологи Чацкого859.

Итак, Мохначев запомнился Мережковскому как молодой преподаватель, исполненный либерального пафоса, знакомящий учеников на уроках словесности с произведением, которое в министерских программах словесности не рекомендовалось.

Эту краткую оценку «словесника» дополняют воспоминания бывших воспитанников гимназии, которые называли А. Д. Мохначева, наряду с такими преподавателями, как Э. Э. Кесслер и Я. Г. Гуревич, одним из самых талантливых и уважаемых учителей гимназии, умевших «увлечь и воспламенить»860 своим предметом класс.

О том, что уроки Мохначева «доставляли» ученикам «истинное наслаждение», вспоминал Н. Я. Чистович:

Программа того времени была такова, что главное внимание уделялось лишь старой русской литературе и до современных писателей, как Некрасов, Достоевский, Тургенев, Гончаров, и не доходит. Надо было иметь большой талант, чтобы при таких условиях сделать свои уроки интересными. И Мохначев достиг этого861.

Судя по всему, в старших классах он вел занятия в виде лекций, которые, по воспоминаниям В. Г. Дружинина, «слушались с большим увлечением. Заметив в воспитаннике склонность к своему предмету, или вообще к чтению», Мохначев

открывал ему доступ к фундаментальной гимназической библиотеке, в то время хорошо обставленной. На уроках нам показывали факсимиле древних памятников письма по изданиям Общества любителей древней письменности, которые имелись в библиотеке, так как гимназия получала их по подписке862.

Если Чистович и Дружинин рассказывают о заинтересовавших их лекциях Мохначева по древнерусской литературе, то Борису Ордину запомнились уроки по новой русской литературе. В его воспоминаниях Мохначев предстает как лишенный казенщины и педантизма, любящий свой предмет и предпочитавший знакомить учеников с произведениями сверх гимназической программы.

Талантливым и начитанным в русской словесности был преподаватель русской литературы Александр Дмитриевич Мохначев, бывший позднее окружным инспектором С.-Петербургского учебного округа. Высокого роста, с умным и смелым, часто насмешливым, по отношению к ученикам выражением лица и карих глаз, слегка коверкавший букву «Л» – он восхищал воспитанников своим мастерским чтением русских классиков. Он часто опаздывал на уроки, и нередко, предпочитая чтение хорошего автора слушанию плохих ответов, сдавался на наши просьбы и читал нам отрывки, то из Гоголя, то из Тургенева и других – вызывая восторженный смех класса…863

Следует иметь в виду, что, судя по министерским программам того времени, изучение творчества писателей-современников было исключено, отечественная литература заканчивалась вступлением в пушкинский период864.

Можно попытаться реконструировать отношения между Мохначевым и Мережковским по некоторым косвенным сведениям и свидетельствам соучеников.

Мохначев принадлежал к 31‑му выпуску учеников Третьей гимназии, окончивших обучение в 1858 году. Он учился в одном классе с будущим известным педагогом В. П. Острогорским865, оставившим воспоминания о времени обучения. В эти годы учителем словесности в Третьей гимназии был молодой педагог В. Я. Стоюнин, образ которого и его манера общения с учениками оставили в памяти выпускников неизгладимое впечатление. Мохначев, вероятно, мог сказать, вслед за Острогорским, что «его светлая личность» повлияла на выбор его педагогического призвания и служила ему «идеалом учителя и человека»866.

Вот как описывает методику преподавания Стоюнина Острогорский:

Кроме изучения стихов и прозаических отрывков, с четвертого же класса начались очень заинтересовавшие нас небольшие самостоятельные сочинения, которые, обыкновенно, тут же прочитывались и обсуждались сообща в классе, под руководством преподавателя, причем к обсуждению призывался весь класс; сам же преподаватель только направлял нас, указывал погрешности и помогал их исправлению. И что особенно нравилось нам, 14–15-летним мальчикам – это то, что учитель обращался с нами, как со взрослыми, никогда не смеясь над нашим невежеством. Так заинтересовались мы понемногу и книгой, стали присматриваться к самым способам выражения, начали инстинктивно чувствовать силу и красоту языка, а вместе с тем приучались разбирать самый строй сочинения, т. е. его тему, план, части. <…> Сочинения и их разбор в классе по-прежнему занимали самое видное место, и вот некоторые из нас осмелились представить на суд учителя свои стихотворные опыты. Не смеясь над слабыми произведениями нашей школьной музы, явно подражавшими изучаемым образцам, он серьезно останавливался на их форме и содержании, показывал всю трудность этой формы и ничтожность, бедность или надуманность наших поэтических вымыслов с вымышленными же чувствами <…>. Всем этим воспитывался в нас литературный интерес – единственный, кажется, умственный интерес в гимназии…867

Уроки словесности у Стоюнина строились на беседах о прочитанном произведении и домашних письменных работах над ними, которые потом разбирались учителем и классом на уроках868. При этом он считал, что «начинать чтения и разборы удобней с произведений, близких нашей современности»869.

Если предположить, что Мохначев во многом следовал по стопам своего учителя, то фразу в «Автобиографической заметке» о похвалах сочинения перед всем классом можно прочитать как разбор домашнего сочинения Мережковского. Кроме того, как и его наставник, Мохначев пользовался свободой и самостоятельностью в выборе тем как для разборов и сочинений, так и для своих лекций. Но что особенно важно, Мохначев унаследовал от Стоюнина желание поощрять учеников к творчеству и устанавливать доверительные отношения с юными поэтами. Известно, что учитель словесности не только знал о том, что Мережковский пишет стихи, но и сделал его в старших классах своего рода школьной знаменитостью.

Очень громка была слава «золотого пера», окружавшая Д. С. Мережковского, воспитанника LVI выпуска (1883 г.), – вспоминает Борис Ордин. – Он был одним из немногих, почти единственный успевший вызвать полное одобрение А. Д. Мохначева, который верно и скоро оценил его литературное дарование870.

Об этом же упоминает М. А. Лятский, первый биограф поэта. Ссылаясь на устные воспоминания соучеников Мережковского, он писал:

Товарищи по гимназии знали, что Мережковский пишет стихи, что у него их целые тетради, но сам он крайне неохотно распространялся о своем сочинительстве и только после настоятельных просьб соглашался читать свои произведения на ученических собраниях871.

Здесь же Лятский, со слов тех же выпускников, отмечает, что за Мережковским закрепились клички «поэт» и «мечтатель» и что в старших классах

он часто затевал споры с товарищами о какой-нибудь книге, о том или ином писателе, причем проявлял обширную начитанность, меткость и оригинальность суждений872.

Все сказанное корректирует представление об абсолютном одиночестве Мережковского в гимназии, акцентированное в «Старинных октавах», так же как и утверждение, что своим образованием он «обязан только себе»873.

И если вернуться к упоминанию Мохначева в «Автобиографической заметке», то кажется неслучайным, что его имя появилось сразу после рассказа о началепоэтическоготворчества. Можно с уверенностью утверждать, что именно Мохначеву принадлежат критические замечания почти к каждому стихотворению на литографированном сборнике избранных

Начало своего критического поприща Мережковский здесь возводит к удачному школьному сочинению. Правда, сочинений о «Слове о полку Игореве» среди сохранившихся ученических работ обнаружить не удалось, но представляется не лишним привести список отложившихся в архиве Мережковского гимназических сочинений и изложений по русской словесности. Как можно заметить, кроме изложений произведений русских классиков и сочинений (рассуждений) на заданную тему, в Третьей гимназии на уроках словесности предлагалось изложить эпизоды из сочинений, изучаемых на уроках древних языков или уроках истории875.

Изложения третьего класса:

Стихотворение Пушкина «Песнь о вещем Олеге»:

«Олег, вследствие предсказания кудесника расстается с конем» –отметка «3».

«О том, как сбылось предсказание кудесника, данное Олегу» –отметка «4»876.

Баллада В. А. Жуковского «Ивиковы журавли»

«Убийство Ивика» –отметка «3+».

«Открытие преступления» –отметка «4–» с пометой Мохначева: «Изложение хорошее – не хорошо, что много ошибок»877.

Изложение материала из русской истории: «Куликовская битва»:

«События, предшествующие битве» –отметка «4–».

«Битва и победа» –правка и отметка отсутствуют878.

Сочинения четвертого класса:

«Комната со стороны ее изящества», собственные рассуждения на указанную тему –отметка «3+»879.

«Польза железа», собственные рассуждения на указанную тему –правка и отметка отсутствуют880.

«Аристид», изложение из сочинений по латинскому автору –отметка «4=»881.

«Сравнение первой половины года со второй», собственное рассуждение на указанную тему –отметка «3»882.

«Крестовые походы». Изложение материала из всеобщей истории –правка и отметка отсутствуют883.

Сочинения пятого класса:

«Разбор народной песни „Ах ты поле, мое поле“» –правка и отметка отсутствуют884.

«Польза и удовольствие путешествия», сочинение на указанную тему –отметка «4–»885.

«Сочинение Пушкина „Утопленник“».Черновик886.

«Разбор синонимов „изобретение“ и „открытие“».Черновик887.

Сочинения старшеклассника

«Значение Ломоносова как писателя на основании VIII оды»Черновик888.

«Кантемир как сатирик» –правка и отметка отсутствуют889.

«Взгляд Пушкина на свое поэтическое призвание» –отметка «5»890.

«План разбора стихотворения „Анчар“» –правка и отметка отсутствуют891.

Сохранились также черновые записи под заглавием «Тартюф»892 – вероятно, наброски к докладу на гимназическом «Мольеровском кружке», который собирался на квартире Мережковского893.

Как видно, за изложения и сочинения писатель в третьем, четвертом и пятом классах получает тройки и четверки, но эти баллы говорят не о качестве сочинения, а о низкой грамотности будущего поэта.

Напомним, что Мохначев начинает вести у Мережковского уроки с третьего класса. И если в первом и втором классах Мережковский по русскому языку имел тройки894, то с приходом Мохначева в третьем, четвертом, пятом и шестом у него – общий бал и экзаменационные отметки – четверки, а в двух последних классах Мережковский по русской словесности становится отличником895.

Далее приведем список художественных произведений, которые по программе предлагались к изучению на уроках словесности в Третьей гимназии. Правда, как мы видели, Мохначев не следовал педантично программе, читая и не входящие в программу произведения и разбирая произведения не в той последовательности, как было предусмотрено по программе. Например, изложение баллады «Ивиковы журавли» Мережковский писал в третьем классе, тогда как по программе эта баллада Жуковского должна была изучаться в шестом или восьмом классах896 и т. д., а стихотворений Пушкина «Анчар» и «Песни о вещем Олеге», как и народной песни «Ах ты поле, мое поле…», в программе нет.

Список художественных текстов897

Фольклор:«Былина об Илье Муромце» (6 класс) и «Песни калик перехожих» (7 класс).

Мировая литература:Отрывки из «Илиады (6 класс), «Антигона» – Софокла (7 класс), «Король Лир» – Шекспира (7 класс), «К Мельпомене» – Горация898, пер. Дмитриева (7 класс)899.

Древнерусская литература(в 7 классе): «Остромирово Евангелие», «Нестора летопись», «Домострой», «Поучение Владимира Мономаха», «Слово о полку Игореве», Отрывки из «Истории об Иоанне Грозном» – Курбского <так!>.

Литература XVIII века900: «Недоросль» Фонвизина (6 класс), «1‑я Сатира» Кантемира (7 или 8 класс), «Ода на восшествие на престол Елизаветы Петровны» Ломоносова (7 класс), «Видение Мурзы» Державина (7 класс), «Фелица» Державина (7 класс), «Бог» Державина (7 класс), «Памятник» Державина (6 или 7 классы), «Письма русского путешественника» (Письмо из Твери, письмо от 9 августа 1789 г. Письмо из Парижа 1790 г., из Лондона 1790 года) и «История Государства Российского» Карамзина (8 класс).

Литература начала XIX века:

Жуковский:«Ивиковы журавли» (6 или 8 классы), «Опять ты здесь, мой благодатный Гений» (8 класс), «Рыцарь Тогенбург» (8 класс), «Светлана» (8 класс), «Торжество победителей» (8 класс), «Жалоба Цереры» (8 класс);

Пушкин:«Капитанская дочка» (6 класс), «Утопленник» (6 класс), «Пророк» (6 и 8 класс), «Борис Годунов» (7 или 8 классы) «Памятник» (8 класс), «Поэту» (8 класс), «Поэт и Чернь» (8 класс), «Эхо» (8 класс), «Брожу ли я вдоль улиц шумных…» (8 класс), «Опять на родине»901 (8 класс), «Безумных лет угасшее веселье…» (8 класс), «Евгений Онегин» (8 класс), «Руслан и Людмила» (8 класс);

Гоголь:«Старосветские помещики» (6 класс), «Ревизор» (7 или 8 классы), «Тарас Бульба» (8 класс), «Мертвые души» (8 класс);

Крылов:Басни (6 класс);

Лермонтов:«Пророк» (6 класс), «Песня о купце Калашникове» (8 класс), «Мцыри» (8 класс).

В заключение скажем два слова об уроках истории. Их вел у Мережковского знаменитый историк и педагог Я. Г. Гуревич. Он перешел в Третью гимназию в 1875 году и был назначен преподавателем истории в старших классах, то есть вел историю с пятого класса902. Мережковский имел у него твердую четверку, а в последнем классе за вторую четверть даже пятерку.

Изучение истории в третьем и четвертом классах носило пропедевтический характер: в третьем классе изучалась история Древнего мира, а в четвертом – история русского и европейского Средневековья. С пятого класса началось углубленное изучение истории Древней Греции и Рима по учебнику самого Гуревича903. Дружинин вспоминал:

Его уроки проходили с большим интересом; он внушал желание расширять знания чтением пособий по своему предмету и нередко обращал уроки в чтение выдающихся сочинений по истории904.

Именно Гуревич, по воспоминаниям выпускников, привил им любовь к античному миру905.

Чтобы получить представление о серьезности изучения истории в Третьей гимназии, процитируем фрагмент из «Программы по истории» за шестой класс, где подробно перечислены темы:

Пройдено будет из всеобщей истори906 по руководству Рождественского все, что относится к периоду реформации и реакции католицизма и к веку Людовика XIV; причем прочитаны будут некоторые статьи из исторической хрестоматии Гуревича по новой истории, относящиеся к реформационному периоду и составленные по сочинениям Ранке, Гейссера, Прескотта, Мотлея, Грина и Макколея, и обращено будет особенное внимание на влияние черт сродства и различия в личности и деятельности главных деятелей реформации: Лютера, Цвингли и Кальвина и в общем ходе реформационного движения в различных государствах З<ападной> Европы. Средневековая история повторена будет в объеме руководства Рождественского.

Из отечественной истории907 пройден будет вновь очерк событий от Иоанна Грозного и до преемников Петра Великого, и повторен курс отечественной истории, пройденной в V классе по руководству Рождественского, т. е. до Иоанна Грозного. При этом прочитаны будут в классе параллельные отрывки из Карамзина и Соловьева, относящиеся к развитию характера Иоанна Грозного и к смутному времени, а также некоторые главы из первоначальных

На уроках истории практиковались не только устные ответы, но и письменные изложения отдельных эпизодов истории и конспектирование целых исторических периодов и эпох, которые задавались в качестве домашних заданий. Часть таких изложений и конспектов по истории Древней Греции и Рима сохранилась в фонде Мережковского909.

И наконец, приведем отметки Мережковского за четыре последних года обучения (с пятого по восьмой классы), а также ведомость его выпускных экзаменов и аттестат зрелости.

5‑й класс910

6‑й класс911

* Значок указывает на знание выше, чем удовлетворительно.

Экзаменационные отметки912

Педагоги:

Закон Божий – Веневицкий, Русский язык – Мохначев, Латынь – Кесслер, Греческий – Бюриг, Математика+Физика – Семенников, История – Гуревич, Немецкий – Буш. Остальных подписей нет.

7‑й класс913

Экзаменационные отметки914

* Отметка выставлена Мохначевым красными чернилами.

Педагоги:

Латынь – Кесслер, История – Гуревич, Французский – Вильд. Остальных подписей нет.

8‑й класс915

Экзаменационные отметки916

Экзаменационные отметки по выпускным испытаниям за 1882–1883917

* Яхонтов Иван Константинович (1819–1888), протоиерей Никольского собора, помощник главного наблюдателя за преподаванием Закона Божия в учебных заведениях Министерства народного просвещения с 1878 года, духовный писатель и педагог, автор ряда книг, в том числе брошюры «Слово о поминовении Ф. М. Достоевского» (1881). –прим. К. К.

С.-ПЕТЕРБУРГСКОГО УЧЕБНОГО ОКРУГА

от ТРЕТЬЕЙ С. ПЕТЕРБУРГСКОЙ ГИМНАЗИИ

АТТЕСТАТ ЗРЕЛОСТИ918

Дан сейДмитрию Мережковскому

вероисповеданияправославного

сынуТайного советника

родившемуся 2‑го Августа 1865 года

обучавшемуся8 лет в 3‑й С-Петербургской Гимназии

и пробывшему в VIII классе 1 год, в том,

1) что на основании наблюдений за все время обучения его в 3‑й С.-Петербургской Гимназии, поведение его вообще былоотличноеисправность в посещении и приготовлении, прилежаниеудовлетворительноеи любознательностьхорошаяи

2) что он обнаружил нижеследующие познания:

На основании чего и выдан ему сей аттестат зрелости, предоставляющий ему все права, обозначенные в §§ 130–132 ВЫСОЧАЙШЕ утвержденного 30 Июля 1871 года Устава Гимназий и Прогимназий.

С.-ПетербургМая 29дня 1883года

Директор В. Лемониус

Инспектор А. Крутков

Преподаватели: Я. Гуревич919

Законоуч. и Свящ. К. Ветвеницкий

Математики и Физики В. Попов

Математики Г. Суслов

Почет. 3‑й Латинского языка СПб гимназии <учитель>

Э. Кесслер

„–„ – Райман

Русского яз. А. Барбашев

Истории В. Геннинг

Греческого яз. А. Образцов

Русского яз. П. Ветвеницкий

Греческого яз. Г. Бюриг

Французского яз. Г. Вильд

Немецкого яз. Э. Буш

Секретарь Совета А. Мохначев

Как можно видеть, в гимназических ведомостях зафиксированы вопросы, заданные Мережковскому на экзаменах. К сожалению, ряд экзаменационных листов не сохранился, например, нет листа с вопросами по словесности, французскому и немецкому. Отметим, что на выпускных экзаменах в экзаменационных листах часто имеются подписи учителей, которые не преподавали у Мережковского, но присутствовали на его ответе. Кроме того, на выпускных экзаменах должны были присутствовать и приглашенные преподаватели из других учебных заведений: перечень приглашенных на выпускные экзамены лучших университетских профессоров говорит об уровне и серьезности испытаний920.

Мережковский готовился к экзаменам серьезно. В апрельском письме к С. Я. Надсону он писал:

Сегодня у нас в гимназии кончились классы. Буду готовиться к экзаменам по 8 часов в день. Вы, Семен Яковлевич, и вообразить себе не можете, какая египетская работа предстоит мне…921

Приложение. Субстрат хрестоматийных гимназических текстов в juvenilia Мережковского

Большой свод архивных сведений, извлеченных из фонда третьей гимназии и личного архивного фонда писателя, позволили установить, что в гимназии широко практиковались письменные переводы, пересказы и изложения художественных и исторических текстов. Это были не только переводы с новых и древних языков на русский, но и переводы с русского на изучаемые языки, c одного древнего языка на другой, c древнего языка на один из новых922, а также вольное изложение того или иного иностранного текста на языке подлинника.

На творчество Мережковского гимназические практики переводов и переложений не могли не оказать определенного воздействия. Полифония языковых пластов и разнообразие культурных кодов стали истоком поликультурной ориентации его поэзии и прозы. Это отмечали, в частности, критики, называя отличительной чертой поэзии Мережковского обильное использование переложений и пересказов произведений мировой культуры923.

Эксплуатацию тем, сюжетов и мотивов из различных источников можно отметить уже в гимназических стихотворениях. Это и прямые переводы из мировой поэзии (Гейне, Гёте, Гораций, Доде924, Ю. Кернер, А. Мюссе, Т. Тассо, Карл Эгон фон Эберт), и стихотворные переложения различных легенд и мифов (античных, буддийских, индуистских, библейских, евангельских, мусульманских и т. д.) и подражания им. Иногда основу стихотворных произведений составляют хрестоматийные тексты, изучавшиеся в гимназическом курсе, в стилистической переработке, образной, просодической и жанровой перекодировке. На фоне наивной эпигонской лирики Мережковского-гимназиста эти поэтические переводы-переложения выглядят подчас более профессионально.

Прежде всего, отметим небольшой круг текстов, связанных с чтением и разбором «Метаморфоз» Овидия на занятиях латынью у замечательного латиниста Э. Э. Кесслера в пятом классе. Среди гимназических опусов сохранилось три поэтических текста, имеющих отношение к изложению мифа о Фаэтоне во второй книге этой поэмы. Первый – стихотворение под заглавием «Климена и Элиады»(II, 681), которое можно соотнести со ст. 333–366; второй текст под заглавием «Горесть Климены» (II, 283) – являющийся сокращенной переработкой первого стихотворения (соотносится со ст. 333–339); третий – под заглавием «Фаэтон» – стихотворный перевод начала второй книги (ст. 1–11) (II, 602).

Стихотворение «Горесть Климены» Мережковский определил как «подражание». Стихотворение скорее выдержано в ключе эпических поэм Гомера, чем в лаконичной, как бы недосказанной манере Овидия, и более чем в два раза по объему превышает фрагмент подлинника за счет привнесения эмоциональных эпитетов и драматических подробностей, отсутствующих в оригинале925:

ГОРЕСТЬ КЛИМЕНЫ(Подражание Овидию)

…Грустно, с слезами Климена, свершивши молитвы,

Горю такому приличные, стала отыскивать тело.

Или хоть кости драгие погибшего милого сына.

Шла она долго в печали безумной, рыдая и плача,

Перси и кудри свои и одежду терзая всечастно.

Раз подошла она к брегу реки чужеземной,

Камень могильный стоял на песке там, и кости лежали,

И Фаэтона священное имя на нем прочитавши,

С криком ужасным она на земле распласталась недвижно.

С страстной любовью над камнем могильным склонилась Климена,

Вместе с блаженством и с мукою милое имя читала,

Белые перси открывши, она прижимала к нему их,

С воплем отчаянья мрамор могильный, немой, безответный

Пламенной грудью ласкала и грела в объятиях теплых.

Мертвые кости она целовала так долго, так страстно,

Как не целует любовница друга в минуту восторгов…

Еще дальше от оригинала отстоит стихотворение

К отдельной группе гимназических «переводов» и «переделок» следует отнести крупные произведения на былинные сюжеты. Они были написаны Мережковским в пятом и шестом классах, когда на уроках русской словесности изучались и разбирались произведения устного народного творчества. На эти же годы, судя по всему, как раз приходится пик интереса поэта к фольклору и мифологии. Среди его поэтических опусов этого времени, кроме переложения библейских и евангельских сюжетов, сур из Корана, античных и восточных мифов, встречаются также стихотворные изложения греческих и татарских народных легенд и поверий, которые гимназист собирал во время поездок по Крыму, как раз в средних классах гимназии.

Самая близкая имитация былинного текста – «Песня про Илейку да Добрынюшку, про братцев названных» (II, 441)927. Она написана былинным стихом, с использованием былинной лексики, и представляет собой контаминацию нескольких былинных сюжетов о русских богатырях. Автор в то время был в шестом классе, и именно в курсе шестого класса гимназисты разбирали былины об Илье Муромце928. Тогда же было написано и построенное на фольклорных образах, с имитацией былинной просодии стихотворение «Дуб»929.

Если «Песню про Илейку…» можно назвать «подражанием», то к другим текстам на былинные сюжеты это слово применить сложно. Так, невозможно назвать имитацией былинного текста стихотворение «Святогор» (II, 321)930. Хоть оно и имеет подзаголовок «былина» и хоть сюжет его отсылает к тексту былины «Святогор и Илья Муромец», но и ритмически, и стилистически стихотворение, по сути дела, является балладой. Еще большей трансформации подвергнуты былинные тексты о Соловье Будимировиче в стихотворении «Песнь о Будимире» (II, 378)931, которое имеет тот же подзаголовок, но в нем не только не соблюден былинный размер, но и сам текст (контаминация нескольких сюжетов) переработан в сентиментально-романтическом ключе.

И уже чисто литературным переложением является стихотворение «Михайло По́тык»932. Текст былины, под заглавием «Поток Михайло Иванович», мог быть известен Мережковскому из хрестоматии П. Полевого933, которая предлагалась для старших классов Третьей гимназии по программе словесности934. Но Мережковский использует только имя героя былины (в беловом автографе отсылая к былинному названию935) и ее зачин. Сам же мистический сюжет, с языческими мотивом совместного погребения умершей коварной жены-оборотня, по имени Авдотьюшка Лиховидьевна, и ее живого супруга, богатыря Михайло Потыка, осложненный сказочным мотивом сражения под землей со змеем (драконом) и мотивом воскрешения, – все это остается за пределами стихотворения. Зачин же до неузнаваемости модифицирован и олитературен (с отсылкой к эпизоду из «Сказки о царе Салтане» Пушкина). Несколько былинных строк об охоте Михайло оформляются в объемный законченный эротический текст – о любви богатыря и лебедя, предваряющий нарратив известного позднего стихотворения Мережковского «Леда», источник которого имеет совсем другой локус.

МИХАЙЛО ПО́ТЫК

Выезжал Михайло По́тык

По родным степям гулять

И для князя серых уток,

Белых лебедей стрелять.

Богатырь в дубраве едет;

А вокруг Господинь рай:

И цветет, и зеленеет,

И поет роскошный май…

Много гаму в чаще свежей,

Пышет негою цветок,

Жук гудит, ручей лепечет,

Дышит влажный ветерок.

Близко взморье, вечер рдеет,

Орумянилась листва,

Меж стволов сиянье брызжет,

И мелькает синева.

Наконец, простор великий

Весь раскрылся перед ним, —

Вскрикнул, шапку снял Михайло,

Стал глядеть он недвижим…

Сколько красок переливных,

Сколько чудной ширины!

Солнце алое заходит

В лоно синей глубины;

Теплых заводей изгибы

Камышом обрамлены;

И едва-едва-то слышен

Полусонный бред волны…

Видит По́тык по кристаллу

Среброструйных светлых вод,

Величаво колыхаясь,

Лебедь белая плывет.

Лебедь белая в коронку,

В золотую, убралась,

Шея стройно перегнулась,

Грудь высоко поднялась.

Все-то, все в ней так приглядно,

Что не может краше быть.

Захотелося Михайле

Эту лебедь раздобыть!..

«Ты, лебедка, пригодишься

Княженецкому столу!» —

Мыслил По́тык, на тугой лук

Он накладывал стрелу.

Но раздался звук чудесный,

Яркой трелью прозвенел,

Голос песнею небесной,

Изнывая, полетел!..

Это ль голос лебединый?

Полн призывом и мольбой,

Полон былию старинной,

И отрадой, и тоской.

Вон рои прибрежных лилий

Призадумалися вдруг;

И головки наклонили

От блаженства и от мук.

Вон спешит лучом последним

Зорька лебедь приласкать;

Стала звездочка, бледнея,

От восторга трепетать…

Жадно, жадно По́тык внемлет,

Разгорелися глаза,

А уста полуоткрыты,

Блещет сладкая слеза…

И давным-давно скатилась

Стрелка меткая из рук,

На песок скользнул прибрежный

Богатырский мощный лук.

Песня смолкла; По́тык вздрогнул;

В изумрудных камышах

Что-то близко зашуршало,

Заплескалося в струях…

И спрыгнул с коня Михайло,

В воду он ступил ногой.

Встречу лебедь забелела

Грудью выгнутой, крутой.

И коронка золотая

Блещет скатным жемчугом.

И на белых крыльях перья

Отливают серебром.

Лебедь смотрит на Михайлу

И с доверьем, и с мольбой, —

Мощный По́тык устыдился,

Что грозил он ей стрелой…

И взаправду ль это лебедь?

Что же сердце так дрожит,

Новым чувством изнывает,

Рвется, молит и кипит?

Богатырь склонился тихо,

Шею птицы обнял вдруг…

И она, ласкаясь, ею

Обвила его вокруг.

И восторгом, и надеждой

Упоен и опьянен:

«Ох! Рассыпьтесь злые чары!»

Вне себя воскликнул он…

И о чудо! Проскользнуло

Между рук его в тот миг,

Будто тело молодое,

И раздался резвый крик.

Дева юная стояла

Перед ним в нагой красе.

Стан волшебный скрыт стыдливо

В русой, шелковой косе.

Над челом корона блещет,

Губки рдеют и горят

Благодарною улыбкой;

Много чудного сулят!..

А уж в очи кто заглянет —

Тот как раз сойдет с ума:

Так страшит, чарует, мучит

Их синеющая тьма.

Вдруг в лобзании невольном

Их уста, дрожа, слились,

Грудь к груди прижалась страстно,

Руки жаркие сплелись.

Глухоморие пустынно,

Вкруг – немая тишина

Только ночь с небес струится,

Бредит сонная волна…

(II, 463–466)

Кроме былинных сюжетов, для балладных жанров Мережковский использовал и переложение исторических сюжетов,

Однако ж и в сие время и на сих пирах убийственных еще слышался иногда голос человеческий, вырывались слова великодушной смелости. Муж храбрый именем Молчан Митьков, нудимый Иоанном выпить чашу крепкого меда, воскликнул в горести: «О Царь! Ты велишь нам вместе с тобою пить мед, смешанный с кровию наших братьев, Христиан правоверных!» Иоанн вонзил в него свой острый жезл. Митьков перекрестился и с молитвою умер936.

Приведем текст стихотворения.

МОЛЧАН МИТЬКОВ

То гром ли адской цепи, иль кубков грешный звон,

То песни ли хмельные, иль Руси тяжкий стон.

Сегодня льешь ты вина, о грозный Иоанн,

Как лил ты кровь недавно и слезы христиан.

Парча, жемчуг и злато в сиянье свеч горят,

И яствами сверкают столы меж колоннад.

Царь много выпил кубков, да мед-то не хмелён.

Ах крови, жаркой крови давно вновь жаждал он.

Зачем же вся дружина от меда от того

В хмельном бреду не видит, не слышит ничего.

Один меж них не весел, с поникшей головой.

То славный витязь Митьков, боярин молодой.

Ужели не по вкусу шипучий царский мед,

Уж не измена ль злая боярина грызет.

С змеиною улыбой царь кравчего позвал,

Боярину свой кубок отдать он приказал.

И мед ему с поклоном был кравчим поднесен,

И Митьков принял чашу и встал, не дрогнув, он.

Лишь волей неизменной сверкнул прекрасный взор,

В нем юная отвага и гордый в нем укор.

«О царь, твой кубок страшен, твой мед окровавлён.

Сожжет отравой адской мне грудь, пожалуй, он».

И кубок брошен на пол – катился и звенел.

И вскрикнул царь от гнева, и весь он посинел.

И поднялась на воздух дрожащая рука,

И свиснув над главами, вонзилась в грудь клюка.

Боярин покачнулся, но крик он подавил.

И знамением крестным себя он осенил.

Он падал, холодея, струей лилася кровь,

Но с шепотом предсмертным приподнялся он вновь.

«О царь, прости раба ты и злом не вспоминай,

Тебя люблю и чту я, теперь ты все узнай.

Иду молить пред небом за нашего царя.

О Русь, о Русь, как сладко погибнуть за тебя»

(II, 385–386)

Главы из «Истории», касающиеся царствования Ивана Грозного, проходили в курсе русской словесности и в курсе русской истории в шестом классе937. На сюжет из времен Ивана Грозного тогда же была написана и большая оригинальная баллада Мережковского – «Дочь боярина Матвея» (II, 306–308) в стиле исторических баллад А. К. Толстого. Следует заметить, что тематика и стиль «russe» всех этих гимназических творений совершенно не соответствуют вектору поэзии зрелого Мережковского938.

Еще одним примером перекодировки жанра является обнаруженный нами загадочный поэтический опус юного Мережковского, замысел которого, как оказалось, также восходил к ученическим занятиям.

В одной из тетрадей, под названием «Юношеские опыты. Стихи и проза. Д. Мережковский. 1880», относящихся к пятому-шестому классам, среди незаконченных набросков поэтических произведений сохранилось начало стихотворной драмы, героем которой был знаменитый нидерландский художник Питер Пауль Рубенс и его не менее знаменитые ученики Антонис ван Дейк, Теодор ван Тульден (здесь транскрибирован как Ван-Тульдис) и Якоб Йорданс (здесь в транскрипции: Жорденс). Приведем весь фрагмент целиком.

ПОГИБШИЙ ГЕНИЙ

Монастырь около Мадрида. В нем Рубенс с своими учениками перед картиной, изображающей умирающего схимника; в стороне перед Мадонной молится какой-то монах

Рубенс

Ван-Дейк, Ван-Тульдис – все скорей ко мне,

Хочу вам диво показать я, дети.

Я небу благодарен, что забрел

Сюда, по узкой лесенке на хоры.

Взгляните, тут в пыли и в паутине

Созданье чудное таится скромно,

Создание, которому должно бы

Блистать над миром славою безмерной.

Взгляните, что за краски, что за кисть,

Взгляните, сколько вдохновенья дышит —

Высокой страсти, чудного огня —

На этом позабытом полотне.

А этот взор спокойны<й> величавый,

Он жжет мне душу пламенем небесным.

Весь мир моих созданий, светлых, ярких,

Роскошных, юных, полных упоенья,

Мне кажется ребячески-ничтожным

Пред взглядом полумертвого монаха,

Где столько жизни, бесконечной жизни,

Где блещет луч блаженства неземного.

Друзья, мне кажется, что нужно больше,

Чем вдохновенья смертного, чтоб быть творцом

Подобного бессмертного созданья.

Да! Жажда совершенства, что давно

Меня томила тайным жгучим ядом,

Я чувствую, теперь утолена.

О, дети, как счастлив я упиваться

Недосягаемой красою этой.

О, дети, я блажен теперь вполне.

Ван-Дейк

Но кто ж творец картины этой дивной?

Жорденс

Вот здесь монах какой-то пред Мадонной

Прилежно молится, я попрошу его

Позвать приора – тот наверно скажет.

Прикажешь ли, учитель?

Рубенс

Поскорей,

Мой милый Жорденс, сам я позабыл

Творца, его твореньем восхищенный.

Жорденс

(обращаясь к монаху)

Честной отец, простите мне, что я

Молитву вашу перервать осмелюсь,

Чтоб вы приора к нам бы попросили:

Имеем важное к нему мы дело.

Монах

Синьор, тотчас исполню вашу просьбу.

(Уходит.)

Рубенс

Я человек, как все, пожалуй, зависть

Была бы мне доступна, но клянусь

Перед божественным созданьем этим

Безумно было бы завидовать, ведь <я>

Не вздумал бы соперничать в сиянье

Чудесных красок с радугой небесной

Иль с солнцем ослепительно блестящим.

Итак, я свету должен возвратить

Великий гений, чудом Провиденья

Спасаешь ты избранников своих.

(Входит приор.)

(II, 631–633)

На этой ремарке текст обрывается. Попытка откомментировать этот отрывок, то есть найти источник и восстановить замысел незаконченной драмы, казалось, были обречены на неудачу. Поиски по названию драмы и по библиографиям литературы о Рубенсе результатов не дали. Разрешить эту эвристическую задачу помог фронтальный просмотр гимназических материалов.

В одной из общих тетрадей Мережковского-пятиклассника939 с заданиями по различным предметам имеется черновой набросок прозаического текста на французском языке, крайне неразборчивый и грязный, с таким количеством правок и ошибок, что прочитать и понять его смысл, казалось, невозможно. Первое предположение было, что это extemporale – распространенный в гимназии тип письменных переводов без подготовки какого-то русского текста на древние или новые языки (в данном случае на французский). Никаких ассоциаций при расшифровке названия, написанного сразу с несколькими ошибками («Le chefdœuvre

Un jour, <нрзб.> entrant [en] un couvent dans les environs de Madrid remarque un tableau qui le frappa du premier coup d’oeil par sa beauté extraordinaire. Il resta sans mot dire en regardant avec admiration et avec veneration les traits sombres à moitié effaces du tableau. Après quelques moments de silence il poussa un cri d’ admiration…940

Отмеченное неразборчивое слово было именем собственным, но поверх него было вписано и вымарано жирными чернилами другое слово, под которым можно было условно разобрать только первые буквы, которые читались как «Ku». Однако прочитанное слово «Madrid» вызвало в памяти набросок детской драмы, что позволило скорее догадаться, чем прочитать имя собственное. Это было коряво написанное слово «Rubens».

С большой долей вероятности можно было предположить, что текст, легший в основу этого черновика, был источником наброска стихотворной драмы «Погибший гений», а французский текст, как мы первоначально предположили, являлся переводом какого-то русского текста, под условным названием «Безымянный (анонимный) шедевр».

Источник удалось найти, обратившись к «Программе по французскому языку», сохранившейся в фонде Третьей гимназии. Работа в пятом классе выглядит таким образом (корявость стиля объясняется тем, что ее писал не носитель русского языка):

В 5 классе:

I. Французская грамматика Ноэля и Шапсаля с русским переводом Гуро повторяется вполне в течение года, частями более или менее обширными, по мере трудности, излагается учениками свободно в виде ответов на вопросы, при объяснении примеров, то по-французски, то по-русски.

II. Перевод с французского на русский язык Levrier et Demménie. Narrations с приготовлением по книге по 2 номера всякий раз, а потом (после 30-го) один только номер, но с повторением 2‑х или 3‑х номеров из предшествующих. Ученики или рассказывают их наизусть, или пишут по-французски (minimum 1 новый номер) или более или менее свободно или с помощью вопросов без перевода, или с русским переводом.

III. C русского на французский язык Басистова Хрестоматия (курс II) каждый раз по ½ стран<ицы>. Ученик должен приискивать слова, записывать их в особенную тетрадь и затем заучивать наизусть941.

Прежде всего нас заинтересовала упомянутая русская хрестоматия П. Е. Басистова «Для разборов и письменных упражнений», поскольку именно тексты из нее, по полстраницы в день, предлагалось переводить с русского языка на французский. Хрестоматия эта вышла в 1868 году, а впоследствии переиздавалась, исправлялась и дополнялась. Однако просмотр всех восьми изданий, которыми мог пользоваться Мережковский на уроках в пятом классе, не привел к разрешению загадки. Никакого текста про анонимный шедевр там не было.

Книга, указанная в первом пункте программы, – учебник «Французской грамматики» Ноэля и Шапсаля942 – содержала грамматические правила и упражнения. Законченных текстов для переводов там не было.

Во втором пункте программы, как нам сначала показалось, речь идет о переводе французских текстов на русский язык. Здесь маловразумительно сказано, что каждый ученик к занятию по французскому языку должен подготовить перевод с французского на русский «двух номеров» (то есть, вероятно, двух текстов) из учебного пособия под названием «Narrations». Однако далее ученикам предлагалось выучить наизусть «один номер» (что, скорее всего, относилось к какому-то поэтическому произведению) или подготовить письменный свободный пересказ какого-то одного «номера» – то есть какого-то одного «повествования» («narration»). Именно так, вероятно, можно было понять фразу: «более ли менее свободно пишут по-французски (minimum 1 новый номер)».

Если предположить, что грязный черновик французского текста мог быть не переводом с русского на французский (как мы полагали), а наброском письменного пересказа французского текста, в духе тех изложений, которые практиковались на языковых уроках в Третьей гимназии, то его источник мог находиться среди указанных «narrations».

Сокращенная запись учебного пособия расшифровывается как издание: Narrations et exercices de mémoire en prose et en verse ou Choix de morceaux propres a faciliter l’étude pratique de la langue française / Par H. Demmenie et J. Levrier943. И в этой хрестоматии на с. 118–120 была обнаружена та самая новелла, под названием «Le chef-d’œuvre anonyme», которую пятиклассник Мережковский выбрал для французского изложения. Приведем текст новеллы, чтобы восстановить сюжет недописанной драмы о Рубенсе.

LE CHEF-D’ŒUVRE ANONYME

Un jour, Rubens, parcourant les environs de Madrid, entra dans un couvent de règle fort austère, et remarqua, non sans surprise, dans le chœur pauvre et humble du monastère, un tableau qui révélait le talent le plus sublime. Cette peinture représentait la mort d’un moine. Rubens appela ses élèves, leur montra le tableau, et tous partagèrent son admiration.

«Et quel peut être l’auteur de cette œuvre?» – demanda Van Dyck, l’élève favori de Rubens.

«Un nom était écrit au bas du tableau, mais on l’a soigneusement efface», – répondit Van Thulden.

Rubens fit engager le prieur à venir lui parler, et demanda au vieux moine le nom de l’artiste auquel il devait son admiration.

«Le peintre n’est plus de ce monde».

«Mort! s’écria Rubens. Mort!… Et personne ne l’a connu jusqu’ici, personne n’a redit, avec admiration, son nom qui devait être immortel; son nom devant lequel s’effacerait peut-être le mien! Et pourtant, ajouta l’artiste avec un noble orgueil, pourtant, mon père, je suis Paul Rubens».

A ce nom, le visage pâle du prieur s’anima d’une chaleur inconnue. Ses yeux étincelèrent et il attacha sur Rubens des regards où se révélait plus que de la curiosité; mais cette exaltation ne dura qu’un moment. Le moine baissa les yeux, croisa sur sa poitrine les bras qu’il avait élevés vers le ciel dans un moment d’enthousiasme, et il répéta:

«L’artiste n’est plus de ce monde.

«Son nom, mon père, son nom, que je puisse l’apprendre à l’univers, que je puisse lui donner la gloire qui lui est due!» Et Rubens, Van Dyck, Jacques Jordaens, Van Thulden, ses élèves, j’allais presque dire ses rivaux, entouraient le prieur et le suppliaient instamment de leur nommer l’auteur de ce tableau.

Le moine tremblait; une sueur froide coulait de son front sur ses joues amaigries, et ses lèvres se contractaient convulsivement, comme prêtes à révéler le mystère dont il possédait le secret.

«Son nom, son nom?»– répéta Rubens.

Le moine fit de la main un geste solennel.

«Écoutez-moi, – dit-il; – vous m’avez mal compris. Je vous ai dit que l’auteur de ce tableau n’était plus de ce monde; mais je n’ai point voulu dire qu’il fût mort».

«Il vit! Il vit! Oh! faites-le-nous connaître! faites-le-nous connaître!»

«Il a renoncé aux choses de la terre! il est dans un cloître, il est moine».

«Moine! mon père! moine!

«Je ne vous dirai ni son nom, ni le cloître où il s’est réfugié, répliqua le moine d’un ton résolu».

«Le pape vous en donnera l’ordre!» – s’écria Rubens exasperé.

«Ecoutez-moi, – dit le moine, – écoutez-moi, au nom du Ciel! Croyez-vous que cet homme, avant de quitter le monde, avant de renoncer à la fortune et à la gloire, n’ait point fortement lutté contre une résolution semblable? Croyez-vous qu’il n’ait point fallu d’amères déceptions, de cruelles douleurs, pour qu’il reconnût enfin, – dit-il en se frappant la poitrine, – que tout ici-bas n’est que vanité? Laissez-le donc mourir dans l’asile qu’il a trouvé contre le monde et ses désespoirs. Du reste, vos efforts n’aboutiraient à rien: c’est une tentation dont il resterait victorieux, – ajouta-t-il en faisant le signe de la croix; – car Dieu ne lui retirera point son aide; Dieu qui dans sa miséricorde, a daigné l’appeler à lui, ne le chassera point de sa présence.

«Mais, mon père, c’est à l’immortalité qu’il renounce».

«L’immortalité n’est rien en présence de l’éternité». Et le moine rabattit son capuchon sur son visage et changea d’entretien de manière à empêcher Rubens d’insister davantage.

Le célèbre Flamand sortit du cloître avec son brillant cortège d’élèves, et tous retournèrent à Madrid, rêveurs et silencieux.

Le prieur, rentré dans sa cellule, se mit à genoux sur la natte de paille qui lui servait de lit, et fit à Dieu une fervente prière.

Ensuite il rassembla des pinceaux, des couleurs et un chevalet gisant dans sa cellule, et les jeta dans la rivière qui passait sous ses fenêtres. Il regarda quelque temps avec mélancolie l’eau qui entraînait ces objets avec elle.

Quand ils eurent disparu, il vint se remettre en oraison sur la natte de paille et devant son crucifix de bois.

Перевод

АНОНИМНЫЙ ШЕДЕВР

Однажды Рубенс, прогуливаясь по пригородам Мадрида, забрел в монастырь, известный своим суровым уставом, и к своему изумлению обнаружил в бедной и весьма скромно украшенной монастырской капелле картину, написанную с высочайшим талантом. Полотно сие изображало смерть монаха. Подозвав учеников, Рубенс показал им картину, и все они разделили его восхищение.

«Но кто же автор сего творения?» – спросил Ван Дейк, любимый ученик Рубенса.

«Прежде имя художника значилось в нижнем углу картины, – отвечал Теодор ван Тульден, – но его тщательно стерли».

Рубенс попросил позвать приора, а когда старый монах вышел с ним поговорить, попросил назвать ему имя художника, чье творение столь его восхитило.

«Он уже не в сем мире», – ответствовал приор.

«Мертв! – вскричал Рубенс. – Мертв!.. И никто его так и не узнал, никто не повторял с восхищением его имя, которое должно было стать бессмертным; имя, перед которым, возможно, померкло бы мое! А я, меж тем, – добавил он с благородной гордостью, – я меж тем, святой отец, не кто иной, как Пауль Рубенс!»

При звуке этого имени бледное лицо приора вспыхнуло прежде невиданным румянцем. Его глаза блеснули, и он остановил на Рубенсе взгляд, в котором отражалось нечто большее, чем любопытство; однако возбуждение это длилось всего мгновение. Монах потупил взор, скрестил на груди руки, которые он в момент энтузиазма воздел к небу, и повторил: «Художника больше нет в этом мире».

«Его имя, отец, имя! Назовите мне его имя, чтобы я мог поведать о нем вселенной, воздать ему славу, которой он достоин!» И Рубенс с Ван Дейком, Якобом Йордансом, Теодором ван Тульденом – со всеми своими учениками (я чуть не сказал – соперниками), – окружили приора, хором умоляя назвать им автора картины.

Монах дрожал; холодный пот струился по его лбу и впалым щекам, губы судорожно сжимались и разжимались, словно готовые открыть тайну, ключом от которой он обладал.

«Имя, как его имя?» – повторял Рубенс.

Монах сделал рукой торжественный жест.

«Послушайте, – произнес он. – Вы неправильно меня поняли. Я сказал, что автор картины больше не в этом мире, но я вовсе не имел в виду, что он умер».

«Он жив! Он жив! О, так познакомьте нас с ним!»

«Он отказался от мира, от мирских дел. Теперь он в монастыре, он монах».

«Монах! он монах! Тогда скажите нам, в каком он монастыре, ибо он непременно должен его покинуть! Когда Господь отмечает человека печатью гения, человек не должен его зарывать, замыкаясь в одиночестве. Господь наделил его высокой миссией – он должен ее исполнить. Назовите мне обитель, где он скрывается, и я отправлюсь туда и вырву его оттуда и предоставлю ему всю ту славу, которая его ожидает. Если же он мне откажет, я обращусь к Его Святейшеству Папе Римскому, чтобы он приказал ему вернуться в мир и снова взяться за кисть. Папа любит меня, святой отец, он прислушается к моим словам!»

«Я не назову вам ни его имени, ни обители, где он скрывается», – ответил монах тоном, не допускающим возражения.

«Тогда Папа вам прикажет!» – выходя из себя, вскричал Рубенс.

«Послушайте меня, – произнес монах. – Ради всего святого, послушайте! Неужели вы думаете, что этот человек, прежде чем покинуть мир, отказаться от денег и славы, не вел сам с собой ожесточенной борьбы, противясь подобному решению? Вы верите, что не понадобилось ни горьких разочарований, ни жестоких страданий, – вопрошал монах, стуча себя кулаком в грудь, – чтобы он признал, наконец, что все в мире – лишь суета сует? Пусть он окончит свои дни там, где нашел прибежище от мира и мирских разочарований. К тому же, ваши усилия ни к чему не приведут: это искушение, из которого он выйдет победителем, – добавил он, осеняя себя крестным знамением. – Ибо Господь не оставит его своей милостью; милосердный Господь, который снизошел до него, призвав к себе, и теперь не отторгнет его».

«Но, отец мой, он ведь отказывается от бессмертия!»

«Бессмертие – ничто в сравнении с вечностью». Монах вновь закрыл капюшоном лицо, показывая тем самым Рубенсу, что дольше настаивать не имеет смысла.

Прославленный фламандец покинул обитель, блестящая свита его учеников последовала за ним, и все они, задумчивые и молчаливые, отправились обратно в Мадрид.

А приор, вернувшись в келью, опустился на колени на циновку из соломы, служившую ему постелью, и принялся горячо молиться.

Затем он собрал кисти, краски и мольберт, сваленные на полу в келье, и выбросил их в реку, которая протекала у него под окнами. Некоторое время он грустно наблюдал,

Когда они скрылись из виду, он вновь обратился к молитве, преклонив колени перед деревянным распятием, на своей циновке из соломы.

Эта хрестоматийная новелла («narration») о загадочном монахе-художнике, видимо, произвела впечатление на пятиклассника Мережковского. Выполняя домашнее задание, он сначала попробовал «свободно» изложить ее по-французски, а потом, подвергнув практиковавшейся им жанровой перекодировке, изложить по-русски в форме стихотворной драмы, чему способствовал ее диалогический характер.

Собственно, здесь можно было бы поставить точку. Однако неизвестным остался автор этого незамысловатого маленького рассказика. В «Narrations et exercices de mémoire en prose et en verse» под текстом стояла подпись: «Études religieuses», которую можно перевести и как «Религиозные этюды», и как «Религиозные учения». Поиски сборника или хрестоматии под таким названием, откуда мог быть заимствован текст и откуда к нему прикрепилась подпись, не увенчались успехом. Но поиски оказались не бесполезными, поскольку выяснилось, что новелла «Le chef-d’œuvre anonyme» была необычайно популярна. В хрестоматию Деммени и Леврье ее текст перекочевал из более ранней хрестоматии, а именно из пособия Жюльена Дюкенуа – «Manuel de l’orateur et du lecteur et Exercices de recitation» (7‑е изд. 1847 года)944, где рассказ имел то же название и ту же подпись: «Études religieuses». Далее тот же текст и под тем же названием удалось обнаружить еще в одном французском «чтеце-декламаторе» – «Cours élémentaire de prononciation de lecture à haute voix et de recitation», вышедшем в 1842 году945. Здесь новелла прямо была подписана: «Anonyme», и ее анонимность была засвидетельствована в специальном примечании к публикации, где также указывалось и на ее вымышленный характер946.

И наконец, двигаясь по этой цепочке в обратном направлении, от поздней перепечатки в гимназической хрестоматии к более ранним публикациям в сборниках для декламации, удалось обнаружить этот текст в провинциальном журнале под названием «Le routier des provinces méridionales»947, выходившем в Тулузе в 1841 году. Рассказ этот в журнале имел другое название – «Un sacrifice à Dieu» («Жертва Богу»), и под ним стояла авторская подпись: «L. D. de Fornex». Судя по всему, это была первая публикация интересующей нас новеллы, которая на протяжении нескольких десятилетий анонимно и под другим названием перепечатывалась на страницах французских хрестоматий и пособий для чтецов.

Итак, творцом этой мини-новеллы о художнике-монахе оказался незаметный беллетрист из города Тулуза по фамилии Форне. Однако и Мережковскому, и тысячам гимназистов, обучавшимся на протяжении многих лет по хрестоматии Деммени и Леврье, а также многочисленным любителям-актерам, декламировавшим этот текст по переиздававшимся в течение десятилетий «Manuel de l’orateur» Жюльена Дюкенуа и «Cours de recitation», так и осталось неизвестно имя автора, затерявшегося на страницах маленького провинциального журнала, как для героев новеллы Форне навсегда осталось тайной имя автора живописного полотна, обнаруженного в капелле мадридского монастыря.

«…Ряд сборников его поэзии кажутся стройными вехами пройденного им пути»948

Светлой памяти

Ирины Павловны Уваровой

В русскую литературу Мережковский вошел прежде всего как автор знаменитых исторических романов, монографии «Л. Толстой и Достоевский», как религиозный мыслитель и как деятельный критик и блестящий публицист. Однако свое литературное поприще он начал как поэт, автор трех поэтических сборников, сразу сделавших его имя известным.

Стихи Мережковский начал писать рано и осознавал себя поэтом par excellence по крайней мере до тридцати лет. З. Н. Гиппиус вспоминала, что в начале их совместной жизни супруги заключили договор, по которому он будет писать только стихи, а она – прозу949. Так, поэтическим по преимуществу был ранний период жизни Мережковского, и, соответственно, именно он будет в центре нашего внимания. Эта часть его творческого наследия до сих пор недостаточно изучена, как в целом слабо изучена ранняя биография поэта. Правда, в последние годы появились две популярные биографии950 и брошюра А. Холикова, дающая краткий и общий абрис доэмигрантской жизни писателя951. Однако для воссоздания ранних лет жизни Мережковского в этих книгах в основном были использованы сведения из одних и тех же источников952: это мемуарная книга жены писателя З. Н. Гиппиус (в редакции В. А. Злобина)953; «Автобиографическая заметка» (1913)954, по сути дела являющаяся единственной автобиографией писателя955; и наконец, повествовательные поэмы Мережковского на современные темы, и особенно последняя, «Старинные октавы», которая носит откровенно автобиографический характер и целиком посвящена детству и юности поэта. Автор в начале поэмы определил ее как «бесхитростный дневник».

Из научных работ последнего времени, в которых сделаны удачные попытки концептуализации и контекстуализации идейного пласта поэтического творчества Мережковского, отметим статьи С. В. Сапожкова и заметку А. Г. Бойчука956.

Годы детства оставили свой след на формировании личности и взглядов Мережковского. Как отметил один из исследователей, «значительная часть его философии явилась реакцией на его <…> детство»957. Можно предположить, что дисбаланс между «рассудочностью» и «сердечностью», так часто муссируемый мемуаристами и критиками Мережковского, был в немалой степени сформирован семейной обстановкой его детства. Иначе говоря, «безотрадность» детских лет, воссозданная на страницах автобиографической поэмы, не была исключительно данью романтической литературной традиции.

Не останавливаясь на известных и многократно повторенных фактах ранней биографии Мережковского, отметим лишь, что тяжелая психологическая атмосфера в семье, воссозданная на страницах поэмы «Старинные октавы», сформировала ту особенную замкнутость, которую поэт подчеркивает в автобиографическом герое поэмы. «Закрытость» в нем самом отмечали и жена, и многие современники958.

В какой-то мере детские впечатления породили те острые чувства одиночества и скуки, которые преследовали поэта всю его жизнь. Жалобы на одиночество – один из немногих интимных мотивов в его письмах к близким знакомым959. «Меня окружает такое безнадежное одиночество <…> что иногда мне кажется, что все, что я делаю, бесполезно и мною овладевает отчаянье», – признавался он в одном из ранних писем своему молодому соратнику П. П. Перцову960. Одиночество и скука станут двумя метафизическими универсалиями его философской концепции, найдут отражение в творчестве, и прежде всего в поэзии. В зрелые годы он будет рассматривать свое творчество, свою жизненную эволюцию и более того – эволюцию мировых индивидуумов, – как преодоление этих чувств961. О странном одиночестве Мережковского вспоминали все близко знавшие его современники. «Мережковский более одинок, чем кто бы то ни было, и по сей день, – писал А. А. Блок В. Н. Княжнину в письме от 9 ноября 1912 года, – и все мы знаем, что он нес и вынес на своих плечах»962. Об этом же писала и З. Н. Гиппиус: «У него не было ни одного „друга“»963.

Между тем воссозданные зрелым Мережковским безотрадные картины детства, прежде всего в поэме «Старинные октавы», требуют корректировки. Ее художественный мир строится на дуальных оппозициях, свойственных мышлению и творчеству поэта. Так, «мрачный» дом Бауэра, где прошло его детство, и гимназическая «казенщина» здесь противопоставлены свободной летней жизни на Елагином острове и потом в Ливадии, а внутренняя жизнь героя (книжные фантазии, детские молитвы, «безотчетные грезы») – внешнему миру, миру «людства», к которому относится не только гимназия с ее «убийственной зубрежкой и выправкой» и учителями, вызывающими страх, скуку и даже омерзенье, но и члены семьи (кроме матери): духовно далекие герою братья и сестры и деспотический отец, искоренявший «сердечную нежность». «Злость» у героя поэмы вызывает «толпа» детей, играющих в Летнем саду у памятника Крылову; играм со сверстниками он предпочитает одинокую прогулку по «пустынной аллее» сада («Стремясь туда, где нет людей, к свободе»). И даже столь любимые детьми праздничные гуляния на

В какой мере этот идейный каркас деформирует отраженную в поэме реальную биографию Мережковского? Заметим, что некоторые «исправления» в эту картину Мережковский вносит в «Автобиографической заметке». Так, он смягчает оценку отца: «Мне теперь кажется, что в нем было много хорошего»964, снимает акцентировку отчужденности между детьми, указывая: «В детстве мы жили довольно дружно»965.

Сгущение мрачных красок можно отметить и в оценке гимназии, которая в поэме предстает как квинтэссенция мертвенной скуки и схоластики, как «духовная темница» и превращается в реальную темницу в одним из кульминационных эпизодов поэмы – в рассказе о «сыром, холодном карцере», куда «сторожа» за ничтожную провинность отвели гимназиста-Мережковского966. Однако иная картина обучения и обстановки в гимназии вырисовывается при знакомстве с гимназическими документами в фонде Мережковского, материалами архива Третьей гимназии, а также с опубликованными многочисленными воспоминаниями бывших ее учеников. В частности, эпизод с карцером оказывается поэтической фантазией, как несправедливыми оказываются и оценки некоторых учителей и описание казарменной обстановки, муштры и особого казенного духа alma mater Мережковского967.

Спасение от безотрадной жизни лирический герой поэмы видит в поэтическом творчестве – «от всех скорбей лекарство». Эпитеты Музы («гонимая, отверженная») в «Старинных октавах», по всей видимости, относятся к позднему творчеству Мережковского. Что же касается его детских опусов, то и в семье, и в гимназии не только знали, но и поощряли его поэтические занятия. В «Автобиографической заметке» поэт указывает, что отец гордился его стихами, «отдавал их переписывать и показывал знакомым»968. Сохранились две толстые, большого формата тетради с переписанными каллиграфом детскими стихотворениями, одна из которых к тому же была литографирована и, вероятно, существовала не в одном экземпляре969. Именно отец был инициатором знакомства Дмитрия-старшеклассника с Ф. М. Достоевским, к которому повез сына, чтобы услышать компетентное суждение о стихах юного поэта970.

Что касается гимназии, то в поэму «Старинные октавы» не попали портреты именно тех учителей, занятия у которых повлияли на интеллектуальное развитие и интересы Мережковского. Они не вписывались в нарисованную картину, не встраивались в дуальную оппозицию.

Судя по сохранившимся гимназическим тетрадям средних и старших классов971, а также отметкам в аттестате зрелости, именно в гимназии проявились гуманитарные склонности поэта. Его знания были особо отмечены словесником. По русскому языку и литературе он имел одну из немногочисленных пятерок972. Как нам представляется, именно учитель словесности, Александр Дмитриевич Мохначев (1840–1912)973, сыграл существенную роль в становлении литературных склонностей любимого ученика.

Об этом учителе Мережковский упоминает в «Автобиографической заметке»:

Тогда же написал первую критическую статью, классное сочинение на «Слово о полку Игореве», за которое учитель русского языка Мохначев очень хвалил меня и поставил пятерку. Я чувствовал такую авторскую гордость, которой потом уже никогда не испытывал974.

Встреча с бывшим «словесником» зафиксирована в «Записной книжке» Мережковского за 1891 год; из этой записи явствует, что учитель был в ту пору молод и либерален975. Его портрет сохранился в мемуарах бывших учеников Третьей гимназии. Вот каким он предстает в воспоминаниях Бориса Ордина, учившегося на год позже Мережковского:

Талантливым и начитанным в русской словесности был преподаватель русской литературы Александр Дмитриевич Мохначев <…>. Высокого роста, с умным и смелым, часто насмешливым, по отношению к ученикам выражением лица и карих глаз, слегка коверкавший букву «Л» – он восхищал воспитанников своим мастерским чтением русских классиков. Он часто опаздывал на уроки, и не редко, предпочитая чтение хорошего автора слушанию плохих ответов, сдавался на наши просьбы и читал нам отрывки, то из Гоголя, то из Тургенева и других – вызывая восторженный смех класса976.

Другой выпускник отмечал, что его уроки словесности «доставляли» ученикам «истинное наслаждение»977.

Мохначев закончил ту же самую Третью гимназию, где учителем словесности в ту пору был В. Я. Стоюнин. Образ этого выдающегося педагога и его манера общения с учениками, «его светлая личность» повлияли на выбор многими из них педагогического поприща978. Известно, что Стоюнин вел занятия совершенно особенным образом: он, например, задавал ученикам домашние сочинения – а потом всем классом разбирал их на уроках979, пользовался свободой в выборе изучаемых произведений и авторов, в частности настаивал на необходимости ввести в программу современных писателей980, а главное поощрял тягу учеников к поэтическому творчеству981.

Если предположить, что Мохначев следовал по стопам своего учителя, то фразу в «Автобиографической заметке» о похвале «первой критической статьи» будущего публициста и критика можно прочитать как разбор перед всем классом сочинения Мережковского. Кроме того, как и Стоюнин, Мохначев пользовался свободой и самостоятельностью в выборе тем, и для сочинений, и для своих лекций. Но что особенно важно, Мохначев, по всей видимости, унаследовал от Стоюнина желание поощрять учеников к творчеству и устанавливал доверительные отношения с юными поэтами. Во всяком случае, он не только знал о том, что Мережковский пишет стихи, но и сделал его в старших классах своего рода школьной знаменитостью. Об этом свидетельствуют воспоминания того же Ордина:

Очень громка была слава «золотого пера», окружавшая Д. С. Мережковского, воспитанника LVI выпуска (1883 г.). Он был одним из немногих, почти единственный успевший вызвать полное одобрение А. Д. Мохначева, который верно и скоро оценил его литературное дарование982.

Об этом же упоминает М. А. Лятский, первый биограф поэта, который ссылаясь на устные воспоминания соучеников Мережковского, писал:

Здесь же Лятский, со слов тех же учеников, отмечает, что за Мережковским закрепились клички Поэт и Мечтатель984.

Кажется неслучайным, что имя Мохначева в «Автобиографической заметке» появилось сразу после рассказа о начале поэтического творчества. Можно с большой долей вероятности предположить, что именно Мохначеву принадлежат критические замечания почти к каждому стихотворению на указанном литографированном сборнике избранных детских стихотворений Мережковского985. Среди этих замечаний имеются пометы, указывающие на стилистические неловкости и нарушение ритмики. Схемы редких размеров, которые собирается использовать юный поэт, часто встречаются в поэтических и черновых тетрадях. К экспериментам с редкой просодией относится, например, пятое стихотворение в цикле «Весной» (II, 518–520), – написанное двустопным хореем с дактилической клаузулой, а также неудачный эксперимент с сонетной формой – стихотворение «Ночь» (II, 339). Стоит напомнить, что в дальнейшем Мережковский был признанным мастером сложной классической строфической формы: для поэм это будет редкая семистишная строфа и октава, сонетную форму и терцины он использует для оригинальной лирики и в переводах, например, из Петрарки и Данте986.

Скажем еще два слова о гимназических занятиях, в частности об уроках истории. Их вел у Мережковского знаменитый историк-педагог Я. Г. Гуревич. Он перешел в Третью гимназию в 1875 году и преподавал у Мережковского с пятого класса987. Мережковский имел у него твердую четверку, а в последнем классе за вторую четверть даже пятерку.

С пятого класса в гимназии начиналось углубленное изучение истории Древней Греции и Рима по учебнику самого Гуревича988. Один из выпускников гимназии вспоминал о его занятиях:

Именно Гуревич, по воспоминаниям

На уроках истории практиковались не только устные ответы, но и письменные изложения отдельных эпизодов истории и конспектирование целых исторических периодов и эпох (которое задавалось в качестве домашних заданий). Часть таких изложений и конспектов по истории Древней Греции и Рима отложилась в фонде Мережковского991. Представляется не случайным, что у будущего автора историко-литературных исследований и критико-литературных статей, а также исторического романа о римском императоре-отступнике в архиве бережно сохранилось более двух десятков гимназических сочинений и изложений по словесности и истории.

Следует еще сказать о занятиях у латиниста Э. Э. Кесслера, единственного педагога, получившего положительную оценку в «Старинных октавах». Он начал вести латынь у Мережковского с четвертого класса. Выпускники гимназии вспоминали, что Кесслер

особенно как-то умел прививать знание предмета и внушать к нему интерес и любовь даже среди гимназистов, которые потом в университете избирали себе специальностью естественные науки. И эта любовь оставалась на всю жизнь, чему можно привести многочисленные примеры. При этих условиях знание латинского языка было выдающееся среди других гимназий. Кесслер достигал не только уменья переводить и понимать прочитанное из автора, но и пересказывать собственными словами на языке подлинника992.

Латинист был очень требовательным и справедливым, и Мережковский в средних классах занимался у него усердно, а в четвертом по устному экзамену получил столь редкую у Кесслера пятерку993, а на выпускном экзамене столь редкий у Кесслера и, по сути дела, высший балл – четверку994. Заметим, первые поэтические переводы «из древних», сделанные Мережковским, были переводы из Овидия – в шестом классе (II, 410, 521 и 595), и Горация – в восьмом (см. I, 150 и примеч. там же, 946) – то есть переводы именно тех поэтов, которые читались и разбирались на уроках Кесслера в соответствующих классах.

Кроме того, Мережковский в гимназии явно продвинулся во французском языке. Успехи он начал делать с приходом выдающегося педагога Г. Г. Вильда, который преподавал у Мережковского с пятого класса. Учитель требовал от учеников писать сочинения и пересказы на французском языке, делать переводы с русского на французский, а также с латинского на французский тех авторов, которые изучались одновременно на уроках по латыни995. Мережковский, получавший в пятом классе у Вильда тройку, в конце обучения стал отличником. Можно предположить, что на этих занятиях он также получил серьезный навык в переложениях и переводах.

Все сказанное корректирует созданное поэтом представление об абсолютном одиночестве в гимназии996 и о том, что своим образованием он «обязан только себе»997. Безусловно, гимназия дала Мережковскому прекрасное образование по ряду предметов, способствовала систематизации знаний, развитию его ораторских и стилистических способностей. Может быть, наиболее ценным, что поэт вынес из нее, была привычка к регулярным занятиям, та особая усидчивость и работоспособность, о которой вспоминали многие современники, а также особые навыки в письменном и устном изложении мыслей на разных языках. Эти гимназические практики переводов и переложений не могли не оказать определенного воздействия на творчество Мережковского. Полифония языковых пластов и разнообразие культурных кодов стали истоком поликультурной ориентации его поэзии и прозы.

Говоря о самообразовании, поэт имел в виду рано проснувшуюся страсть к книгам. О детском пристрастии к чтению, к приключенческой литературе, фантастике, сказкам он вспоминал и в «Автобиографической заметке», и в «Старинных октавах». Но уже с младших классов в сферу его чтения входит большой круг русской, а потом и мировой поэзии. В книгах он находил ответы на мучившие его вопросы, по ним сверял свои поступки, и, учитывая специфику его психологического склада, именно они дали ему язык для выражения сокровенных мыслей и невыразимых эмоций. Вероятно, с этим ранним чтением связана зависимость его от чужого слова («книжность»), которую отмечали критики. Начитанность и влюбленность в культуру Мережковского общеизвестны. В старших классах «он часто затевал споры с товарищами о какой-нибудь книге, о том или ином писателе, причем проявлял обширную начитанность, меткость и оригинальность суждений»998. В «Автобиографической заметке» Мережковский рассказывает о том, как «в последних классах гимназии», увлекшись Мольером, «организовал из своих товарищей „мольеровский кружок“»999, который собирался в его квартире, в Бауэровом доме1000. Сохранились черновые записи под заглавием «Тартюф» – вероятно, наброски к докладу, который он готовил для выступления на заседании этого кружка1001.

Разносторонние познания в области мировой литературы выгодно отличали поэта от основной малообразованной массы беллетристов конца XIX века. В дневнике Ф. Ф. Фидлера имеется запись о поразившей немецкого поэта и переводчика феноменальной образованности молодого Мережковского:

Мы разглядывали иллюстрированный атлас Кённеке1002, и я был чрезвычайно удивлен его обширными познаниями в области литературы, причем отнюдь не поверхностными <…> Я невольно воскликнул: «Еще ни разу в моей квартире не звучало из уст русского писателя так много имен иностранных писателей, как сегодня». Он усмехнулся: «Да, в том, что касается иностранной литературы, русские писатели страшно необразованны»…1003

В этом смысле юный поэт принципиально отличался от того типа художника-«дилетанта», «необразованного», «стихийного таланта», который культивировался в литературных кружках 1880‑х годов1004.

Детское творчество Мережковского до сих пор не привлекало внимание исследователей. Большой корпус гимназических стихотворений (сохранилось более 250 законченных произведений, набросков и планов) до последнего времени не был опубликован (см. первую публикацию в разделе «Juvenilia»: II, 233–567). Действительно, эти наивные, эпигонские вирши не имеют эстетического значения. Сам Мережковский назвал их «детскими, жалкими стишонками»1005.

Однако детское творчество представляет интерес в связи с реконструкцией творческого пути Мережковского и выявлением источников будущих тем и идейных исканий писателя. Кроме того, эти произведения позволяют прояснить некоторые установки Мережковского-гимназиста, подвергшиеся ретуши в указанной «Автобиографической заметке» и мифологизации в поэме «Старинные октавы»1006.

Симптоматична тема первого стихотворения, которое было вписано в поэтическую тетрадь 1880 года (по памяти или с раннего и несохранившегося автографа) и датировано: «1879. Весною»:

Когда поэта вдохновенье

Охватит творческим огнем,

То явится вдруг чудно зренье

И мощна сила в нем.

и т. д. (II, 233)

Представление о вдохновении как о чуде преображения души и мира, близкое к представлению о поэзии и романтиков, и «неоромантиков»1007 1880‑х годов, претерпев ряд метаморфоз, займет существенное место в концепции Мережковского в дальнейшем. Судя по дате под текстом и авторской помете «Первое мое стихотворение», оно было написано Мережковским в четвертом классе, когда ему еще не исполнилось 14 лет. Таким образом, поэт был точен, указав в «Автобиографической заметке»: «Лет 13-ти начал писать стихи». Однако первое стихотворение указано здесь неверно:

Помню две первые строчки первого стихотворения:

Сбежали тучи с небосвода

И засияла в нем лазурь…1008

Процитированные строчки взяты из стихотворения «Розы» (II, 253), написанного во время первой поездки Мережковского в Ливадию летом 1879 года. Видимо, оно же упоминается в поэме «Старинные октавы» – в качестве «первого неумелого стиха» («хромой сонет о бледной розе чайной»), который был сложен «над рощами тенистой Ореанды» (II, 68, 69). В «Автобиографической заметке», следуя за текстом «Старинных октав», Мережковский повторяет свою ошибку.

В том, что «Розы» не первое произведение Мережковского, убеждает и сравнение поэтических текстов. Стихотворение «Розы», детское и подражательное, все же более профессионально сделано и имеет вполне литературное завершение, выдержанное, как и все стихотворение, в поэтике пушкинского стиха. Первый же текст до карикатурности неловок, а косноязычная невнятица последних стихов («Поют златые струны лиры вдохновенной. / Да будут всех грехов / И чудному поэту оставленье!..») наглядно показывает, насколько будущий поэт еще не владел поэтическим словом. Аберрация объясняется тем, что в эти

Отметим еще одну неточность в «Автобиографической заметке»: здесь ошибочно указана дата первой публикации – 1882 год, равно как и ее исправление С. А. Венгеровым – на 18811011. Неверно была указана дата и в разговоре с Ф. Ф. Фидлером, который пометил в дневнике: «…его первое стихотворение появилось в печати (во „Всемирной иллюстрации“), когда ему было тринадцать лет»1012. На самом деле дебют Мережковского состоялся в октябре 1880 года (когда поэту было 15 лет) публикацией стихотворения «Тучка» в том же журнале А. К. Шеллера-Михайлова «Живописное обозрение», куда было ранее послано стихотворение «Розы».

Все эти ошибки говорят о том, что для зрелого Мережковского и литературный дебют, и указание первого стихотворения не имели принципиального значения. Как известно, к 1913 году (год написания «Автобиографической заметки») весь первый поэтический этап творчества оценивался им как маргинальный. Что же касается гимназических стихотворений, то к ним он относился с нескрываемой иронией, назвав «восторженной чепухой» (в «Старинных октавах») и «детским лепетом» (в инскрипте на подаренной Фидлеру тетради1013).

Однако в юные годы к своим поэтическим занятиям Мережковский относился более чем серьезно: он видел в них смысл своей жизни. Об этом свидетельствует его необычайная творческая продуктивность. На это же указывают и его авторские амбиции, желание видеть свои произведения в печати. И наконец, о серьезности его отношения к поэтическому труду говорят и честолюбивые мечты, и мучительные сомнения в таланте и правомерности своих притязаний, нашедшие отражение в сохранившихся детских дневниковых записях.

Я чувствую, что пошлая жизнь гасит во мне тот огонек, который, может быть, тлеет в моей груди. Но я вовсе не уверен в своем таланте: может, это пустая глупость, может, я сам через несколько лет буду над ней смеяться! Но зачем же тогда эти дивные мгновения, когда слезы наполняют мои очи, когда я всем умом порываюсь воплотить тот призрак, который передо мною восстает в таинственном ореоле фантазии; зачем я с таким болезненным прилежанием приискиваю слова, чтобы выразить этот аромат поэзии, который я иногда ясно чувствую. Я себя слишком мало знаю, и очень возможно, что обманываю. Это глупый бред мальчишки, взбалмошного громким словом славы!! Увы! Может быть… Но все же я с собою стараюсь быть как можно откровеннее! —

записывает он в конце 1879 года в первой стихотворной тетради1014. А в старших классах Мережковский уже был твердо уверен, что «всю свою жизнь <…> все свои силы» посвятит «литературе», мечтая, «но не смея сказать», что посвятит их именно «поэзии»1015. Мысль о поэтическом призвании звучит и в детских стихотворениях:

Но я благословляю Провиденье,

Вложившее святой огонь мне в грудь,

Пусть я молчу на пошлое презренье,

Но знаю я начертанный мне путь.

(«Дума»; II, 250)

Существует и еще одна неточность в характеристике автором своего детского творчества. В автобиографии Мережковский отмечает, что подражал «Бахчисарайскому фонтану». Зависимость отроческой музы от Пушкина подчеркивает он и в «Старинных октавах» («Я Пушкину бесстыдно подражал…» – II, 69). Между тем, возвести всю его детскую поэзию к одному «байроническому» Пушкину было бы неверно1016. Раннее творчество – при всей его несамостоятельности – полигенетично. И первым поэтом, инспирировавшим лавину поэтических замыслов, был Лермонтов. О своем увлечении Лермонтовым именно в возрасте «12–13 лет» Мережковский писал в знаменитой статье о поэте: «Я <…> учил его. Переписывал „Мцыри“ тщательно <…>, и мне казалось, что эти стихи я сам сочинил. Пушкина я тогда не любил…»1017 Стихотворением «Лермонтову» открывается первая поэтическая тетрадь Мережковского 1879 года, где описывается восторженное, молитвенно экзальтированное состояние героя от знакомства с поэзией предшественника; сам же Лермонтов здесь дважды именуется «гением», а также «демоном», «титаном» и «страдальцем», а его «мощный» ум противопоставлен «робкому и осторожному» сердцу и «ничтожному» уму автора (II, 234). Реминисценции и отсылки к творчеству Лермонтова особенно часто встречаются в поэтических тетрадях 1879–1880 годов1018. Для примера можно привести эпиграф к стихотворению «Раба» («Ликует буйный Рим») и такие стихи, как «Бывают дни мрачнее ночи…», «Сорванный с ветки родимый листок…», «Неведомый, но милый…», «Чаша наслаждения», «Итак, прекрасен твой покой…», «Души иль тела злой недуг…», «Былых тревог, былых страстей…», «Но голос дерзкий человека…», «С землей и с небом примиренья…», «Ангел смерти», «Терновый венец» (рифмующийся со словом «певец») и пр. Необузданные страсти, декларируемые в этих самых ранних стихотворениях1019, кровавые сюжеты мести и рока и воспроизведение особенностей мусульманского менталитета в крымских легендах и переложениях Корана1020 хоть и имеют общеромантический генезис, но при обилии реминисценций из Лермонтова и использовании его ритмики явно обнаруживают свой ближайший источник. В стиле Лермонтова в тетради имеются автокомментарии, например, к стихотворению «Однажды помню, ты нетерпеливо…» (II, 275): «Написано, когда я слышал одну грустную мелодию, пропетую в соседней комнате неизвестным голосом. Впрочем, я думаю, что этой мысли никто не поймет»1021. Влиянием любимого поэта можно объяснить перевод того самого стихотворения Гейне из «Книги песен» («В полночных краях одиноко…» – II, 297), которое вошло в сознание русского читателя в переводе Лермонтова («На севере диком…»). Сюда же можно отнести и лермонтовские названия стихотворений («Русалка» – дважды; «Утес», «Дума», «Благодарю», «Завещание», «Еврейская мелодия»1022 и др.). Зараженными именно лермонтовскими коннотациями оказываются здесь и образы угрюмых скал, утесов, Казбека, демонов, бурь, кинжалов, стали, мятежного желанья и т. д. И наконец, маркированной оказывается просодия (размеры и интонации) стихотворений, написанных то размером «Трех пальм» (легенда «Утес» – II, 266–267), то размером «Воздушного корабля» («Всадник-исполин» (II, 272–273); мотив императора также вызывает в памяти «Ночной смотр» Жуковского, но чаще всего размер «Мцыри» (или «Боярина Орши»): см. начальный отрывок поэмы «Боярин Матвей», у чернового наброска которого нарисована метрическая схема четырехстопного ямба с мужскими окончаниями и пометой: «как Мцыри или Орша»1023, а также поэмы «Старый замок» (II, 238–239) и «Падшее дерево» (II, 254–255) и два байронических отрывка на тему узника – «За мной закрыл тюремщик дверь…» (II, 279–280) и «Преступник» (II, 504–506), – отсылающие в равной мере к «Мцыри» и «Шильонскому узнику» в переводе Жуковского.

Что же касается подражаний Пушкину, то его влияние чувствуется прежде всего в крымских стихотворениях, в основном посвященных описанию экзотической южной природы1024. Кроме мотивов «южных поэм» в произведениях, посвященных Тавриде1025, явно «пушкинскими» были стихотворения, отсылающие к «Вакхической песне»1026, к антологической поэзии1027, идиллиям1028 и посланиям к друзьям1029, где используются многочисленные атрибуты «легкого стиха». В некоторых текстах бросаются в глаза отдельные элементы пушкинской поэтики. Так, в поэме на историческую тему Мережковский воспользовался размером и строфикой «Песни о вещем Олеге» («Пирует с опричниной царь Иоанн…», см.: «Дочь боярина Матвея», II, 307), а в стихотворении «Толпа и поэт» (II, 419) – драматической формой пушкинского текста «Поэт и толпа».

Однако образная система и ритмика большинства стихотворений – это общая топика романтической поэзии начала XIX века. Так, размеры и образы из поэзии Жуковского (например, образ Геспера, накидывающего покрывало1030, восходящий к стихотворению «Ночь», или стихотворение «Романс» (II, 278), написанное размером «Алины и Альсима») сочетаются здесь с эпиграфами и цитатами из И. И. Козлова («Знаком и мил мне тихий звон / Как прежде грудь волнует он»1031), Н. М. Языкова («Не лобызай сахарных уст порока / И не проси, и не ищи наград»1032), Д. В. Веневитинова («Теперь гонись за жизнью дивной / И каждый миг в ней воскрешай…»1033) и др.

Этот свод мотивов по большей части относится к самым

Несмотря на вторичность версификаторства Мережковского-гимназиста, через многоголосый «шум» чуждых поэтических напластований пробивается голос автора, распознать который удается подчас, лишь зная темы, интонации, мотивы его зрелой поэзии. Так, среди многочисленных стихотворений, посвященных теме поэта, имеется строка в стихотворении «К чему, поэт, ты развиваешь предо мной…» – «К чему кричать, что жизнь ничтожна, как и свет», которая явно корреспондирует с первым стихом ранней редакции программного для первого сборника произведения «Поэту» (ср.: «Не говори, что жизнь ничтожна и пуста…»1036). В более позднем стихотворении на ту же тему есть строки, обращенные к Творцу, провидчески рисующие путь и профетический пафос всего его будущего творчества: «Дай <…> слова смелого / Чтоб проповедовать <…> / Одну любовь» («Мой псалом» – II, 489). Важным для раннего творчества оказывается и автобиографический мотив очищающей душу детской молитвы («Когда под бременем страданья…», «Молитва дитяти» – II, 299, 377), который впоследствии отзовется в стихотворениях «Родина» (I, 89) и «Детское сердце» (II, 10), а также мотивы одиночества, которые разрешаются в стихотворениях старшеклассника мечтами о друге и настоящей любви («Тоска», «О дух, в величии своем…» – II, 410, 530 и др.).

Не случайным представляется и интерес Мережковского к эсхатологическим мотивам, выразившийся в ранних стихотворениях: «Хаос» (II, 242), «Последний день земли» (II, 397), «Потоп» (II, 400), «Из Апокалипсиса» (II, 424), – и проявившийся в перспективе в таких стихотворениях первого сборника, как «Развалины» (I, 59) и «Страшный суд» (I, 134), а также отразившийся в позднейшей историософской эсхатологической концепции мыслителя.

Среди детских стихотворений довольно много текстов, указывающих на увлечение гимназиста античной мифологией: «Фаэтон» (II, 603), «Адонис» (II, 497), «Нарцисс» (II, 475), «Аякс» (II, 514), «Тезей» (II, 462)1037 и т. д., встречаются поэмы и на древнеиндийские сюжеты – «Звезда Серинагара» (II, 354), и из ведийской мифологии – «Тримурти» (II, 345). Очарование отраженными культурами было характерно для творчества Мережковского на протяжении всей жизни1038.

Из культурных «локусов» наиболее привлекают Мережковского-гимназиста библейские и евангельские сюжеты: «Прощенье» (II, 335–336), «Миро» (II, 431–436), «Младенец Моисей» (II, 510–511), «Христос воскрес» (II, 512–513), «Источник» (II, 522–523), «Песнь Суламиты» (II, 329), «Исаак и Ревекка» (II, 480–481), «Первые слезы» (II, 531–533), «Пророк Иона» (II, 554–561). Иногда в тексте репрезентируются и сопоставляются различные культурно-исторические пласты. Например, в стихотворении «Чудесная звезда» (II, 460–462) сюжет Рождества построен на соединении аллегорических картин культур Древнего Египта, Древнего Рима, Эллады и Палестины, а в стихотворении «Серапис» (II, 348–349) впервые появляется тема столкновения языческого и христианского мира, правда пока что в традиционном ключе. Следует заметить, что вообще эти детские переложения сюжетов из Святого Писания и из церковной истории вполне соответствуют каноническим текстам и никаких индивидуальных модификаций и идеологических переакцентировок (что будет характерно для творчества зрелого Мережковского) не содержат.

В этой связи интересно сопоставить текст раннего стихотворения (1880) «Христос воскрес!» (II, 300) со стихотворением на ту же тему 1887 года («„Христос воскрес“, – поют во храме…» – I, 40), опубликованном в первом сборнике Мережковского. Если в раннем пасхальном стихотворении «победный» возглас «Христос воскрес» дает забвение «скорбям и мукам», примиряя врагов, «богача и бедного» и предвещая Царство Божие («зарю блаженства»), – то поздний текст полемически направлен против такого благостного толкования пасхальной службы. Здесь инвективы против современного мира, «полного кровью и слезами», завершаются утверждением, что «этот гимн пред алтарями» звучит «оскорбительно». Народническое по настроению и лексике стихотворение кончается призывом к свободе и братству, ибо лишь когда «умолкнут стоны и проклятья, и стук мечей, и звон оков», «этот гимн» найдет отклик в сердцах «всех народов».

Столь же существенное переосмысление традиционной христианской тематики можно отметить в поздней переработке раннего стихотворения «Царство Божие» (1882), осложненной мотивом сомнения разума и мотивом бунта против идеи «жертвы» (см. II, 75–76; гимназическую редакцию в разделе «Другие редакции и варианты» – II, 652–653). В связи с двумя последними детскими стихотворениями отметим очень важный для стихотворений Мережковского-старшеклассника мотив грядущего «Царства Христова», вера в которое оправдывает человеческую жизнь и смерть. Приведем здесь фрагменты одного из наиболее ярких произведений на эту тему – стихотворение «Пускай!», датированное «29 марта 1881 года»:

Пускай эти очи,

Что блещут восторгом

И радостной жизнью

Потухнут навек,

Засыпаны черной

Могильною пылью,

<…>

Чело, где блистала

Гроза вдохновенья,

Пускай истлевает,

Таяся в земле

Безжизненной костью,

Жилищем приютным

Не дум величавых, —

Червей гробовых.

<…>

Пускай!.. Упиваясь

Восторгами жизни,

Беспечно ликуя,

Я смерти скажу:

Ничтожен я в мире,

Как в море песчинка, —

Меня ты раздавишь, —

Останется все:

Останется небо,

Горячее солнце,

Светил вечно ярких

Размеренный строй,

Останутся горы

В снегах серебристых

И грозно могучий

Седой океан.

<…>

По-прежнему люди,

Стремясь к совершенству,

Все боле и боле

Познают любовь,

Быть может, как братья,

Они съединятся,

Замолкнут проклятья,

Утихнет борьба.

И вечное счастье,

И Царство Христово

На грешную землю

С небес низойдет.

В надежде той гордой

На смерть не ропщу я,

Я жизнь воспеваю,

Я жажду любви!..

(II, 508–509)

В этой хилиастической вере – корни будущего интереса поэта к народнической утопии и непоколебимой приверженности к собственным утопическим построениям вплоть до Царства Третьего Завета.

Итак, мы сталкиваемся с существенным моментом поэтики Мережковского (не только поэта, но и публициста и эссеиста): стабильностью определенных тем и мотивов его творчества, получающих на разных этапах эволюции различные (иногда прямо противоположные) трактовки и осмысление. Об этом свидетельствуют и повторяющиеся названия стихотворений, написанных в разные годы1039, и появившиеся в ранних произведениях некоторые образы-мифы, существенные и для последующего творчества Мережковского: Медного Всадника («Всадник-исполин» – II, 272), Прометея («Отгадка» – II, 478), – но пока имеющие традиционное звучание. В дальнейшем их число пополнят исторические личности и герои известных произведений, приобретшие символическое звучание в творчестве Мережковского: образы Франциска Ассизского, Дон Кихота, Марка Аврелия, Леонардо да Винчи, Микеланджело и др. Некоторые из них будут из поэзии переходить в художественную прозу, публицистику и эссеистику.

Кроме стихотворных переложений мифов и легенд (буддийских, индуистских, библейских, евангельских и мусульманских, античных и т. д.), Мережковский пробует себя в поэтических переводах из Гейне (II, 297, 313–315), Гёте (II, 494), Доде (II, 365–367), Ю. Кернера (II, 291), А. Мюссе (I, 110), Т. Тассо (I, 171–172), Карла Эгона фон Эберта (II, 303–304). На фоне наивной эпигонской детской лирики эти поэтические переводы-переложения выглядят подчас более профессионально. Особо в этом ряду следует отметить переводы из Гейне, мистико-онирические мотивы ранней романтической поэзии которого нашли отражение в детском творчестве Мережковского (см. подробнее в нашем примечании к стихотворению «Покрыла тьма мне очи…» – II, 769).

Можно, наконец, выделить группу объемных текстов, написанных в духе исторических баллад А. К. Толстого (стихотворные повести «Дочь боярина Матвея» – II, 306–308), «Молчан Митьков» – II, 385–386), тематика и стиль «russe» которых совершенно не соответствуют вектору поэзии зрелого Мережковского. К ним можно отнести

К этим же годам относится попытка создания первой повести в стихах под заглавием «Не в духе времени» с подзаголовком «Рассказ» (II, 620–626). Развитие любовного повествования и обращение от экзотических и исторических сюжетов к современной жизни в какой-то мере предвосхищает появление через десятилетие поэм «Смерть» и «Вера». Отметим, что героиню «рассказа» также зовут Вера, а знакомство возлюбленных происходит на Южном берегу Крыма, на фоне экзотической природы, что совпадает с сюжетной линией поэмы «Смерть». Однако мелодраматический и ходульный сюжет (любовь бедного художника и наложницы богатого князя, дуэль и убийство князя, смерть в нищете возлюбленной и самоубийство героя), вторичная эпигонская топика – все это, возможно, было причиной того, что текст остался в черновике.

И все-таки, несмотря на указанное сходство заглавий, тем и мотивов раннего и зрелого поэтического творчества, сам поэт не включал свои оригинальные ранние опусы ни в поэтические сборники1042, ни в итоговые собрания сочинений. Причина здесь, вероятно, заключалась в том, что они были подражательны и несамостоятельны не только с точки зрения поэтики, но и (что значительно важнее для Мережковского) идеологически. Раннее творчество было чуждо зрелому Мережковскому, так как в нем нашли отражение и наивная детская вера, зиждущаяся на религиозной ортодоксии и православной церковности, то есть вера, не прошедшая через «горнило сомнения», и казенно-патриотические настроения (здесь сказалось семейное воспитание). Мы имеем в виду такие стихотворения, как «Москва» (II, 241), «О Русь-страдалица, о наша мать святая…» (II, 302) и «Плач народа по Освободителе» (II, 495). В первом из них воссоздан православно-патриотический образ древней русской столицы. Два следующих связаны с покушениями на императора Александра II; в них проклинается «шайка злодейская» (народовольцы) и декларируется любовь к Освободителю «в груди народа». Откликом на убийство императора можно считать и стихотворение «Преступник» (II, 504–506). Сам поэт стыдился этих патриотических излияний: из литографированного собрания, подаренного Ф. Ф. Фидлеру, он вырвал страницы со стихотворением «О, Русь-страдалица…»1043, а против текста «Плача» в другой тетради имеется поздняя помета: «Мерзость. Как я мог написать?!!! Впрочем, мальчишка»1044.

Итак, в 1890‑е годы Мережковский недоумевал, как он мог написать верноподданнические стихотворения, а свои детские религиозные тексты уже в 1880‑е годы перерабатывал, осложняя мотивами мучительного сомнения. Понятно, что образ лирического героя поэмы «Старинные октавы» с чертами свободолюбивого бунтарства и мучительными религиозными сомнениями не тождественен реальному гимназисту, а несет на себе черты авторефлексии уже зрелого поэта1045. К анализу лежащей в основе этой поэмы идейной парадигмы мы вернемся при анализе поздней поэзии Мережковского.

И лишь в стихотворениях Мережковского-старшеклассника появляются темы и мотивы, которые можно отнести к арсеналу надсоновских. Это стихотворения, исполненные абстрактной и не вполне объяснимой скорбью, с жалобами на «постылую сердцу работу», «жгучую боль» в «изнывающем больном сердце», на обманутые надежды, «слезы горести немой», «сокровенные муки» («О тайне муки сокровенной…», «Наболело в душе, мрак и холод в уме…» – II, 636; II, 534).

В старших классах гимназии появляются стихи, выдержанные в лексическом оформлении гражданской поэзии:

Но пламенник святого упованья

Я высоко и смело подыму:

Он озарит живым лучом сознанья

Души моей томительную тьму!

(«Дарует Бог день радостный и ясный…», II, 539)

Это пока еще немногочисленный арсенал общих слов и устойчивых словосочетаний, отсылающих к народнической поэзии некрасовского образца: «бездна людского страданья» («На смерть Достоевского» – II, 474), «душа истерзана в борьбе» («Целебный сон – родник отрадный…» – II, 564) и следующие строки в стихотворении «Молод я <и> честен…»:

Отчего я в мире

Вижу столько муки,

Нищеты, порока

И тяжелой скуки.

(II, 543)

В поздних гимназических стихотворениях впервые появляется присущая этому изводу народнической поэзии тема жертвы, которая в определенной мере была значима и для стихотворений первого сборника Мережковского, см., напр., строки из стихотворения «Наш век»:

…И на поле ляжем бранном

С упованием живым,

Что потомки славой гордой

Воскресят наш честный труд

И по нашим трупам твердо

К счастью верному пойдут!..

(II, 529)

В условно «надсоновском» ключе написан довольно большой круг исповедальных стихотворений Мережковского-старшеклассника, в которых настойчиво звучит жажда дружбы и любви, темы, которые коррелируют с признаниями в произведениях Надсона, например, в стихотворениях «Я долго счастья ждал…», «Любви, одной любви! Как нищий подаянья…», «Друг мой, брат мой, усталый, страдающий брат…» и др. Мотив страстного поиска друга звучит во многих стихотворениях Мережковского (см. II, 478, 501, 508, 553). Мечтой о преображении жизни дружбой и любовью завершается стихотворение «О дух, в величии своем…»1046. По всей видимости, эти тексты выражали реальные настроения поэта1047, но тематически уже примыкали к поэзии «эпохи безвременья».

Мережковский начинает отсчет своего творчества с 1883 года: произведениями этого года открывается хронология первого сборника, который охватывает поэзию его студенческих лет. 5 августа 1883 года он был зачислен в Петербургский университет на историко-филологический факультет1048. О его университетской жизни известно немного. В черновом варианте автобиографии он дает ей резко негативную оценку:

Университет дал мне немногим больше, чем гимназия. Реакция 80‑х годов продолжалась. Среди профессоров – ни одной живой души: пустыня мертвая1049.

Это впечатление от профессоров и прослушанных лекций отразилось в первой главе поэмы «Вера» (строфы XXXIV–XXXVI). В частности, здесь нарисованы шаржированные портреты профессора М. И. Владиславлева (он назван «тупым» «метафизиком», примиряющим «учение церкви с Кантом»), а также профессора Ф. Ф. Соколова, читавшего курс по истории Древнего Востока «без образов, без лиц, ряды хронологических таблиц»1050.

У Владиславлева Мережковский слушал на первых двух курсах в качестве обязательных предметов лекции по психологии, логике1051 и по истории древней философии, а на старших – курс по новой философии. Несмотря на то что Владиславлев получил серьезное философское образование в Германии (учился у К. Фишера и Р. Лотце) и был, по сути дела, организатором университетского философского образования в России, читая обширный и совсем новый курс по философии Нового времени (Декарта, Бэкона, Спинозу, Лейбница, Локка, Юма, Канта, Фихте, Шеллинга, Гегеля, Шопенгауэра, Конта, Милля, Спенсера и др.1052), а также был первым переводчиком «Критики чистого разума» Канта (1867), – несмотря на все эти заслуги, в студенческих кругах он, мягко говоря, не был популярен. Он происходил из духовного звания и «воззрений был самых охранительных»1053. Будучи деканом филологического факультета в годы обучения Мережковского, Владиславлев требовал от студентов благонамеренности: «уважение к преданиям и заветам русской истории и к основам нашего политического быта»1054. Еще с 1860‑х годов за ним установилась репутация врага материализма1055

и позитивизма1056. Слова Мережковского о реакции 1880‑х годов прежде всего относились к этому профессору, который после покушения на Александра III (в марте 1887 года

Саркастические намеки на сомнительные этические принципы, излагавшиеся на лекциях Владиславлева по психологии, были понятны читателям, поскольку отсылали к широко обсуждавшейся в университетских кругах статье К. К. Арсеньева из «Вестника Европы»1059. Иронию Мережковского вызвала также трактовка Владиславлевым кантовской «вещи в себе» как Бога христианской религии, присутствие которого в сотворенном мире мы ощущаем всею своею сутью, однако познать Его, скрытого в бездонной вечности, нашему смертному разуму на этом свете не дано1060.

О странной лекторской манере другого упомянутого в поэме «Вера» профессора, «классика» Ф. Ф. Соколова («Зашамкал он уныло числа, числа… / История без образов, без лиц, / Ряды хронологических таблиц» – I, 249) вспоминал Б. В. Варнеке, слушавший этот же курс по истории Древнего Востока:

Усталое лицо Силена, тоскливый голос <…>. Словно из мешка сыпавшийся поток собственных имен, названий египетских поселков и древнеперсидских царей, и годы, годы без конца пугали до жути даже самую крепкую память1061.

Заметим, что философией позитивизма Мережковский заинтересовался в студенческие годы, тогда как позже стал внимательным читателем Шопенгауэра и Ницше, а что касается религии, истории и культуры Древнего Востока, то эти области притягивали его внимание с гимназических лет до эмиграции. Однако трудно сказать, в какой мере лекции профессоров, так сатирически представленных в поэме, способствовали развитию этого интереса.

Из других лекций большой удельный вес на филологическом факультете занимали исторические предметы, в частности курс по западноевропейской истории, который Мережковский слушал на двух последних курсах у профессора Н. И. Кареева1062, причем в последнем семестре он слушал у него же лекции по новой истории, где подробно излагалась история эпохи Возрождения1063. Из исторических спецкурсов он тогда же записался на лекции европейски известного византолога В. Г. Василевского («Первый крестовый поход» и «Источники по Византийской истории»), а также профессора славянофильского направления В. И. Ламанского («История славян») и Е. Е. Замысловского («Источники по русской истории»). Последний преподаватель не пользовался популярностью у студентов1064: он занял кафедру русской истории вместо опального приват-доцента, специалиста по истории крепостного права в России В. И. Семевского, уволенного Деляновым за либеральные взгляды и необычайно популярного в студенческой среде. У Семевского Мережковский, вероятно, успел на младших курсах прослушать курс по истории России XVIII века и, вероятно, был его адептом, поскольку оказался среди учеников-студентов, посещавших дом опального преподавателя после изгнания его из университета (см. об этом ниже). Заметим в скобках, что сатирический портрет Владиславлева, как и обучение у опального профессора, свидетельствует о том, что Мережковский в своих оценках солидаризировался с либеральной частью студенчества.

В последних трех семестрах будущий религиозный мыслитель прослушал объемный курс (4 часа в неделю) по истории церкви у византолога И. Е. Троицкого, профессора по кафедре истории церкви, фигуры неоднозначной. Квитанций об оплате за лекции на младших курсах в студенческом деле Мережковского не сохранились, но сохранились литографированные воспроизведения лекций, прочитанных Троицким в эти годы в университете на филологическом факультете. На первом курсе профессор читал лекции по истории русского раскола (1883/1884), а на втором – лекции по истории восточной церкви (1884/1885)1065. Какие именно разделы курса «церковной истории» Мережковский слушал на старших курсах, установить не удалось, известно лишь, что Троицкий специализировался на изучении ранних христианских учений и на еретических учениях «западных вероисповеданий» (янсенизм). Серьезное отношение Мережковского к этому предмету (о чем свидетельствует выбор этих объемных курсов) представляется значимым в свете дальнейшего его интереса к истории раннего христианства, а также к сектам (в том числе к учению и личности Аввакума) и ересям. В какой мере слова Мережковского о процветающей реакции в университете касались этого профессора, сказать сложно, но можно предположить, что официозность Троицкого (роль советника К. П. Победоносцева в области церковной восточной политики) была известна в студенческих кругах.

Наибольший удельный вес среди практических занятий на филологическом факультете, естественно, занимали «древние авторы». Занятия по ним вели знаменитые профессора-классики. Три последних семестра Мережковский занимался в девяти семинариях: у крупнейшего специалиста по античному театру П. В. Никитина – по Эсхилу (6‑й семестр) и Софоклу (8‑й семестр), у молодого, талантливого профессора греческой словесности, в будущем академика В. К. Ернштедта – по Аристотелю (6‑й семестр) и Платону (7‑й семестр), у специалиста по римской культуре В. И. Модестова – по Горацию и Тациту (8‑й семестр), у профессора римской словесности И. В. Помяловского – по Ювеналу (6‑й семестр) и Овидию (7‑й семестр), у специалиста по греческой словесности, замечательного педагога, соратника К. Мая, К. Я. Люгебиля – разбирал «Речи» Исая1066 (7‑й семестр). Можно с большой долей вероятности сказать, что углубленное знакомство Мережковского с античной литературой, в частности с древнегреческими трагедиями, произошло именно на этих семинарских занятиях1067; во всяком случае спустя три года после окончания университета он принялся за переводы греческих трагиков, в частности «Скованного Прометея» Эсхила, «Эдипа-царя», «Антигоны» и «Эдипа в Колоне» Софокла (см. об этом далее).

Выбор предметов на старших курсах был соотнесен со специализацией. Но из списка перечисленных предметов остается не вполне понятным, какую специальность выбрал Мережковский. Одно известно: он серьезно относился к университетским занятиям, собираясь продолжать научную работу. Об этом свидетельствует тот факт, что после окончания университета он взялся за кандидатское сочинение о Монтене1068. А в письме к Ф. Ф. Фидлеру от 4 апреля 1888 года он писал: «Полагаю посвятить себя занятиям литературным и научным», то есть ставил будущую научную работу вровень с литературной1069. Но все-таки не университетские занятия составляли главный смысл этих лет его жизни. Более важным было вхождение в литературу и различные литературные круги, кружки и салоны, знакомство с ведущими писателями того времени, начало сотрудничества в «толстых» журналах.

Первый кружок, о котором Мережковский упоминает в «Автобиографической заметке», – это так называемое Студенческое научно-литературное общество, созданное при университете усилиями известного профессора-фольклориста О. Ф. Миллера1070. Вскоре поэт оказался вхож и в более приватный кружок студентов, собиравшихся на дому у профессора на Васильевском острове; здесь Мережковский бывал также и по окончании университета1071. Образ Миллера, «самоотверженного друга университетской молодежи»1072, и обстановка в его квартире воспроизведены в первой главе «повести в стихах» «Вера» (строфы XL–XLII). Из описания явствует, что здесь сходились студенты различных направлений – и народники, и толстовцы, и антитолстовцы, и позитивисты, и поэты, и эстеты. Известно, что здесь Мережковский выступал с чтением своих стихотворений1073. В автобиографии он вспоминал о яростных спорах в Студенческом кружке с «убежденным позитивистом» В. В. Водовозовым «о религиозно-философских вопросах»1074.

Под влиянием этой студенческой среды, а также и более радикального студенчества, собиравшегося у профессора В. И. Семевского1075, поэт «увлекся позитивной философией», как он сам признавался в «Автобиографической заметке», и штудировал Спенсера, Конта, Милля и Дарвина1076. Однако позитивистский агностицизм не мог дать ответы на те «роковые вопросы», которые начинают мучить Мережковского уже в старших классах гимназии1077. В «Автобиографической заметке» он вспоминал, что, не находя в своих философских занятиях ответов на них, он «безысходно мучился». «Жизнь казалась мне бессмысленной»1078. В значительной мере на настроение поэта оказал влияние Шопенгауэр, труды которого, судя по программе, изучались в том же курсе «новой философии».

Пессимизм и сомнения находят отражение в поэзии Мережковского первой половины 1880‑х годов. В этой части его лирика близка по настроению к «скорбной» поэзии «эпохи безвременья», наиболее известным представителем которой был С. Я. Надсон. Не удивительно поэтому, что именно на начало 1880‑х годов приходится пик дружбы между поэтами. В «Автобиографической заметке», вспоминая известный эпизод встречи с Достоевским в 1880 году, Мережковский пишет: «Тогда же я познакомился с С. Я. Надсоном, юнкером

Но если экстравертность Надсона способна была выдержать ту дозу интимности и откровенности в отношениях, которая отразилась в переписке, то для «закрытого» Мережковского подобная задушевная доверительность была, как можно предположить, непривычной и тягостной. В первом письме он еще строит собственный образ по надсоновской модели, как образ «страдальца», которого преследуют «малодушное отчаянье» и «бессмысленные терзания», связанные с «невозможностью бороться» с собственными пороками. Но уже во втором письме, от апреля 1883 года, он переходит от душевных излияний к полемике, в частности отрицает такое «эгоистическое» страдание1086. В письмах полемика не прояснена, но очевидно, что почти сразу отношения между поэтами приняли идеологический и диалогический характер. Не случайно, через год после знакомства, проводя совместно с Мережковским лето на даче, Надсон жалуется в письме к своему близкому другу М. В. Ватсон, что ему «не перед кем излить свою душу», и прибавляет: «Плещеев, Мережковский и пр. – все это скорее связи ума, чем сердца»1087. А еще через год в письме из Швейцарии к И. А. Леонтьеву (Щеглову), сообщая, что к нему собирается Мережковский, он констатирует: «Будем, следовательно, много спорить»1088.

Именно как полемику описывает свои отношения с Надсоном и Мережковский: «Мы много спорили с ним о религии, [о Боге, о загробной жизни,] [о смысле жизни]. Он отрицал, я утверждал»1089. Анализ раннего творчества, к которому мы обратимся далее, дает основание сомневаться в том, что полемика с Надсоном была столь однозначной, как она предстает в памяти позднего Мережковского. Напомним, что в ранние годы поэт был склонен не противопоставлять, а как раз наоборот – сближать их позиции, указывая, что для Надсона были характерны «сознание болезненного бессилия, разочарование в утилитарных идеалах, страх перед тайною смерти, тоска безверия и жажда веры»1090. Кроме того, говорить об особой религиозности Мережковского в годы дружбы с Надсоном нам представляется неправомерным: вопрос о Боге и «загробной жизни» был им далеко не решен. Можно предположить, что споры с Надсоном фиксировали указанные психологические, а не идейные расхождения между поэтами и явились способом уяснения Мережковским собственных мировоззренческих установок в эти годы, выражением внутреннего спора поэта с самим собой1091.

Надсон способствовал вхождению Мережковского в литературные круги, познакомив его (в начале 1883 года) с А. Н. Плещеевым (тогда секретарем «Отечественных записок»), который успел опубликовать в этом солидном журнале «с направлением» четыре стихотворения юного поэта («Поэту», «Герой, певец, отрадны ваши слезы…», «Весь этот жалкий мир отчаянья и муки…», «Если розы тихо осыпаются…»). Этот факт был позже расценен Мережковским как истинный литературный дебют1092. Плещеев на первых порах сочувственно отнесся к юному другу и рекомендовал его вместе с Надсоном в члены Литературного фонда1093. К 1884 году относится знакомство Мережковского с семьей Давыдовых, чему также способствовал Плещеев1094. А. А. Давыдова – хозяйка литературно-музыкального салона и в будущем издательница журнала «Мир Божий», была в приятельских отношениях с А. М. Евреиновой, которая в 1885 году основала журнал «Северный вестник». В нем, после закрытия в 1884 году «Отечественных записок», Плещеев заведовал литературным отделом. Не удивительно, что Мережковский также начал сотрудничать в «Северном вестнике» с момента его основания. В салоне Давыдовых он познакомился с В. Г. Короленко, В. М. Гаршиным, Н. К. Михайловским и Г. И. Успенским, а также встречался с И. А. Гончаровым, А. Н. Майковым и Я. П. Полонским. С хозяевами же салона летом 1885 года он совершил свое первое заграничное путешествие в Швейцарию1095 (где посетил лечившегося там Надсона) и во Францию.

В «Автобиографической заметке» Мережковский особое внимание уделяет роли Михайловского и Успенского в своем духовном развитии, называя их «первыми учителями». Причем если Михайловский воздействовал на него не только своими сочинениями, но и «своею благородной личностью»1096, то Глеб Иванович повлиял своими «беседами», впрямую предложив искать решение вопроса «о смысле жизни» в миросозерцании народном – «во власти земли». Это вдохновило поэта совершить в студенческие годы несколько поездок по России (первая из них состоялась сразу по окончании первого курса, летом 1884 года) – по Волге, Каме, Уфимской и Оренбургской губерниям, бродить по деревням, беседовать с крестьянами, собирать наблюдения, побывать у Василия Сютаева, «основателя религиозного учения, напоминающего толстовство»1097. Как признавался Мережковский, он стал народником и даже намеревался по окончании университета сделаться сельским учителем.

Подобная акцентировка своего раннего народничества в автобиографии 1913 года, думается, не случайна. Это было связано с переживаемым Мережковским периодом «религиозной общественности», начавшимся с революции 1905 года, и сближением в Париже с социалистами-революционерами (новой «ипостасью» революционного народничества). Поэтому писателю важно было подчеркнуть органические истоки своего радикализма. Что же касается студенческих лет, то увлечение народничеством было лишь одним из аспектов жизни Мережковского-студента. Сам он указывал, что уже тогда «смутно чувствовал, что позитивное народничество <…> еще не полная истина».

В эти же годы Мережковский испытал влияние «толстовства»: посещение Сютаева в этой связи представляется не случайным1098. В автобиографии поэт писал об «огромном впечатлении», которое произвела на него «только что тогда появившаяся рукописная „Исповедь“»1099. Больше всего поэта потрясло болезненное шопенгауэрианство писателя, его близость к самоубийству и – как попытка «преодоления» пессимистической философии – собственный путь разрешения трагического противоречия между безусловной ценностью личности и ее смертной природой – через веру и единение с народом1100. Идейное влияние Толстого нашло отражение в написанной сразу по окончании университета драматической поэме «Сильвио», а последующая полемика с ним – во многих статьях и знаменитом трактате о писателе. И наконец, наиболее ощутимыми в поэзии Мережковского-студента были идеи Достоевского. В ранние годы его прежде всего поражают и притягивают бездны сомнений писателя – глубины антихристианского «бунта».

Из литературных кружков молодых литераторов Мережковский с середины 1880‑х годов постоянно посещает «вторники» И. И. Ясинского, где весной 1886 года начал бывать И. Е. Репин, а в конце этого года – Константин Фофанов, личность и поэзия которого привлекла к себе внимание Мережковского1101. Бывал Мережковский и на «вторниках» Репина. Следует напомнить, что как раз к этому времени относится написание Репиным картины «Николай Мирликийский освобождает от смерти трех невинно осужденных», моделями преступников для которой

Поэта, перед которым распахнулись, наконец, двери его «душного» дома, кроме литературы, занимало знакомство с самыми разнообразными культурными кругами Петербурга. З. Н. Гиппиус так вспоминала свою первую петербургскую зиму: «Куда только не возил меня Д<митрий> С<ергеевич>, кого только не показывал! Очень было интересно, только очень уж много разнообразных кругов». И далее, описывая некоторые из них, она подчеркивала, что «любимое путешествие» их в эти юные годы «было, конечно, к Аларчину мосту, где тогда находился особняк баронессы Икскуль»1103.

Вероятно, этот петербургский салон сыграл не последнюю роль в жизни студента Мережковского, хотя поэт и не упомянул его в автобиографии. Ему он посвятил шуточное стихотворение («Ода Аларчину мосту» – II, 221–222). К сожалению, о салоне известно немного, но о его хозяйке, баронессе Варваре Ивановне Икскуль фон Гильдебранд (Гилленбанд; 1852–1928), все мемуаристы вспоминают как о женщине «редкой красоты» и столь же редкого ума, вкуса, изящества и исключительного такта. В некрологической статье В. Ф. Ходасевич отмечает, что в облике баронессы ему, едва достигшему отроческих лет, впервые открылось «обаяние женственности»1104. О необычайном очаровании «этой прелестной светской женщины», в которой «кипела особая сила жизни, деятельная и пытливая», вспоминала З. Н. Гиппиус1105. В 1885 году Икскуль сдала в редакцию «Северного вестника» свой роман «На туманном севере», и тогда же в салоне Давыдовых или в редакции «Северного вестника» произошло ее знакомство с Мережковским.

В гостиной особняка у Аларчина моста бывали крупные сановники, и академики, и знаменитые юристы, и актеры, и художники, и архитекторы, и музыканты, и литераторы (П. Д. Боборыкин, П. И. Вейнберг, Н. Минский, С. А. Андреевский, Н. К. Михайловский, Е. П. Леткова-Султанова, М. В. Крестовская, К. Льдов, а также бывали В. М. Гаршин, Вл. Соловьев, А. П. Чехов. В. Г. Короленко, А. Волынский, И. И. Ясинский), многие из которых были пленены очаровательной и любезной хозяйкой. Знакома она была и с царской семьей. О самой баронессе1106 и ее доме ходило много слухов и сплетен, вероятно, вызванных ее необычайной красотой, экстравагантностью и смелостью поведения1107. Некоторые из них нашли отражения в воспоминаниях датского критика и историка литературы Георга Брандеса, посетившего Петербург в 1887 году. Указывая, что баронесса была «все еще молода1108 и необыкновенно хороша», он передает слухи о ее «благосклонности к нескольким молодым людям», среди которых особо выделены «молодой живописец», живущий в ее доме, и «молодой поэт», с которым «она ежедневно видится»1109. Упоминающийся живописец легко расшифровывается – это И. Е. Репин, автор известного портрета баронессы, о романе которого с Икскуль много говорили в Петербурге. Что же касается «молодого поэта», то, по всей вероятности, речь идет о Мережковском. Собственно из поэтов, часто посещавших салон, трудно назвать кого-либо другого: Н. Минский и Андреевский вряд ли подходили на роль «молодого поэта» (Минский был ровесником баронессы, Андреевский – на семь лет ее старше).

Как вспоминала Гиппиус, «еще на Кавказе» летом 1888 года Мережковский рассказывал ей о своих наиболее близких знакомых, и «особенно много» «о баронессе В. И. Икскуль, в которую и он сам, да и Минский, да и все окружающие были влюблены»1110. О «былой любви» поэт скажет в мадригале, вписанном в 1889 году на шмуцтитул его первого поэтического сборника «Стихотворения», подаренного баронессе (II, 223 и примеч. II, 748). На этом же экземпляре инициалами «В. И.» он отметил 12 текстов, относящихся в основном к 1886 году и навеянных частыми встречами с баронессой1111.

По всей видимости, о начале именно этого увлечения сообщает Плещеев в недатированном письме Надсону, которое по содержанию относится к весне 1885 года:

Мережок, если не увлечен, то напустил на себя увлечение – и я сам почти убежден, что это у него головное, но тем не менее он думает, что он искренне увлечен. Это ведь бывает. Только вы напрасно надеетесь, что он вам что-нибудь скажет. Он ужасно хитрит. Даже у меня из письма А. А. <Давыдовой> ее адрес выписал. Как будто не знал его раньше меня!1112

Вероятно, в 1885 году поэт начинает посещать салон баронессы, а к 1886 году относится кульминация их отношений, о характере которых дает некоторое представление одно из посвященных ей стихотворений – «Ищи во мне не радости мгновенной…» (I, 106). Здесь, в духе революционно-демократической литературы того времени, идеалы «борьбы, мысли и работы» слиты с мечтой о радостной женской и заботливой материнской любви. Следует, однако, заметить, что «головной» характер увлечения, отразившейся в этом, как и в других посвященных баронессе стихотворениях, вовсе не свидетельствует о его несерьезности. Он проявится и позже в стихотворениях, обращенных к невесте и молодой жене (см. стихотворение «Свободная любовь» – II, 96). Скорее это говорит об особенности психики молодого поэта и о влиянии на него соответствующей литературы – изводов романтической традиции «шестидесятничества»1113. Впрочем, любовная лирика первого сборника передает и более сложную гамму чувств, связанную с серьезным чувством поэта к этой незаурядной женщине.

В салоне В. И. Икскуль Мережковский близко сошелся с Н. Минским, С. А. Андреевским и с князем А. И. Урусовым, и все они, по свидетельству Гиппиус, тоже были влюблены в баронессу. На это же указывает шуточный стихотворный диалог-экспромт между Минским и Андреевским, сохранившийся на переплете и на форзаце книги последнего «Стихотворения» (СПб., 1886). Минский, имевший репутацию гражданского поэта, предстает в нем как влюбленный в либеральные взгляды баронессы, Андреевский, имевший репутацию эстета, – в ее красоту (упоминаются волосы и «шиньон»), а Мережковский – в ее ум («В Вас Мережок за ум влюблен»)1114, что в какой-то мере подтверждает вычитанный нами из стихотворения характер отношений молодого поэта с великосветской «чаровницей». Здесь же, перед диалогом, в стихотворном послании баронессе, датированном «16 декабря 1888», Андреевский рисует шуточный портрет друга, дающий некоторое представление о его репутации в салоне:

В сосновой роще Мережковский,

Прижавши Спенсера к груди,

Сказал Вам: «Гений философский —

Мой верный факел впереди;

Ничтожны люди, баронесса, —

Есть только книги, только пресса!»

Интересно, что в облике поэта того времени подчеркивается не только увлечение философией и книжность, но и элитаризм и снобизм.

Ко второй половине 1880‑х годов, судя по всему, относится охлаждение в отношениях между Мережковским и Надсоном. Этому способствовало появление у Мережковского нового круга знакомств и новых интересов, которыми он, как видно из письма Плещеева, уже не хотел делиться с другом. Думается, что с этим связан упрек, прозвучавший в черновике письма Надсона к издателю, в пристрастии Мережковского «к аристократам»1115. Письмо это написано, по всей видимости, в конце 1885 года, как раз когда поэт становится ежедневным посетителем салона баронессы. Впрочем, все это относится уже к концу первого поэтического периода Мережковского, к анализу которого следует перейти.

С осени 1883 года Мережковский начинает регулярно печатать свои стихотворения в «толстых» журналах «с направлением»: «Отечественных записках», «Вестнике Европы», «Русской мысли», «Северном вестнике», – и часто выступает с чтением произведений в различных кружках: кроме указанных выше, в Пушкинском, Шекспировском, на собраниях Литературного фонда, на вечерах у Шеллера-Михайлова, Вейнберга, Полонского и Майкова, где собиралось столичное литературное общество. Все это делает его имя достаточно известным в литературном мире. Выход в 1888 году первого сборника «Стихотворения (1883–1887)» значительно расширил и закрепил эту известность.

Критика встретила сборник сочувственно, что на фоне тотальной недоброжелательности ее к творчеству Мережковского в последующие годы выглядит счастливым исключением. Это объясняется тем, что мотивы и поэтика сборника были традиционны и соответствовали стереотипам поздней гражданской поэзии. Не случайно наиболее положительные отзывы появились на страницах народнического «Русского богатства» и в тогдашнем «Северном вестнике» (статья Михайловского). О том, что первый сборник Мережковского был воспринят в народническом ключе (как «исполненный свободолюбивых идей»), свидетельствуют и замечания цензора Коровина, который усмотрел в нем «ни на чем не основанную скорбь о печальном и угнетенном состоянии своей родины»1116.

Такому восприятию способствовала композиция книги. Хотя тематический кругозор сборника был широк

В столь же декларативном ключе решено и стихотворение «Часовой на посту должен твердо стоять…», которое в черновом варианте также называлось «Поэту». Стихотворение это завершает первый раздел книги, то есть занимает маркированное место в сборнике, как и первое, с которым его объединяют патетическая приподнятая интонация и глагольная модальность. К народническим штампам здесь относится противопоставление: поэта – борцу, «призрачных мук» – борьбе «за великое дело». В «свернутом» виде вся программа поэта-борца дана в последнем стихе: «Ты в крови будешь петь светлый гимн упованья», где каждое слово имеет аллегорический смысл: «кровь» означает борьбу за свободу, заканчивающуюся застенками и казнями, «светлый гимн упованья» отсылает к народнической социальной утопии, рисующей светлое будущее человечества.

Теме «поэт и толпа» посвящено в первом отделе стихотворение, «Совесть», также включенное в круг текстов демократической поэзии 1880‑х годов1120. Оно наполнено инвективами в адрес «изнеженного, больного и пресыщенного» поэта и написано (как и «Поэту») в форме прямого обращения к нему от лица персонифицированной Совести (глаголы здесь употребляются во втором лице), то есть выдержано в том же риторически приподнятом тоне гражданской поэзии.

К группе народнических произведений, прославляющих безвестные жертвы, относятся стихотворение «Герой, певец, отрадны ваши слезы…» и аллегория «Кораллы». В первом воспеваются «неизвестные, непризнанные» герои-мученики, идущие «на смерть и казнь», а во втором – гибель кораллов, «каждый род» которых («ступень для жизни новой») уподобляется безвестной гибели современного поколения во имя «нового рая» (будущего счастливого века), созданного на могильных плитах «миллионов тружеников»1121.

И наконец, к этой же группе текстов следует отнести еще три стихотворения первого отдела. Два из них стилизованы под «подражания» и «переложения» древних текстов («Пророк Иеремия» и «Солнце»), а третье – уже упоминавшееся нами стихотворение «„Христос воскрес“, – поют во храме…»1122. Вариации на библейские темы (особенно связанные с именем пророка Иеремии) с начала XIX века воспринимались как иносказательное воспевание борьбы за свободу1123. А соответствующая лексика («гибнущий народ», «насилье и порок», «неволя», «позор и цепи») делала расшифровку однозначной. Подзаголовок же стихотворения «Солнце» («Мексиканская легенда») и имя ацтекского бога Тонати служили лишь декорацией, прикрывающей народническую (восходящую к христианской) идею героической гибели во имя спасения и преображения «темного мира».

Перечисленными восьмью текстами исчерпывается круг произведений первого раздела с собственно народнической тематикой. Однако те же мотивы звучат и в других разделах книги, например в стихотворении из второго (природоописательного) отдела «На Волге», само название которого отсылает к известному стихотворению Некрасова. Оно построено на банальном противопоставлении вольной русской природы и жизни человека и оформлено в той же фразеологии («людям душно, как в тюрьме», «отчизна рабским сном спит во тьме»)1124. В стереотипах народнической поэзии выдержаны и те стихотворения из второго раздела, где природа предстает как мир прекрасного, в виде «величавого чертога», «вечного цветения», «благоуханного вечера» – мира, с которым человек (лирический герой) сливается в гармонии (стихотворения «Природа», «Вечер», «В полях», «Молитва природы», «Предчувствие» и др.). О том, что именно в таком ключе следует их прочитывать, свидетельствует и эпиграф к разделу из Марка Аврелия: «К чему стремишься ты, Природа, того и я хочу».

Вместе с тем второй отдел этого сборника соотносится с другой линией поэзии 1880‑х годов, с линией эстетизма, которая, как правило, эксплуатирует пейзажную и любовную лирику (Н. Минский, С. А. Андреевский1125, М. А. Лохвицкая, А. Н. Апухтин). Впрочем, граница между гражданственной и пейзажной (медитативной) поэзией здесь размыта, что опять-таки было характерно для поэзии того времени.

Идея деятельной любви к простым людям легла в основу сюжетов нескольких «легенд» из четвертого раздела книги. Мы имеем в виду целиком изъятое цензурой из первого сборника «мусульманское предание» «Аллах и Демон», где опять встречается та же фразеология: «страдающие братья», «гордый дух», «борьба», «цепи», «стоны», «восстать за правду», «мятежный дух свободы». Это относится и к сюжету «буддийского предания» «Сакья-Муни» (смиренная любовь Бога к нищим). Проповедь «любви и веры» звучит и в стихотворной вариации на тему «Дон Кихота», где при первой публикации была изъята десятая строфа за призыв к борьбе за «справедливость». Инерция читательского восприятия сказалась и на оценке поэмы «Протопоп Аввакум», которую рецензенты за прославление «готовности страдать за убеждение» склонны были включить в круг произведений, примыкавших к гражданскому направлению1126. И наконец, сюжет последнего стихотворения всего сборника (местоположение его опять-таки маркировано) – «На Тарпейской скале», повествующего о казни вступившегося за плебеев римского патриция Марка Манлия, читатели явно воспринимали как аллюзию. Народническую трактовку придавали ему та же лексика и фразеология: «отчизна», «палачи», «душно, как в тюрьме», «всюду насилья, трупы, кровь да казни», введенные в прямую речь римского героя. При описании же самого ритуала казни соблюдены декорации и реалии Древнего Рима, причем статичность и пластичность образов отсылает к жанру исторических «картин» А. Н. Майкова.

Общей особенностью народнических произведений Мережковского является превращение в них образов и идей текстов-источников в предельно обобщенные формулы. Декларативность и формульность были свойственны и массовой демократической поэзии 1870–1880‑х годов. Но у авторов народнической ориентации, при отсутствии индивидуального начала, пробивались конкретные реалии, например тюремного быта, народной нищеты и т. д. В указанных же стихотворениях нет никакой конкретики. Народолюбие автора предельно абстрактно, и современная жизнь предстает не как отражение действительности, а как отражение ее отражения в народнической и постнароднической поэзии1127.

Клишированные штампы и аллегории из нее использованы и в текстах, где народнические мотивы факультативны, или тех, где поэт выступает против народнических идеалов. Так, в стихотворении «На юбилей А. Н. Плещеева» окружающая жизнь описывалась стихом, построенным на двух расхожих аллегориях: «Растет полночный мрак и душит нас темница». А в стихотворении «Все грезы юности и все мои желанья…» народнические установки оформлены двумя словесными штампами: «подвиги в борьбе за идеал» и «муки и жертвы страдалице отчизне». И наконец, в стихотворении «Тишь и мрак – в душе моей…» окружающий мир определен формулой «мир пыток, тюрем и оков» и описан в условно-аллегорическом ключе («Жертвы, жертвы… с каждым днем, / Как на поле боевом, / Гибнут тысячи бойцов»). Насколько реальный смысл стерт, вымыт из этих формул, указывает появление катахрезы в стихотворении «Напрасно я хотел всю жизнь отдать народу…» – «Святая ненависть погибнуть за свободу / Не увлечет меня», возникшей из объединения двух штампов: «святая ненависть» и «погибнуть за свободу».

Однако подобные декларации не являются механическим эпигонством. Несмотря на отсутствие индивидуально-личностных речевых модуляций, стихотворения «Поэту» и «Совесть» можно расшифровать как исповедальные. Не случайно первое из них, написанное в декабре 1883 года и фиксирующее поворот поэта к народничеству, в автографе называется «К себе». Лирический герой как бы ставит сам перед собой задачи, которые, при его элитаризме, книжности и отвлеченности, были ему глубоко чужды, но которых требовали от него народнические установки: полюбить «простой и темный люд», осознать

О том, что стихотворение «Совесть» не является механическим повторением инвектив поэтов-народников в адрес поэзии «чистого искусства», а имеет вполне конкретный личный оттенок, свидетельствуют еще несколько текстов первого раздела сборника, относящихся к тому же 1887 году. Они уже написаны от первого лица, и в них поэт признает невозможность или ненужность следовать народническим установкам. Так, в стихотворениях «Напрасно я хотел всю жизнь отдать народу…» и «Тишь и мрак в душе моей…» фиксируются бессилье, слабость, сердечный холод и пустота, не позволяющие герою зажечься прежними идеалами. А в «отрывке» этого же года («Любить народ?.. Как часто полный…») поэт утверждает, что не имеет права «отравлять» народную «святую веру» «жгучим сомненьем». И может быть, наиболее характерно и наиболее откровенно стихотворение «И хочу, но не в силах любить я людей…» («Я чужой среди них; сердцу ближе друзей – / Звезды, небо, холодная, синяя даль / И лесов, и пустыни немая печаль…» и т. д.), также относящееся к 1887 году. Несмотря на теплящуюся в последнем стихе («Дай мне силы, Господь, моих братьев любить!») надежду приобщиться к народническим ценностям (характерно здесь слово «братья» из лексикона гражданской поэзии), в стихотворении звучит откровенное признание в чуждости людям, то есть отмечаются те самые черты личности, которые приобретут экзистенциальный и универсальный характер в лирике третьего (последнего) поэтического сборника. Интересно, что и природа здесь рисуется в образной системе, близкой к поздней лирике («волны», «холодная синяя даль» неба)1128.

Ревизия народнических идеалов становится доминантой в последних по времени написания (1887 года) стихотворениях первого раздела сборника. Но полемические по отношению к народнической идеологии или выходящие за ее рамки мысли встречаются и в ранних стихотворениях этого раздела. Причем фразеология этих стихотворений выдержана в том же ключе гражданской поэзии, и поэтому они не выделяются на ее фоне. Мы имеем в виду, например, стихотворения «В борьбе на жизнь и смерть не сдамся я врагу…» (1883) и «Порой как образ Прометея…» (1884), где упоминаются и «язвы нищеты», и «ужасы разврата», и «рабы», и «гибнущий брат». Однако их основные идеи являются поэтической модификацией идей-образов Достоевского из романа «Братья Карамазовы». Герой второго из указанных стихотворений готов идти за «весь род людской» «на смерть без содроганья», на «пытки и страданья», «муки и жертвы», но оказывается не способным на простую деятельную любовь к отдельному человеку и на «простое будничное дело». Стихотворение «В борьбе за жизнь и смерть…» восходит к знаменитой главе «Бунт» – к словам Ивана Карамазова о слезинке ребенка («ни одного стенанья / И не одной слезы простить я не могу / За все величье мирозданья») и, кроме скрытой полемики с христианско-народнической этикой, содержит мысль о дисгармонии между миром природы и душой автора. Антагонистические отношения между человеком и природой рисуются и в стихотворении «Развалины», и в некоторых других (см., например, стихотворения «Сон» или «Природа говорит мне с царственным презреньем…» – I, 152, 84), что также можно расценить как полемику с народническими установками.

Подобные отступления в гражданской поэзии от народнических идей к 1880‑м годам (в «эпоху безвременья») были уже обычным явлением. Раньше всего они встречаются в поэзии Н. Минского, лирический герой которой – представитель «больного поколенья», потерявшего веру в народнические истины и скептически относящегося к традиционному народолюбию. Эти же настроения звучали и в поэзии Надсона, который в стихотворении «Нет, я больше не верую в ваш идеал…» (1883) выражает сомнения в возможности построения будущего счастливого строя, основанного на бесчисленных жертвах. А в стихотворении «Грядущее» дает онтологическое разрешение этой темы, переводя вопрос о революционной жертве в сферу «роковых вопросов»: смертная природа человека в принципе обессмысливает идею «жертвы». Критика идеи «жертвы» встречается и в стихотворении С. Г. Фруга «Песня жизни», в котором автор скорбит о том, что не услышит «победной песни», как не услышат ее «сотни замученных жизней, сотни загубленных сил». Интересно сопоставить все три указанных текста с изъятой при публикации концовкой стихотворения «Все грезы юности и все мои желанья…», где также звучит неприятие будущего «счастливого века», достигнутого «ценою наших слез» и «грудой наших тел»1129. Здесь Мережковский открыто протестует против той самой народнической этики «жертвы», которая воспевалась в упоминавшихся выше стихотворениях «Кораллы» и «Герой, певец…». Мотив этот звучит у каждого поэта по-своему: у Мережковского – карамазовский «бунт» и возмущение против «чудовищно неравного удела» настоящего и будущего поколений, у Фруга это скорбь, у Надсона – настроение резиньяции1130.

Итак, первый сборник включался в постнародническую линию поэзии. Особую близость его современники усматривали с лирикой Надсона. Она бросалась в глаза на фоне необычайной популярности Надсона, поэзию которого читатели знали наизусть, тогда как Мережковский только вступал на поэтический олимп1131. Поэтому некоторые критики воспринимали начинающего поэта не только как последователя1132, но и как подражателя Надсона1133. Эта оценка перешла и в исследовательскую литературу1134. Однако в первую очередь близость между поэтами обусловили общие источники: некоторые общие мотивы их поэзии были присущи поэзии 1880‑х годов, а переходный характер эпохи не способствовал созданию завершенной индивидуальной стилистической системы1135.

И тем не менее в ряде случаев действительно можно установить прямую зависимость Мережковского от Надсона. Например, стихотворение «Когда вступал я в жизнь, мне рисовалось счастье…» (1885) явно восходит к «Грезам» Надсона («Когда еще дитя, за школьною стеною…», 1883), которое очень нравилось его юному другу1136. Как и в «Грезах», первая его часть рисует детский сказочный идеал счастья, а вторая – истинное счастье, счастье труда и «мук в борьбе». Близки и заключительные ходы, где отрицаются грезы во имя этого счастья. Вообще, вторая часть стихотворения Мережковского написана лексическими формулами, взятыми из поэзии Надсона: «бессонницы ночей», «в рабочей комнате при лампе одинокой», «готов любить печаль мою, / Любить на дне души болезненные раны», «серый сумрак, холод и туманы», «бедная комната», «унылые сумерки», «тайные жгучие слезы».

Вариация на тему надсоновского стихотворения «Блажен, кто в наши дни родился в мир бойцом…» (1883) – стихотворение Мережковского «Блажен, кто цель избрал, кто вышел на дорогу…» (1884), где уже первые стихи содержат лексическую перекличку. Так же как текст-источник, оно построено на противопоставлении «мужественного бойца», чуждого «сомнений роковых», тому самому типу поэта, образ которого так настойчиво создавал в своей поэзии Надсон. Это «вечно одинокий» «мечтатель бесполезный», «каждый чуткий нерв» которого «болезненно дрожит» «струной, надорванной мучительным разладом», и каждый «порыв» убит «неотразимым ядом сомнений роковых». Вообще, часто встречающийся в стихотворениях Мережковского образ «усталого» и «сомневающегося» лирического героя, «растратившего на грезы» «весь пыл души» и признающегося в собственном «бессилии» и «слабости», в отсутствии в душе «веры и огня», современники не без основания возводили к Надсону.

Однако далеко не все тексты первого сборника с мотивами бессилия и усталости имеют отношение к поэзии Надсона. Так, в ряде стихотворений второй половины 1880‑х годов нет характерных для него многословных сетований, излияний чувств и переливов настроений. Это короткие (как правило, восьмистишные) стихотворения, где фиксируется сиюминутное состояние «мертвенности», «безжизненной скуки», «безмолвной печали» («В сиянье бледных звезд, как в мертвенных очах…»), или слияние «измученной души и умирающей природы» («Задумчивый Сентябрь роскошно убирает…»), или гармония «святой тишины» с «усталым сердцем» («Черные сосны на белый песок…», «Кроткий вечер тихо угасает…»). В некоторых из них, как избавление от мучительных желаний, пустоты и тоски, звучит призыв «уйти от сознанья» («Покоя, забвенья!.. Уснуть, позабыть…»)

Существуют и тематические различия. Современники справедливо отмечали, что тема личного счастья у Надсона и его подражателей решается банально и избито, тогда как Мережковский «вместе с условием бороться считает не менее законным желание и наслаждаться»1139. Действительно, мотивы любовной лирики Надсона сводятся к сетованию на судьбу, разбившую личное счастье (намек на реальный факт биографии), либо к его отрицанию, как «пошлого рая», мещанского благополучия, которое именуется «тупым, сытым и бессмысленным» («Не принесет, дитя, покоя и забвенья…»). Поэт утверждает, что не может приказать себе «забыться в позоре наслажденья», так как душа его «исходит по капле кровью» «за братьев страждущих в удушливой ночи» («О, если б только власть сказать душе „Молчи!..“»).

В стихотворении «Все грезы юности и все мои желанья…» (1884) Мережковский не только выступает против такого аскетического идеала поэта-борца, отвергающего личное счастье ради счастья человечества, но и конкретно полемизирует с Надсоном. Не случайно, перечисляя свои желания – «упиться» «творчеством», «знанием», весной, любовью и «безумным веселием пиров», поэт дважды говорит о желании «цветов». «Благоуханье роз» как символ банального счастья присутствует в последнем из указанных стихотворений Надсона; та же символика доминирует и в его стихотворении «Цветы». О полемике свидетельствует и использованная в этом стихотворении лексика поэзии Надсона – его любимые слова «идеал», «грезы», «аккорды».

Следует иметь в виду, что ранняя поэзия Мережковского в целом на фоне унылой лирики «безвременья» звучит более риторично и вместе с тем мажорно. Так, в ряде стихотворений, начинающихся с «надсоновских клише», вдруг резко меняется настроение и звучит то «безумное веселье» («Порой, когда мне в грудь отчаянье теснится…», 1887), то утверждение, что герой будет «отражать» «удары жизни» «смехом и презреньем», а не склоняться перед ними «с робким плачем и смиреньем» («О жизнь, смотри – во мгле унылой…»). Диапазон поэтической личности в них более широк: это не только безвольный и бессильный, усталый и слабый «лишний человек», но и борец, бунтарь и индивидуалист, который требует себе личного счастья1140 и отрицает христианско-народнические идеалы «жертвы». Требование счастья звучит в стихотворении «И вот опять проносятся, играя…» (1884). Настроения радости, свободы и неизбывного счастья пронизывают стихотворения «Весна», «В путь, скорее в далекий неведомый путь…», «Мы идем по цветущей дороге…». Эту разность между поэтами чутко уловил Брюсов, который писал:

С самого начала Мережковский сумел взять и самостоятельный тон. Когда вся «школа» Надсона, вслед за учителем, долгом почитала «ныть» на безвременье и на свою слабость, Мережковский говорил о радости и о силе1141.

Правда, и у Надсона встречаются стихотворения, где звучит желание личного счастья. Более того, иногда декларативный отказ от счастья и желание счастья звучат в одном и том же тексте1142. Но, что характерно, они даются как колебания чувств автора, связанные с наступлением весны, как человеческая слабость, в которой он так часто признается. Таким образом, эти тексты (как и все поэтическое творчество Надсона) образуют некое психологическое единство, спроектированное на реальную трагическую судьбу поэта. У Мережковского подобных мотиваций нет. В одном и том же разделе, одним и тем же поэтическим языком он декларирует народнические идеалы и установки – и с той же силой убеждения и риторики их отрицает. Иначе говоря, уже на материале первого и второго разделов сборника (гражданской лирики и стихов о природе) складывается сложная антиномическая картина духовного мира автора. Идейную разнонаправленность сборника отмечали и критики. С этим связаны и прямые указания, что поэт «еще ищет самого себя», и замечания о том, что в сборник включено «много лишнего»1143. Однако отсутствие идейных доминант не было результатом бездумного эпигонства, «небрежности» и «невыдержанности»1144, хотя еще преждевременно было бы говорить о принципиальной установке. Думается, что в отмеченном здесь и далее идейном диалогизме просматриваются контуры тех присущих Мережковскому антиномий и диссонансов, которые станут предметом анализа и рефлексии на следующих этапах творчества.

Эта идейная противоречивость, а также недостаток лирической задушевности, особая «отвлеченность» способствовали негативному читательскому восприятию поэзии Мережковского. Глубоко личные, выстраданные идеи и подкрепленные жизненными переживаниями признания в зрелой его поэзии, порождали подозрения в неискренности, которые с завидным постоянством повторяли критики различной ориентации. В меньшей мере это относится к первому сборнику, хотя как раз именно в нем не хватает непосредственности. Но и на этом этапе рецензент «Русской мысли» расценил включенные в него стихотворения как «произведения головы, а не создание сердца»1145. Совершенно обратный эффект создавала в читательском восприятии поэзия Надсона, которая в той же мере была «произведением головы». Однако указанное выше единство лирического героя, а также задушевная интонация его стихотворений породили устойчивое восприятие читателями эффектных общих ламентаций Надсона о сломанном жизнью, слабом и потерянном поколении в индивидуально-личном ключе1146.

И наконец, существенным отличием поэзии Мережковского от поэзии Надсона является обширный корпус крупных произведений, которые, как известно, не удавались Надсону. Тут, вероятно, сказалась специфика психологического склада Мережковского, который всегда стремился выйти за пределы собственного «я», за пределы только личных переживаний. Произведения эти традиционно были объединены им в специальный раздел «Поэмы и легенды». Сюжетами включенных сюда текстов служили эпизоды или фрагменты из знаменитых произведений мировой литературы, их стихотворные переложения, а также псевдопереложения. Тексты «поэм» и «легенд» наиболее самостоятельны, значимы и мастерски исполнены. Как нам представляется, здесь, как и в первых детских «подражаниях» и «пересказах», сказываются усвоенные в гимназии практики переводов и переложений сюжетов из разных культурных ареалов. Большинство из них – легенды о любви, причем в разных ее ипостасях. Это и фанатичная любовь к Христу (Богу), пронизывающая стихотворное переложение знаменитого «Жития протопопа Аввакума». Это и легенда о жертвенной «необъятной любви», сюжетом которой послужило сказание о царе Ушинаре («Жертва»). Это и уже упоминавшиеся легенды о действенной и бескорыстной любви к простым людям («Дон Кихот», «Аллах и Демон» и «Сакья-Муни»)1147. Но наиболее интересными нам представляются переводы произведений, посвященных разработке темы всепоглощающей и вечной земной страсти1148. Вдохновенный перевод из Данте («Франческа Римини»)1149 был отмечен не только критиками и специалистами-медиевистами, но и цензурой, которая изъяла из монолога Франчески терцины о земной любви героев, преобразившей «муки ада» в «рай», которая не страшится угроз Творца и вызывает зависть у ангелов. Интересно, что их нет в оригинале: они принадлежат самому Мережковскому. Теме «роковой страсти», которая оказалась сильнее любви к Христу, посвящен и помещенный в разделе «Эскизы» «отрывок» «Искушение». Эта же тема звучит в поэтических воспоминаниях попа-расстриги о страсти к «молодой прихожанке»; эпизод этот совершенно в иной тональности звучит в тексте-оригинале «Жития протопопа Аввакума». Иначе говоря, уже в начале пути Мережковского волнует проблема несовместимости христианства и земной «плотской» любви, которая будет играть важную роль в формировании его религиозно-философской концепции. Симптоматична формулировка цензора, указавшего, что в этих произведениях «превознесение греховной плотской любви» граничит «с богохульством»1150.

Разработка любовной темы в соответствующем (третьем) отделе сборника существенно отличается от ее трактовки в разделе «Поэмы и легенды». Несмотря на эпиграф из Микеланджело к этому разделу («Душа, сожженная любовью, для вечности, как Феникс, возродится»), в помещенных здесь стихотворениях нет акцента на преображение и возрождение личности любовью, и на «сжигающую» героя страсть. Значительная часть их посвящена баронессе Икскуль, и стихи эти, как мы уже говорили, рассудочны, витиеваты,

Следует отметить еще один важный мотив лирики первого тома. Мы имеем в виду круг произведений, в которых ставятся «вопросы роковые» и звучат религиозные сомнения. Эти стихотворения отметил в докладе цензор Коровин, как «отличающиеся крайним религиозным индифферентизмом»1151. Первым из перечисленных им произведений было стихотворение «На распутье». Интересно оно тем, что является вариацией на тему надсоновского «Верь, – говорят они, – мучительны сомненья…», опубликованного за месяц до появления в печати стихотворения Мережковского. На диалог указывает цитирование стиха Надсона «Из страха истины себе я не солгу» (у Мережковского: «Пред собой ни в чем я не солгу»), а также близкие экспозиции (полемика со сторонниками «бездумного» счастья) и тот факт, что развернутые надсоновские рассуждения, заключающие требования отгадки смысла и цели жизни, отказ от «лживых примирений» и т. д. – даются у Мережковского в свернутом виде. В последнем четверостишии тема смысла и цели жизни получает у Мережковского неожиданный акцент, отсутствующий у Надсона:

Испытав весь ужас отрицанья,

До конца свободы не отдам,

И последний крик негодованья

Я как вызов брошу небесам.

Стихи эти эзотеричны. Можно предположить, что слова об «ужасе отрицания» следует расшифровать как отрицание Бога. Второй же стих рискнем откомментировать как еще одну «реплику» из Достоевского («Бесы»), отсылающую к рассуждению Кириллова о самоубийстве как высшем проявлении свободы личности1152. Иначе говоря, во второй строке речь, как и у Надсона, идет о самоубийстве. Наконец, последний стих дает альтернативное решение религиозной темы: в нем Бог не отрицается, а ему посылается «вызов». Таким образом, Мережковский одновременно сомневается в самом существовании Бога и выражает «негодованье» на несправедливо устроенный им миропорядок, с которым он ни за что не желает «примириться» (название «На распутье» подчеркивает это противоречие).

Цензор потребовал изъятия приведенной строфы и перечислил еще пять стихотворений, где проскальзывают религиозные сомнения или укоры Творцу1153. Но характерно, что в них позиция Мережковского также двоится. Особенно четко противоречивое решение проблемы бытия Бога дается в целиком изъятом из сборника стихотворении «Пройдет немного лет, и от моих усилий…». Здесь в полном варианте звучит метафизический бунт против основ мироздания, против Творца, который назван «палачом неумолимым» за то, что, «не спросясь», зажег в душе героя «огонь бесцельных мук и влил в нее отраву болезненной тоски, порока и страстей». И одновременно в финале стихотворения отрицается существование Бога:

Нет, сердце, замолчи… ни звука, ни движенья…

Никто нам из небес не может отвечать.

И отнято у нас святое право мщенья:

Нам даже некого за муки – проклинать!

(I, 39)

Иной поворот получает тема религиозных сомнений в стихотворении «Мудрецу». Традиционное христианское представление о смерти как о «вечном покое», «забвении» и «сладостном отдыхе» Мережковский подвергает сомнению и ставит «с болью мучительной» вопрос, не будут ли ждать его «за безмолвной могилою» «те же мученья, но с новою силою», та же «жгучая тоска», то же «тревожное сознание», которое он не сможет потушить. В стихотворении дается образ страшной «немой бесконечности», «безучастной природы», «злорадного неба» и «беспощадного призрака вечности»:

Вечность унылая, вечность бесцельная,

Вечность томленья и мук без конца,

Где не уснет моя боль беспредельная

И не изменится воля Творца

(II, 77).

Заметим, что «Мудрецу» – не единственное стихотворение, посвященное теме смерти, у Мережковского в этот ранний период его творчества. Но другие включенные в сборник тексты на эту тему («Усни», «К смерти», «Если розы тихо осыпаются…») рисуют как раз ту «благостную» картину умирания и смерти, которая отвергается в приведенном выше стихотворении. Здесь впервые звучит ужас перед лицом смерти и загробной жизни, столь значимый для произведений поэта следующего периода.

Таким образом, в вопросах веры позиция Мережковского также была двойственна. Его сомнения шли от разума (который в период увлечения позитивизмом занимал высшее место в иерархии ценностей), в то время как религиозные чувства и мистические ощущения давали о себе знать с раннего детства. В этой связи показательно, что в процитированном выше стихотворении «Пройдет немного лет…», прежде чем утверждать пустоту небес, поэт просит «замолчать сердце». Иначе говоря, в 1883–1887 годах поэт проходит через горнило глубочайших религиозных сомнений и внутренней борьбы. З. Н. Гиппиус вспоминала, что на момент знакомства ее будущий муж не был традиционно религиозен1154.

Период юности Мережковского вообще был периодом мучительных сомнений. Внутренний диалогизм, метания между профетическими чаяниями и неверием в свои силы, призывами полюбить «простой люд» и констатацией чуждости народу, проповедь подвижнической «любви и веры» и сомнение в возможности любви и в существовании Творца, богоборчество и воспевание фанатического служения Христу – основные темы первого сборника.

Несколько слов стоит сказать о его языке и образной системе. Язык и образная система первого сборника несколько расширяли стилистические контуры поэзии «безвременья» «за счет усиления роли эмоционализмов», по определению З. Г. Минц1155, то есть за счет обилия плеоназмов («чудовищность неправды вопиющей», «постыдная оргия продажного порока»), традиционных метафорических эпитетов и непомерно развернутых сравнений. Даже благожелательные критики отмечали излишнюю «фразистость»1156, «риторичность и напыщенность»1157 стиха раннего Мережковского. Особенно это касается разделов лирики. Как пример развернутых сравнений можно привести четыре строки в стихотворении «Блажен, кто цель избрал…», где смерть бойца, совершившего «свой подвиг величавый», сравнивается с гибелью орла: «Погибнуть как орел, что гордо умирает, / Пернатою стрелой пронзенный в облаках, / И гаснущий зрачок на солнце устремляет, / Встречая свой конец в родимых небесах». Вообще, сравнениями Мережковский в первом сборнике явно злоупотребляет. Так, в стихотворении «Как летней засухой сожженная земля…» вся первая строфа является системой параллельных сравнений. Не единичны в сборнике случаи, когда все стихотворение построено как развернутое сравнение («Напрасно я хотел всю жизнь отдать народу…», «Июльским вечером следил ли ты порою…»). Большинство кратких сравнений, которыми просто кишит ранняя поэзия Мережковского, тривиальны и вторичны: «лечу, как свободная птица», «душа, как раненая птица»1158, «благоуханна и свежа, как вешний цвет фиалки нежной», аккорды – «как светлые духи», «даль залива» – «как матовая сталь» и т. д. Стандартны здесь и метафорические эпитеты: «пленительные звуки», «певучие струны», «упоительные грезы», «бархатная листва», «лазурное небо», «бриллиантовые созвездия», «жаждущая грудь», «безумные желанья» «терновый венец» и т. д. и т. п.1159 Смещенное их использование, как правило, неудачно и ведет к безвкусице («благоуханная грудь»).

Кроме обилия сравнений и метафорических эпитетов, в ранней поэзии Мережковского для выражения риторической выспренности используются особые синтаксические конструкции. Это и большое количество придаточных предложений, причастных и деепричастных оборотов, и чуть не постоянные инверсии – «поэтизмы» начала XIX века («усмешкою немой», «героев

Меньше всего подобных «малоизящных завитушек» (по выражению одного из критиков1160) в произведениях раздела «Поэмы и легенды», язык которых иногда достигает простоты и живописной выразительности. Но в общем и целом именно в области поэтики в первом сборнике Мережковский ближе всех из поэтов-современников оказался именно к Надсону, поскольку в использовании поэтизмов и плеоназмов другие «скорбные» поэты были более сдержанны. Кроме того, он прямо пользуется надсоновской лексикой, его словами-экзотизмами («аккорды», «диссонансы»), выражениями типа «яд сомнений», «отрава сомнений», «светлый идеал» и рифмами «слезы – грезы». Совпадают и образы душной ночи, оков, цепей как символов социального гнета. Вслед за Надсоном (что, впрочем, было характерно для поэзии «безвременья») Мережковский в ранней лирике широко пользовался поэтической лексикой начала XIX века: нега, чело, очи, ложе и т. д.

Сам он позже своими учителями в поэзии называл вовсе не поэтов-народников и не Надсона, которого уже в начале 1890‑х годов считал «банальным»1161, а Майкова и Полонского. Однако из поэтов-предшественников в первом сборнике, как и в детском творчестве, в наибольшей степени чувствуется влияние Лермонтова. В этом смысле Мережковский опять-таки сближается с Надсоном, в лирике которого, как известно, чаще всего используется интонационно-метрическая структура известных поэтических строк Лермонтова1162. Лермонтовскими были тема «падшего ангела» в стихотворении «Он сидел на гранитной скале…» и тема поэта в стихотворении «Поэту наших дней». Лермонтовским был эмоциональный настрой этих и некоторых других стихотворений – та особая интонационная «пылкость» («Молчи, поэт, молчи, толпе не до тебя»), а также мотив опустошенного внутреннего мира современного поэта («От сказочных пиров счастливейших времен / Тебе остались лишь объедки»), которые, как и интонационно-ритмический рисунок стихотворения, восходят к «Думе». Тексты зрелого Лермонтова, в частности стихотворение «Выхожу один я на дорогу…», послужили источником тех «нирванических» стихотворений, где безмотивная тоска, не поддающаяся рациональному объяснению, переходит в мечту о бездумном забытье, «уходу из сознанья». Чувствуется в первом сборнике и влияние Тютчева. К лермонтовско-тютчевским настроениям восходит отрицание традиционного христианского неба, о котором мы говорили выше. Натурфилософские провидения Тютчева звучат в большей части стихотворений о природе1163, за исключением нескольких текстов, где конкретность зарисовки и пластичность образов, а также подчеркнутая объективность картины (отсутствие авторского «я») отсылают к поэтической системе А. Н. Майкова («Вечер», «После грозы», «Пир», «Искушение», «Изображение на щите Ахиллеса», «На даче»).

Эклектичными были не только образная система, но и жанровый состав сборника. Гражданская поэзия и библейские пророчества соседствовали в нем с романсно-любовной поэзией, а пейзажная медитативно-философская лирика – с историческими поэмами и легендами. Все это делало первый сборник стихотворений Мережковского типичным конгломератом поэзии fin de siècle, как бы подводившим итог поэтической продукции 1880‑х годов. Однако уже здесь намечаются значимые для его дальнейшего творчества идеи и модели. Следует иметь в виду, что сборник «Стихотворения» – лишь начало поэтического пути Мережковского, на котором следующие сборники, по точному определению В. Я. Брюсова, «кажутся стройными вехами»1164.

В начале лета 1888 года, после сдачи кандидатского сочинения, то есть окончательного завершения университетских занятий, Мережковский уезжает отдыхать на Кавказ и в Боржоме знакомится с З. Н. Гиппиус. Через две недели он делает предложение, а 8 января 1889 года в Тифлисе состоялась свадьба, сразу после которой Мережковский с молодой супругой возвращается в Петербург. Брак этот был решающим событием в жизни каждого из них. С этого момента Гиппиус становится соучастницей всех идейных и творческих начинаний Мережковского. Через несколько лет брака их содружество предстает столь нерасторжимым идейным союзом, что иногда трудно сказать, кому первому принадлежала та или иная мысль, а подчас даже – то или иное художественное или публицистическое произведение. В литературных кругах за ними твердо закрепляется общее имя – Мережковские.

Не останавливаясь специально на столь занимавшем современников вопросе, кому в этом союзе принадлежала ведущая роль1165, заметим лишь, что в ранний период их совместной жизни Мережковский был безусловным идейным вождем «тандема». Он был на пять лет старше Гиппиус, тогда совсем еще девочки-подростка, не получившей систематического образования, не обладающей ораторскими способностями мужа, но своенравной, избалованной вниманием и самолюбивой, а потому до слез теряющейся перед его блестящей эрудицией и аргументацией.

При необычайной любви, привязанности и просто невероятном почти мистическом идейном слиянии, отношения между супругами были далеко не простыми и отнюдь не идиллическими. Частые размолвки и ссоры начались уже в первые месяцы знакомства и продолжались все первые годы совместной жизни. Мережковский в поэме «Вера» описывает череду ссор до замужества, вызванную ревностью и борьбой самолюбий, а в поэме «Семейная идиллия» не без мягкой иронии описывает ссоры, которые вспыхивали из‑за сущих бытовых мелочей1166. Фиксацией одной из таких ссор начинается его «Записная книжка» 1891 года:

Я поссорился с [женой] ней из‑за детского вздора, а мириться не хочется. Зачем? То, что мы называем любовью, только жалость и привычка. Самое заветное мы друг от друга скрываем1167.

В основе размолвок лежала боязнь потери личной свободы и индивидуальности. «Страх за себя, оскорбление собою» Гиппиус испытала в первые дни знакомства, почувствовав, что жених «сильнее и умнее», чем она1168. Иррациональный ужас перед институтом брака и семьи испытывал и Мережковский. Вероятно, этот страх восходил к тяжелым детским впечатлениям. В ранних стихотворениях, отражающих его отношения с невестой, не только брак, но и признание в любви, и любовную клятву он расценивал как «крест отреченья и жертвы» («Кто нам решит…» – II, 107) и «рабские цепи» («Ты поклялась мне в любви…» – II, 106). Чувство ужаса перед закабалением любовью и семейным бытом1169 проявляют и автобиографические герои (Сергей и Борис) ранних поэм – «Вера» и «Смерть»1170.

С боязнью «опошления» и закабаления эгоистической любовью, с одной стороны, и с поиском все воскрешающей любви – с другой, связаны и знаменитые «метафизические» романы Гиппиус, «страстные и мучительные по психологической напряженности, но непременно „умозрительные“»1171, начавшиеся с весны 1891 года (с Н. Минским, Ф. А. Червинским, А. Волынским1172). Мучительные эротические метания от ярких проявлений чувственности (при откровенном неприятии половой близости – «грязной», «рабской» и «оскорбительной») до жажды «чистоты, отречения и беспредельной преданности»1173, поиски «истинной влюбленности» как высшей формы любви отразились в письмах и дневниках Гиппиус. Этот дуализм плоти и духа оформился в концепцию одухотворенной плоти как средства глобального преображения мира путем освобождения собственной души от тяжести плоти и страха смерти.

О том, что между супругами Мережковскими были сугубо платонические отношения, знали некоторые люди из близкого окружения, например В. В. Розанов1174 и Вяч. Иванов, со слов которого С. П. Каблуков сделал запись в своем дневнике 5 июня 1909 года:

…она <З. Н. Гиппиус> – по видимости (законная) жена Д. С. – на самом деле девушка, ибо никогда не могла отдаться мужчине, как бы ни любила его. В ее жизни были любовные увлечения <…> но эти увлечения не доходили до «падения». И в этом для нее – драма…1175

Эти мучительные противоречия и метафизические конструкты современники приписывали то андрогинному началу З. Н. Гиппиус, что отчасти восходило к ее собственным декларациям превалирующего в ней мужского ratio, то ее «бисексуальности», что находило подтверждение в ее открытых «влюбленностях» в женщин, то дефектам физиологии1176. Аномалии супружеской жизни дались Мережковскому очень нелегко. Об этом вспоминал В. Злобин, знавший о первых годах жизни супругов со слов Гиппиус и писавший, что

Однако в конце 1880‑х – начале 1890‑х они мало напоминали те шаржированные декадентские фигуры, которые запечатлены в воспоминаниях многих мемуаристов (пожалуй, гротескней всего – у Андрея Белого). В речах юного Мережковского Гиппиус отмечала особую заразительную веселость, детскую насмешливость, молодую живость и образность, увлекавшую все молодое общество, группировавшееся вокруг них как на Кавказе, так и в Петербурге. Сама же Гиппиус тогда еще не играла придуманных ею ролей «наивной гимназистки» и «декадентской мадонны». Она была просто по-детски непосредственной, «без удержу резвой» и жизнерадостной «прехорошенькой девочкой <…> c длинной русой косой, наивной», хоть и «кокетничающей своей молодостью»1178, и всем этим сразу пленила старших друзей Мережковского – С. А. Андреевского и А. Н. Плещеева, ставших ее наперсниками1179. Молодые супруги окунулись в столичную культурную жизнь и устраивали у себя журфиксы, на которых в эти годы, по воспоминаниям современника, «бывало молодо, литературно, и как-то декадентски весело и странно»1180. А после переезда в дом Мурузи их салон становится самым известным в Петербурге. И оба они с первых дней целиком отдались литературной работе.

Вскоре после свадьбы Мережковскому пришлось испытать сильнейшее нравственное потрясение: 20 марта 1889 года умерла его мать. Гиппиус подчеркивала, что с этой смертью «что-то в корне изменилось в Дм<итрии> Сер<геевиче>»1181. Сам Мережковский это событие считал одним из важнейших, повлиявших «на внутренний ход его развития»1182. Второй причиной мировоззренческого сдвига, совершившегося в нем к началу 1890‑х годов, была тяжелая болезнь жены, которую она перенесла летом – осенью 1890 года. Доктор, диагностировавший «воспаление мозга», сказал, что «надежды нет», и, по воспоминаниям Гиппиус, «Д<митрий> С<ергеевич> совершенно потерял голову»1183. «Смерть матери, болезнь жены и некоторые другие тяжелые обстоятельства моей личной жизни были причиной того религиозного переворота, который я пережил», – писал Мережковский в автобиографии1184.

Что касается литературной деятельности, то с 1888 года Мережковский начал писать и печатать в журналах критические опусы, которые сразу привлекли внимание литературного окружения. За три года (с конца 1888 по конец 1891 года) он опубликовал десять статей. Идеи и образы некоторых из них перекликаются с поэзией «Символов», например, работа над статьей «Руссо»1185 находит отражение в писавшейся в это время драме «Сильвио» («Возвращение к природе»): ее главный герой – ипостась «естественного человека».

По статьям можно проследить, как Мережковский постепенно освобождается от посылок позитивистской философии и тенденциозной критики и начинает использовать элементы того метода, который он сам позже назовет «субъективно-художественным». Наибольший позитивистский настрой ощущается в статье «Дон Кихот и Санчо Панса»1186, однако рудименты тенденциозной критики еще четко проступают и в литературных статьях о Чехове1187, Флобере1188 и Короленко1189. И в то же время в них уже встречаются элементы импрессионистической критики, фиксирующие читательские впечатления и переживания, вводятся (правда, еще очень осторожно) со знаком плюс понятие «мистические чувства» (в чеховском описании природы) и мотив религиозного служения искусству (у Флобера), говорится о «поисках новой веры» (в рассказах Короленко) и дается отпор современной тенденциозной критике. И тем не менее в наиболее ранней из них – в статье о Чехове – по-прежнему, в традициях «старой критики» «идеал служения красоте» оправдывается с позиции «пользы», а ее завершающий пассаж (размышления о двух типах деятельности) выдержан в духе рутинной публицистической риторики того времени. Кроме того, отвергая извне навязанную «тенденцию», то есть утилитарно-«направленческий» подход к художественному тексту, Мережковский не отрицает тенденцию вообще и находит в произведениях Чехова и Короленко некую «органическую», «бессознательную тенденцию», которая не вредит художественной сущности рассказов. И несмотря на эту двойственность позиции, в лучших статьях – о Короленко, Гончарове, Достоевском и Майкове1190 – уже проявляется тот новый эстетический (связанный с характеристикой художественных приемов писателя) и идейно-психологический, интимно-проникновенный анализ, который дает возможность выявить специфику подхода того или иного писателя к описываемым объектам и вместе с тем сделать объект критики близким автору и отвечающим на самые болезненные вопросы современности.

Весной 1891 года Мережковский создает первое художественное произведение в прозе – рассказ «Пророк»1191. Сюжет его построен на противопоставлении двух типов любви к женщине – «братской» и чувственной. Проповедником первой является студент Строев. Если вспомнить свидетельства современников, что юная чета Мережковских считала «пошлостью брачную половую связь»1192, то можно было бы видеть в рассуждениях Строева о любви выражение мыслей самого автора. Но представляется любопытным, что в финале новеллы теория «братской» любви между мужчиной и женщиной оказывается несостоятельной1193; это говорит о далеко не однозначной оценке автором подобных установок в эти годы.

Весной 1891 года Мережковские совершили первую поездку в Италию, а также заехали (по приглашению Плещеева) в Париж, где произошло серьезное знакомство с «новой» поэзией, современной живописью, культурой кабаре. Парижские впечатления находят отражение в поэме «Конец века», а впечатления от Италии – в цикле итальянских стихотворений второго сборника. Но в полной мере они проявятся в творчестве поэта следующего периода.

В Венеции произошла встреча с А. П. Чеховым и А. С. Сувориным. Краткое сближение с маститым издателем способствовало выходу в свет второго поэтического сборника Мережковского, а установившиеся отношения с Чеховым в определенной мере спровоцировали развитие их полемики, появление в их «культурном споре» личного элемента, нашедшего, с точки зрения современного исследователя, отражение в творчестве новеллиста и в критике и мемуарах Мережковских1194. Но для нас наиболее интересными представляются темы их бесед, пунктирно вырисовывающиеся в крайне лаконичных записях собеседников. С Чеховым поэт обсуждал те «роковые вопросы», которые звучат уже в его ранней лирике, в частности проблему теодицеи. В таком ключе можно расшифровать воспроизведенный через семнадцать лет в статье «Асфодели и ромашки» диалог, где поэту принадлежат слова о «слезинке замученного ребенка, которую нельзя простить». Любимой цитатой из «Братьев Карамазовых» здесь намечается тема поисков аргументов для оправдания Бога и Божьего мира, в котором царствует страдание невинных и смерть.

Я был молод, – вспоминал Мережковский в той же статье, – мне все хотелось поскорее разрешить вопросы о смысле бытия, о Боге, о вечности. И я предлагал их Чехову как учителю жизни. А он сводил на анекдоты да на шутки1195.

Еще одна тема была болевой точкой размышлений Мережковского именно в эти годы. В записной книжке Чехова имеется краткая запись: «Вечером разговор с Мережковским о смерти»1196. Возможно, речь шла о путях преодоления страха смерти, поскольку именно эта мысль преследовала тогда поэта. Следует подчеркнуть, что с экзистенциального переживания метафизического ужаса смерти и мучительных поисков путей преодоления его начались его религиозные искания, а позже возникла идея физического преодоления смерти. Сотериологический аспект венецианских бесед зафиксирован в статье Мережковского «Национализм и религия», в которой он вспоминает разговор с Сувориным и Чеховым в соборе Святого Марка о бессмертии1197.

Можно представить, насколько поэт был погружен в эти размышления и насколько они его мучили в это время, если он отважился говорить о них со столь неподходящими собеседниками. Об этом же свидетельствуют и письма Плещеева, написанные летом 1891 года, во время совместной жизни с Мережковскими во Франции. Совершенно не склонный к метафизическим беседам Плещеев с раздражением сообщал, что его гость «не может ни гулять, ни есть, ни пить без того, чтобы не

Самое раннее из включенных во второй сборник «Символы» (1892) крупных произведений – обширная стихотворная «драматическая сказка» «Возвращение к природе», впервые под заглавием «Сильвио» опубликованная в «Северном вестнике» (1890. № 2–5). И в журнале, и в сборнике она датирована 1887 годом, однако, судя по пометам на рукописи, писалась позже, на протяжении всего 1888 года. По всей видимости, ошибочная датировка была вызвана не амнезией, а желанием автора подчеркнуть архаичность проблематики и поэтики драмы. Действительно, ее образная система корреспондирует с ранней лирикой, а идейная канва рукописной первоначальной редакции повторяет контуры первого сборника, причем драматическая (диалогическая) форма оказалась удобней для изложения его идейных антиномий.

Включение первоначальной редакции во второй сборник Мережковский явно не счел возможным и в 1891 году существенно переработал драму. Переработка эта весьма любопытна, поскольку фиксирует эволюцию мировоззрения поэта и сводится к редукции и изъятию определенных монологов и сцен. За счет этого некоторые мысли и мотивы выводятся за пределы драмы или начинают звучать менее внятно, тогда как акцентируются темы и идеи, бывшие в ранней редакции на периферии или в общем ряду, но ставшие значимыми для Мережковского начала 1890‑х годов. При этом сюжет драмы и амплуа ее главных героев – Сильвио, Базилио (в рукописи просто Король) и его друга Клотальдо – остаются без изменений.

Перед нами философско-аллегорическое произведение, в котором решается вопрос о путях постижения «тайны мира». Значимой для уяснения эволюции Мережковского является переработка центральных диалогов и монологов драмы, а более всего – изменение ее финала. Например, в первом монологе рукописной редакции Король, символизирующий научный путь постижения тайны жизни (путь Знания), уподобляет «гордый ум» Богу, царствующему над «природой вечной» и созерцающему «и жизнь, и смерть». Иначе говоря, Король, верящий во «власть науки бесконечной», является носителем сциентизма – философской доктрины, абсолютизирующей роль науки и разума, одной из разновидностей которой был позитивизм. Этой вере в разум сразу же противопоставляется скептическая точка зрения, выразителем которой является Шут. В его реплике речь идет о слабости и бессилии человека в мире, где царствует «одна необходимость». Эта оппозиция, столь важная для Мережковского-студента, увлеченного позитивизмом и испытавшего в то же время влияние пессимистической доктрины Шопенгауэра, вероятно, становится к 1891 году неактуальной. И автор в основном тексте снимает ту часть монолога Короля, где философский оптимизм и вера в Знание приводят к сравнению его с Богом, а также снимает и реплику Шута.

Главным оппонентом Короля в обеих редакциях выступает столь же напряженно ищущий смысла бытия Клотальдо, который символизирует путь «решения вопросов роковых» через слияние с Природой. Он отрицает разум и науку и призывает к естественному бытию. Монологи этого персонажа подверглись наиболее существенной переработке. В основной редакции были оставлены только стихи, где пантеизм героя имеет самые общие очертания, в то время как в ранней редакции его монологи вызывали конкретные толстовские ассоциации1199. Так, в первой сцене, рассказывая о своем «опрощении», Клотальдо вспоминает, что прежде «с отчаяньем и тоскою» искал «смысла жизни в смерти», но от «роковых вопросов» его спасла «забота о куске насущном хлеба».

Иначе говоря, путь Клотальдо соотносится с эволюцией Толстого, в частности с тем фрагментом в «Исповеди» о «влечении к самоубийству», о котором мы говорили выше. Не случайно себя и Сильвио Клотальдо в этом монологе называет толстовским словечком «работники» и кратко излагает толстовскую программу:

…не в нашем мире одряхлевшем,

Спасенье ты найдешь лишь там, в народе.

И вот мы стали жить, как миллионы

Простых людей живут, любя, страдая,

И веря в жизнь, и с верой исполняя

Труда святые вечные законы.

(I, 590)

Это и общая задача слияния с народом, которая находит отражение в программных стихотворениях Мережковского первого сборника.

Целиком изъял Мережковский диалог Клотальдо с Королем из третьей сцены, где бывший придворный произносит гневные филиппики против науки, называя ее «детской игрой» и «забавой», поскольку «без дела, без любви» знание превращается в «ложь» («Да, твой великий труд – ничтожная игра. / Скажи, кому помог ты, в муках и позоре – / Что сделал для людей, для пользы и добра, / Чьи слезы осушил, кого утешил в горе?» – II, 598). Стоит вспомнить то же сравнение науки и поэзии с игрой и те же риторические вопросы в раннем стихотворении «Совесть», а также обратить внимание на лексику из народнического вокабулярия («долг», «горе», «польза», «добро»).

Против этих народолюбивых идеалов выступает Сильвио. Его развернутые монологи в рукописной редакции тринадцатой картины («Терраса над морем») подверглись наибольшей редукции, как и монологи его оппонента Клотальдо. Интересно, что сама полемика приобретает в рукописном варианте драмы уже иной характер. В первом сборнике идея ухода в народ сохраняла моральную власть над лирическим героем. Пересмотру подвергались лишь народнические идеи, узурпирующие свободу личности (идея «жертвы» и аскетические установки), а также высказывалось сомнение в возможностях нравственно больного героя принести пользу народу. К концу 1888 года шкала ценностей меняется. Рефлектирующее сознание, безнадежно ищущее разгадки жизни, его культурные богатства оказываются выше «бездумного счастья мужика». Из-за «внутреннего неравенства» духовных богатств «опрощение» представляется Сильвио лишь внешним переодеванием, «маскарадом». Таким образом, «глупою игрой» герой драмы, в голосе которого слышатся размышления автора1200, называет уже не знание и не поэзию (как в стихотворении «Совесть» или в монологе Клотальдо), а поведение «опрощенного» представителя духовной элиты. Иначе говоря, перед нами кардинальная смена позиции, не попытка ревизии, а обоснованный отказ от народническо-толстовского идеала. Интересно, что в 1891 году Мережковский вычеркивает этот антитолстовский пассаж1201 и параллельно с ним из той же картины изымает цитаты и мотивы юношеской лирики. Так, открывающий ее развернутый монолог Сильвио был сокращен в основном тексте до небольшой реплики, тогда как в первоначальной редакции, отказываясь от поэзии, Сильвио говорит певцу:

Ты усыпляешь только горе

Обманом сладостным, но все ж

И в ослепительном уборе,

И в блеске красоты мне ненавистна ложь!

Умолкни же, певец! Не верю я тебе!

Довольно! Песнь твоя не утолит мучений,

Пусть лучше я паду в отчаянной борьбе,

Но никогда ни в чем я не солгу себе:

Я жажду истины – не лживых утешений.

(I, 661)

Перед нами – перепев (с прямой автоцитатой в предпоследнем стихе) из стихотворения Мережковского «На распутье».

Но самым существенным изменениям подверглась концовка драмы – разрешение философского конфликта Знания и Природы, интеллигенции и народа. Мережковский целиком меняет развязку и основную идею пьесы – путь достижения истины и гармонии.

В первоначальной редакции синтез этот осуществлялся в образе идеального правителя, каким становится Сильвио после внутреннего перерождения. Ему предшествует встреча с Женщиной из народа, мольба которой о помощи рождает в его сердце «тайный трепет» и «порыв слепого состраданья». Этот персонаж является носителем толстовской идеи «простой любви». Женщина указывает ему смысл жизни – «бедных защищать», и Сильвио в экстатическом прозрении произносит молитву, обращенную к некоему началу, «показавшему» ему «Свет».

Далее в первоначальной редакции имеются еще две картины. В первой из них – «Комната во дворце» – мы снова застаем Сильвио «больным и скучающим». Он констатирует, что «прошел мгновенный жар», и далее произносит монолог, мысль и оформление которого перекликаются со стихотворением «Порой, как образ Прометея…»:

Какая польза в том, что мог издалека

Без жертвы, как поэт, ты на одно мгновенье

Любить весь род людской в порыве увлеченья?

Смотри: вот пьяница у двери кабака,

Под рубищем бедняк, неведомый прохожий,

Торговка под дождем на площади

Крестьянин на возу под мокрою рогожей, —

Вот те, кого любить ты должен всей душой.

Кому восторженно ты простирал объятья —

Вот – человечество, вот – братья!

(I, 683)

Это восходящее к Достоевскому противопоставление любви к всечеловечеству и любви к отдельному человеку прерывает приход Канцлера. Его циничные рассуждения пробуждают в душе Сильвио возмущение и желание «изменить весь строй законов вековых, пересоздать всю жизнь, чтоб уменьшить страданья» и «по пути любви, труда и знанья» достичь «свободы» (II, 688). Он призывает народ на площадь. Последняя картина ранней редакции («Площадь») снова возвращает нас к наивной народническо-утопической программе и рисует идиллическую картину слияния справедливого правителя с народом, причем используются те же словесные формулы, которые выглядят затертыми штампами уже в ранней народнической поэзии Мережковского. Сильвио перед собравшейся народной толпой признается, что постиг «цель», к которой вела его «судьба таинственной рукою». Он благодарит Клотальдо за то, что тот воспитал его на Природе и тем «приблизил к народу», а Базилио – за «божественное Знанье», которое должно «сойти с заоблачных высот в тот темный мир, где скорбь и мука, где стонет гибнущий народ». Иначе говоря, смысл жизни заключен в стремлении к созданию на земле справедливого общества, идеал которого может воплотить народолюбивый правитель, гармонично соединивший в себе природное (народное) начало и божественное (научное) знание. Первоначальная редакция заканчивалась толстовско-народнической программой, вложенной в уста Сильвио: «Учиться жизни и труду / К тебе, народ, я с выси трона / Простым работником иду», с ремаркой: «Сильвио сходит в толпу. Народ поднимает его на руки, целует его одежду и уносит с криками радости» (II, 693–698).

Итак, сводя воедино в драме основные дихотомии своего раннего поэтического творчества, автор не находит иного пути разрешения конфликта, кроме той самой тривиальной программы служения народу, которую его герой опровергал за несколько страниц до этого апофеозного финала. Интересно, что в рукописном варианте Сильвио сходит в толпу, «сложив царское одеяние и корону», то есть совершает то самое «переодевание», которое он в споре с Клотальдо называет «маскарадом». Более того, автор даже делает как бы шаг назад, вкладывая в уста Сильвио оправдание идеи «жертвы», как это делал в самых ранних ортодоксально народнических стихотворениях первого сборника («Пускай не видимы для вас / Героев гибнущих усилья…» и т. д. – II, 696).

О том, что в 1891 году возврата к народническим идеалам уже не могло быть, наиболее четко свидетельствует именно переработка развязки драмы. Автор полностью снимает две последние картины, которые были сохранены еще в журнальной публикации, и существенно переделывает предшествующую им сцену. Вместо Женщины из народа в сцене «Терраса над морем», которая становится последней картиной драмы, появляется персонаж из социального круга Сильвио – молодая фрейлина Эстрелла. Тем самым тема «народ и интеллигенция» полностью выводится за рамки текста. Сильвио выполняет ее просьбу о милосердии, не понимая сам причины своего поступка. Эстрелла считает, что он совершил акт милосердия «во имя Бога», но герой упорствует в своем незнании Бога, утверждая, что Его нет и за сновидческими призраками – «пустота, мрак» и «смерть». После ухода Эстреллы он просит Бога, «если он скрывается за призраками мира», откликнуться. В это время из‑за облаков вырывается солнце, и Сильвио, опускаясь на колени, произносит ту же молитву «показавшему Свет», что и в первоначальной редакции. Но эта молитва, становясь финалом драмы, приобретает иное наполнение. Разрешение конфликта и осознание героем смысла бытия происходит в окончательном варианте драмы через божественное откровение. Умудренный научными знаниями человек Природы (естественный человек) через акт Любви (милосердие) прозревает в Природе Бога, то есть преображенным возвращается к ней (см. измененное заглавие «Возвращение к природе»). Таким образом, в результате переработки кардинально меняется идея драмы: проблема «народ и интеллигенция» заменяется проблемой обретения веры.

Между тем форма драмы, в которую претворена эта важнейшая для Мережковского начала 1890‑х годов идея, ее искусственный абстрактно-аллегорический сюжет, риторически приподнятый тон и язык, условные псевдоисторические персонажи, – все это уже не удовлетворяло автора. Для воплощения новых идей он ищет более убедительную литературную форму. Задача, которую он ставит перед собой менее чем через год после завершения «Сильвио», оценивалась им как серьезное литературное новаторство. Вставшие перед ним в эти годы метафизические проблемы, он задумал решить на материале современной действительности1202. Мы имеем в виду создание трех поэм, работой над которыми поэт был занят с зимы 1889/1890 до зимы 1890/1891 года, – «Вера», «Смерть» и «Семейная идиллия»1203.

Любопытно, что аналог своей задачи он видел в творчестве Пушкина, в отказе его от условных форм «байронизма» при создании «романа в стихах». Обращение к Пушкину звучит в первой поэме – «Вера», жанр которой автором был определен (с явной отсылкой к Пушкину) как «повесть в стихах». «Воскрешая» пушкинские «живые струны», он декларирует «примирение с жизнью действительной» и начинает замечать и описывать повседневность, что оценивает как поиск «нового пути» «для музы». На пушкинские открытия Мережковский опирается и во второй своей поэме – «Смерть», жанр которой также определен в стилистике «вечно юного учителя» – «петербургская поэма».

«Заимствования» из Пушкина в указанных поэмах многочисленны и прослеживаются на всех уровнях. Прежде всего, Мережковский использует ряд пушкинских приемов, придающих произведению разговорную интонацию. Это обилие лирических отступлений, когда повествование сменяется размышлениями автора о современной моде, литературе, «нашем веке», красоте современного города и о современной цивилизации (в «Вере»), или о девятнадцатом веке и современном поколении «певцов» (в «Смерти»). Часто лирические отступления представляют собой вокативные конструкции, отсылающие к пушкинским текстам: обращение к эпической музе, к «читательницам милым» и к строгим критикам (в «Вере»), к «насмешливому читателю» (в «Смерти»). Для имитации «болтовни» Мережковский (также вслед за Пушкиным) использует переносы (enjambements), которых особенно много в поэме «Смерть»1204. В обеих поэмах также введен пушкинский прием, построенный на резком сломе потока повествования при знакомстве с героем:

Забелин… (но героя моего

Я позабыл представить вам, читатель:

Забелиным я буду звать его).

(«Вера», I, 253)

…В Орфеум шумный

Они поехали вдвоем.

Пока вдоль сумрачной Фонтанки

Влачатся медленные санки,

И в блеске звезд, глубок и тих,

Над ними неба синий полог, —

Позвольте вам представить их:

Борис Каменский – физиолог,

Веселый друг его – Петров —

Один из модных докторов.

(«Смерть», I, 183)

Кроме того, повествовательный стиль в поэмах (так же, как в «Евгении Онегине») нарушается введением «чужой речи»: диалогов, дневника героини («Вера)», писем героев («Смерть»). Иногда прямая речь используется для «профильной» характеристики героя (с неавторской позиции): Ольги – светскими посетителями салона ее тетушки («Смерть»), Забелина – его другом Климовым («Вера»). Наконец, вслед за Пушкиным, Мережковский вводит метаструктурный пласт: пропуски строф, автооценки поэм. Но особенно много здесь прямых цитатных заимствований: 1) на уровне рифмы: «снегу – бегу», «свет – этикет» и т. д.; 2) стиха – «сердце нежной рифмы просит», «к морям волна его несет» и т. д.; 3) смысловых формул – «потонет в Лете», «поэтический кристалл», «ветреная дружба», «робкая дева», «бледная лампада», «девы северных столиц», и т. д.; 4) лексики – сплин, Понт, звезда Авроры, Альбион, Феб, Анакреон.

Степень «подражательности» Пушкину может обескуражить современного читателя1205. Поэмы эти трудно назвать стилизацией, поскольку мы сталкиваемся с прямым повторением пушкинских ходов, поэтических приемов и фразеологии без выделения их как «чужого» материала. Не случайно сам Мережковский определил их как «воскресение живых струн» Пушкина. Причем это «воскресение» было оправдано тем, что современная эпоха требовала решения задачи, аналогичной той, которую ставил перед своим романом предшественник, при тождественной,

Вслед за Пушкиным Мережковский вводит в обе поэмы быт современного Петербурга. Пушкинский помпезный «град», с Невой, «закованной в гранит», с царственными набережными, сфинксами, «Исакием», Медным всадником, Летним садом, а также торжественные «прямолинейные» перспективы «огромного» Невского и Литейной соединены здесь с реалиями Петербурга Достоевского – «грязными темными улицами», желтыми туманами, «гнилой петербургской весной», приносящей тиф и чахотку, и с «гордыми и немыми страданиями» на лицах молодых. Но это также столичный быт конца 1880‑х годов, с модным вистом в клубах, с кафешантанами и шансонетками, с литературными и великосветскими петербургскими салонами того времени, с обязательными по весне прогулками горожан на Острова, с освещенными электричеством проспектами и витринами, с фабриками, звонками конок и «шестиэтажными пасмурными домами». Именно образ города, созданный в этих поэмах, будет оценен Брюсовым как истинное новаторство: «трагизм повседневности и поэзия города» были тем самым, «что должно было через десять-пятнадцать лет занять все умы»1210.

В действительной жизни, описанной в поэме «Вера», просматриваются автобиографические черты. Герой рождается в семье, где «ко́мфорт и достаток». Его отец, «лет тридцать прослужив», скончался «с довольно важным чином». Мать, «покорная, с надеждой на Творца», была смертельно больна. Подчеркивается и портретное сходство героя с автором: «Сергей был некрасив, и худ, и мал». Внутренний мир героя также корреспондирует с автобиографическими признаниями: он находится под влиянием Шопенгауэра («вообще был крайним пессимистом») и читает только что появившуюся «Исповедь» Л. Н. Толстого1211. Описание гимназических и университетских занятий героя, поездки в Боржом, южной природы, курзала дано по свежим воспоминаниям автора. С натуры списаны периферийные боржомские типажи: «дон-жуан телеграфист», «восточная княжна», «влюбленный гимназист», а также мать героини.

Близко к реальным воспроизведены в «Вере» и первоначальные отношения героев: признание, ревность, ссоры из гордости и не смиренного тщеславия, борьба за первенство («любовь-поединок»). Внешне героиня напоминает Гиппиус, но ее внутренний образ двоится. В начале поэмы она ближе к реальному прототипу, чем во второй части, где Вера становится любящей самоотверженной тургеневской девушкой (возможно, здесь запечатлены черты характера матери Мережковского). Образ же реальной Гиппиус, с ее безжалостным аналитизмом, наиболее четко просматривается в тексте введенного в повесть дневника героини, для которого, как известно, Мережковский пользовался не дошедшими до нас письмами к нему невесты1212. Ее голос можно услышать, например, во фразах: «я даже некрасива»1213, «слишком я себя люблю <…> люблю себя насильно, злобно», «чем я нравлюсь? Вот загадка», в признании, что она всегда стремилась развенчать возлюбленного, «в мелочах искала нотки ложной, черточки фальшивой». В этом смысле представляет интерес характеристика чувства героини к Сергею, вероятно, в какой-то мере отражающая первоначальные чувства Гиппиус к Мережковскому: «Люблю ли я? И нет и да… Как человека – только иногда», «люблю в нем только сердце, ум его».

При всех этих «отпечатках» действительной жизни видеть в нарративных поэмах реалистические тенденции (как оценивал поэму «Вера» ее критик А. М. Скабичевский1214) представляется неправомерным. Принципам реализма не соответствовали главные герои, хоть в начале поэм они и кодируются автором по моделям «лишнего человека» и «нигилиста», отсылая к реалистической романной традиции второй половины века. Кроме того, в первой поэме акцентируется социальный статус семьи, в которой родился герой, и отмечается «типичность» его образования. Однако все эти коды не срабатывают. Ни буржуазная семья, ни обычное для этого круга воспитание не делают Сергея «типичным представителем своего класса», что подчеркивается уже в первой главе, при сравнении его со студентами-сверстниками. В формировании характера героя определяющей вообще оказывается не среда. Главным фактором становится интеллектуальная сфера: не воспитание, а образование, круг чтения героя. Именно Спенсер и Конт сделали Бориса позитивистом и естественником («Смерть»), а влияние доктрины Шопенгауэра и полемика с народничеством и толстовством привели героя «Веры» к крайнему пессимизму.

Наиболее значимым оказывается влияние «духа времени», тех общих «веяний», которые были главными в формировании героев произведений поздних романтиков1215. Мысли о роковом влиянии «железного девятнадцатого века» в поэме «Вера» звучат и в устах героя, и в лирических отступлениях автора, причем голоса героя и автора тут совершенно сливаются. Что же касается поэмы «Смерть», то в ней автор уже полностью отказывается от всяких попыток определить героя средой, а благодаря тому, что развернутое и эмоционально сильное рассуждение о веке «безверья и тоски» сдвинуто в конец поэмы на ударное место, фактор эпохи оказывается определяющим в формировании характера Бориса и всего его поколения. Отметим, что эти рассуждения Мережковского, выводящие обе поэмы за рамки традиций русского реалистического романа XIX века, не прошли для символизма бесследно. Они, в частности, отзовутся в «Возмездии» и поздних статьях Блока.

Не вписывается в традиции романов о «лишних людях» и «нигилистах» и эволюция героев. Такими они вырисовываются лишь на первых страницах поэмы. Но их путь – не путь духовного умирания, а путь преображения: в конце поэм мы встречаем полностью переродившихся героев. Собственно перерождение героев и составляет главный смысл поэм. Но сам механизм его вынесен за скобки. Это отмечали критики как главный недостаток поэмы «Вера»1216. Однако для Мережковского, с его утопическим сознанием, характерно именно такое представление о мгновенном преображении. Совершается «чудо» (вспомним аналогичное перерождение Сильвио) – прозрение героя через божественное откровение. В поэме «Вера» ему предшествуют любовь и смерть возлюбленной. В поэме «Смерть», где речь также идет об обретении героем веры на пути Любви и Смерти, акцент сделан на смерти: вся вторая песнь поэмы (то есть большая часть текста) посвящена описанию разных фаз смертельной болезни героя. Механизм перерождения также скрыт от наших глаз: об «обращении» героя говорит лишь его предсмертная просьба читать Евангелие. Общим для обеих поэм было установление нерасторжимой и в какой-то мере субституционной связи между Смертью, Любовью и Богом. Но если в первой поэме перерождение героя связано с поисками Неведомого Бога и обретением веры (в этом смысле ее название омонимично – это и имя героини, и главная мысль поэмы), то во второй – это «обращение» героя как путь преодоления страха смерти.

Вызванные глубоко личными переживаниями размышления о смерти корреспондируют с общим интересом в конце века к этой проблеме. Мережковский в записной книжке констатирует обострение страха смерти в художественной литературе: «Теперь душа человеческая испытывает еще дотоле неведомые содрогания ужаса, лицом к лицу с мраком и холодом смерти», – и в качестве примера называет имена Толстого, Ибсена и Золя1217. А в статье о Марке Аврелии, который становится для него в эти годы образчиком борьбы со страхом смерти, он называет его «хорошо знакомым нам страхом», «никогда не затухающим и неотразимым», преследующим «людей XIX века самых различных темпераментов, национальностей и направлений – одинаково Бодлера, как Леопарди, Байрона, как Толстого, Флобера, как Ибсена»1218.

Описания предсмертных переживаний в произведениях

Эти поразившие поэта описания в какой-то мере были учтены при разработке темы смерти в поэме. Они привлекают писателя прежде всего мыслью о преображении на последней ступени «страха смерти» в веру. Страдания, вынесенные и князем Андреем и Иваном Ильичом, награждаются откровением новой реальности. Иван Ильич, умирая, не только освобождается от страха смерти, но осознает, что ее нет: «Вместо смерти был свет. „Так вот что! – вдруг вслух проговорил он. – Какая радость!“». В трактате о Толстом и Достоевском Мережковский цитирует то место из эпопеи Толстого, где князь Андрей при прощании с сестрой спрашивает ее об Евангелии1221. Напомним, что именно сценой чтения евангельского текста завершается поэма «Смерть».

Иначе говоря, вопрос о преодолении страха смерти решается в поэме пока еще в толстовском ключе (через «обращение» героя). Но на таком решении Мережковский не останавливается. Поэма явилась своего рода отправной точкой для дальнейших мучительных размышлений поэта на эту тему, для поисков более кардинальных способов избавления от своего личного, индивидуального страха смерти. Мыслью о смерти пронизаны сохранившиеся дневниковые записи, сделанные через год после завершения поэмы1222. Эти мысли заставляют его в начале 1890‑х годов именно в сотериологическом ключе анализировать исторические личности, произведения мировой культуры и мировые религии. И современная литература, и античная трагедия, и записки Марка Аврелия, и взгляды Монтеня, и христианское учение, и буддизм – все становится для него материалом, в котором он видит постановку и решение проблемы смерти. Так, в статье о Марке Аврелии он фиксирует ее решение императором-философом в духе Шопенгауэра: «Быть властелином своей души, погасить все желания <…> – вот к чему он приходит. Это тот же вывод, как у буддистов и Шопенгауэра <…> – внутреннее самоубийство»1223. Саму «беспредельную любовь к Богу» в начале 1890‑х годов Мережковский склонен был приравнивать к такому предсмертному «нирваническому» состоянию души. «Такая любовь, – записывает он в той же записной книжке, – <…> дает <…> безнадежное и безотрадное счастье, т. е. что буддист называет Нирваной, то, что провидели, умирая, и Сократ, и Марк Аврелий»1224.

Дальнейший путь религиозно-философских исканий приведет Мережковского к резкому неприятию подобной «нирванической» любви к Богу и к отрицанию «чрезмерного страха смерти», который будет им определен как «показатель религиозного бессилия и религиозной бездарности»1225. Интересно, что в трактате «Л. Толстой и Достоевский» свои любимые страницы «Войны и мира» с описанием чувств и мыслей раненого князя Андрея он использует для полемики с Толстым. Испытанное героем чувство глубокого покоя и слияния с голубым небом он приводит здесь как пример ложной любви к Богу, «отказа от земли», «неимоверного отдаления, отчуждения» человеческого от божеского, «буддийского нигилизма»1226. Это был спор с собственными взглядами начала 1890‑х годов, поскольку в 1891 году Мережковский был уверен, что в «последние минуты жизни» испытает такое же (как толстовские герои) отчуждение от «всей предшествующей жизни», которая умирающему покажется ничтожною1227. Ощущение смерти как пантеистического слияния с небом (с Богом) будет использовано им в поэме «Франциск Ассизский» при описании смерти святого, а также в стихотворении «Бог»: «Когда умру – с Тобой сольюсь, / Как звезды с утренней зарей»1228. Все это свидетельствует о том, что религиозный переворот, произошедший с Мережковским в начале 1890‑х годов, вовсе не был окончательным, как не было окончательным то однозначное решение проблем обретения веры и борьбы со страхом смерти, которые он предложил в сборнике «Символы».

В заключение разговора об этих двух поэмах следует подчеркнуть, что действительность, к которой поэт впервые обращается, – быт Петербурга, кавказского курорта, южная природа – является в них лишь фоном. Полный отказ от литературных условностей с помощью введения повседневности в фабулу произведения Мережковский попытался осуществить в третьей по времени написания поэме – «Семейная идиллия». Во «Вступлении» к ней автор декларативно заявляет, что хочет «перенести в рассказ из жизни целиком тот маленький мирок, с которым я знаком», и полностью отказаться от «ненужных вымыслов и спутанных интриг» и даже от героя, предлагая вместо этого описать «разговор с женой», свою комнату, «унылый вид в окно и будничную скуку», то есть те «некрасивые мелочи», из которых «слагается вся жизнь, простая жизнь людей» (I, 345). Иначе говоря, в описании повседневности автор идет здесь значительно дальше, чем в нарративных поэмах. Обыденная, будничная жизнь из непоэтической категории (пошлость, банальность) не только переходит в эстетически значимую, но конституирует само художественное пространство.

Возникает вопрос, какими неординарными причинами был вызван столь несвойственный творчеству и психике Мережковского краткий интерес к повседневности. Можно предположить, что третья поэма фиксирует пик «примирения» Мережковского с действительностью, вызванный настроениями преувеличенной благостности, которые поэт испытал после неожиданного выздоровления безнадежно больной жены. Супруги проводили конец лета 1890 года под Москвой в местечке Дубровицы, и, судя по тексту поэмы, в этой экстремальной ситуации поэту открылась красота искренних и простых отношений всех членов семьи Гиппиус, с которыми он в это лето сблизился.

Переступая границы поэтической условности («отвергнув, наконец, условные обманы»), автор прежде всего отказывается от традиционных героев и с фотографической точностью описывает реальных членов семьи Гиппиус (бабушку, няню, тетю, маму, сестер) вплоть до сохранения собственных имен. Антигероизм подчеркивается их заурядностью и кажущейся бессмысленностью существования. Кроме того, поэт отказывается от сюжета, то есть развития характеров и развязки положений, что декларируется в заключительной главке «К читателю», и поэма представляет собой ряд разрозненных фрагментов (портретных зарисовок и бытовых эпизодов), оформленных как главы, причем в портретах и эпизодах опять-таки настойчиво подчеркивается их обыденность.

Можно было бы словами самого поэта (из поэмы «Конец века»), обращенными к новомодным французским художникам, сказать, что здесь он «новейший реализм до крайности довел», если бы за всеми этими мелочами не просматривалась некая единая умопостигаемая сущность, объединяющая разрозненные эпизоды и героев. В образах и взаимоотношениях их, «мелочных ссорах», ничтожных обидах, в «будничных заботах и скучном труде», во всей этой «житейской пошлости» автор провидит некое неизменное начало мира, «просвет в мир иной» – «вечную как небо голубое», великую человеческую Любовь. Таким образом, главная идея третьей поэмы совпадает с последней частью триады: Бог – Смерть – Любовь. Это вечные сущности духовного мира, которые открываются героям и самому автору за потоком обыденной жизни. Поэмы эти как бы являются прообразами того «нового идеализма», который через два года Мережковский провозгласит новым течением в русской литературе и черты которого он увидит, например, в барельефах Парфенона («сцена из будничной жизни» и «вместе с тем целое откровение божественной стороны нашего духа»1229).

Последняя из четырех поэм на современную тему «Конец века» также построена на «минус-приемах». Она имитирует жанр газетной корреспонденции (см. подзаголовок – «Очерки современного Парижа») и так же бессюжетна, как и «Семейная идиллия»: перед нами попытка воссоздать яркую, пеструю, контрастную жизнь Парижа. Каждое уличное или культурное явление этой жизни вызывает авторские размышления и оценки, которые так же контрастны и неоднозначны. Из всех этих описаний складывается емкий и живой образ мировой столицы, за беспечным весельем и роскошью которой автор прозревает то горькую судьбу Древнего Вавилона, то вечное возрождение, гарантией которого является присущая этому городу «живая жизнь»

Итак, второй период поэтического творчества Мережковского был в основном «эпический». Поэмы занимают почти весь объем книги, и в них наиболее четко просматривается смена идеологических установок и творческого метода. Сказанное касается и исторической поэмы «Франциск Ассизский». Здесь Мережковский воспроизводит итальянские реалии XIII века, но они превращаются (как позже в исторических романах) в более или менее удачные аксессуары «интерьера», в котором разворачивается мистерия высшей реальности – житие святого. На этом агиографическом материале, который в России был тогда почти неизвестен (Мережковскому «принадлежит первенство художественного открытия Св. Франциска»1232), решаются те же проблемы любви к Богу, земной любви и смерти. При этом Мережковский подчеркивает существенный для него в дальнейшем момент: аскетизм нищего Франциска вовсе не противоречит его светлой и радостной любви к жизни, к миру, к земле, к простым людям, детям, братьям-миноритам, к животным и птицам. Иначе говоря, в нем предощущаются черты будущей «новой веры». Не случайно к образу этого святого он будет в дальнейшем возвращаться неоднократно.

Единая сущность бытия просматривается и в разделе «Песни и легенды», в частности в четырех переводных «легендах». Они тематически перекликаются с поэтическими переложениями первого сборника, но при этом расширяют его культурную географию и временные рамки. Перед нами опять же разные ипостаси «великой, вечной» любви и в переложении библейской Книги пророка Исайи (любовь к своему народу), и в итальянской мистерии XIII века монаха-францисканца Якопоне да Тоди «Христос, Ангелы и Душа» (всепрощающая любовь Христа1233), и в бретонской средневековой балладе Марии Французской «Имогена» (земная чувственная любовь, которая сильнее смерти1234). Только в стихотворной версии древнерусской переводной повести XVII века («Монах») речь идет не о любви, а о Божьем чуде. Легенда включалась в цепь ее переложений в русской и мировой литературе, то есть здесь мы имеем дело с тем же развертыванием символистских соответствий, только представленным не как соотнесенность разных сюжетов, построенных на единой сущностной основе, а как соотнесенность данного переложения с «отражениями» этого сюжета в других мировых культурах.

Что касается лирики, то во второй сборник она включена очень выборочно и бессистемно. В первую очередь речь идет о стихотворениях 1888–1889 годов, из всей массы которых автор отобрал тексты, в основном написанные в Крыму и на Кавказе. За рамками сборника остался не только большой корпус напечатанных в периодике стихотворений, но и наиболее характерные и неопубликованные стихотворения этого времени. Мы имеем в виду сохранившуюся в фонде поэта папку, куда З. Н. Гиппиус переписала целиком или фрагментарно стихотворения мужа 1889 года, часть которых стилизована под жанр «легкой» антологической поэзии (см. II, 639, 640 и 642). В целом поражает подчеркнутый эстетизм этих набросков1235, который свидетельствует об окончательном отходе поэта от гражданской лирики. Стилистика этих текстов диссонирует не только с исповедально-профетическим строем первого сборника, но и с религиозной направленностью второго. Вероятно, самим поэтом эти стихотворения со временем воспринимались как чуждые: он не включил их ни в одно из своих изданий, а около зачеркнутого текста одного из них («Сердце, чуждое печали…» – II, 642) имеется поздняя авторская помета: «Мерзость»1236.

Однако несколько антологических стилизаций все же оказались включены в сборник «Символы». Они также были написаны во время летней поездки четы Мережковских на Южный берег Крыма и отчасти сливаются с пейзажной лирикой («Небо и море», «У моря»), отчасти являются подступом к тем стихотворениям, где красоте эллинского искусства придается конститутивная функция1237. В частности, это относится к стихотворению «Гимн красоте», в котором мысль о победе Красоты над жизнью и смертью окажется важнейшей для произведений следующего поэтического этапа.

Не приходится говорить также о полноте и репрезентативности отбора любовных стихотворений. Из любовной лирики тех лет поэт включил в «Символы» лишь одно стихотворение (№ 119), а остальные, в которых просматриваются слишком личные интимные отношения с Гиппиус1238, остались за его пределами.

На этом фоне публикация в «Символах» почти всех написанных в 1891 году итальянских стихотворений симптоматична. В отличие от бессистемно разбросанной по сборнику лирики, тринадцать стихотворений об Италии собраны вместе и расположены соответственно хронологии путешествия (от Рима до Неаполя). В основном они относятся к жанру медитативной лирики. Некоторые мысли этого цикла получат развитие в творчестве следующего периода1239. Особо следует сказать о трех итальянских стихотворениях: «Марк Аврелий», «Пантеон» и «Будущий Рим». В первом из них соединены мотивы одиночества, смерти, смирения, страдания, спокойной печали и «неземной благости», которые, универсализируясь, лягут в основу третьего сборника1240. Во втором впервые звучит противопоставление христианства и язычества как жизни и смерти, радости и страданья («муки»), небесной любви и земной красоты, то есть пунктирно намечены важнейшие для следующего этапа творчества Мережковского антитезы. И наконец, в финале стихотворения «Будущий Рим» звучат вопросы, ответы на которые религиозно-историософская мысль Мережковского будет искать не одно десятилетие:

Ныне в развалинах древних мы, полные скорби, блуждаем.

О, неужель не найдем веры такой, чтобы вновь

Объединить на земле все племена и народы?

Где ты, неведомый Бог, где ты, о будущий Рим?

(I, 315)

Формула «Неведомый Бог» в заключительном ударном стихе неоднократно встречается в сборнике1241. Таково было начальное его название («Неведомому Богу»), указывающее на то, что именно религиозное миросозерцание является основной темой книги. Эту же идею декларировало и первое стихотворение под названием «Бог». При этом на раннем этапе сборник имел единственный поясняющий название эпиграф – цитату из Деяний апостолов, из которой следовало, что под формулой «Неведомый Бог» подразумевался Христос. Однако уже в эпиграфе формула имела важный оттенок новизны веры, поскольку имя Неведомого Бога было написано на афинском жертвеннике в период зарождения христианства. Кроме того, в цитате из Деяний апостолов подчеркнута мысль о незнании чтущими своего Бога («Сего-то, которого вы, не зная, чтите, я проповедую вам»). Именно коннотация незнания становится существенной при следующем использовании этого выражения в первой главе (строфа LVIII) поэмы – «Вера», а оттенок новизны веры подчеркивается снова в поэме «Смерть», где автор декларативно заявляет: «Богов неведомых ищу / И верить в старых не хочу» (I, 188). Основное значение (замена имени Христа) опять проступает на первый план в стихотворении «Пантеон»:

Ныне кругом запустение, ныне царит в Пантеоне

Древнему сонму богов чуждый, неведомый Бог!

Вот Он, распятый, пронзенный гвоздями, в короне терновой,

Мука – в бескровном лице, в кротких очах Его – смерть.

(I, 314)

И наконец, в процитированных выше строках из стихотворения «Будущий Рим» перед нами снова прозрение идей «новой веры» и нового мира («будущего Рима»). Этот новый Бог, еще не известный миру, вновь объединит «на земле все племена и народы». Напомним, что в позднейшей религии Святого Духа, провозглашенной Мережковским, речь пойдет о крайнем пределе такого объединения, где в едином соборном Царстве Третьего Завета будут соединены все человечество и природа (Логос и Космос).

Но в «Символах» дальше указанных коннотаций в конкретизации формулы поэт не идет. По всей видимости, это

В декабре 1891 года, судя по помете цензора, название сборника было заменено автором на «Вечные волны». Изменение это, вероятно, было связано с тем, что тема новой веры и Неведомого Бога, хоть и значимая для сборника, далеко в нем не единственная. И лишь в начале 1892 года, вероятно уже на корректурных листах, появляется окончательное название – «Символы». Тогда же был вписан и поясняющий его эпиграф из Гёте («Все приходящее есть только Символ»). Это дает основание предположить, что к символическому осознанию и формулированию «подобия» «всего преходящего» поэт приходит в самом конце 1891 года. Впервые в статье о Кальдероне, исходя из такого представления о мире, Мережковский дает следующее определение символа:

…Все религии, вся поэзия, все искусство народов кажется нам только рядом символов, одним безнадежным из века в век, из рода в род повторяющимся воплем человечества о недостижимом, о красоте и Боге1243.

Как мы уже отмечали, в поэмах и легендах разных эпох и разных народов, составляющих второй сборник, просматривалась эта единая, мерцающая за внешней оболочкой Сущность – единый пратекст о Боге, Любви и Смерти. Таким образом, смысл заглавия «Символы» тождествен названию «Вечные волны», но само слово имеет оттенок новизны и соотносится с новым направлением французской поэзии, серьезное знакомство с которым происходит в Париже в этом же 1891 году. Не случайно сборник завершается переводом знаменитого «Ворона» Э. По, произведения, которое, по мнению Мережковского, было предтечей «новой поэзии»1244. Слово «символ» устраивало Мережковского и тем, что оно «долгое время служило для религии и до сих пор сохраняет мистический оттенок и потому прекрасно выражает религиозную сущность искусства»1245. Поэт подставляет это слово и в свой перевод гетевской строки, использованной в эпиграфе. И этот неточный перевод стиха из «Фауста» сыграет в мифологии русского символизма не меньшую роль, чем название сборника. Само появление второго эпиграфа фиксирует, кроме того, начало серьезного интереса Мережковского к творчеству1246 и личности немецкого поэта и философа1247.

Следует подчеркнуть, что важнейшие идеи и образы сборника «Символы» остались непонятыми критикой и непонятными читателю. Эзотеричность, как мы видели, создавалась и недоговоренностью и непроясненностью смысла (заглавие), и установкой на неоднозначность важнейшей для сборника формулы «Неведомый Бог». Для дешифровки требовались и специальная эстетическая подготовка, и владение кодом, то есть знание других, непоэтических текстов Мережковского или даже (что невозможно) знание дальнейшего направления его мысли, поскольку (как мы пытались показать) ранние поэмы и итальянские стихотворения содержат эмбрионы некоторых идей будущей концепции Мережковского. Нечеткость («туманность», по определению рецензентов) раздражала критиков. А один из наиболее чутких из них (П. П. Перцов) справедливо заметил, что, проповедуя новую веру, сам автор еще находится во тьме и сомнениях1248.

Именно начиная с этой книги, вокруг Мережковского складывается та плотная атмосфера непонимания, которую В. В. Розанов позже образно определил атмосферой «иноязычных»1249. Сам автор в то время объяснял это неподготовленностью публики. Анализируя «поэзию мысли» в статье «О причинах упадка…», он писал: «Публика наша до сих пор с недоумением внимает философскому языку». И явно вспоминая об оценках собственного сборника, добавлял:

Самая глубокая и страстная поэзия мысли ей почти недоступна. Наши критики не умеют отличить рассудочной риторики от выстраданной и вдохновенной идеи поэта-философа1250.

Конечно, в определенной мере виновата тут была глухая к литературным и идейным новациям позитивистская критика, которая из всего сборника оценила лишь поэму «Вера» как поэму о герое, вставшем «на спасительный путь общественного блага и пользы»1251. Новые темы и настроения (несмотря на подчеркивающую их композицию сборника) вообще были отмечены лишь критиками-маргиналами. Благожелательными рецензентами (Чубаров, Перцов) они были расценены как проповедь христианских и пантеистических воззрений, предвзятые же рецензенты (Буренин и Волынский) начисто отказали поэту в «живом искреннем чувстве», считая мистицизм лишь модой, «претенциозной аффектацией» и «случайным придатком» в сборнике.

Но, очевидно, была и другая причина поэтических неудач Мережковского. Несмотря на остроту и новизну размышлений, ему не удалось претворить их в оригинальную и неповторимую поэтическую форму, новизна мысли не предрешала новизну поэтики. Нет в ней тех новаций, которые поэт, безусловно, заметил в новой французской поэзии (импрессионизм, музыкальность, необычная образность, особая лексика и ритмика). Формальные новации в поэзии Мережковского этого времени вряд ли можно считать серьезными. Мы имеем в виду единичные попытки экспериментов над метрикой в нескольких лирических стихотворениях 1888–1889 годов, написанных вольным нерифмованным дольником, которые сам автор даже не включил в сборник1252.

И несмотря на эти недостатки, самые чуткие читатели отозвались на новые темы книги – подчеркнутый идеализм, религиозный мистицизм и эзотеризм. Их было немного, но для них сборник стал событием. Мы уже отмечали восторженную оценку «Веры» П. П. Перцовым и А. В. Карташевым. Для истории символистского движения особо значима была реакция гимназиста Валерия Брюсова, который начинает зачитываться Мережковским, отыскивая и выписывая разбросанные по журналам стихотворения. По его собственному признанию, к началу 1890‑х годов имя это становится ему «особенно дорого», а книга «Символы» делается его «настольной книгой». Начинающий поэт заучивает ее наизусть1253 и в своем дневнике (1893) отмечает, что осенью 1892 года «взялся за Мережковского»1254. Брюсова особенно привлекает широта культурного диапазона легенд и переложений Мережковского. И здесь важнейшее место занимает помещенный в сборнике перевод «Ворона» Эдгара По. Текст этот, вслед за Мережковским, старшие символисты расценили как прообраз новой поэзии. По признанию Брюсова, Мережковский вообще был первым, кто приоткрыл ему завесу над новыми течениями в литературе. Но это относится уже к следующему этапу творчества поэта – периоду становления русского символизма.

1890‑е годы в целом характеризуются дальнейшим расширением сферы литературной деятельности Мережковского и необычайной ее интенсивностью. Творчество его именно в эти годы приобретает известность в России и за рубежом, так что к концу указанного периода писатель занимает центральное положение не только в русской литературе, но и (по словам исследователя) «в мире мысли и духа»1255. Боевые критические выступления, первые два романа историософской трилогии «Христос и Антихрист» и поэтические декларации станут наиболее значимыми фактами творческой биографии Мережковского и, в определенной мере, русской литературы 1890‑х годов. При этом поэтические тексты – это как бы надводная часть айсберга, глубинная и проясняющая часть которого уходит в прозу и критику, где более рельефно просматривается эволюция писателя, четче проявляются символистские тенденции, а к рубежу столетий начнут прорисовываться контуры религиозно-философской концепции. Поэтому, прежде чем приступить к анализу поэзии, следует кратко остановиться на важнейших для этого периода критических выступлениях писателя, акцентируя значимые для его лирики и эволюции в целом моменты.

Сразу по завершении работы над «Символами» Мережковский пробует себя в новом жанре: он пишет семейно-бытовую драму «Гроза прошла». Главная ее героиня Елена, стремящаяся к обретению высшей правды и находящая ее в обращении к Богу, еще выражает позицию автора «Символов», пытающегося тем же путем обрести гармонию и постичь смысл жизни. Однако наряду с оппозицией «позитивизм – мистицизм» и ее модификацией «польза – красота», составляющими идейный стержень окончательной редакции, в пьесе пунктирно намечаются новые антиномии. Антиципацией (предвосхищением) главной антитезы третьего периода является оставшийся в рукописи диалог между Еленой и скульптором-декадентом Палицыным о скульптурных изображениях Будды и Венеры. Они персонифицируют два пути достижения гармонии. Будда достигает ее

После первой поездки в Италию поэт с женой начинают совершать ежегодные путешествия по Средиземноморью, продолжая углубленное знакомство с историей, искусством и культурой античного мира и итальянского Возрождения. Эти две эпохи – в центре внимания Мережковского 1890‑х годов. Изначально интерес к Античности сосредоточивается на древнегреческой трагедии. За перевод «Антигоны» Софокла он садится сразу по возвращении из Италии, осенью 1891 года, летом (июнь – август) следующего года переводит «Ипполита» Еврипида и тогда же пишет статью об этой трагедии, к осени 1893 года был готов перевод «Эдипа-царя» Софокла, который он предварил при публикации небольшой статьей. К середине 1890‑х годов поэт перевел еще две трагедии – «Медею» Еврипида и «Эдипа в Колонне» Софокла1258.

Таким образом, Мережковский оказался первым из русских модернистов, кто заново открыл мир древнегреческой трагедии. Мысль о своевременности и необходимости возрождения античной драмы вначале была напрямую связана с оценкой современной литературной ситуации. Древнегреческая трагедия, по мнению поэта, являет собой тот «чистейший идеализм», который должен служить противоядием «скучному натурализму» и «пошлой и самодовольной тупости» современного позитивизма1259. Кроме того, вдохновенная работа над переводами инспирировалась близостью, по мнению переводчика, трагического мироощущения греческих драматургов сознанию современного человека: Мережковского поражает их «безнадежная скорбь» на фоне бытующего представления о жизнерадостности древних греков1260. Необычайно созвучной современному мироощущению ему представляется и главная идея греческой трагедии – беспомощность человека перед властью Рока1261, которая является модификацией бессилия человека перед ужасом Смерти. В период работы над вторым сборником поэт предлагает религиозное решение этой проблемы. Поэтому закономерно возникает вопрос о роли христианского Бога в разрешении противостояния человека и Судьбы. Эта параллель зафиксирована на страницах все той же записной книжки, где Мережковский задает вопрос, была ли удачной «величайшая попытка» христианства решить проблему преодоления Рока1262. Иначе говоря, во время работы над переводами греческих трагедий в сознании Мережковского вновь возникает сопоставление античного мировоззрения и христианского, которое составит остов его размышлений середины 1890‑х годов. И вопрос этот зарождается совершенно самостоятельно при работе над переводами греческой трагедии1263.

Что касается оригинальных произведений, то после окончания пьесы «Гроза прошла» писатель предполагал издать книгу своих публиковавшихся ранее критических статей1264. Отъезд за границу заставил его отложить этот замысел, к которому он возвращается в Петербурге, но состав задуманной книги меняется. Критик решает дополнить старые статьи очерком о современной литературе и сразу после перевода «Ипполита» садится за работу над ним1265. В конце октября 1892 года в Шекспировском кружке и в Литературном обществе он читает реферат «О причинах упадка и о новом течении современной русской литературы»1266. А 7 и 14 декабря в Соляном городке (в Педагогическом музее) выступает с двумя развернутыми публичными лекциями под тем же названием1267, легшими в основу знаменитой брошюры (СПб., 1893)1268, которая стала первым манифестом русского символизма.

В определенной мере (и стилистически, и по материалу) трактат этот является продолжением критических статей предшествующего периода. Однако в нем можно отметить и ряд новых черт, характерных для типологии символистской критики: акцентировка художественного подхода к литературному произведению, стремление опереться на широчайшие сферы культуры и обращение к искусству разных времен и народов1269, апелляция к «предтечам» школы и т. д., называя в качестве учителей и предшественников признанных писателей-реалистов (Толстого, Тургенева, Достоевского, Гончарова) и даже таких кумиров утилитарно-позитивистского направления, как Некрасов, Короленко, Г. Успенский и Н. К. Михайловский1270. С этого трактата начинает формироваться и основной структурный принцип критических работ Мережковского – принцип антитетического построения. Материал в лекциях пока не полностью, но уже сознательно оформляется в виде оппозиций. Конечно, центральным остается противопоставление «удушающего мертвенного позитивизма», лежащего в основе плоского натурализма и тенденциозной публицистики, идущим им на смену «новому идеализму» и литературному течению – символизму. Но и почти все значимые имена и темы предстают в статье как система оппозиций. Так, говоря о Достоевском, критик акцентирует присущие ему психологические «бездны добра и зла». Мучительное раздвоение (на «методического проповедника» и стихийного художника) он отмечает в Л. Н. Толстом. Двойственность он подчеркивает в личности Фофанова, а его творчество названо «поэзией мучительных диссонансов». Вообще, вся тема современного поколения предстает здесь как цепь антиномий. Критик подчеркивает в нем соединение «величия силы и величия бессилия», «желания веры и невозможность веры», «самого крайнего материализма и вместе с тем самых страстных идеальных порывов духа».

Манифестируя приверженность «новому» течению, Мережковский всячески подчеркивает его несовершенство и слабость в России, отмечает, что это еще собственно не течение, а «смутная потребность целого поколения», «первая подземная струйка вешней воды, слабая и жизненная». Эти нечеткие определения вызвали наибольшее число нареканий у исследователей1271, но критика эта совершенно беспочвенна, если вспомнить, что к 1892 году определившегося символистского течения в России еще не было, а были лишь те «смутные потребности», которые чутко уловил поэт1272. При всем том Мережковский настаивает, что «младенчески слабым и беспомощным побегам» нового искусства принадлежит будущее. Сами эти утверждения, как и факт появления манифеста, – свидетельство самоосознания нового искусства, оповещения его о самом себе, что говорит о его реальном нарождении.

Пожалуй, самым важным и принципиально новым в манифесте были не те пока зыбкие определения элементов нового искусства («мистическое содержание, символы и расширение художественной впечатлительности»), на которых обычно фиксировали внимание критики и исследователи, а само понимание роли и места искусства, которое вырисовывается из полемических высказываний Мережковского в адрес позитивистских и утилитаристских его оценок. Полемика с поздними изводами народнической эстетики – тенденциозной критикой, по сути дела считающей искусство занятием ненужным, а художественное творчество вне социальных запросов – аморальным, занимает центральное место в манифесте. Выступая против использования литературы в дидактических, политических и иных целях (оценки с пресловутой позиции «пользы»), освобождая искусство от пут узкого доктринерства, указывая на такие его атрибуты, как «свободное чувство красоты», «бескорыстность и бесполезность», Мережковский выражает требование признания его самоценности и автономии1273. Эти характеристики и утверждения, основанные на известных положениях эстетики Канта и романтизма, оказались наиболее актуальными и значимыми для символистского самосознания.

Итак, пафос лекций – отстаивание великой роли литературы (и шире – искусства) в человеческой деятельности. При этом, указывая на религиозные основы искусства, Мережковский настаивает на том, что оно является квинтэссенцией красоты и нравственности, включает в него все высшие ценности – добро, красоту, справедливость, свободу, любовь1274 – и видит в искусстве ту же «бездну» и «тайну»1275, что и в жизни. Иными словами, искусство и жизнь оказываются равновеликими, но не равноценными универсумами, так как искусство – это «самое дыхание, сердце жизни, то, без чего жизнь делается страшнее смерти»1276, то есть занимает наивысшее положение на шкале ценностей. Креативная функция искусства позволяет разрешить с его помощью мировые проблемы.

И наконец, следует коснуться одного из наиболее сложных в эстетике Мережковского 1890‑х годов понятий – понятия «новая красота», которое в тексте трактата впервые получает особое смысловое наполнение. Проявляя дипломатию и осторожность при реабилитации понятия «красота»1277, критик предельно расширяет его семантическое поле. В отличие от старой красоты (категории чисто эстетической), новая красота превращается в многозначное понятие, вмещающее в себя

В дальнейшем понятие «новая красота» сузит свое значение. Но уже в этот ранний период в его состав входят два момента, особо значимых для символистского его осмысления. Они не находят отражения в печатных текстах, а лишь зафиксированы в записной книжке, заполнявшейся за год до работы над лекциями. Красота здесь соотносится с определением Прекрасного в эстетике Канта, «одним из главных условий» которого является «бескорыстное отношение, т. е. такое, в котором отрекаешься от эгоизма, от самолюбия, от зависти, от личной вражды, от физического страха смерти, от чувственности»1282. Итак, перед нами третий путь преодоления страха смерти (наряду с предложенными в нарративных поэмах путями Любви и Веры) – через Красоту. Здесь же развивается мысль об «освобождении в Красоте от эгоизма», и таким образом функции Добра и Красоты отождествляются. Реальное воздействие такого освобождающего от собственного «я» и от ужаса смерти созерцательного чувства Красоты поэт испытал при знакомстве с Акрополем летом 1892 года и позже описал в посвященном ему очерке. Иными словами, новое осознание Красоты биографически восходило к первым впечатлениям от Эллады, к потрясению от созерцания грандиозного жизнеутверждающего религиозного искусства, созданного «богоподобными героями», а теоретически – к собственной модификации кантианского определения Прекрасного.

Кроме того, уже в самом начале этого периода, явно под влиянием писателей, которых Мережковский относил к новой поэзии, в частности Бодлера, в понятие Красоты начинает включаться и декадентская тема зла. Впервые размышления о «любви ко Злу» в мировой культуре встречается в той же записной книжке. Из записи видно, что их источником был Эдгар По, но далее Мережковский указывает, что «из этой черты» вышел «весь Бодлер», и относит к ней «некоторые места Достоевского», женские лица Леонардо да Винчи, «с таинственными обольстительными улыбками», «упоение инквизиционною жестокостью пыток „Ада“» у Данте и т. д.1283 Мысль о том, что Красота может быть носителем Зла, намечена и в трактате «О причинах упадка…», где речь идет о поэзии Фофанова («Красота может быть для него губительное и страшное наслаждение»)1284. Размышления эти уточняют источники эстетизации Зла в декадентских произведениях Мережковского. Так, например, выражение «упоение жестокостью» очень соблазнительно было бы возвести к Ницше, если вспомнить, что в 1893 году, конспектируя «Генеалогию морали», писатель записывает в тетради с подготовительными материалами к первому роману: «Упоение жестокостью. Без жестокости нет праздника»1285. Однако причинно-следственная связь здесь, вероятно, обратная: слова Ницше поразили Мережковского полным совпадением с его собственными размышлениями двухлетней давности1286.

После издания лекций, по словам Гиппиус, происходит заметное оживление русской литературы, которое к середине 1890‑х годов приводит к качественному скачку. Критиками народнического лагеря и молодыми представителями новой литературы (Перцовым и Брюсовым), а следом за ними исследователями модернизма 1895 год справедливо был признан годом «бури и натиска» «декадентско-символистской литературы» в России. Петербургские декаденты к этому времени объединяются под обложкой нового «Северного вестника», а их идеологом к середине 1890‑х годов становится Мережковский, который вносит свой весомый вклад в урожайный для символизма год. В первых номерах «Северного вестника» за 1895 год печатается его роман «Отверженный» (журнальный вариант романа «Смерть богов. Юлиан Отступник»), который хронологически является первым русским символистским романом, а в конце года сдается в производство его сборник «Новые стихотворения», включающий известные стихотворные декларации новой поэзии, предварительно опубликованные на страницах того же «Северного вестника».

К середине 1890‑х годов мировоззрение Мережковского претерпевает серьезные изменения. Обозначившиеся к началу 1890‑х годов в сознании поэта дихотомии –безверие/вера, позитивизм/мистицизм, натурализм/«новый идеализм»– отступают на второй план. А маргинально намеченные в конце 1891 года сопоставленияязыческойихристианскойверы – в итальянском цикле стихотворений, при работе над переводами греческих трагедий (решение проблемыРока/Смерти) и в черновике первой пьесы (сопоставление «отречения от жизни» и «полноты жизни» как двух гармонизирующих сил) – включаются в единое противопоставление двух метафизических начал:эллинстваихристианства. Эти универсалии репрезентируются новым набором антитез:земное – небесное, радость – страдание, любовь к жизни – любовь к смерти, веселье – угрюмость, гордость – смирение, дерзость – страх, воля – бессилие, жестокость – добродетель, властолюбие – самоотречение, свобода – долг, плоть – дух.

Оформлению и универсализации оппозицииязычество/христианство(включению в нее перечисленных частных дихотомий и перекодированной ранней антиномиикрасота – польза) в определенной мере способствовало серьезное знакомство писателя с работами Фридриха Ницше, в трудах которого противопоставление античного язычества и христианства имело столь же глобальные очертания. Накладываясь на внутренние искания Мережковского, идеи Ницше способствовали установлению идейной парадигмы, определивший остов трилогии «Христос и Антихрист» и других произведений этого периода, а к концу 1890‑х годов – в известной мере и выработке когерентного мировоззрения – единой религиозно-философской концепции писателя.

Еще раз подчеркнем, что сам интерес к теме борьбы христианской и античной культур возник значительно раньше1287, и у него были изначально совсем иные источники. К ним, в частности, относится драматическая поэма А. Н. Майкова «Два мира», в самом названии которой представлена тема будущей трилогии. Разбор этой поэмы содержится в статье Мережковского о Майкове, написанной еще до первой итальянской поездки. Статья эта свидетельствует о существенной эволюции, которую претерпела к середине 1890‑х годов оппозицияантичность/христианствов сознании писателя. Античная красота в ней мыслилась традиционно для культуры XIX века как «красота плоти», «красота материального мира», а античная этика описывалась как система, «в которой земное счастье является крайним пределом желаний». Исходя из этого, Мережковский определяет античную нравственность как «своего рода позитивизм», что указывает на место античного мира в его досимволистской иерархии ценностей. Критик явно солидаризируется в этот период с христианской этикой, которая противопоставляла «земному счастью – счастье неземное и бесконечное» и устремляла «волю человека за пределы видимого мира, за границу явлений»1288. Иначе говоря, оппозицияэллинство – христианствоявляется в статье о Майкове модификацией все той же главной для Мережковского второго периода антиномиипозитивизм – мистицизм. Как мы увидим, через несколько лет существенно изменятся не только семантика этих понятий, но и знаки между членами оппозиции, что позволит говорить об изменении аксиологической системы писателя.

Вечная и непримиримая борьба этих двух культур становится идейным стержнем грандиозной исторической трилогии «Христос и Антихрист». Она просматривается за событиями четырнадцативековой всемирной истории и в ее наиболее репрезентативных личностях. Уже в самом замысле проявляются интенции «нового искусства». Наблюдение за частными событиями истории, созерцание некой «единой всемирной исторической трагедии»1289 является реализацией манифестируемого в теоретических работах Мережковского принципа нового искусства – прозрения за «преходящими» явлениями «непреходящей», единой, глубинной сущности, символического восхождения «от созерцания частного явления к созерцанию вечного»1290.

В двух первых романах трилогии – «Смерть богов. Юлиан Отступник» (завершен в сентябре 1894 года1291) и «Воскресшие боги. Леонардо да Винчи», начатом сразу по завершении первого романа и оконченном в 1898 году, – писатель обращается к двум величайшим попыткам возрождения античной культуры. Первая из них была сделана императором Юлианом II в период его краткого правления (361–363), вторая – великим художником эпохи Возрождения. Обе эти эпохи напрямую соотносятся в сознании Мережковского с современностью, которую писатель также мыслит как переходную эпоху умирающего старого и нарождающегося нового искусства. Настроения безнадежной скорби и неизбывной грусти, одиночества и чуждости людям пронизывают оба романа. На современного человека спроецированы и оба героя – Юлиан, соединяющий «величие силы и величия бессилия», и Леонардо да Винчи, которого автор определяет парафразом из своего стихотворения «Дети ночи», обозначающим

В соответствии с оценками позднего Мережковского о трилогии принято говорить суммарно и всем ее романам приписывать изоморфные модели, в которых борьба христианства и язычества через апокалипсические чаяния снимается идеей преобразующего оба начала синтеза (Царства Третьего Завета). Однако ни эсхатологических чаяний, ни теологической утопии в первых двух романах не просматривается. Апокалипсические предсказания включены здесь в негативный контекст темного, фанатического лика христианства и соотнесены Мережковским с темой «бессмысленной черни». Эсхатологическим пророчествам о пришествии мстящего Бога противопоставлены в первом романе одинокий созерцательный экстаз Юлиана и терпимость гностиков1292, а во втором – глубокое мудрое спокойствие Леонардо. Бог является «не в бурях, а в тишине», утверждает Юлиан, что будет цитатно повторено и во втором романе, и в стихотворении «Тишина»1293.

Что же касается грядущего синтеза, то он ярче всего прорисовывается в «Юлиане» в прорицаниях эллина Максима Эфесского, который называет будущий мир царством Антихриста. Сам Антихрист, соединяющий в себе «правду Титана с правдой Галилеянина», зло и добро, милосердие и беспощадность, здесь именуется также Грядущим и Неведомым. Совпадение последнего имени со значимым образом из сборника «Символы» симптоматично: оно указывает на тождество царства Антихриста с авторским идеалом грядущего царства. Второй раз о синтезе говорит в конце романа Арсиноя, героиня, прошедшая через искус двух «враждующих мудростей». В отличие от Максима она называет его Царством Божиим, но грядущий Бог мыслится ею в тех же параметрах, что и Антихрист великого волхва: в виде слияния Диониса и Галилеянина в одном лице, «неумолимого и страшного», но одновременно «милосердного и кроткого». Таким образом, Царство Антихриста и Царство Божие совпадают.

Завершение путей Христа и Антихриста также оказывается тождественно: оно дает освобождение от страха смерти через волю к смерти, несет великую свободу и радость. Таковы смерть христианки Мирры и гибель Отступника. Более того, обе эти смерти предрешают грядущее бессмертие1294.

Но если обе религии в перспективе ведут к единому грядущему синтезу, а оба пути приводят героев к одному и тому же ощущению бессмертия и радости, то представляется очевидным, что христианство и язычество оказываются для Мережковского одинаково истинными религиями, «двумя правдами»1295, а значит, вся выстроенная им система антитез – мнимая. Относительны милосердие и жестокость, любовь и ненависть, добро и зло. Позиция автора двоится, как двоится и позиция героя. Признание обеих истин явно указывает на отход автора романа от традиционной морали и от собственных однозначных решений метафизических проблем в «Символах».

Определенный этический релятивизм, присущий идейной структуре «Юлиана», подчеркивается идеей «благословенности» зла, многократно декларируемой «языческими» персонажами. Элементы ницшеанско-декадентской эстетизированной апологии зла еще более четко просматривается во втором романе, где мир язычества предстает вне норм и запретов. Нагнетание описаний чудовищных злодеяний, совершенных «пленительно любезными» и чудовищно жестокими государями и правителями итальянских областей и провинций, братоубийцами и кровосмесителями, дается на фоне оправдания их не только Макиавелли (великим людям «все позволено»), но и Леонардо, по словам которого любовь к красоте «оправдывает человека перед Верховным Судом».

Следует отметить, что в первых двух романах «правда христианская» звучит менее убедительно, чем «правда язычества»; во всяком случае, можно говорить об акцентировке в них темных сторон христианства. Мрачные черты грубого монашеского изуверства Мережковский отмечает уже при чтении раннехристианской агиографической литературы, которую он штудирует для «Юлиана»1296. Более того, цитирование в первом романе необъяснимо жестоких мест из новозаветных текстов позволяет предположить, что в этот период он склонен был расценивать темные стороны христианского учения как онтологические начала, наряду с «галилеянством» присущие этой религии. Не случайно иконографический образ Христа представлен в романе в двух ипостасях: ликом Доброго Пастыря «с улыбкой тихого веселия» и аскетическим ликом Спасителя в арианской базилике, жаждущего крови мучеников. Здесь писатель явно совпадает с Ницше1297. Фанатическая борьба христианства с любым проявлением земных радостей1298, в том числе уничтожение им великого эллинского искусства, особо дискредитирует эту религию в глазах автора. Христианство если еще не противостоит, то, во всяком случае, значительно дальше, чем мир античного язычества, отстоит от идеи красоты и будущего синтеза. В «Леонардо» христианский мир воссоздан еще более однозначно. Это мир Савонаролы и инквизиторов, мир фанатиков и изуверов, ненавидящих прекрасное, ибо Красота – дьявольский соблазн. Неприятие христианства дополнено в «Леонардо» и откровенно ницшеанскими рассуждениями Макиавелли о том, что «новое учение обессилило мир». К этой же теме относится и несогласие Леонардо с отдельными местами из Евангелия, которое он, по сюжету романа, начинает читать незадолго до смерти. Напомним, что среди прочего странными Леонардо казались слова Христа о том, что он «принес на землю не мир, но разделение», и тот ужас перед смертью, который испытал Сын Божий на кресте. В «крике последнего отчаяния», обращенном к Господу: «Для чего ты меня оставил?» – ему мерещатся сомнения Христа в возможности Воскресения. Толкование этих «странных» слов Святого Писания через несколько лет займет центральное место в религиозных работах Мережковского: миф о Воскресении станет отправной точкой его Нового христианства; к трактовке возгласа Распятого Первенца Божьего поэт вернется в одном из своих самых замечательных стихотворений второй половины 1890‑х годов, а цитатой «Не мир, но меч» назовет книгу своих религиозно-философских статей.

Грядущее царство в первых двух романах трилогии мыслится Мережковским в особых, одухотворенных формах искусства, под знаком обретения «новой красоты», которая занимает важное место в их структуре. По сравнению с началом 1890‑х годов, существенно меняется ее семантика. Не подчиняясь нормам внеличностной этики, которым противопоставлена индивидуалистическая свобода, красота оказывается индифферентной ко злу, за ее пределы вынесен пафос страдания. Мысль о том, что Знание и Творчество лежат вне сферы морали, Мережковский особо акцентирует во втором романе, где художник-гений, наделенный чертами сверхчеловека, открывая недоступные простым смертным тайны, оказывается «по ту сторону добра и зла», в равной мере вдохновляясь прекрасным и чудовищным. Кроме того, из сферы красоты полностью исключено народолюбие, которое, как мы видели в трактате «О причинах упадка…», Мережковский прямо с ней идентифицировал. Тема народа в обоих романах решена в ницшеанском ключе1299. Это «голодный сброд», жадный до слухов и исполненный низменных стадных инстинктов, «восторга разрушения», темного суеверия и жестокости, боготворящий сильную власть и легко предающий своих пророков.

Тема «новой красоты» осмысляется в первом романе в параметрах особой духовной плоти. Ее воплощением является античное искусство. Эллинский мир рисуется в «Юлиане» как бесконечное влекущее духовное начало1300 и противостоит представлению об античности как позитивистскому плоскому «материальному миру», которое мы отмечали в ранней статье о Майкове. Это мир истинной гармонии и радости, игры и «божественной легкости», свободы и творчества, «мир богоподобной красоты человека на земле».

С темой духовной плоти связаны эротические мотивы в первом романе. Взаимоотражаясь и преломляясь, мрамор Парфенона (который «под солнцем казался живым и золотистым»)1301 и живое тело девушки (в котором акцентируются «мраморность и девственный холод») образуют некое тождество. И здесь мы сталкиваемся с новой поэтикой романа, поэтикой соответствий, отражений и просвечиваний, которая оказывается единственно возможной для воссоздания сложной и противоречивой картины мира, где сходятся заведомые противоположности. Еще настойчивей сложность, противоречивость, иррациональность человеческих чувств, соединение несоединимого в человеке и в окружающей его культуре акцентируются во втором романе. Чудовищные уродства оказываются пленительными, а преступное – упоительным. Символистская поэтика «подобий» присутствует здесь и на метауровне. Отмечая, что Леонардо в капле воды видел подобие водной сферы, а в потоках водопадов – подобие движения женских волос, Мережковский далее пишет: «Художника привлекали эти загадочные сходства, созвучия в явлениях природы, как бы из разных миров перекликающиеся голоса».

Противоречивость генерализирует линию относительности

Подводя итог сказанному, следует подчеркнуть, что звучащие в первых двух романах аристократизм, эстетизм и индивидуализм, апологетика зла, как и мысли о свободе творчества и творца/героя от оков христианской морали и нравственности (особенно во втором романе), – все это включает творчество писателя в аксиологическую парадигму раннего символизма. Не менее значимым оказывается и тот факт, что центральное положение в сознании Мережковского в эти годы (1895–1898) занимают Творец, Искусство и Красота. Чаемый синтез достигается именно в искусстве, которое предсказывает реальные пути в будущее.

Выявленная в романах «переоценка ценностей» найдет уточнение в ряде статей 1895 года, прежде всего в двух очерках на античную тему («Акрополь», «Дафнис и Хлоя»), а также в статье «Пушкин», которые вошли в сборник избранных статей Мережковского «Вечные спутники» (СПб., 1897)1303. Следует отметить, что если в ранних эссе критик еще очень осторожно и ненавязчиво выявляет созвучные ему самому или современной эпохе духовные искания «вечных спутников», то здесь эти черты акцентируются1304 и, пройдя, через призму авторских концептов, превращаются в определенные идеологические или идейно-психологические константы. Таким образом, субъективный элемент в поздних статьях этого сборника усиливается:

Цель автора <…> откровенно субъективная, – предупреждает он в предисловии к книге. – Субъективный критик должен считать свою задачу исполненной, если ему удастся найти неожиданное в знакомом, свое в чужом, новое в старом1305.

Этот подход к явлениям культуры и особая эстетизация стиля книги (тяготение к эмоционально-образному строю речи) задали параметры всей последующей символистской критике, и прежде всего последующей критической деятельности самого Мережковского. Механизм мифологизации культурных явлений наиболее четко проявится в его следующем трактате «Л. Толстой и Достоевский», где фактографические и психологические детали жизни и творчества двух великих писателей на наших глазах превращаются в метафизические, вечные, антитетические сущности.

Созданный образ идеальной античной красоты в эссе «Акрополь», открывающем сборник, и стилистически и идеологически корреспондирует с образами первого романа. Упомянем лишь описание мрамора Парфенона, «золотистого, пропитанного солнечным светом, теплого, как живое тело». Так же, как в романе, древнегреческие герои противопоставляются в статье современным жалким и бессильным людям с раздвоенным сознанием, испытывающим страх перед жизнью и смертью. Так же, как в романе, противопоставление это завершается размышлением о возможности будущей гармонии:

Неужели нам нет спасения, и противоречия нашего ума и сердца неразрешимы? Неужели не суждено людям повторить того, что здесь было, и никогда новый Парфенон не будет создан новым эллином, богоподобным человеком на земле?1306

Наиболее существенным представляется, что мир древней аттики, языческой культуры в этой статье уже однозначно и безоговорочно мыслится как чаемый прообраз художественного идеала будущего.

В следующей статье – о пастушеском романе «Дафнис и Хлоя»1307 – вся история мировой культуры рассматривается как серия попыток Rinascimento (Возрождения), под которым подразумевается синтез «древнего олимпийского и нового галилейского начала в одну <…> невиданную культуру»1308. Исходной точкой этих попыток, также как в «Юлиане», названа «мечта Климента Александрийского», в качестве первой попытки – эпоха Юлиана, в качестве второй – итальянское искусство эпохи Возрождения, при этом подчеркивается, что обе эти попытки «не удались»1309. Акцент в статье, так же как в романах, делается на воскрешении эллинской культуры, тогда как христианский мир, корреспондирующий с романным, предстает в образе «черной длинной тени по всему миру», которая протянулась «от позорного орудия римской пытки» (от Креста Голгофы) через всю мировую культуру1310. Очертания этой тени критик видит в «сумеречной двойственности» героев романа Лонга, в поэзии провансальских трубадуров, в «Vita Nuova» Данте, в «томных вздохах и слезах о Лауре» Петрарки и, наконец, через «сантиментальную идиллию „Новой Элоизы“», – в психологическом романе XIX века1311.

Статья «Дафнис и Хлоя» отражает кульминацию декадентских настроений писателя. Собственно статья о романе Лонга оказывается статьей о современном искусстве, поскольку в ней настойчиво проводится параллель между культурами этих двух эпох упадка – поздней эллинистической и современной, конца века. По мнению Мережковского, людей этих двух эпох роднит ожидание «в таинственных сумерках нового еще неведомого солнца».

Они похожи на нас, – пишет он далее, – эти странные, одинокие и утонченные эстетики <…> дерзновенные в мыслях, робкие в действиях, среди мрака и холода носящие в себе зародыши новой жизни1312.

Параллель между искусством эллинистической эпохи и декадентством дополнена сопоставлением с итальянским искусством XV века, причем Мережковский подчеркивает общее для этих трех культур понимание красоты. Он снова обращается к понятию «новая красота»1313, которую видит и в романе Лонга, и в полотнах Боттичелли, и в скульптуре Донателло, и в современном декадентстве, как «удивительное сочетание порочного с целомудренным, болезненно утонченного с <…> наивным, чистым, робким»1314, акцентируя в ней элемент «соблазна и греха», «потому что природе человеческой от века свойственно любить соблазн и грех, подобно тому, как <…> корням самых чистых и белых цветов свойственно любить сырость и мрак земли»1315. Обольстительную, порочную и наивную красоту рисует поэт в написанном тогда же стихотворении «Леда», и в таком двойственном обличии (порочности и наивности) это понятие войдет в общесимволистский лексикон.

Иную разработку получает здесь и тема Эроса. Бог любви, «владычествуя над всеми богами», «преступает все законы» и оказывается «вне добра и зла»1316. В свободном Эросе-сладострастии критик видит «смысл мировой жизни и мировой трагедии»1317. Более того, по его словам, такая любовь открыла путь «к новому религиозному и философскому единобожию»1318. Таким образом, «новая красота» и Эрос в настоящей статье, как и в романах, оказываются близкими понятиями. Но их семантика к середине 1895 года меняется. Не расставленные до конца декадентские акценты здесь расставлены, и девственная духовная плоть из «Юлиана», олицетворявшая там «новую красоту», как и лишенное грубой чувственности духовное двойничество в «Леонардо», здесь превратились в преступающее все пределы греховное и сладострастное начало, лежащее вне добра и зла1319. Причем именно в такойновой красотезаложены креативные функции, ибо она прокладывает путь к «новому религиозному» будущему.

Но наиболее значимой была следующая высказанная в статье сокровенная мысль:

На рубеже неведомого ХX века мы стоим пред тем же великим и неразрешимым противоречием Олимпа и Голгофы, язычества и христианства, и опять надеемся, и опять ждем нового Rinascimento, чей первый смутный лепет называется Символизмом1320.

Таким образом, задачу высшего синтеза («нового Rinascimento») критик ставит перед нарождающимся новым искусством1321. А ожидание «неведомого солнца» оборачивается воскрешением «Великого Пана», то есть олимпийского мира, в котором Мережковский к середине 1890‑х годов провидит художественный идеал будущего. Из сказанного становится понятным и обращение к эпохе Юлиана и Леонардо в первых романах, и пафос прославления античной культуры. Ее новое Возрождение – задача символистского искусства, которую Мережковский начинает осуществлять.

Мысль эта получит дальнейшую конкретизацию в знаменитой статье о Пушкине1322, творчество которого критик рассматривает через призму той же оппозиции христианства и язычества и оценивает так же, как факт Rinascimento.

Поэзия Пушкина, – пишет он, – представляет собою редкое во всемирной литературе, а в русской единственное, явление гармонического сочетания, равновесия двух начал1323.

Однако так же, как и в статье о «Дафнисе и Хлое», и так же, как в двух первых романах, оппозиция христианства и язычества в «Пушкине» не симметрична. «Языческие» начала звучат в ней более убедительно. На протяжении всей статьи подчеркиваются такие черты «олимпийской музы Пушкина»1324, как героизм, «потребность высшей свободы»1325, «вечная игра»1326, «заздравная песня Вакху во славу

Всю последующую русскую литературу Мережковский называет «изменой тому героическому началу <…>, которое было завещано <…> Пушкиным»1332, рассматривая ее в параметрах главной оппозиции и указывая, что она «будет звать к смирению в Боге»1333. Или, используя образ из предыдущей статьи, он видит и на русской литературе ту же тень «от позорного орудия римской пытки», которая покрыла собой все явления европейской культуры.

Как это странно! – восклицает он. – Начатая светлым, самым жизнерадостным из новых гениев, русская поэзия сделалась поэзией мрака, отчаяния, самоистязания, болезни, жалости, страха смерти1334.

И наконец, в статье о Пушкине повторяется мысль, что «возрождение той духовной гармонии», которая является «плодом тысячелетних стремлений» человечества, предстоит современному искусству. Мережковский провидит эту возможность, исходя из того, что современное искусство являет собой разлад более глубокий, чем искусство при Леонардо или Гёте, и как пример «двух бездн» называет имена Шопенгауэра и Ницше, Достоевского и Толстого. Но именно углубление «бездн», с его точки зрения, свидетельствует о необходимости и «возможности» их «примирения более всеобъемлющего и гармонического, чем это было до сих пор»1335. Мережковский прямо возлагает эту миссию на плечи новой русской литературы. И то, что задатки будущего Возрождения «скрываются в глубине русского миросозерцания», доказал, по его мнению, своим творчеством именно Пушкин1336.

Итак, в первых романах трилогии и в статьях 1895 года мы сталкиваемся с оформлением тех интенций жизнетворческого осмысления искусства, которые лишь наметились в статье «О причинах упадка…». При этом заявленные в критике середины 1890‑х годов задачи символизма оказываются намного серьезнее, чем разрешение чисто эстетических и нравственных проблем. Цель символистского искусства – преображение жизни. Эти глобальные задачи сделали русский символизм явлением куда более фундаментальным и глубоким, чем его европейский прообраз. Так осмыслял в ретроспективе это течение и сам Мережковский:

Декадентство в России имело значение едва ли не большее, чем где-либо в Западной Европе. Там оно было явлением по преимуществу эстетическим, то есть от реальной жизни отвлеченным; в России – глубоко жизненным, хотя пока еще подземным – одним из тех медленных переворотов, оседаний почвы, которые производят иногда большее действие, чем внезапное землетрясение1337.

Новое искусство, по мысли Мережковского, должно снять с души современного человека разрывающие ее противоречия и слить вечные метафизические начала «Олимпа и Голгофы», то есть античной и христианской культуры, в новое синтетическое целое. Иначе говоря, Мережковский возлагает на новое искусство, на русский символизм, а значит, в первую очередь, на свои собственные плечи, непомерные задачи. Ему предназначено решить вечные экзистенциальные проблемы человека и человечества – возродить идеальное мироустройство, которое представляется ему в это время в виде универсальной «языческой» модели культуры, где реальный образ пластической и живописной антично-ренессансной красоты дополнен представлениями о героическом, светлом, веселом, здоровом, стихийном и беспощадном эллинском мире, исполненном величия, истинной свободы, мужественной силы и жестокости, проистекающей от «первобытной суровости духа», то есть аполлоническими коннотациями ницшеанской концепции античности1338.

Таковы идейные искания Мережковского 1890‑х годов. Что же касается душевных переживаний писателя этого времени, то они оказались совершенно за рамками художественного материала1339. И лишь один мотив приоткрывает завесу над реальной биографией поэта – мотив одиночества художника и его чуждости миру, настойчиво и пронзительно звучащий и в прозе, и в поэзии.

Начало 1890‑х годов – тяжелый период в жизни Мережковского. Именно в эти годы вокруг его творчества сгущается атмосфера полного непонимания и злобной враждебности.

Г. Мережковский окружен в нашей печати такою тучею недоброжелательства, как едва ли кто другой из современных писателей, – констатировал один из редких объективных критиков его творчества. – Результаты этих нападок налицо: в массе читателей укоренилось какое-то предвзятое недоверие к произведениям г. Мережковского, какое-то враждебное предубеждение против всего, что им написано1340.

Это непонимание приводило писателя в отчаяние. Оно сквозит в ранних письмах к редким близким знакомым, где поэт жалуется на «безнадежное одиночество», агрессивное нежелание понять его произведения, на «скучную и мертвенную злобу» литературного окружения1341. В 1894 году в разговорах с А. В. Половцовым, вспоминая, как «за „Символы“ Буренин обозвал его дураком, а Скабичевский изменником», Мережковский признавался, что «журнальная цензура хуже официальной»1342. Об этом же он писал в трактате «Л. Толстой и Достоевский»: «В России образовалась вторая цензура, более действительная, более жестокая, чем первая, – цензура „общественного мнения“»1343. Жалобы эти имели более чем веские основания: близкий к Мережковскому в эти годы Перцов вспоминал, что писатель был тогда «настоящим литературным изгнанником»1344.

В начале 1890‑х годов редеет круг литературных друзей. Умирает Плещеев, происходит охлаждение отношений с Н. Минским1345. Напомним, что 1890‑е годы были периодом тех самых метафизических «романов» Гиппиус, о которых мы упоминали выше. Романы эти не могли не породить временного отчуждения между супругами, что усугубляло чувство одиночества. Мережковский оказывается в почти полной изоляции (наиболее близкий ему в эти годы Перцов жил тогда в провинции). Реальные единомышленники появляются у него лишь во второй половине 1890‑х годов. Мы имеем в виду знакомство с В. В. Розановым (апрель 1897 года), который на рубеже столетий был, по всей видимости, единственным «духовно близким» Мережковскому человеком, а через год – сближение с группой журнала «Мир искусства» (1898). Особенно важным оказалось вторичное знакомство (первое, беглое, состоялось в Ницце в 1893 году) с одним из членов этого кружка, Д. В. Философовым.

Но, повторяем, все это происходит позже. К середине же 1890‑х годов положение поэта было, вероятно, столь отчаянным, что З. Н. Гиппиус предпринимает ряд мистификаций. Аким Волынский вспоминал, что она посылала мужу «по почте разные эпистолярные восторги, как суррогат недостающей ему славы и общей сочувственной оценки под заимствованным псевдонимом Снежной Королевы»1346. Вероятно, к типу подобных же мистификаций относятся и письма к Мережковскому О. Д. Ниловой. Впрочем, Нилова была вполне реальной петербургской дамой, и письма к ней Мережковского 1894 – начала 1900‑х годов сохранились1347. Сохранилось и одно письмо к ней Гиппиус, из которого можно заключить, что она в какой-то мере инспирировала восторженные письма корреспондентки, показав ей «для образца» письма «Снежной Королевы». Судя по всему, Мережковский наивно верил в существование этих внутренне близких ему читательниц, и, быть может, эта вера в какой-то мере помогла ему преодолеть отчаянье, одиночество и горечь непонимания. Во всяком случае, Ниловой (с которой он, по всей видимости, краткое время был интимно близок) Мережковский посвятил одно из наиболее удачных своих стихотворений1348, а Снежной Королеве, как мы предполагаем, – весь третий сборник1349.

Эволюция мировоззрения находит отражение и в поэзии Мережковского, который до коца 1890‑х годов продолжает осознавать себя по-прежнему поэтом par exellence1350. Она сказалась, прежде всего, в смене жанровой ориентации. Так, в самом начале третьего периода, обозначившегося после выхода «Символов», поэт еще продолжал писать «легенды» – поэтические переложения «чужих» сюжетов («Иов», «Расслабленный»). Но на этом практика стихотворных переложений закончилась1351. И после 1892 года, если не считать поэмы «Старинные октавы», он становится чистым лириком.

Следует заметить, что поэзия Мережковского в целом более традиционна, чем его проза. Сборник под названием «Новые стихотворения» соответствует ему лишь отчасти: не только указанные «легенды»,

Однако не эти произведения определили специфику третьего периода поэтической деятельности Мережковского. Брюсов справедливо заметил, что «третий сборник <…> гораздо у́же по захвату тем, чем „Символы“, но гораздо острее». И далее, характеризуя тональность «Новых стихотворений», он писал: «Успокоенность „Символов“ перешла здесь в постоянную тревогу, объективность более ранних стихов – в напряженный лиризм»1353.

И действительно, по сравнению с предыдущими поэтическими книгами третий сборник, как и вообще поэзия Мережковского 1890‑х годов, характеризуется необычайно узким диапазоном лирических тем и эмоциональной напряженностью. Доминирующей становится в нем исповедальная лирика. При этом следует особо отметить группу текстов, где лирическое «я» подменяется «мы», хотя сами стихотворения выражают глубоко личные настроение автора. Речь идет о таких важных стихотворениях, как «Изгнанники», «Дети ночи», «Пустая чаща», «Спокойствие» (1896), «Молитва о крыльях» (само название последнего подразумевает сугубо индивидуальный акт общения с Богом)1354. Говоря о собственных переживаниях, Мережковский склонен распространять их на всё поколение, то есть воспринимает свои чувства как присущие новой эпохе. Здесь сказывается та особенность личности поэта – желание выйти за пределы собственного «я», – о которой мы говорили ранее и которая отличает его от прочих символистов-лириков, индивидуализм которых предельно заострен. Именно это позволило Брюсову назвать Мережковского «поэтом настроений общих», а его итоговое «Собрание стихов» – «единственной в своем роде летописью исканий современной души, как бы дневником того, что пережила более чуткая часть русского общества за последнюю четверть века»1355.

Исповедальная поэзия Мережковского в определенной мере сопоставима с ранней лирикой З. Н. Гиппиус. Общими оказываются некоторые декадентские мотивы и настроения1356. Именно кратковременное сближение тематики и поэтики позволило Мережковскому напечатать в эти годы под своим именем тексты жены, а Гиппиус – приписать себе стихотворение мужа1357. Говорить в данном случае о влиянии Гиппиус представляется неправомерным, поскольку в тематике и настроениях наиболее значимых стихотворений Мережковского 1890‑х годов отразились те самые отмеченные в прозе символистские мотивы и антиномии, которые явились итогом органической эволюции поэта.

Прежде всего, антиномичен внутренний мир героя «Новых стихотворений» – разорванный, трагический и двойственный. Это диалог между двумя противоположными полюсами: с одной стороны, индивидуалистический бунт, «дерзновение», эгоцентризм, утверждение воли к жизни, с другой – неприятие жизни, желание вырваться за ее пределы путем обретения бесстрастия, слияния с природой, успокоения, смирения и самоуничтожения. «Своеобразное двойственное настроение» сборника отметил в своих критических заметках Иван Коневской, указавший здесь и желание «жить и наслаждаться жизнью, не привязываясь к жизни», и «жажду бесстрастной свободы»1358. Эту двойственность можно оценить как одновременное устремление к двум противоположным метафизическим бесконечностям – к собственному «я» и к некому внележащему началу, которое в текстах этого времени, как правило, принимает пантеистический облик бесстрастных природных начал – голубого неба и моря1359. В терминологии самого мыслителя их можно определить как путь «нирванический», шопенгауэровский, совпадающий с универсалией «христианства» в статьях и романной прозе этого времени, и путь индивидуалистический, ницшеанский, совпадающий с универсалией «язычества».

Первый путь является модификацией той постнадсоновской линии ранней поэзии Мережковского, где фиксировалось сиюминутное состояние «мертвенности», «безжизненной скуки», «безмолвной печали», а в качестве избавления от пустоты и тоски звучал призыв «уйти от сознанья». Становясь определяющими в «Новых стихотворениях», эти известные мотивы скорби, усталости, бессилия, одиночества, чуждости людям в наиболее поздних текстах сборника приобретают совершенно иное, декадентское звучание и исполняют иную функцию. Выражая один из двух указанных выше «пределов», они тем самым превращаются в свою противоположность. Как отметил тот же Коневской, чаемое «бесстрастие к земным страстям» достигается «беззаветностью и безграничностью в самовластии и дерзновении»1360.

Более вяло и вторично звучат эти темы в ранних стихотворениях книги. Например, в «Вечерней песни» (1892) автор еще в духе той самой «сумеречной» (крепускуларной) философии Шопенгауэра декларирует: «Покой печальный и бесстрастье / Удел того, кто мир постиг», – и призывает к жизни «без упованья, без тревоги», к отказу от радости, любви и солнца, прежде чем его «отнимут боги». В том же эмоциональном ключе решено стихотворение «Средиземное море», где делается акцент на способе достижения бесстрастия через созерцание бесконечной глади моря: «Забываю друзей и прощаю врагу, / И полно мое сердце такого бесстрастья, / Что любить на земле никого не могу, / И не страшно мне смерти, не надо мне счастья».

Более оригинально «нирваническая» тема решена в трех более поздних стихотворениях сборника: «Голубое небо» (1894), «Не надо звуков» (1895) и «Нирвана» (1895), в первом из которых уже в самом начале декларируется новое мироощущение лирического героя («Я людям чужд, и мало верю / Я добродетели земной: / Иною мерой жизнь я мерю, / Иной бесцельной красотой»). Как и в двух других указанных текстах, бесстрастие становится прерогативой «голубой, недосягаемой тверди», и герой молит его у неба вместе с такой присущей ему сверхчеловеческой атрибутикой, как «неумолимость», «вечная улыбка», красота, «лучезарность» и «всеобъемлемость». Состояние выхода героя за рамки земного существования описывается в стихотворении «Нирвана», что дает лирическому герою ощущение высшего счастья («Какое счастие – не мыслить / Какая нега – не желать»), оборачиваясь антитезой надсоновскому унылому бессилию.

На этом же эмоциональном полюсе находится и мотив томления по смерти, которая, как и нирваническое бесстрастие, является способом преодоления «ужаса» жизни, ее «уродства» и «бессмысленного позора». Этот мотив также претерпевает эволюцию в сборнике. Если в раннем стихотворении «Парки» (1892) тема решена вполне традиционно (герой призывает античных богинь избавить его от «роковой петли», «рабства и любви», лжи и тоски), то в более поздних стихах состояние смерти приближено к тому самому желанному «нирваническому» пределу, о котором мы говорили: «И смерть моей душе всё ближе и яснее, / Как вечная лазурь» («Старость», 1894). Наиболее декадентски эта тема звучит в стихотворении «Осенью в Летнем саду» (1894), где «сладость увяданья» предстает в виде радостной детской игры. Ассоциация поддерживается набором образов, соединенных по принципу психологического нонсенса. Метафоры, относящиеся к семантическому полю смерти, вызывают противоположные чувства: «тень октябрьской ночи» усиливает «яркость» «мертвенного букета», а «бледный, неутешный вечер» делает «смех ребенка веселей».

Переосмысление получает и тема одиночества. Так, в стихотворении «Микеланджело» (1892) она решена еще в общеромантическом ключе, как одиночество гения, испытывающего «отвращенье к жизни», «презрение к отчизне» и «возмущенье глупостью людскою». Но уже в знаменитых «Изгнанниках» (1893) одиночество становится желанной чертой, что декларируется в анафорическом зачине первых двух четверостиший («Есть радость в том, чтоб люди ненавидели…»; «Есть радость в том, чтоб вечно быть изгнанником…»). Апогея этот мотив достигает в стихотворении «Темный ангел» (1895), которое построено целиком на соединении несоединимого, оксюморонах и символистских катахрезах, доводящих выражение отчаянья до того предела, за которым наступает душевная атараксия. Оксюморонно само определение одиночества, названного то «темным», то «страшным» ангелом, который представляется то «другом

На другом полюсе воссозданной в сборнике дуалистической души лирического героя находятся тексты с ницшеанскими мотивами или атрибутикой язычества. Они сразу были выделены рецензентами и подверглись резкой критике за «новомодные декадентские» идеи. В ряде случаев критику эту надо признать обоснованной – некоторые произведения этого типа трудно отнести к числу поэтических удач Мережковского. Мы имеем в виду такие стихотворения, как «Смех», «Песня вакханок», «Шум волн» и «Ласточки». В них содержатся повторяющиеся «заповеди» «новой красоты»: любить жизнь «больше Бога, добра и себя самого», «жизнь любить как вечную игру», «жить в красоте, в красоте, несмотря ни на что», «в красоте великой и холодной бесцельно жить, бесцельно умирать», «сметь желать» и «идти согрешить», «не стыдиться наготы», не бояться «ни любви, ни смерти», «не верить злу людскому и добру», «всё пением и смехом побеждать», «петь и летать, всё побеждать дерзостным хохотом». Эти формулы, благодаря многократному цитированию возмущенной критикой, запомнились читателям и сыграли свою пропагандистскую роль в распространении настроений раннего символизма, но собственно они и являются главным смысловым ядром указанных стихотворений. Настойчивые призывы к дерзости, смелости, совершению греха, свободе, беспощадности, бесстрашию и веселью придают им оттенок искусственной самоэкзальтации, а некоторые значимые понятия из «языческого» семантического ряда, такие как «солнце», «смех», «дерзость» и производные от них, превращаются в своего рода слова-сигналы, указывающие на ницшеанский подтекст произведения. К этому же семантическому ряду относится и стихотворение «Титаны», где «первые боги» символизируют субверсивные начала – они грозятся разрушить землю и небо смехом, который «будет ужасней громов Олимпийских»1361. Все перечисленные мотивы сведены в «Песне вакханок», наиболее «дионисийском» стихотворении сборника, но и в нем призывание «Вакхова безумства» выражено столь же риторично.

Как заметил Перцов, «лейтмотивы символизма, впервые прозвучавшие так сознательно и отчетливо в русской поэзии», закономерно предстали «в сухом виде логической идеи»1362. Но была и более глубокая причина этих поэтических неудач. В своей рецензии на третий сборник ее указал близко знавший Мережковского А. Волынский, подчеркнувший «душевную мягкость», «эстетическую непосредственность» и «определенную природную наивность» поэта. Эти черты настолько не соответствовали ницшеанским призывам к экстатическому варварскому дионисийству, что стихотворения этого типа не могли не принять головной и риторический характер1363. Нарочитость экспрессии в них заметил даже глубоко почитавший в эти годы Мережковского Брюсов. «У него все громадно, словно у Микеланджело», – пишет он в одном из писем Перцову1364. А в черновой статье о молодых поэтах указывает, что в лучших стихотворениях Мережковскому удается воплотить «еще не слыханную на русском языке» риторику1365. И тогда «Титаны, цепи, бури, безумная свобода, бесконечности» – «потрясают». Но «иногда, как во „Льве“ и „Воле“, – смешно»1366. Демонстрируя такую экстремальность чувств, которая выражалась в «нарочитой гиперболичности»1367, Мережковский стремился освободиться от поэтической банальности. С этого ницшеанского периода максимализм становится характерной чертой его мировоззрения, а «посредственность», «серединность» – одним из главных врагов (см. стихотворение «Обыкновенный человек»).

Куда более удачными и эмоционально выдержанными представляются поэтические тексты, тематически связанные с прозой и критикой этих лет. Это стихотворения, воспевающие «богоподобного человека» («Леонардо да Винчи») и демонического («Микеланджело»). Богочеловеческие начала декларируются в стихотворении «Ода человеку», завершающемся своего рода апофеозом человеческому индивидууму1368. К числу исповедующих крайний индивидуализм относится и стихотворение «Поэт». Его лирический герой, бесстрашный бунтарь («Но душа не хочет примиренья / И не знает, что такое страх»), испытывающий «великое презренье» к людям и стремящийся к «безумной свободе», – антипод героя стихотворения «Поэту» первого сборника. Иногда в богоподобных героях подчеркивается двойственность – соединение бесстрастия и бунтарства:

Ко всем земным страстям бесстрастный,

Таким останется навек —

Богов презревший, самовластный,

Богоподобный человек

(«Леонардо да Винчи», I, 471)

Дерзай же, полное отваги,

Живую двойственность храня,

Бесстрастный, мудрый холод влаги

И пыл мятежного огня.

(«Сталь», I, 505)

К «языческому» полюсу, относятся и два лучших стихотворения сборника, связанные с антично-возрожденческой утопией, – «Парфенон» и «Леда». В первом из них вновь встречается сквозной в гетерогенном творчестве Мережковского образ античного мрамора («Твой камень, солнцем весь облитый, / Прозрачный, теплый и живой, / Как тело юной Афродиты, / Рожденной пеною морской» – I, 519). Стихотворение же «Леда», в котором на материале известного мифа воспевается сладострастие, критики и современные исследователи выделили как наиболее удачное и наиболее декадентское и по теме, и по исполнению1369. В последней его части рисуется стоящая над добром и злом Красота, могущественная и вероломная, несущая горе смертным, но вместе с тем чистая и невинная, единственная «надежда мира».

Все рассмотренные выше стихотворения, отражающие новые настроения и темы («нирванические», индивидуалистические, вакхические), вынесены в начало сборника, что как бы подчеркивает их значимость. Открывается же книга стихотворением «Дети ночи» – синтетическим портретом поколения новых поэтов. Оно сразу превратилось в стихотворный манифест символистов и явилось своего рода profession de foi Мережковского 1890‑х годов, поскольку каждый его образ и каждая мысль корреспондирует с мыслями из прозы и критики этих лет. Здесь мы имеем дело с теми самыми лейтмотивными цепочками образов, которые проходят сквозь жанровые границы творчества Мережковского. С помощью других текстов можно более полно расшифровать их значение. Например, образ «детей скорби», обреченных «на смерть», напоминают о более ранних сравнениях современного поколения с идущими на смерть гладиаторами в завершающих строфах поэмы «Смерть». Но и тот и другой поэтический образ поясняется мыслью об обреченности не вовремя родившихся личностей, которая проходит через оба первых романа (как тема Рока) и находит отражение в критике. Ею завершается трактат «О причинах упадка…»:

Современное поколение имело несчастье родиться между <…> двумя мирами. Вот чем объясняется его слабость, болезненная тревога, жадное искание новых идеалов и какая-то роковая бесплодность всех усилий. Лучшая молодость и свежесть таланта уходит не на живое творчество, а на внутреннюю ломку и борьбу с прошлым, на переход через бездну <ср.: «Мы над бездною ступени». –К. К.> к тому краю, к тому берегу, к пределам свободного божественного идеализма.

И далее:

Может быть, современное поколение перед этой громадной задачей <…> окажется бессильным, может быть, оно даже погибнет под ее тяжестью. <…> Впрочем, если даже современному поколению суждено пасть, <…> ему дано увидеть самый ранний луч, почувствовать первый трепет Новой жизни, первое веяние великого будущего1370.

(Ср. заключительные строки стихотворения.) И наконец, в ставших знаменитыми стихах «Дерзновенны наши речи / <…> Мы для новой красоты / Нарушаем все законы, / Преступаем все черты», исполненных уже не «шопенгауэровскими», а столь же характерными для нового поколения «ницшеанскими» настроениями, имеется формула «новая красота», которая без учета всего комплекса объясняющих это понятие текстов остается загадочной, как не проясненной оказывается предшествующая ей строка «Умирая, мы тоскуем о несозданных мирах», в которой содержится намек на жизнетворческие задачи символизма.

Приведенные примеры невыразимости, недосказанности поэтическими средствами глубинных смыслов некоторых символистских образов можно умножить. Например, смысл стихотворения «Скука» и настроение предельного отчаяния кажутся несоответствующими заглавию. Мысль стихотворения проясняется, если вспомнить, во-первых, рассуждение о скуке, дважды повторенное в «Воскресших богах» («Пожалуй, самое страшное в жизни не заботы, не бедность, не горе, не болезнь, и даже не смерть, – а скука»), и, во-вторых, образ «зевающей скуки» в «Бесах» Достоевского, которому Мережковский дает собственное истолкование в трактате «Л. Толстой и Достоевский»:

Эта метафизическая скука – страшнее всех человеческих несчастий и страданий. В этой «земной тяжести», в этой здешней

Иногда при отсутствии подобных авторских прозаических «комментариев» семантика образов остается неясной. Так дело обстоит со стихотворением «Лев», помещенным в начало сборника, чем подчеркивается его значимость.

Еще две темы сборника «Новые стихотворения» возвращают нас к проблематике ранних произведений Мережковского. Прежде всего, мы имеем в виду любовную лирику. В третьем сборнике она занимает куда более скромное место, чем в предыдущих и вообще в стихах других поэтов-современников. В отличие от любовной лирики Мережковского-студента, которая была в целом неудачной (головной и книжной), стихотворения этого сборника подкупают подлинностью и мучительной безысходностью переживания в соединении с холодным самоанализом, что делает их характерными и запоминающимися. Они относятся к типу исповедальных и посвящены Гиппиус. Как правило, любовь предстает в них «поединком роковым». Страх потери независимости (рабства) и невозможность победить гордость не дают героям «ни всей душой возненавидеть, ни беспредельно полюбить», и в то же время независимо от них «она растет всегда, везде, как смерть, могучая, слепая любовь, подобная вражде». В более ранних стихотворениях разрешение этих мучительных противоречий герой видит только в смерти одного из любящих («Одиночество в любви», «Любовь-вражда»)1372.

Два более поздних любовных стихотворения, с близкой образной системой «рабства» и «цепей», включаются в круг «новых» текстов, так как вступают в диалог между собой, тяготея к тем «пределам» и «полюсам», о которых мы говорили. В первом – «Признании», обращенном к возлюбленной, безутешная печаль в сочетании с бесконечной жалостью ведут к смирению и покорности. В стихотворение же «Проклятие любви» каритативная любовь («Ужель непобедима жалость?») и любовь-эрос сплетены. Герой восстает против рабства, мечтает «разбить» цепь любви и обращается к Богу с просьбой избавить его от страсти. Стихотворение заканчивается эмоционально сильными афористичными стихами, констатирующими тщету молитв:

И нет свободы, нет прощенья.

Мы все рабами рождены,

Мы все на смерть и на мученья

И на любовь обречены1373.

(I, 487)

Тема тщеты молитв станет центральной для цикла «De profundis», построенного на оппозиции богооставленности и упования. Цикл, состоящий из четырех стихотворений 1892 года, имеет подзаголовок «Из дневника», что также говорит об исповедальном характере включенных в него текстов. Два из них, «Неразрешимые вопросы» и «Молитва язычника», погребенные в цензурном ведомстве, не попали в печать. Первое развивает линию карамазовского «бунта» из раннего сборника и проникнуто глубочайшим интеллектуальным скепсисом по отношению к Божьей справедливости. Пять его четверостиший – это пять «роковых вопросов», отрицающих теодицею. Во втором стихотворении лирический герой – «язычник» в доницшеанском значении этого слова, то есть, как в эпиграфе ко второму сборнику, герой, стоящий на пороге новой веры, тщетно взывающий к тому самому Неведомому Богу, о котором также речь шла в «Символах». Герой молит его «пощады, отклика, иль знаменья, иль чуда», но христианский Бог (на то, что Неведомый Бог здесь является Христом, указывает цитата из Нагорной проповеди в первых строках стихотворения, вложенная в Его уста), совсем как в будущих романах Мережковского, суров и беспощаден. Он хранит «молчанье страшное» и ждет, «как вездесущий Враг», «как Судия» смерти героя, взывающего к Нему, стучащего в Его дверь и жаждущего Его любви1374.

Однако, в отличие от настроений Мережковского-студента, бунт против несправедливого миропорядка и едкая горечь богоотверженности в стихотворениях этого цикла не порождают сомнения в самом существовании Бога. Наоборот, именно внутренняя борьба и сомнение поддерживают, по мнению поэта, живую веру. Смертельная борьба в душе героя находит отражение и в двух включенных в сборник стихотворениях этого цикла – «Усталость» и «De profundis», причем эти тексты опять-таки создают два эмоциональных полюса. Первое, проникнутое бессилием, отказом от земных надежд, мук и наслаждений, выражает приятие Бога в виде полного буддийского отречения от жизни («кажется порой, что радость и печаль, и жизнь и смерть – одно и то же»). «Ожесточенный дух» героя второго стихотворения уже несет в себе те демонические начала, которые будут присущи будущим ницшеанским героям:

Люблю я смрад земных утех,

Когда в устах к Тебе моленья —

Люблю я зло, люблю я грех,

Люблю я дерзость преступленья.

(I, 491)

Следует заметить, что в третьем сборнике тема Антихриста звучит приглушенно. Это объясняется тем, что значительную его часть составляют тексты, относящиеся к доницшеанскому периоду (в том числе и цикл «De profundis»). Лирический герой цикла страстно борется с искушением, отрицает благостность и справедливость Бога, но не помышляет о пути Дьявола, который избрал Юлиан.

Вообще, декадентские темы появляются в поэзии Мережковского с некоторым опозданием (относительно его прозы) и более четко проявляются в произведениях, уже не попавших в сборник. Это в первую очередь относится к поэме «Старинные октавы», начатой в середине и законченной в конце 1890‑х годов.

Поэма синтезирует поэтические приемы, использованные в жанре поэм на современную тему. Как и «Семейная идиллия», она посвящена описанию реальной семьи, с упоминанием настоящих имен и фактов биографии, не имеет ни интриги, ни развития характеров, но все это оправдано ее мемуарным жанром. Им же объясняется обильное введение в поэму быта, запомнившегося герою-ребенку до самых мелочей (например, фарфоровым дачным чашкам «с зеленым ободком» в ней посвящено четыре строфы).

От ранних поэм в ней сохранены и отсылки к Пушкину. Реминисценцией из Пушкина открывается поэма. Мы имеем в виду признание автора в том, что он давно хочет написать поэму октавой (ср. «Домик в Коломне»), и само обсуждение возможностей этой строфической формы. К Пушкину же восходит прием обсуждения с читателем текста поэмы, в частности правомерности сделанных автором обобщений и сравнений. Так, во «второй песне» (кстати, уже такое название глав выглядит подчеркнуто архаичным) автор просит читателя не смеяться над тем, что от сравнения двух возлюбленных героя он переходит к глобальным философским размышлениям о земной и небесной любви, то есть над тем самым прозрением за банальными явлениями мира духовных сущностей, которое Мережковский акцентирует в трех ранних поэмах. К пушкинским приемам относятся и «лирические отступления», правда при мемуарной стилистике они не создают слома повествовательного жанра, который ощущался в нарративных ранних поэмах или в тексте-источнике («Евгении Онегине»). Наоборот, обсудить в поэме многие волнующие поэта проблемы позволили именно эта ее форма и исповедальный тон, предполагающие обильные авторские размышления. «Бесхитростный дневник пишу, не повесть», – замечает автор в начале поэмы. Таким образом, прежние «новации» здесь используются без привкуса эксперимента и тенденциозности, на редкость органично.

Вообще следует отметить, что в «Старинных октавах» Мережковский реже прибегает к прямым пушкинским реминисценциям. Но принципиально важно здесь функционально иное использование поэтики начала XIX века. В отличие от ранних поэм, цитаты и парафразы вводятся не прямо, а особо обыгрываются, поэтому не производят впечатления подражания. Так, в ироническом, «сдвинутом» контексте воспринимается образ «зефир весенний», поскольку он приносит запах «москательных лавок, мяса и рыбы» с ближайшего рынка. Ирония заложена и в парафразе «богиня синьки, мыла и крахмала», выдержанном в стилистике пушкинской эпохи, – так поэт называет свою детскую возлюбленную «прачку Лену». Оттенок стилизации может дать и контекст. Например, рассказывая о «бесстыдном» подражании Пушкину в детских стихотворениях, Мережковский сгущает образную систему начала XIX века, называя их «нежными грехами стыдливой музы» и т. д. Стилизаторский код задает и заглавие (особенно дублирующий его французский перевод), которое, вероятно, было дано перед публикацией в журнале «Золотое Руно» (1906, в рукописи название поэмы – «Жизнь»). Кроме того, в самом журнале поэма попадает в круг символистских литературных стилизаций (интерес к стилизации как раз в эти годы достигает апогея), что влияет на ее читательское восприятие.

Видимо, автор остался удовлетворен поэмой, поскольку в последнее избранное «Собрание стихов» (1910) из всех поэм на современную

Идейный пласт поэмы аккумулирует основные темы этого периода. «Старинные октавы» открываются выпадом в адрес критики («Но критики на поле брани ждут, / Как вороны, добычи для злословья»), который в сочетании с обращением к другу-читателю («Я должен знать, что есть в толпе людей / Душа, которой близок и понятен / Я с Музою отвергнутой моей»), заставляет вспомнить ту тяжелую биографическую ситуацию середины 1890‑х годов, которая сложилась вокруг Мережковского. Картину полного одиночества рисуют и горькие строки из завершающей ее части:

Я не люблю родных моих, друзья

Мне чужды, брак – тяжелая обуза.

В томительной пустыне бытия

Гонимая отверженная Муза —

Единственная спутница моя.

(II, 70)

Так же как в обоих романах, поэт отдает предпочтение не тревожному, бурному и страстному творческому началу, а «вечной святой тишине» (см. эту оппозицию в седьмой строфе первой песни): мотивы всепрощения и умиротворения пронизывают поэму. Такой же, как в романе «Воскресшие боги», метафизический и даже мифологический оттенок приобретает образ скуки, нарисованный в пятнадцатой и шестнадцатой строфах второй песни. Из мотивов третьего сборника здесь проходит также тема брака как «семейной пытки, битвы без конца, без отдыха, где нет врагу прощенья».

Герою автобиографической поэмы, как и героям первых романов, свойственен антидемократизм: он признается, что ему на пасхальных гуляниях, куда его водила няня, «до тошноты» был «чужд и гадок» народ. Герой наделен ярко выраженными индивидуалистическими чертами: в его характере подчеркиваются гордость, веселье и отвага, презрение к дачным обывателям и т. д. Но все это выглядит в поэме естественно, без экзальтации, характерной для отмеченных «ницшеанских» настроений третьего сборника, поскольку «героические» черты преломляются сквозь призму романтического воображения ребенка и пронизаны автоиронией. Такие декадентские чувства, как «наслаждение волею преступной», герой испытал, взбираясь с братьями на крышу Елагина дворца (строфа LXIX), а размышление о любви к греху («С младенчества людей пленяет грех») предшествует рассказу о воровстве с дачных огородов незрелого крыжовника (строфа LXXX).

Рельефнее и уже без иронии декадентские мотивы звучат во второй песни, которая, судя по всему, писалась одновременно с романом о Леонардо или сразу после его завершения. Так, здесь в четвертой строфе поэтическое творчество предстает как способ преодоления страха смерти. Поэзия возвышается над «злом людским» и добром и сравнивается с «игрой бесцельной». В какой-то мере с Леонардо корреспондирует образ увлеченного наукой брата Кости, которому уже безо всякой иронии приданы ницшеанские черты («Самонадеян и умен, и горд, / Наш мертвый дом, чиновничий и серый, / Он презирал: настойчив, волей тверд, / В добре и зле без удержу, без меры» – II, 50). Также безо всякого юмора проходит здесь тема «прелести зла». Рассказывая об издевательствах брата «над чертом и над Богом» при изложении научных доводов, поэт признается: «И любопытство жадное влекло / К опасности на крайние ступени, <…> Пленяет душу человека зло» (II, 51).

По-иному в разных частях поэмы звучит и тема Антихриста. В первой песне рассказывается, как Он часто по ночам являлся мальчику, запуганному страшными рассказами няни «о бесах» и борьбе с ними «угодников святых» (что, кстати, опять-таки соотносится с темой аскетического христианства в первом романе): «Все кто-то длинный, длинный и туманный, / Чернее мрака в комнате стоял…» (II, 21). Это ночное видение можно было бы признать за детские фантазии, но далее вдруг резко меняется тон повествования, и видение превращается в реальность, а незваный пришелец, так же как Антихрист в первом романе, получает божественное имя «Неведомого» («Он исчезал; но жду я новой встречи / С Неведомым и знаю, что опять / Его пред смертью должен увидать» – II, 21).

Бог и Демон, соединенные в первой песни поэмы в одном лице «Неведомого», во второй части предстают как разные начала, причем автор осознает себя навеки приверженцем Злого Духа, духа свободы и мщенья, тогда как традиционный Бог становится Богом казни. Мы имеем в виду авторский комментарий к эпизоду наказания героя, который за расстегнутую пуговицу на гимназическом мундирчике был посажен в карцер и там впервые «познал» «демона возмущенья», которого называет «темным» и «прекрасным Богом» и которому признается в верности.

К обсуждению роли демонического и божественного начал в человеческой душе автор еще раз возвращается в конце поэмы, комментируя рассказ о детской влюбленности одновременно в барышню-«принцессу» («елагинскую фею») и прачку Лену. Противопоставление любви земной и любви небесной, плоти и духа предстает в поэме (строфы XC–XCIII) хоть и не без мягкого юмора, но более четко, чем в романах. Размышляя о двух безднах в душе человека, автор впервые фиксирует изначальную двойственность своей души и равную возможность для себя двух путей («О, если бы решить я только мог, / Кого душа моя сильнее любит, / Кто сердцу ближе: Демон или Бог! / Их двойственный соблазн меня погубит: / Я все еще стою меж двух дорог…» – II, 67).

Неоднократно возвращается он и к теме религиозных сомнений, рассказывая о муках неверия героя. И Бог, как в первом романе, предстает взорам ребенка суровым и непреклонным, подменяющим чаемое им чудо – смертью («Ужель подарок Бога – только смерть?» – II, 47). Имеется здесь и противопоставление «страшного лика Христова», который пугал мальчика в елагинской дворцовой церкви, зелени садов за ее окнами1375, завершающееся признанием: «Любовью, чуждой Богу, мир любя, / Язычником я чувствовал себя» (II, 64).

«Языческие призраки былого» появляются в самом конце поэмы при описании крымских пейзажей. И именно Крым и проступающий за ним образ Эллады, по сюжету «Старинных октав», инспирировали начало поэтического творчества героя. Описывая веранду в рощи «тенистой Ореанды», он вспоминал:

Там я любил по целым дням мечтать

В благоуханье мяты и шафрана…

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Во всей природе южной – благодать

Великого, языческого Пана.

О, древний бог, под сенью рощ твоих

Сложил я первый неумелый стих.

(II, 69)

Кроме автобиографической поэмы, итог настроениям 1890‑х годов подводили и завершающие этот поэтический этап творчества стихотворения, включенные в «скорпионовское» «Собрание стихов» 1904 года.

Одним из самых знаменитых была «Двойная бездна», где уже в виде поэтических формул повторяются те идеи, которые были знакомы читателям по двум первым романам трилогии. Это и формула жизни и смерти как двух бездн («И смерть и жизнь – родные бездны: / Они подобны и равны, / <…> Одна в другой отражены»), о которых упоминает героиня в «Воскресших богах» («Небо вверху – небо внизу»). Причем, в отличие от «нирванических» стихотворений, смерть и жизнь тождественны не только бесстрастным ужасом, но и своей «необычайностью», таинственностью, присутствием в обеих трансцендентного начала («Есть в мире здешнем – мир иной»). Здесь же дана и знаменитая формула двух путей зла и добра («И зло, и благо <…>/ – два пути – / Ведут к единой цели оба, / И все равно, куда идти»), о которых говорит Максим Эфесский в «Юлиане Отступнике» (равные пути Христа и Антихриста). Это и символистское представление о единстве противоположностей и об относительности всех ценностей при достижении последнего предела («Кто цепь последнюю расторг, / Тот знает, что в цепях свобода, / И что в мучении – восторг»).

Наиболее художественно сильным и характерным для декадентства Мережковского является стихотворение «О, если бы душа полна была любовью…». Оно открывается мотивом со-распятия лирического героя за любовь к людям («О, если бы душа полна была любовью, / Как Бог мой на кресте – я умер бы любя»). Иначе говоря, в первых стихах декларируется возможность его уподобления Христу, но она тут же отрицается, поскольку герой, подобно другим персонажам ницшеанского ареала, признается: «Но ближних не люблю, как не люблю себя», обретая декадентско-демонические черты. Однако уже в следующем стихе он частично опровергает это признание («И все-таки порой исходит сердце кровью»). «Сюжет» стихотворения строится на сгущении мотива любви-жалости к миру, который нарисован в характерной антитетической системе:

О, мой Отец, о, мой Господь,

Жалею всех живых в их слабости и силе,

В блаженстве и скорбях, в рожденье и могиле,

Жалею всякую страдающую плоть.

(II, 9)

Своего рода «крещендо» чувство сострадания достигает при осознании героем единства своей души со всем земным и небесным, с душой, взывающей к нему «в шелесте ночного камыша, в глазах больных детей, в огнях зарниц». И, сливая свою душу с этой единой душой, он ощущает полную богооставленность мира. Теперь уже мир уподобляется распятому Христу, покинутому Богом-Отцом, ибо в его уста вкладываются слова Сына Божия, возопившего (по-арамейски): «Зачем Ты меня оставил?»:

Душа моя и Ты – с Тобою мы одни,

И смертною тоской и ужасом объятый,

Как некогда с креста твой первенец Распятый,

Мир вопиет: Ламма́! Ламма́! Савахфани́.

(II, 9)

Это распятие мира демонизирует лик Господа, который становится «последним Врагом», но все же только к Богу, вопреки логике и разуму, обращены все помыслы героя:

Душа моя и Ты – с Тобой одни мы оба,

Всегда лицом к лицу, о, мой последний Враг.

К Тебе мой каждый вздох, к Тебе мой каждый шаг

В мгновенном блеске дня и в вечной тайне гроба.

(II, 9)

И переживший единство с Богом и миг слияния с миром в великой любви-жалости герой в конце стихотворения восстает на Господа, осознавая одновременно свою богооставленность и нераздельность с Ним. При этом он вновь, теперь уже полностью, отождествляется с Распятым Богом-сыном (не случайно «Я» в последнем четверостишье написано с прописной буквы) и снова повторяет ту самую фразу, которую Христос произнес на кресте:

И в буйном ропоте Тебя за жизнь кляня,

Я всё же знаю: Ты и Я – одно и то же,

И вопию к Тебе, как Сын Твой: Боже, Боже,

За что оставил Ты меня?

(II, 9)

Таким образом, в этом построенном на резких антиномиях стихотворении, рисующем разорванную мучительными диссонансами душу лирического героя, лик которого, как и лик Господа, постоянно двоится, попеременно обретая черты божественные и дьявольские, находит психологическое разрешение сквозной мотив распятия и предсмертного вопля Христа, который, как мы отмечали, привлекает внимание героя (Леонардо) второго романа трилогии.

Мысль о тождестве своего «я» и Бога (собственного Богочеловечества) здесь сначала отрицается, а потом декларируется. В однозначном варианте – варианте «бесконечной любви» к Богу – она повторена в стихотворении «Детское сердце», где звучит банальней и, вероятно, связана с началом «пленения Христом». Последний стих его («И Бога люблю и себя, как одно» – II, 10) критики и вслед за ними исследователи расценивали как выражение эготизма и крайнего декадентского эгоцентризма, хотя здесь, по всей видимости, речь идет о том же тождестве души героя и Христа, которое с таким предельным эмоциональным напряжением передано в предыдущем стихотворении.

Алогизм становится приемом лучшего по признанию современников стихотворения Мережковского «Веселые думы». Оксюморонность образа второго двустишия («Во мраке и сырости старых садов – / Унылая яркость последних цветов») дает необычайную емкость и глубину высказанной в двух первых стихах мысли, которая как бы синтезирует шопенгауэровско-ницшеанские полюса третьего сборника, причем ницшеанскую ауру создает слово-сигнал «веселые» («Без веры давно, без надежд, без любви, / О странно веселые думы мои!»). Соединяются эти противоположные эмоциональные начала в «Молитве о крыльях». В этом стихотворении коллективное «мы», нарисованное в «шопенгауэровских» тонах («ниц простертые, унылые, безнадежные, бескрылые, в покаянии, в слезах»), молит избавленья от тяжести мира и жаждет свободы, веселья и крыльев (ср. тему крыльев в «Воскресших богах») – тех качеств, которые в 1890‑е годы в сознании Мережковского являлись атрибутами «язычества». Но здесь они становятся характеристиками христианского Бога, что свидетельствует о новой переоценке ценностей: напомним, что в христианской утопии Мережковского место олимпийских богов займет модернизированный Христос – Бог земной любви и радости.

Последнее из включенных в «скорпионовское» издание стихотворений, «Трубный глас», датированное 1901 годом, уже полностью относится к следующему этапу жизни и деятельности Мережковского. Оно рисует сцену воскресения мертвых накануне Страшного суда. Вера в возможность физического воскресения, кардинально решающая проблему смерти, – одна из важнейших идей в будущих религиозных чаяньях Мережковского. Но эти новые религиозные настроения оповещают о конце поэтического периода.

Подводя итог анализу идейно-тематического пласта поэзии Мережковского 1890‑х годов, следует сказать несколько слов о ее поэтике. В поздних стихотворениях (по сравнению с ранними) художественная система проста, даже элементарна, и строится на «минус-приемах». Она лишена сложных образных и интонационных ходов, подчеркнутой музыкальности, иррациональности, мерцающих смыслов и т. д. – всего того, что принято относить к поэтике символизма. В определенной мере это объясняется тем, что поэзия Мережковского – это прежде всего поэзия мысли. Господство рационального начала и дефицит эмоциональной непосредственности, как мы уже говорили, критика отмечала с первого сборника. Но следует иметь в виду, что (как и поэзия Гиппиус) она не была явлением чисто художественным, не обладала принципиальной самоценностью. Это отметил еще Брюсов, указавший, что Мережковский «в поэтическом творчестве видел не столько довлеющее себе дело, сколько средство для проповеди своих любимых идей». «Этим, – писал он далее, – Мережковский, конечно, грешен перед искусством, но он пользовался этим средством с большим умением, и в этом его оправдание»1376. В поэзии он решал те же проблемы, что и в прозе и в философских трактатах, пытаясь найти ответы на вопросы, которые его волновали, приблизиться к той истине, поиски которой составили суть всей его жизни. В рационалистическом схематизме и в автологичности языка просматривается сознательная авторская установка. Отсутствие подчеркнутых модернистских приемов работало на нее и свидетельствовало о художественном вкусе Мережковского, поскольку его стихи были «из тех, в которых форма не только не имеет права, но и должна быть неощутимой, незаметной»1377. О «невыразительности» и «бледности» стиха Мережковского писал и М. Кузмин, который, в целом справедливо оценивая его поэтику как досимволистскую, заметил, что в лучших стихотворениях третьего сборника (таких, как «Темный ангел», «Дети ночи» и др.) «бледность» стиха «достигает прелести и остроты»1378.

Позже критики символистского лагеря и исследователи упрекали поэта в отсутствии индивидуальных эпитетов и каких-либо попыток обновления стихосложения, в шаблонности ритма и в том, что он «не чеканит самостоятельные образы, а берет их уже готовыми»1379. Обвинения в равнодушии к вопросам поэтики в целом справедливы. Укажем, например, на такой очевидный факт, что одно из самых значимых из рассмотренных выше стихотворений Мережковского «О, если бы душа была полна любовью…» лексически, ритмически и интонационно восходит к надсоновскому стихотворению «О, если б только власть сказать душе „Молчи“!..». Справедливо и обвинение в затертости и банальности эпитета. И дело тут не в присвоении себе пушкинского эпитета, на чем настаивал, например, Иванов-Разумник (как мы указывали, обращение к пушкинской художественной системе было характерно лишь для нарративных и автобиографической поэм)1380, а в том, что в большинстве стихотворений третьего сборника поэт использует среднепоэтические словесные блоки и среднепоэтический эпитет, которые

Однако в третьем сборнике повторяющиеся эпитеты подчас работают на авторскую мысль. Именно на последнем этапе у Мережковского появляется набор образов и слов, которые, благодаря постоянным повторам в стихах небольшого по объему третьего сборника, универсализируются и в какой-то мере приобретают символистскую суггестивность1381. В нем наибольшая частота принадлежит трем прилагательным – «тихий», «бледный» и «вечный», выявляя семантику его «нирванических» настроений. Для передачи запредельности и отрешенности поэт часто применяет взятые из русской романтической поэзии прилагательные с приставкой без-/бес- (бесцельный, бесполезный, бесстрастный, бесконечный, беспощадный, бессмертный, безнадежный, беспредельный, бессильный, безжизненный, безутешный). Кроме того, здесь бросается в глаза частота использования слова «лазурь», которое в сочетаниях с эпитетами «неумолимая», «безжизненная», «безмолвная» и «вечная» приобретает коннотации смерти, а на другом полюсе, уже без эпитетов, становится символом высшей свободы и красоты. Наиболее часто встречающимися в сборнике оказываются также прилагательные «бесстрастный», «дерзновенный» (или «дерзостный») и «лучезарный», выражающие опять же двойственность устремлений героя1382. И наконец, собственную семантику имеет эпитет «неведомый», который, благодаря сакральному значению субстантивной формы («Неведомый»), включает мистический оттенок, а точнее коннотации чаемого мистического будущего в таких словосочетаниях, как «мы неведомое чуем» («Дети ночи»), «Леонардо, ты предвестник / Еще неведомого дня» («Леонардо да Винчи»), «зари, еще неведомой в долинах» («Старинные октавы», песнь вторая, строфа CVII), «в радости взор омрачен был неведомой скорбью» («Иов»).

И хотя говорить о создании Мережковским своего законченного идиостиля в поэзии не приходится, но и настаивать на полной непричастности поэта к выработке той художественной системы, которую именуют поэтикой символизма, было бы несправедливым. Не следует забывать, что Мережковский был хорошим версификатором и в некоторых случаях прибегал к необычной рифме, к изощренной метрике, к тонким аллитерациям и ассонансам. Из поздних стихотворений, в которых он использовал эти просодические приемы, следует назвать не только упоминавшуюся поэму «Леда», но и, например, все построенное на одной рифме вполне декадентское стихотворение «Март» или так понравившееся Брюсову стихотворение «Зимний вечер», в котором ощущение мистического ужаса, порождаемого «преступной луной», создается с помощью варьирования нескольких стихов, тавтологического повтора зарифмованных слов и построения всего текста только на двух рифмах.

Но в целом не в формальных изысканиях, а в напряженности интеллектуального поиска заключалась индивидуальность поэтического дискурса Мережковского. И в конце концов он оказался малоподходящим для выражения тех сложных философско-религиозных размышлений, которые начинают занимать поэта уже в 1890‑е годы. Как мы видели, некоторым программным поэтическим текстам подчас оказывается необходим прозаический авторский «комментарий». Все это, наряду с углублением религиозных поисков в начале XX века, приводит писателя к отказу от поэтической деятельности.

Где же ты, истина?.. В смерти, в небесной любви и страданьях,

Или, о тени богов, в вашей земной красоте? —

(I, 314)

спрашивает поэт у олимпийских богов в стихотворении 1891 года «Пантеон». И на протяжении последующих 1890‑х годов отдает предпочтение «земной красоте». Но эстетизм и отход от Христа были временными и неполными. Через год после окончания второго романа происходит новое «обращение» и вслед за ним – медленная и напряженная работа по созданию собственной религиозной доктрины уже на основе христианства.

Очевидно, поворот к Христу произошел не без влияния разговоров и полемики с З. Н. Гиппиус, которая с самого начала считала основополагающую для мировоззрения Мережковского этих лет антитезу Христа и Антихриста ложной. В автобиографии она указывала, что это «двойственное» миросозерцание никогда не было ей близко1383, а в книге подчеркивала, что «идея казалась» ей «фальшивой»1384. По всей видимости, чуждой Гиппиус была и эллинско-возрожденческая утопия Мережковского: известно, что к красоте пластического искусства итальянского Ренессанса она осталась равнодушна1385.

Не считая возможным в рамках статьи о поэзии Мережковского останавливаться на источниках и самой его религиозной доктрине, отметим лишь, что поэт свое возвращение к христианству объяснял именно новым «открытием» евангельских текстов и поразившим его евангельским образом Христа. С какого-то момента Мережковский явственно начал прозревать в нем те черты «язычества», античного гуманизма, которые ему были особенно близки в древнегреческом искусстве. «Мысль <…> о неизбежном включении эллинства в христианство <…> это наша главная христианская мысль», – писал он в начале 1901 года1386. Этим новым Христом он был «пленен», по определению Гиппиус; «Вот это „пленение“, а вовсе не убеждение в подлинности христианской морали или что-нибудь в таком роде, оно одно и есть настоящая отправная точка по пути к христианству», – утверждала она в своей монографии1387.

Впервые новые религиозные идеи начинают публично обсуждаться Мережковским в кружке мирискусников.

Мы все были в те годы мучительно заинтересованы загадкой бытия и искали разгадку ее в религии и в общении с людьми, посвятившими себя подобным же поискам. Отсюда получилось привлечение в сотрудничество по журналу четы Мережковских, Минского, Перцова, Шестова, Тернавцева и в особенности Розанова… —

писал в воспоминаниях А. Н. Бенуа1388. О том, что «Мережковский находил мало столь внимательных и терпеливых <…> слушателей для своих огнедышащих диатриб», каковыми были члены этого кружка, позже вспоминал П. П. Перцов1389.

Последовательное изложение и развитие новые идеи получают в трактате «Л. Толстой и Достоевский», опубликованном в том же журнале «Мир искусства». Заканчивается он противопоставлением созерцания и делания, литературы и жизни и утверждением, что эпоха литературы кончилась. Литературу автор рассматривает как процесс созерцания, причем вершиной русской литературы оказывается религиозное созерцание, отразившееся в романах Толстого и Достоевского. Но «то, что мы говорим и думаем, – утверждает Мережковский, – важнее, нужнее того, о чем мы пишем». В ракурсе этой оппозиции осмысляется и русское декадентство:

Мы переживаем не случайное «вырождение», не временный «упадок» <…>, а давно подготовлявшийся, естественный и необходимый конец русской литературы. Нам страшно в этом признаться, но, может быть, в этом страшном есть и радостное; может быть, русская литература, как ни велика она, все-таки меньше, чем русская жизнь, может быть конец русской литературы, т. е. великого русского созерцания, есть начало великого русского действия1390.

Под «великим русским действием» подразумевалось создание новой религии «святой плоти» и новой церкви. В мемуарной книге Гиппиус справедливо подчеркивает свою инициативу в этом начинании. С этого времени организованная супругами работа велась в трех направлениях: создание домашней церкви (1901), которая должна была служить прообразом чаемой Новой Церкви и где должны были вырабатываться Ее главные Таинства (то, что на языке Гиппиус называлось «Главным»), организация Религиозно-философских собраний (1901–1903), где наименее эзотерические проблемы религиозного преображения мира выносились на обсуждение избранных священнослужителей и деятелей культуры, взыскующих путей возрождения России (их соединение, по замыслу устроителей, должно было способствовать устранению разрыва между церковью и интеллигенцией), и, наконец, издание собственного журнала «Новый Путь» (1903–1904), который должен был проверять и популяризировать прозвучавшие на собраниях мысли и выработанные позиции.

Эти задачи выдвигают на первый план критическую деятельность Мережковского, где на материале русской культуры он наиболее удачно формулирует свои новые идеи. Постепенно начинается и его активная публицистическая деятельность, которая после Первой русской революции инспирируется новыми идеями «религиозной общественности». И пожалуй, трудно сказать, что оказало большее влияние на формирование высочайшей рафинированной культуры Серебряного века и начала религиозно-философского ренессанса: его трактат о Толстом и Достоевском, на котором «воспитывались» все деятели Серебряного века, или его пламенные речи в редакции «Мира искусства», на Религиозно-философских собраниях и, особенно, в домашнем салоне Мережковских – в доме Мурузи. Именно здесь зарождались и отсюда получали распространение основные идеи эпохи. «Все мы обязаны своей образованностью и своими мыслями Мережковскому», – писал в 1907 году

Возвращение к христианским ценностям предполагало «преодоление» Ницше и резкую полемику с аксиологической системой декадентства, приверженцем которых Мережковский был в своих первых романах и в поэзии, то есть полемику с тем самым новым искусством, о зарождении которого он оповестил читающее общество в 1892 году в своем манифесте и в становлении которого принимал столь активное участие. С мировоззренческим переломом связан, как мы видели, не только отход от нового искусства, но и временный отход от литературы вообще. А первой «жертвой» неохристианства стала поэзия. Брюсов с удивлением занес в дневник слова Мережковского, сказанные в сентябре 1900 года в Москве: «Вы знаете, я до чего дошел. Мне стихи чем-то лишним кажутся. Мне пищу для души подавай, а стихи что, детское»1392. И, судя по всему, Мережковский рубежа 1890–1900‑х годов действительно относился к своему поэтическому наследию довольно пренебрежительно. Ф. Ф. Фидлер сделал запись в дневнике от 27 марта 1899 года: «Мережковский <…> утверждал, что воспринимает собственные стихи – как мерзость»1393. По просьбе издателей (в том числе и Брюсова) он на протяжении 1900‑х – начала 1910‑х годов механически перепечатывает один и тот же корпус своих поэтических текстов, а новые поэтические опусы печатает крайне редко и нерегулярно. Собственно своей репутацией «забытого поэта» он обязан был в наибольшей степени себе самому. За последующие сорок лет его активной творческой деятельности нам удалось найти немногим более сорока стихотворений, и в основном это чистая лирика.

И тем не менее можно констатировать, что полностью отказаться от поэтического творчества Мережковскому так и не удалось. О том, что он продолжал работать над стихами даже в эмиграции, писал В. Злобин, который неодобрительно относился к этим занятиям признанного мэтра, отдавая, как известно, предпочтение стихам Гиппиус:

В последние годы своей жизни он, лежа по вечерам у себя на кушетке, исправляет свои старые стихи – переставляет запятые, меняет слова, что-то вычеркивает, что-то прибавляет, потом отдает их в переплет1394.

А Ирина Одоевцева вспоминала о целой тетради поздних стихов Мережковского:

Он перелистывает страницы тетрадки и с какой-то застенчивой полуулыбкой, не свойственной ему, начинает читать – очень скромно, очень просто и совсем хорошо. И стихи его очень простые, очень скромные и совсем хорошие. Музыкальны, легки и даже чуть-чуть трогательно напевны. О каких-то странниках-паломниках и о прелестной северной русской весне. Они чем-то отдаленно напоминают мне Сологуба1395.

О том, что Мережковский в конце 1920‑х – 1930‑е годы продолжал писать стихи, свидетельствуют упоминания о чтении им своих новых стихотворений на различных вечерах в Париже1396. Однако, по всей видимости, стихи эти не сохранились: до нас дошла папка, озаглавленная «Д. Мережковский. Неизданные стихи», в которой оказалось лишь 11 машинописных копий стихотворений Мережковского эмигрантского периода1397; но все эти тексты были опубликованы при жизни Мережковского в журналах и сборниках 1920‑х годов (см. стихотворения № 338–341, 343–349 – II, 188–192 и 196–202 и примечания к ним – II, 740–745). Возможно, изначально это действительно была толстая папка: сохранившиеся листы имеют разрозненную нумерацию, и на одном из них стоит номер 77 (II, 741).

Собственно поэтический период творчества Мережковского завершился к тем годам, когда поэзия русского символизма только начала обретать силу и известность. В связи с этим его поэтическое наследие представляет специфический интерес для истории литературы. С одной стороны, оно явилась своего рода средостением между постнароднической и «скорбной» поэзией 1880‑х годов – и «новой» символистской культурой Серебряного века, и по ней можно проследить эволюцию русской литературы. С другой – поэтическое творчество Мережковского отражало мучительную борьбу различных приоритетов в душе писателя и напряженность религиозных, философских и нравственных исканий, основанных на индивидуальном духовном опыте, в чем грубо и несправедливо отказывали ему подчас не только недоброжелатели, но и бывшие друзья и последующие исследователи.

Поэтический путь Мережковского, собственно говоря, был путем к новому религиозному сознанию. Те самые идеи и оппозиции, которые сложились в 1890‑е годы, иногда со сменой знаков, иногда с переносом семантических акцентов, но с тем же «предельным» радикализмом и всегда в виде антитез, к началу 1900‑х годов лягут в основу его нового религиозно-философского учения, а в дальнейшем составят каркас доктрины, которая будет меняться на протяжении всей его жизни, правда уже не претерпевая столь глобальных смен ориентиров. Напомним, что сам Мережковский считал поэзию, переводы античных трагедий, раннюю прозу и «Вечных спутников» «теми вехами», которые «побочными путями» привели его «к единому и всеобъемлющему вопросу об отношениях двух правд – Божеской и человеческой – в явлении Богочеловека»1398.

Попробуем суммарно эти «побочные пути» описать. Одна из главных черт мировоззрения Мережковского – склонность к утопизму. Она прослеживается в его творчестве на всех этапах, начиная с детских стихотворений. Необходимость преображения мира связана с осознанием его несовершенства, изначальной трагической сущности. В определенной мере тут сказались особенности психики поэта, мучительное, хотя на ранних этапах не осознанное, переживание разрывов и диссонансов в себе самом, которые в начале 1890‑х годов он начинает проектировать вовне и представлять в виде двух всемирно исторических универсалий. Отталкиваясь от модификаций этих ранних утопий, можно довольно точно проследить эволюцию мировоззрения поэта и мыслителя. В детские годы это ортодоксально-христианский ее вариант; в студенческие – усвоение элементов народнического утопизма; в начале 1890‑х годов – обращения к Неведомому Богу, в котором можно уловить нечеткие и размытые контуры будущей новохристианской утопии, пока еще выступающей в пантеистическом обличье, а к середине 1890‑х годов – прови́дение гармонического идеала будущего в идеальной и универсальной модели антично-ренессансной культуры. Мережковский нуждался в вере. Однако вера в могущество Красоты, в возможность с ее помощью решить все экзистенциональные проблемы, преодолеть ужас жизни и ужас смерти, преобразить мир и человека оказалась недостаточной и требовала подкрепления. В начале века, по сути дела, продолжается поиск тех же ценностей, но уже внутри самого христианства. Все отрицательные аскетические стороны этой религии были им отнесены к «исторической» его фазе, извратившей истинную веру отрицанием земли, плоти, мировой культуры и жизни и подменившей подлинный лик Христа, Бога любви и веселья – ликом гнева, мщения и аскезы. Новое религиозное сознание приходит к выработке новой утопической модели – Царства Третьего Завета, и новой церкви – Церкви Святого Духа, освещающей культуру, пол, любовь, общественность, то есть реабилитирующей «святую плоть», преобразованную землю и преображенную свободную личность. Не случайно поздний Н. А. Бердяев назвал все новое религиозное сознание Мережковского «проповедью ницшеанизированного христианства»1399. Конечно, намеченная таким образом эволюция несколько упрощает и «выпрямляет» реальный путь раннего Мережковского, но дает представление о превалирующих на том или ином этапе тенденциях.

Сложность описания «пути» поэта связана с тем, что на каждом новом этапе не было полного отказа от идеалов предыдущего, которые как бы в свернутом виде продолжали присутствовать в сознании мыслителя и проявлялись в следующие периоды. Так, народнический утопизм, который Мережковский, как мы видели, почти сразу же стал корректировать индивидуалистическими идеями Достоевского, не был им до конца изжит и нашел отзвуки в поздней концепции «религиозной общественности», а поворот к античному идеалу не подразумевал полного отказа от идеала «Голгофы». Поиски истинного христианства на следующем этапе ни в коей мере не сводились к полному отказу от тех непререкаемых эстетических ценностей, которые были выработаны в предыдущие годы. Собственно, это и был тот путь постижения религиозной истины, каждый этап которого Гиппиус определила как «смену» «фаз, изменение (без измены)»1400. «Медленный и постоянный рост в одном направлении», о котором она говорит, станет очевиден позже и будет просматриваться к середине жизненного пути поэта. В 1906 году его очень точно описал в своей статье «Черт и Хам» Брюсов, который многие годы ревниво и внимательно следил за творчеством этого столь на него не похожего

При всех частных противоречиях, в развитии его идей есть необыкновенная стройность <…> Узнав учение Мережковского о Христе Грядущем, о Христе Славы и Силы, видишь, что это учение с необходимостью включает в себя… язычество, а после критики Мережковским исторического христианства оправдываешь отношение к «галилейству» его первых книг. От позитивизма и позитивной морали – к возвеличению своего я, к «человекобожеству»; от языческого культа личности – к мистическому, к «богочеловечеству»; от религии Христа пришедшего к учению о Христе Грядущем <…> – все это один путь, неизменно устремленный вперед, на котором есть неожиданные переходы, но нет нигде поворота назад1401.

О некоторых проблемах и принципах издания сборника статей «По Звездам» в академическом собрании сочинений Вяч. Иванова1402

Литературно-философские, критические и публицистические статьи Вячеслава Иванова (1866–1949) были собраны автором в трех сборниках: «По Звездам: Статьи и афоризмы» (СПб.: Оры, 1909), «Борозды и Межи: Опыты эстетические и критические» (М.: Мусагет, 1916) и «Родное и Вселенское: Статьи (1914–1916)» (М.: Г. А. Леман и С. И. Сахаров, 1917).

Первый том (в двух книгах) подготовленного собрания сочинений1403 включает первый из сборников «По Звездам» в полном составе и в авторской композиции (далее сокращенно:ПЗ). В его состав входит также посвящение «Л. Д. Зиновьевой-Аннибал», которое является частью авторского текста. Критический текст статей с полной сводкой редакций и вариантов составляет первую книгу этого тома. Комментарии и все указатели составили вторую книгу.

Критический текст статей устанавливался на основе изучения выявленных к настоящему времени источников – печатных и рукописных. Все исправления текста в обязательном порядке оговариваются и аргументируются в текстологической части комментария (во второй книге) к каждой статье.

Издание статей Вяч. Иванова с установлением критического текста и развернутым многоаспектным научным аппаратом было предпринято впервые, хотя включенные вПЗстатьи несколько раз переиздавались. Остановимся подробней на этих переизданиях.

В 1971–1987 годах в Брюсселе вышло остановившееся на 4‑м томе Собрание сочинений Иванова (далее:СС) под редакцией сына поэта, Д. В. Иванова, и О. А. Шор, которое стало культурным событием своего времени. Составители ввели в научный оборот тексты поздних ивановских произведений; некоторые сочинения опубликованы в нем впервые по сохранившимся в римской части архива рукописям поэта. Особую культурную ценность представляет объемное «Введение», занимающее треть первого тома: оно принадлежит О. А. Шор (подписано псевдонимом О. Дешарт), ученице Иванова и близкому другу его семьи, и основано на обширном мемуарном (не лишенном домашней мифологии) материале. В собрание вошли все статьи изПЗ, которые воспроизведены по тексту сборника, но не в авторской композиции, а в соответствии с предложенной издателями циклизацией прозаических произведений разных периодов вокруг поэтических сборников или по идейно-тематическому принципу, с тем, чтобы каждый из «циклов» являл собой, по выражению О. Дешарт, «единое Сообщение» (ССI. С. 843). Таким образом, статьиПЗоказались разбросанными по разным томам, структурное единство авторской книги было разрушено. К четырем статьям из этого сборника вССимеются примечания, которые далеки от принципов академического комментария, подразумевающего подробное изложение истории написания статьи и откликов на нее, а также наличие реального комментария к каждому тексту. Вместо этого вСС,в примечании к статье «Идея неприятия мира» дается пространное эссе, излагающее историю взаимоотношений Иванова и Валерия Брюсова (ССIII. С. 707–733), а в комментарии к статье «Вагнер и Дионисово действо» наиболее ценным представляется рассказ об отношениях Иванова и музыковеда Ф. В. Остроги (ССII. С. 683–684); также напрямую не касается публикуемого текста комментарий к статье «О „Цыганах“ Пушкина» (ССIV. С. 743–744), где речь идет о докладе Иванова о Пушкине 1924 года, а в примечании к статье «Ты еси» (CCIII. С. 745–746) отмечены позднейшие изводы этого раннего текста, в частности эмигрантская версия статьи под заглавием «Anima». В остальных случаях комментарий сводится к указанию первой публикации. Материалы Иванова, хранящиеся в российских архивах, были издателям недоступны, поэтому текстологической работы вССне производилось.

Некоторые статьи изПЗбыли включены в сборники избранных статей Иванова, изданные в 1990‑е годы и предназначенные для первого знакомства русского читателя с критическим наследием поэта. Это:

1)Иванов В. Предчувствия и предвестия / Сост., подгот. текста и коммент. С. В. Стахорского. М., 1991. Здесь собраны статьи, отражающие театральные взгляды Иванова, то есть в основном тексты более позднего времени. Из сборникаПЗв книгу вошло всего четыре статьи, которые снабжены популярным комментарием;

2)Иванов В. Родное и вселенское / Сост., вступ. ст. и примеч. В. М. Толмачева. М., 1994;

3)Иванов В.Лик и личины России: Эстетика и литературная теория / Сост., предисл., примеч. С. С. Аверинцева. М., 1995.

Во второе и третье из указанных изданий включено по 11 статей изПЗ: состав статей пересекается, но полностью не совпадает. В сборнике «Родное и вселенское» статьи снабжены кратким комментарием, а в сборнике «Лик и личины России» обещанных на титульном листе примечаний С. С. Аверинцева нет, кроме указаний на первую публикацию.

Особо следует отметить два последних издания эссеистики Иванова. Это небольшое собрание избранных статей в английском переводе, подготовленное американскими специалистами по творчеству Иванова Р. Бёрдом и М. Вахтелем:Ivanov, Viacheslav. Selected Essays / Transl. from Russian and with notes by Robert Bird; ed. and with an introd. by Michael Wachtel. Evanston (Illinois), 2001. Семь включенных в этот сборник статей изПЗвпервые снабжены компактными научными примечаниями, содержащими некоторые сведения по истории создания текстов, и пояснениями основных реалий и цитатного пласта. Второе издание –Иванов Вяч. И.По звездам. Борозды и межи / Вступ. ст., сост. и примеч. В. В. Сапова. М., 2007 – включает целиком две первые книги статей. Составитель здесь также не ставит перед собой текстологических задач, но издание содержит обширные примечания, а в приложение включены основные рецензии на обе книги. Комментарии указанных сборников были учтены в томе академического издания с необходимыми оговорками.

Основной текст

Осмысление Вяч. Ивановым творчества как мистического, преображающего реальность теургического акта подразумевало использование особого «иератического» языка (ибо «слово само по себе уже энергия» – I, 219), торжественного, высокого, изобилующего лексическими и синтаксическими славянизмами, заключающими в себе, по определению поэта, «выспреннейшую духовность»1404. Согласно концепции «корнесловия» Иванова (и с учетом присущей ему веры в реальность универсалий), архаическая церковнославянская лексика является проводником «православного предания», в ней сохраняется «дух, образ, строй <…> эллинской „грамоты“», а в устаревших «словесах» и диалектизмах заключены «самородные особенности» «изначального склада <…> стихии славянского слова»1405. Использование лексики, вытесненной на периферию литературного языка (что многократно подвергалось критике), осознавалось самим поэтом как возвращение русского языка к своим истокам, как его возрождение, сохранение и приумножение его богатств.

Пафос возвеличения и украшения языка, к которому призывал поэт в одной из ранних статей1406, провоцировал обильное использование высокой церковнославянской лексики и словотворчества, причем наиболее частой деривационной моделью индивидуально-авторских словообразований являлось «приумножение» словоформы. Иногда, по аналогии с такими использованными Ивановым церковнославянскими (архаическими) формами страдательных причастий прошедшего времени, какнеизследный,неудержные, неоскудный, предуставленный,он вводит собственные модели:милостный, прозренный,но все же наиболее продуктивным для прилагательных и существительных является разнословное сложение:однотканый, человекообожествление, богочувствование, ядосмесительница, богоневедение, властительно-надменный, влажно-отененный, внутренне-неизбежный, мирообъятный, народоборствующий, густотенныйи т. п., а также префиксально-суфиксальные модели для глаголов, глагольных форм и (реже) других частей речи:опрозрачнить, улегчать, воспреобладавший, непокладлив, напояемый, священственная, праздношатайство, обесформлениеи т. д. Сложные прилагательные, которые, как правило, конструировались Ивановым по модели эпитетов в классических русских переводах Гомера начала XIX века, в одической поэзии XVIII века и в церковнославянских текстах, имели вариативное написание (слитное / раздельное / через дефис), не всегда соответствующее современным правилам орфографии. Занятия Иванова-классика архаическими греческими культами и его приверженность к древнегреческой

Иванов сам себя называл охранителем языка и резко выступал против его реформирования в угоду упрощения правописания. Об этом он писал еще на рубеже веков в статье «К вопросу об орфографической реформе», где критиковал обсуждавшийся в эти годы принцип «секуляризации правописания» для «потребностей школьного дела». Поэт считал, что «прекрасный язык наш переживает болезненный процесс, и страшно – как бы не изнемог», обвинял в этом «жаргон газетной и иной эфемерной письменности» и реформаторов орфографии. В языке он усматривал отражение души русского народа и его истории. «Орфография, – подчеркивал Иванов, – явление народной жизни, своего рода национальное учреждение». Всякое упрощение языка, по мнению поэта, ведет к его «обеднению», язык становится «все условнее и суше от разобщенности с корнями, из коих вырос»1407.

Ради этого упрощения и одичания, – писал поэт в другом месте, – мы готовы пожертвовать всеми старинными грамотами, привилегиями и памятниками своего национального благородства: богатый роскошными явлениями русский синтаксис должен быть ограничен нужнейшими для целей всероссийского газетного волапюка явлениями, словарь сокращен соответственно, за словами закреплена семасиологическая ценность современной биржи, и даже орфографию хотят обратить в фонетический снимок сегодняшнего интеллигентского жаргона. Мы переживаем эпоху языка в сокращенном и упрощенном изложении для низших классов культуры1408.

В соответствии с этими установками Иванов в статье «Наш язык» резко выступил против директивно введенной реформы орфографии. Здесь он вновь повторил свои излюбленные мысли: о языке, «доставшемся народу как жребий, как некое предназначение его грядущего духовного бытия», о церковной лексике, которая сделала язык наш «живым слепком „божественной эллинской речи“» (цитата из Пушкина), отметив, что исконным его достоянием было наличие и сохранение «внутренней формы» (в терминологии А. А. Потебни). Указывая, что наш язык «уже давно хотят <…> обеднить, свести к насущному, полезному, механически-целесообразному; уже давно его забывают и растеривают», Иванов обличал заполненный аббревиатурами новый язык («кощунственное»осквернение языка «богомерзким бесивом») и выступал против «нивелировки и опрощения», «оскопления и укрощения» языка новыми прескриптивными нормами орфографии1409.

Несогласие поэта вызвало, в частности, директивное изъятие из русского алфавита фиты (θ).

Кстати о фите, – писал он 16 октября 1926 года из Рима Ольге Шор, которая должна была курировать запланированное в Москве (но так и не осуществленное) издание трагедий Эсхила в его переводе. – Эгисфа,Фив, Талфибия,Фиеста на свете не было. Фита в греческих словах совсем другое, чемферт. Надеюсь, что мое упорствование в борьбе против засилья этого хулигана и влюбленность в престарелую фиту не покажутся «сущею ересью» <вероятно, отсылка к словам Игумена в «Борисе Годунове» Пушкина. –К. К.> и контрреволюцией нашим старообрядцам «новой» <…> «орфографии»1410.

Благоговейное отношение Иванова к исторически сложившемуся языку («дар Божий», см. «Наш язык») и к его орфографическому «отражению» и резкое неприятие механической унификации правописания создали для редакции настоящего собрания сочинений рациональные и психологические препятствия, а также технические проблемы при «переводе» ранних статей на современную орфографию. Даже такие общепринятые и обязательные случаи, как изъятие буквы ер (ъ) в конце слов и замена яти (ѣ) нае, для текстов Иванова не представляются бесспорными, так как противоречат высказанной им «авторской воле»: в статье «Наш язык» Иванов настаивал, что эти как бы «лишние буквы» не только являются носителями традиции, но и, возможно, имеют особую орфоэпическую составляющую, то естьъв конце слова имеет «полугласное звучание», аѣиев народной речи – «звуковое различие»1411. Предусмотренное реформой оглушение приставокиз-,воз-,без– и т. д. перед глухой согласной также не могло не вызвать возражения Иванова, поскольку приводило к «графической аморфности, или бесформенности», к «застенению» наглядности «морфологического строения» слова1412. Можно привести примеры, когда Иванов обыгрывал семантику этих приставок, подчеркивая внутреннюю форму слова, что при переводе на новую орфографию пропадало. Например, в словосочетаниях «дифирамбическое изступление из индивидуальных граней» (I, 49), «„изступления“ или „выхождения из себя“» (I, 276) – приставкаиз– акцентирует этимологию слова, являющегося не только переводом, но и морфологической калькой (явно присутствовавшей в полиглотическом сознании Иванова) греческого слова «экстаз» (ἔκ – «из», στασις – «состояние; спокойствие»); традиционное написание проясняет мысль автора. Ср. аналогичный случай с приставкойбез-в следующей фразе: «Аполлинические <…> элементы <…> необходимы гению Ницше как грани, чтобы очертить безпредельность музыкальной, разрешающей и центробежной стихии Дионисовой» (I, 16). Звонкая согласная в приставке снимает смысловую нечеткость и обнажает этимологию слова.

Всех этих проблем можно было бы избежать в факсимильном издании Иванова. Однако это представляется некорректным прежде всего в связи с необходимостью установления критического текста и его исправления. КнигаПЗна последнем этапе готовилась Ивановым в спешке, о чем свидетельствует прилагавшийся к ней большой и далеко не полный список опечаток. Поэтому, в основном следуя общепринятым в научных изданиях правилам, составители настоящего тома в ряде случаев сочли возможным отступить от них, что соответствует тенденции к смягчению орфографических норм в эдиционной практике последних лет. В частности, учитываются индивидуальные особенности авторского правописания, те отклонения от норм современного Иванову литературного языка, которые принадлежат к идиостилю и носят явные следы авторской рефлексии над языком. Таким образом, в авторской орфографии сохраняются:

•Архаическая лексика

•Архаическое написание слов:эсотерический, тожество, гиероглиф, иманципация, отеснить, застенять, вымысл, сткло, возмнили, раздранный, адэкватный, лавреат, просонье, отшедший, осияватьи т. д. В качестве исключения следует отметить унификацию написания слова «тиран», которое Иванов пишет то с одним, то с двумя «н», однако такая вариативность не подкрепляется семантически: слово в шести случаях встречаетсяс одним «н»и тогда, когда оно имеет современное значение – «диктатор», «узурпатор власти» (см.: I, 107 и 202), и тогда, когда оно относится к древнегреческому правителю определенного периода – VII–VI в. до н. э. (I, 21, 76, 77, 94 и 210), то есть когда возможно архаическое написание через два «н». Та же непоследовательность наблюдается и в тех двух случаях, когда это слово употребленос двумя «н»(ПЗ,с. 222 и 240; ср.: I с. 177 и 191), что позволяет нам говорить об отсутствии дополнительных коннотаций и дать написание этого слова по правилам современной орфографии.

•Сложные прилагательные. Сохраняется авторское написание сложных прилагательных (слитно или через дефис:черножелтый,внутренне-неизбежный), поскольку прослеживается существенная для индивидуального языка Иванова дополнительная коннотация степени единства слитых или разделенных дефисом эпитетов. Это же касается прилагательных, начинающихся со слов (ныне трактуемых как приставки)обще-,полу-,сверх-,анти– и т. д., которые по старой орфографии писались через дефис (обще-человеческий, полу-рассудочный, сверх-индивидуальный, анти-романтический); у Иванова написание их варьируется: они пишутся то через дефис, то слитно, что сохраняется в нашем издании.

•Архаические флексии.В слове «цыганы» (см. статью «О „Цыганах“ Пушкина») сохраняется флексия -ыв именительном падеже мн. ч., а в винительном и родительном падежах мн. ч. – флексия -ов(«цыганов») в цитатах из писем Пушкина и его современников. Кроме того, в стихотворных автоцитатах, приведенных в статьяхПЗ,сохраняется устаревшая форма флексий: 1) -аго, -ягов прилагательных родительного падежа; 2) -ыя,-ияв прилагательных женского рода мн. ч.; 3) -ьив предложном падеже существительных на -ье (в наследьи) и т. д., в тех позициях, где эти флексии поддерживаются инструментовкой стиха или рифмой. В прозаическом тексте эти флексии переводятся на современное написание. В текстах статей исправляются также безударные гласные в словах, используемых Ивановым в устаревшей или бытовавшей тогда форме (увещавать, проповедывать, дышут, навождениеи т. д.), поскольку написание в указанных позициях не имеет орфоэпической поддержки. Устаревшая форма сохраняется, если

•Прописная буква: а) когда она фиксирует выделение слов, имеющих дополнительные (сакральную, мистическую и т. д.) коннотации:Ты, Я, Земля, Слово, Красота,Любовь,Дух,Мать-Земля, Мир, Матерь-Деметра, Ничто, Надежда, Музыка, Трагедия, Сверхчеловек, Поэт, Стихия, Да, Нет, Мировая Душа, Логос, Жертва, Личина, Мистерия, Вечность, Ужас, Страдание, Смерть, Звездыи т. п.; б) когда речь идет о персонаже произведения, обозначенном именем нарицательным:Маркиз Поза(в драме Шиллера «Дон Карлос»), Рифма, Чернь(персонифицикации в одноименных пушкинских стихотворениях); в) при именовании мифологических существ (Нимфы, Хариты, Музы, Оры, Мэнады, Сирены, Селлы, Пифияи т. п.); в последнем случае большие буквы нерегулярны, и эти колебания отражены в нашем издании. Сохраняется также нерегулярное выделение Ивановым местоимения «я» в конструкциях типа «некотороеЯво мне; как постулат моего не-я, илия– мэона».

В качестве примечания следует заметить, что прописная буква в заглавиях произведений и названиях изданий, предусмотренная старой орфографией, заменена (по правилам современной орфографии) на строчную («Мечты и жизнь», «Божественная комедия», Девятая симфония, «Рождение трагедии», «Русская мысль», «Критическое обозрение» и т. д.). Только в тех случаях, когда второе слово заглавия имеет дополнительные коннотации (в одном ряду со словамиЗемля, Слово, Пламяи т. п.), а именно: в названии журнала «Новый Путь», в заглавии настоящего сборника и стихотворного сборника «Кормчие Звезды» (см. указание на мистико-оккультные коннотации слова «Звёзды» в тексте посвящения, I, [12]), а также в названии следующих сборников статей Иванова («Борозды и Межи» и «Родное и Вселенское») прописные буквы второго слова сохраняются.

•При написании иноязычных имен и названийво всех случаях (в том числе при разнобое в ивановских транскрипциях) сохраняется авторское написание:Парнасс(и производные от него, например,парнассизм), Верлэн, Гефэст, Гейсманс, Мэтерлинк (Матерлинк), Эврипил, Бодлэр, Боккачио, Микель Анджело (Микель Аньоло), Мнемосина, Ренэ, Вольтэр, Андрэ Жид, Мусэй, Шопенгауер, Дон-Кихот, Оскар Уайлди т. д. Отметим также, что вслед за Ивановым восстанавливается истинное (документально подтвержденное, например, на надгробном памятнике) написание фамилииКоммиссаржевская(с двумям).

Заметим также еще один момент: отразившаяся в произведениях Иванова характерная для того времени двойственная транскрипция речения из Упанишад: «tat twam asi» / «tat tvam asi»; в современной научной транслитерации (с «v») встречается в статье «Новые маски» (I, 48), с «w» (традиция написания и толкования санскритского выражения, идущая от Шопенгауэра) – например, в одноименном стихотворении Иванова (КЗ.С. 266). Двойная транскрипция сохранена нами как в текстах Иванова, так и в комментарии, где цитируются источники того времени.

•Фита(ѳ) иферт(ф). В тех словах, где замена фиты на ферт закрепилась в традиции современного правописания, используется букваф, причем не только в нейтральной лексике (орфография, рифма, апофеоза), но и в словах, относящихся к эллинско-библейской топике:фиас,фимиам, фимела, дифирамб, миф, пафос, Пифия, Фессалия, Голгофа, Матфей, Пенфей, Феогниси т. д. (хотя это нарушает отмеченную в письме к О. А. Шор волю поэта). Принципиальным представляется сохранение фиты в следующих случаях: а) там, где она не предусматривалась по нормам правописания того времени и была заменена в русском языке фонемойт(выше это названо вторичной эллинизацией), например, в словах: «ѳеолог», «каѳарсис» (и производных от них: «ѳеологема», «каѳартика»), «ѳеоретик», «аѳеизм» («аѳеист»), «ѳеургия» («ѳеургический»), «ѳеократия» («ѳеократический»), «моноѳеизм»;б) фита сохраняется в именах собственных, где она также в русской традиции воспроизводилась как букват:Θесей (Тесей), Промеѳей (Прометей), Неиѳ (Нейт), Θеодорих (Теодорих); в) фита сохраняется там, где она играет смыслоразличительную роль, например в словах: «каѳолический» (то есть всеобщий), а также «ѳеория» (то есть зрелище), в отличие от слов «католический» и «теория». Напомним, что современникам это написание бросалось в глаза, и даже близкое окружение Иванова иронизировало над приверженностью поэта к фите, рассматривая эту стилистическую особенность то как «старомодную жеманность»1413, то как нарочитое наукообразие «выспреннегоѳеоретика» (в полемических статьях и в книгах Андрея Белого1414).

•Десятеричное и (i).Принципиальным в настоящем издании является сохранение десятеричногоiпри написании слова «iамб», значение которого для Иванова отлично от слова «ямб». Здесь (как в случае с сохранением фиты) просматривается нарочитая эллинизация, элемент авторского идиостиля. Грецизм «iамб» (ἴαμβος) встречается в двух статьях сборника, причем в статье «Поэт и Чернь» подчеркивается его понятийное отличие от этого слова в привычной форме. Приводя первоначальное заглавие пушкинского текста в написании того времени (совпадающем с современным): «Стихотворение <…> было озаглавлено „Ямб“», автор далее подменяет его грецизмом и акцентирует иной изначальный смысл слова: «iамб» – это название жанра народных песен-поношений насмешливо-обличительного характера (введенного в литературу древнегреческим поэтом Архилохом), тогда как «ямб» в привычном написании – нейтральный стиховедческий термин: «Пушкин выступает здесь в маске Архилоха и говорит в желчных iамбах <…> в древних iамбах, которые презирают быть справедливыми…» (I, 35). См. те же коннотации этого слова в статье «Спорады»: «iамб, антилирический, по мнению древних, ибо <…> созданный для прекословий» (I, 229). Вслед за поэтом в качестве аргумента в пользу сохранения в этом словеiотметим, что написание «иамб» (через иже) в русском языке не существовало.

•Прочие моменты подачи окончательного текста

Все проставленные в автографах авторские ударения восстанавливаются, в связи с вероятным выпадением при наборе вПЗ(а иногда и в первой публикации). Авторские постраничные примечания и переводы, имеющиеся в сборникеПЗ, рассматриваются как структурный элемент текста и даются также в постраничных примечаниях; они маркируются астериском (звездочкой *). Редакторские переводы даются в подстрочных примечаниях к тексту, с цифровым значком сноски 1 2 3 (для различения с авторской сноской – астериском *), в самом низу страницы, после авторских примечаний (если они имеются), с пометой (во всех случаях) после длинного тире курсивом: «Ред.», а также с указанием автора перевода, если используется публиковавшийся ранее текст. В тех случаях, когда авторские примечания имеются только в автографах, либо при первой журнальной / газетной / альманашной публикации, – они приводятся в разделе «Другие редакции и варианты». Что касается иных паратекстуальных элементов, имеющихся в предыдущих печатных изданиях или в рукописных источниках и отсутствующих в основном текстеПЗ(подзаголовки, даты, подписи), они приведены в текстологической части комментария при описании соответствующего источника (см. ниже). Когда в авторском примечании имеется запись/цитата на иностранном языке, перевод дается редактором сразу после нее в редакторских (угловых) скобках с указанием языка и той же пометой «Ред.».

Относительно пунктуации следует заметить, что в ряде случаев Иванов последовательно заменяет дефис в конструкции с приложением (например, «Ницше-философ», «Дионис-жертва», «Дионис-утешитель», «Психея-бабочка») на тире, и эту авторскую особенность мы сочли нужным сохранить.

Статьи в сборникеПЗне датированы, поэтому они воспроизводятся в настоящем томе так же, без дат. Если дата указана на промежуточном источнике текста, она приводится в текстологическом комментарии при характеристике соответствующего источника (рукописного или печатного). Возможные уточнения датировки даются в историко-литературной части комментария.

Слова, напечатанные в сборнике курсивом или вразрядку, воспроизводятся курсивом.

Для удобства поиска вариантов текста и мест, уточненных при выработке критического текста (и выразим надежду – в видах составления словаря Вяч. Иванова), основной текст печатается с нумерацией строк: на левом поле отмечается каждая десятая строка с начала страницы.

Другие редакции и варианты

Общего полного и детального описания рукописей Вячеслава Иванова не существует. Для выявления рукописных источников (автографов, авторизованных копий и корректур статей, вошедших в настоящий том), сверка с которыми необходима для установления критического текста, были просмотрены имеющиеся в России фонды самого Вяч. Иванова (РГБ. Ф. 109;ИРЛИ. Ф. 607;РГАЛИ. Ф. 225;ИМЛИ. Ф. 55;РНБ. Ф. 304), Римский архив Иванова (РАИ, см. электронную версию описей: http://www.v-ivanov.it/arhiv/ob_arhive), а также каталоги основных российских архивохранилищ и описи архивных фондов лиц из ближайшего окружения

В разделе «Другие редакции и варианты» по найденным на настоящий момент рукописным источникам, а также текстам первых публикаций приведен полный свод вариантов по отношению к текстамПЗ, за исключением пунктуационных; последние отмечаются лишь в тех случаях, когда они меняют смысл фразы или являются авторскими знаками.

К девяти статьямПЗрукописные источники выявить не удалось, но они, как и все остальные, имели ранние публикации, а статья «Новые маски» до включения вПЗбыла опубликована дважды (см.: II, 145). В сборник все статьи вошли в переработанном виде (в той или иной мере), поэтому печатные варианты имеются ко всем текстам. Следует отметить, что в разделе «Другие редакции и варианты» не фиксируются ни опечатки, ни выпадение (искажение) диакритик, ни потеря при наборе авторских ударений, замеченных в первой (журнальной) публикации, так как эти механические ошибки наборщиков и корректоров никоим образом не являются авторскими вариантами, тогда как при установке основного текста мы в текстологической части комментария фиксируем все опечатки в русском и иностранных текстах в сборникеПЗ, в том числе и отмечаем восстановление авторских ударений и правильных диакритик.

Материал в разделе «Другие редакции и варианты» располагается следующим образом: сначала даются варианты рукописных источников текста в последовательности от наиболее ранних набросков к поздним автографам и спискам, затем следуют варианты корректур и первых публикаций. Атрибуция черновых и беловых текстов у Иванова, как правило, условна. Собственно беловик, черновик и беловой автограф с правкой распознаются по степени «загрязненности» автографа. Что касается последовательности работы, то черновые рукописи могут фиксировать и начальный, и промежуточный, и самый последний этапы работы над текстом. Беловой фрагмент текста также может быть ранним / промежуточным / поздним наброском, который в слегка измененном виде поэт вновь записал на другом листе или перенес в состав более полной рукописи (иногда подключив к авторизованной копии) и, как правило, продолжил над ним работать, внося правку и превращая его в черновик. Таким образом, чтобы установить последовательность работы над текстом, необходимо расшифровать и проанализировать все относящиеся к нему рукописные материалы и расположить их (по возможности) в хронологическом порядке.

Опуская далее технические подробности подачи отличных от основного фрагментов текстов в разделе «Другие редакции и варианты», перейдем к проблемам, с которыми сталкивались комментаторы первого тома академического собрания сочинений Вяч. Иванова.

Комментарий

Комментарий к статьям имеет трехчастную структуру: 1) библиографическая и текстологическая справка с описанием рукописных источников, 2) историко-литературный и 3) реальный комментарий.

1)Библиографическая и текстологическая частьвключают:

а) Указание на первую публикацию после вводного слова «Впервые».

б) Далее в хронологической последовательности под рубрикой «Рукоп. источники текста» указываются и описываются все выявленные на данный момент рукописные материалы, начиная с первых набросков и кончая корректурой (гранками и версткой), с правкой или отличные от основного текста.

Каждый из рукописных источников приводится с нового абзаца. После сокращенного указания источника (используются те же сокращения, что и в разделе «Другие редакции и варианты») через длинное тире описывается его характер: черновой автограф, фрагмент чернового автографа, перебеленный автограф с густой/небольшой синхронной/последующей правкой, беловой автограф, наборная рукопись с пометами типографского работника / редактора и т. д. Далее вводится отсылка на место хранения с указанием полного шифра.

При каждом описании печатного или архивного источника после ссылки на публикацию или место хранения отмечаются: другие названия и подзаголовки, посвящения, эпиграфы, наличие на источнике авторской даты, авторских помет или поправок, не вошедших в основной текст, деление на главки и параграфы, отличное от основного текста, иное членение на абзацы. Для источника с законченным текстом (БА,НР,Корр, первая публикация), поскольку замысел в них реализован полностью, отмечаются наиболее существенные расхождения с основным текстом (наличие/отсутствие главок, значимых фрагментов и т. д.). Авторская подпись при источнике фиксируется только в том случае, если она дана в сокращенном виде («В. И.») или статья подписана псевдонимом.

в) Далее с абзаца, начинающегося словами «Печ. по», дается сокращенный источник основного текста (ПЗ) с указанием страниц статьи. Если установленный текст не вполне соответствует тексту в сборникеПЗ, то тут же после указания «со следующими исправлениями» приводятся все расхождения (в том числе пунктуационные и опечатки), с указанием страницы и строки (курсивом) основного текста и обоснованием правки. Например:

Копье Афины

(С. 45)

<…>

Печ. по:ПЗ.С. 220–246, со следующими исправлениями:

С. 45, строка 25:нескоровместоне скоро (по БАП и БА и по смыслу)

<…>

С. 48, строка 23:Я творцавместо ятворца (по всем источникам текста)

2)В историко-литературной части комментарияприведен свод обязательных для академического издания сведений: изложена предыстория текста (доклад, лекция) и история создания комментируемой статьи с учетом всех выявленных документальных свидетельств, приведены отклики современников (эпистолярные и печатные), автооценки. Ссылки на исследовательскую литературу даются по усмотрению комментатора в тех случаях, когда работа содержит сведения по истории создания статьи/доклада/лекции, свидетельства о восприятии современников (с публикацией соответствующих документов) или когда в ней дается объективная историческая контекстуализация идейного пласта комментируемого текста.

При реконструкции истории написания той или иной статьи комментаторы ставили перед собой задачу максимально учесть контекст, остающийся за рамками статьи, то есть выявить разнородные импульсы, побудившие автора к ее созданию, – биографические обстоятельства и/или чужие идеи, стимулировавшие собственные интерпретации и дальнейшие разработки. Например, фоном для создания статьи «О достоинстве женщины» послужила бурная полемика вокруг не названной в ней книги Отто Вейнингера «Пол и характер», а сюжет об Атлантиде, столь значимый для идейного субстрата статьи «Древний ужас», комментатор соотнес с возникшим ажиотажем вокруг новых научных фактов, подтверждающих гипотезу о ее существовании (см. упоминания в статье о последних геологических открытиях в этой области). О том, что к написанию статьи «Поэт и Чернь» Иванова побудила полемика с идеями услышанного им в Париже доклада Брюсова (опубликованного в виде статьи под заглавием «Ключи тайн»), можно догадаться только по последней зашифрованной фразе статьи: «И „ключи тайн“, вверенные художнику, – прежде всего ключи от заповедных тайников души народной» (несогласие с идеями доклада и статьи высказывались в письмах Иванова этого времени – см. об этом в комментарии к указанной статье – II, 117–118). В определенной мере установка на «тайнопись» – общая стратегия Иванова – заложена в самой его поэтике, о чем, в частности, свидетельствует последовательное изъятие из ранних редакций статей, при включении их в итоговый сборникПЗ, полемических пассажей и отсылок к современным явлениям культуры, актуализирующих идейно-философский пласт статьи (см., например, изъятые фрагменты из журнальных вариантов статей «О веселом ремесле и умном веселии» или «О русской идее», I, 349–350 и 358–361).

Дешифровки требуют и скрытые источники статьи. Так, потребовались определенные усилия, чтобы установить источник юбилейной статьи «О Шиллере», который Иванов не называет, но из которого черпает основной фактологический материал. Им оказался юбилейный номер немецкого журнала «Литературное эхо» (Das Literarische Echo. 1905. Bd. 7. № 15), где опубликованы анкеты видных современных деятелей немецкой культуры с ответами на вопрос об их восприятии Шиллера. Источник был обнаружен в результате атрибуции приведенной в статье немецкой цитаты, принадлежащей одному из анкетируемых:«Wehe dir, Schiller, dass du ein Classiker geworden!..»(«Горе тебе, Шиллер, что ты стал классиком!»), которую Иванов вводит словами «метко сказал кто-то», опуская имя автора (II, 166–167).

Для выяснения и уточнения датировки и творческой истории статей Иванова были использованы как печатные материалы (опубликованные письма и дневники самого поэта, дневники и переписка членов семьи и т. д.), так и неопубликованные архивные документы из фондов поэта и его ближайшего окружения (посетителей «башни», участников религиозно-философских собраний, издателей, заказавших статьи, и т. д.), которые цитировались/публиковались выборочно или вообще до сих пор не были введены в научный оборот. Часто процитированные документы или обширные

Просмотр газет, еженедельников, листового материала, с учетом известных картотекИРЛИи коллекции газетных вырезок из фонда Иванова вРГБ, позволил ввести в комментарий неучтенные отклики современников на критические выступления Иванова, в том числе на предшествовавшие статьям доклады, рефераты и лекции, и учесть критику в научных рецензиях на статьи Иванова, помещенные в соответствующих томах Байрона и Пушкина венгеровских изданий (в серии «Библиотека великих писателей»), и таким образом существенно дополнить уже известный список отзывов и рецензий на ранние работы Иванова (см. в библиографии:Davidson P.Viacheslav Ivanov: A Reference Guide. New York, 1996).

Историко-литературный комментарий включает также анализ статей на фоне литературно-философской проблематики того времени, например, русского ницшеанства («Ницше и Дионис»), вагнерианства («Вагнер и Дионисово действо»), полемики по так называемому «вопросу пола» («О достоинстве женщины») и т. д. Для некоторых статей необходим и более широкий контекст. Так, резкую оценку статьи «Идея неприятия мира» ближайшими соратниками Иванова невозможно понять вне общей картины длившейся годами полемики вокруг «мистического анархизма», без уяснений стратегии представителей разных символистских лагерей в этом споре. Комментаторы были вынуждены в историко-литературной части примечаний с отсылками на соответствующую исследовательскую литературу по частным вопросам (не всегда исчерпывающую материал по теме) также коснуться других начинаний участников альманахов «Факелы», попавших в общий контекст полемики, представить канву отношений Иванова с Г. Чулковым, поскольку главной мишенью нападок оказалась книга последнего «О мистическом анархизме», предисловием к которой и явилась ивановская статья «Идея неприятия мира».

Иногда пояснений требовала предыстория вопроса. Например, следовало объяснить появление статей «Байрон и идея анархии» и «О „Цыганах“ Пушкина» в серьезных научных изданиях С. А. Венгерова, как и участие других символистов в начинаниях этого представителя чуждого «декадентству» либерально-демократического лагеря. Для этого оказалось необходимым кратко проследить, как складывалось сотрудничество Иванова и его соратников с издателем: реконструировать по письмам (в основном в неопубликованной их части) историю взаимоотношений с Венгеровым и историю создания указанных статей. Таким образом, жанр историко-литературного комментария иногда вынужденно граничит с жанром статьи, что объяснимо недостаточной изученностью частных вопросов, касающихся критического наследия Иванова, обилием не введенных в научный оборот архивных источников и неполнотой разработок общих тем.

Сохранившиеся в Римском архиве авторизованные переводы на немецкий язык статей «Ницше и Дионис», «Вагнер и Дионисово действо» и «Предчувствия и предвестия» отмечены в конце историко-литературной части комментария к ним, с указанием места хранения, шифра и интернет-ссылок на имеющиеся оцифрованные (дигитальные) рукописи. Здесь также приведены ссылки на опубликованные в 1930‑е годы переводы статьи «Древний ужас» и поздние существенно переработанные редакции статей «О русской идее» («Die Russische Idee») и «Ты еси» («Anima»). Однако комментаторы не сочли правомочным привлечение этих, по сути дела, заново написанных статей для пояснения идейного пласта ранних текстов из сборникаПЗ, поскольку они отражают мировоззрение позднего Иванова и, по издательскому плану, должны войти в отдельный том его литературно-философских работ эмигрантского периода. Другие прижизненные переводы статей или их фрагментов на немецкий и итальянский языки, опубликованные или ненапечатанные, но выявленные в Римском архиве Иванова, отмечены в самом конце историко-литературной части комментария.

3)Реальный комментарийначинается с указания страницы, на которой находятся комментируемые строки, а сам комментируемый сегмент выделяется курсивом. Если приведен фрагмент фразы, то отсутствие ее начала или конца отмечается многоточием. Комментируемые имена собственные, понятия и закавыченные цитаты даются курсивом и без отточий. При комментировании пространных фрагментов допущены сокращения, обозначаемые тильдой (~). Если в комментируемом фрагменте имеется выделение (курсив), то он передается в закурсивленном комментируемом фрагменте разрядкой.

Как обычно, в реальном комментарии поясняются явные и скрытые цитаты с указанием автора, заглавия, даты произведения и точной библиографической ссылки на источник; последнее представляется излишним при комментировании цитат из известных и многократно переизданных стихотворений. Поясняются литературные персонажи, события и факты, скрыто или явно упоминаемые в статье. Комментируются философские термины и некоторые специфические ивановские понятия, без уяснения которых смысл текста остается неясен.

Тексты произведений Иванова сложны для комментирования. Колоссальная работа требуется по выявлению интертекстуальных связей, количество которых не поддается исчислению. Это относится особенно к ранним литературно-философским статьям, которые насыщены цитатами, аллюзиями и реминисценциями на многих языках, как правило без указания на источник цитации.

В большинстве случаев «чужой текст» дается в пересказе, часто в безличной конструкции и без кавычек. Чужая мысль оказывается включенной в философский дискурс Иванова, таким образом присваивается (трансформируется или символистски кодируется) и становится своей, а цитатное слово переплавляется в слово авторское. В таком случае бывает сложно установить с доскональной точностью его источник, тем более что во многих случаях у мыслей или выражений имеются источники-посредники. Например, в статье «Поэт и Чернь» Иванов в придаточном предложении замечает: «Если музыку метко назвали бессознательным упражнением в счету и счислении…». Речь идет о фразе: «Musica est exercitium arithmeticae occultum nescientis se numerare animi» из письма Лейбница к Х. Гольдбаху (апрель 1712 г.), опубликованного в кн.:Guhrauer G. E.Gottfried Wilhelm Freiherr von Leibniz: Eine Biographie. Breslau, 1846. Bd. 1. Anmerkungen. S. 66. Однако парафраз Иванова, скорее всего, восходит не прямо к письму Лейбница, а к Шопенгауэру, который в трактате «Мир как воля и представление» (Т. 3. § 52) приводит это определение музыки и полемизирует с ним (II, 130).

Источники-медиаторы (иногда это тексты самого автора), позволяющие Иванову вспомнить ранее известную мысль или текст, создают специфически ивановский тип реминисцентной полифонии (цитатный полигенетизм вообще характерен для символистских текстов). Для ранней философской прозы Иванова, кроме Шопенгауэра, такими текстами-посредниками чаще других служили трактаты Ницше и работы Вл. Соловьева. Из собственных прозаических текстов им многократно цитируются или пересказываются суждения из «Эллинской религии страдающего бога». Установить цитатную цепочку доподлинно возможно в том случае, когда «ближайший источник» искажает цитату или отсылку – и эти искажения повторены Ивановым: см., например, цитату из диалога «Федон» Платона, многократно повторенную в статьях Иванова в модификации Ницше (II, 79, 125, 131, 313, 371, 430, 440, 527), или цитату из «Нюрнбергских мейстерзингеров» Вагнера с повторенной неточной отсылкой, которую поэт почерпнул из трактата «Рождение трагедии из духа музыки» того же Ницше (I, 45, 262 и II, 141, 493).

Встречаются случаи, когда цитата с равной очевидностью может восходить к нескольким источникам-медиаторам. Например, в статье «Древний ужас», описывая центральную женскую фигуру на картине Л. Бакста («невозмутимую, улыбающуюся вечною улыбкою, жестокую и кроткую»), Иванов отмечает, что художник «хотел сказать картиной, как старцы Илиона ο Елене „поистине из‑за такой жены стоило гибнуть героям“» (I, 260). Здесь чужое слово выделено кавычками и источник как бы очевиден: имеются в виду слова троянских старцев из третьей песни «Илиады». Однако закавыченный фрагмент не цитата, а краткий пересказ, что указывает на существование «ближайшего» источника. И действительно, именно этот эпизод разбирает Лессинг в «Лаокооне» (гл. XXI) как пример изображения красоты без ее описания,

Профетический дискурс ранних произведений Иванова в большей мере, чем других русских символистов, являет собой систему намеков для понимающих, ребусов для расшифровки. Из-за особой суггестивности поэтики статей Иванова само оформление комментаторского текста представляет серьезные сложности. Упоминание имени, намек на сюжет или цитату, введение значимого для автора понятия – все это часто предстает как сплав ассоциативных образов и мыслей, влекущих за собой иные цитатные пласты или иные существенные понятия и идеи. В таких случаях однозначное указание источника не поясняет и не исчерпывает семантику текста. В то же время попытка восстановить весь объем стоящих за упомянутой реалией ассоциаций и зыбких, намеренно не проясненных и обрастающих дополнительными смыслами образов, с целью проникнуть в глубинный смысл комментируемого текста, вступает в противоречие с установками самого жанра академического комментария, избегающего толкований и интерпретаций текста.

Сигналом присутствия скрытой цитаты служат введенные в текст без кавычек и адреса иностранные слова и выражения на языке оригинала (по-немецки, английски, французски, на латыни или по-гречески), которые требуют выявления источника, поскольку установление контекста, из которого они вынуты, как правило, привносит в комментируемый текст дополнительные коннотации.

Следует также иметь в виду, что повторы в разных статьях фрагментов из одного и того же текста (возвращение к любимым мыслям и цитатам является особенностью поэтики Иванова) часто не вполне совпадают по объему и конфигурации. Одни и те же исторические, мифологические, библейские имена и эпизоды и даже опорные цитаты могут использоваться Ивановым окказионально, приспосабливаясь к разным контекстам, акцентируя различные периферийные коннотации, а иногда даже меняя свою семантику на противоположную. В таких случаях простая переотсылка на предшествующую сноску, где уже комментировалось это имя, эпизод, цитата, не поясняет комментируемую реалию, а подчас затемняет смысл текста.

Источники закавыченных слов, выражений и объемных прозаических фрагментов из иноязычных текстов (как правило, не называемых Ивановым) указываются следующим образом. Для прозаического текста называются автор и цитируемое произведение (в переводе и на языке оригинала, с указанием его даты), дается точная отсылка на публикацию оригинала. Если Иванов дает цитату в собственном переводе, то для ее распознания приводится цитата на языке оригинала. Для облегчения поиска цитаты дается ссылка и на публикацию русского перевода в доступных изданиях (часто в собраниях сочинений), с указанием имени переводчика.

В выходных данных используемой литературы, в соответствии с современными библиографическими практиками, не указываются издательства, за исключением тех, с которыми Иванов сотрудничал и где публиковал книги и статьи. К исключениям относится и указание издательства «Посев» при библиографическом описании книги Отто Вейнингера «Пол и характер», поскольку в силу своей популярности эта книга выходила одновременно в нескольких издательствах на протяжении 1908 и 1909 годов, то же относится к издателям Ф. Ницше (C. G. Naumann) и А. Шопенгауэра (F. A. Brockhaus), поскольку собрания сочинений этих авторов выходили одновременно в различных издательствах. Сохранены также имя издателя John Murrey, друга Байрона, первого публикатора его писем, и название издательского дома Prothero Rowland в Лондоне, поскольку сам Иванов эти имена упоминает при ссылке на указанное издание писем в статье «Байрон и идея анархии».

Что касается поэтических цитат из любимых Ивановым русских и иностранных поэтов (Пушкина, Тютчева, Лермонтова, Шиллера, Гёте, Верлена, Бодлера и т. д.), которых он, скорее всего, цитировал по памяти, то приводится точное название произведения в русском переводе и на языке оригинала, и дата написания; для крупных произведений – номер главы и цитируемого стиха. Если перед нами парафраз, реминисценция, аллюзия из поэтического произведения или прозаический перевод иностранного поэтического текста, то в комментарии не только указывается название произведения, но приводится точная цитата с соответствующей отсылкой.

Особо следует оговорить обильные аллюзии на трактаты Ницше и Шопенгауэра в ранних статьях Иванова. Собственно цитат здесь почти нет – Иванов, по мере развития своей мысли, с разной степенью лексической точности излагает или напоминает читателю мысли своих предшественников, подтверждая ими собственные размышления или полемизируя с ними. Поскольку эти пересказы не являются цитатами, мы, как правило, не приводим объемные фрагменты немецкого текста, послужившие опорными точками для Иванова, а ограничиваемся указаниями названий произведений Ницше или Шопенгауэра по-русски и по-немецки (уточнив номера книг, глав и параграфов соответствующих трактатов) и ссылками на страницы в томах тех собраний сочинений на языке оригинала, которые были в библиотеке Иванова или могли быть в поле его зрения. В случаях полемики, особой интерпретации или заведомой трансформации Ивановым мыслей немецких философов (как, впрочем, и других авторов) мы сочли необходимым в ознакомительных и вспомогательных целях привести соответствующие фрагменты в русских переводах по наиболее доступным изданиям (используемые немецкие и русские издания Ницше и Шопенгауэра указаны в «Списке сокращений»), а в некоторых случаях – и цитаты на языке оригинала, причем в ивановских цитатах из Ницше сохраняется орфография того времени, отразившаяся в использованном собрании его сочинений (C. G. Naumann).

В тех случаях, когда Иванов пользуется терминологией и понятиями классической немецкой философии (Канта, Гегеля, Лейбница и др.), не ссылаясь ни на авторов, ни на конкретные произведения, мы, указывая их источники (произведения, из которых они почерпнуты), сочли излишним педантизмом давать точные отсылки на немецкие издания.

Поскольку даты жизни тех, кто упомянут в примечаниях, сведены в указателе, то хрестоматийно известные имена и персонажи, как правило, не комментируются, если не требуется пояснение, в какой связи это лицо упомянуто автором в данном контексте. Требуют разъяснения и некоторые широко известные мифологические и библейские имена, так как связанные с ними сюжеты подчас почерпнуты из малоизвестных широкому читателю источников: из произведений неоплатоников и орфиков, из теософских, оккультных или богословских трактатов.

Отсылки к поэтическим и прозаическим произведениям самого Иванова, которые цитируются в статьях настоящего сборника, а также приведены в примечаниях, даются по авторским публикациям в прижизненных сборниках, а для не вошедших в них – по журнальной/альманашной/газетной прижизненной публикации, поскольку все позднейшие републикации (как было отмечено выше) текстологически менее авторитетны. Отсылка на авторские сборники дается только по названию и в сокращении (см. «Список условных сокращений»), с указанием страницы. При отсылках к статьям изПЗуказываются страницы настоящего тома. Привлеченные комментаторами цитаты из произведений Иванова, не опубликованных при жизни, приводятся по брюссельскому собранию (СС, см. о нем выше), а при отсутствии в нем – по современным научным публикациям. Если наброски произведения, письма или дневники не были еще напечатаны или публикация их дефектна, текст цитируется по автографу. Последнее касается также цитат из писем и дневников ближайшего окружения поэта и его современников.

Комментарии к требующим пояснения местам в ранних редакциях той или иной статьи даются после комментария к основному ее тексту под рубрикой «Варианты».

Напоследок отметим два композиционных момента. В авторском оглавлении к сборнику статьи были сгруппированы по четырем разделам, и все статьи имели римскую нумерацию, что не нашло отражение

Комментаторы настоящего тома отдают себе отчет в том, что на данном этапе изучения биографии и творчества Вяч. Иванова, а также при отсутствии научного описания его рукописей и исчерпывающей библиографии список выявленных рукописных источников остается открытым, а историко-литературный и реальный комментарии не могут быть признаны исчерпывающими.

Комментарий и сводка редакций и вариантов к статьям «Ницше и Дионис» (редакции и варианты в соавторстве сТ. В. Мисникевич), «Поэт и Чернь», «Копье Афины», «Вагнер и Дионисово действо», «О Шиллере», «Байрон и идея анархии», «О веселом ремесле и умном веселии», «О достоинстве женщины», а также настоящая преамбула «О некоторых проблемах и принципах издания» принадлежатК. А. Кумпан. Ею же подготовлен (установлен) основной текст всего тома.

Комментарий и сводка редакций и вариантов к статьям «Символика эстетических начал», «Новые маски», «Кризис индивидуализма», «Идея неприятия мира», «Предчувствия и предвестия: Новая органическая эпоха и театр будущего», «Две стихии в современном символизме», «Экскурс I. О Верлэне и Гейсмансе», «Экскурс II. Эстетика и исповедание», «О русской идее», «Ты еси» принадлежатГ. В. ОбатнинуиА. Л. Соболеву; ими же написана вступительная статья «История работы Вяч. Иванова над сборником „По Звездам“».

Комментарий к статье «О „Цыганах“ Пушкина» подготовленК. А. КумпаниА. Б. Блюмбаумом; сводка редакций и вариантов –К. А. Кумпан.

Комментарий и подготовка редакций и вариантов к статье «Спорады» принадлежитА. Л. Соболеву.

Комментарий к статье «Древний ужас» подготовленГ. В. Обатниным; сводка редакций и вариантов –К. А. КумпаниТ. В. Мисникевич.

Три указателя к настоящему тому и «Список условных сокращений» подготовленыК. А. Кумпан; указатель имен – при участииА. Л. Соболева.

Следует добавить, что трое комментаторов в той или иной мере участвовали в подготовке всего корпуса примечаний и пользуются случаем выразить друг другу искреннюю благодарность за ценные дополнения и уточнения. Особую благодарность соавторы выражают рецензентам тома –Н. А. БогомоловуиН. В. Котрелеву, а также консультанту античного слоя комментария –Е. Л. Ермолаевой.

На разных этапах работы нам помогалиК. М. Азадовский,М. Э. Маликова (Баскина)иН. О. Чехович, которым мы выражаем искреннюю признательность. За просмотр тома и ряд существенных уточнений и дополнений на последнем этапе работы авторы благодарятА. Е. Барзаха.

Над рукописями статей Вяч. Иванова1415

Огромный архив Вяч. Иванова разбирался и обрабатывался в течение нескольких десятилетий серьезными архивистами. Но, несмотря на все усилия, атрибутировать и описать все рукописи этого малоизученного тогда писателя было невозможно, и значительный их корпус после первой архивной обработки оставался неопознанным. Среди ивановедов за такими единицами закрепилось условное название «братских могил». В середине 2000‑х годов коллективом исследователей была предпринята попытка максимально уточнить описание этого архива, на что был выделен грант. По ивановским материалам в Рукописном отделе ИРЛИ (ф. 609) эта работа была проделана знатоком Вяч. Иванова (особенно указанного фонда этого архивохранилища) Г. В. Обатниным; опись сейчас вводится в научный оборот. Что же касается Рукописного отдела РГБ (ф. 109), где хранится самая объемная часть архива писателя, то к ней приступила группа исследователей под руководством замечательного специалиста по творчеству Вяч. Иванова, Н. В. Котрелева; но атрибутика так и не была проведена до конца во многом из‑за огромного объема работы, на которую не хватило жизни ученого.

Поэтому условные названия единиц хранения и сейчас можно встретить в описях архива Вяч. Иванова – например, такие единицы, как «Заметки, выписки, наброски», «Наброски и заметки. Разрозненные листы», «Черновики статей (Отрывки, наброски и др.)», или несколько объемистых папок под заглавием «О Дионисе». Часто в названии использовалась первая строчка рукописи, например: «Статья о „театре будущего“ („В судьбахискусстваколлективное проявление самобытных творческих сил народа…“)»1416. К настоящему времени эта рукопись опознана, оказавшись фрагментом (без начала) доклада «К вопросу об организации творческих сил народного коллектива в области художественного действа»1417. Иногда на папке воспроизводится первоначальное название статьи или части статьи, поскольку под таким названием здесь хранится, среди прочего, титульный лист или первые страницы ранней редакции. Примером тому может служить папка под названием «Лирика Поликсены Соловьевой»1418, где перемешаны черновые и беловые автографы фрагментов разных редакций статьи, в окончательном виде получившей название «Поликсена Соловьева (Allegro) в песне и думе». Загадочной выглядит и рукопись, названная обработчиком «О гуманизме», которая на поверку оказалась вариантом второй главы статьи «Кручи»1419. Затрудняет идентификацию автографов не только фрагментарность рукописей, но и тот факт, что в различных статьях, докладах, лекциях и других выступлениях Иванова за разные годы встречаются повторы одних и тех же цитат, излюбленных мыслей и имен – своего рода сигнатур его эссеистического дискурса.

Примеры условной или ошибочной атрибуции рукописей в фонде Иванова можно умножить. Ясно одно: специальной подготовительной работы пополистному описаниювсех рукописей писателя, как это было сделано в преддверии академического собрания сочинений А. А. Блока или Ф. М. Достоевского (не говоря о классических описаниях рукописей Пушкина), так и не было проведено. Поэтому текстолог, готовящий статьи Вяч. Иванова для академического собрания сочинений, сталкивается с необходимостью большой предварительной работы.

Ему приходится иметь дело и с другими случаями неточного и ошибочного описания рукописных источников. Речь идет о неверном распознавании автографов / авторизованных копий, а также об определении характера автографа (черновой / частично перебеленный с синхронной правкой / беловой с последующей правкой и т. д.).

Большой предварительной работы требуют статьи, к которым сохранились целые папки автографов: как правило, листы в них сложены без должной сортировки, без попытки установить последовательность фрагментов относительно хронологии заполнения и последовательности текста статьи. Для систематизации требуется распознать и расшифровать все наброски и черновики, что позволяет, в ряде случаев, выявить рукописи, не имеющие отношения к указанной в описи статье, а также отделить автографы ранней редакции от поздней и т. д. Кроме того, для идентификации рукописей желательно привлечь имеющиеся биографические сведения по истории создания того или иного произведения.

Можно предположить, что в случае особо значимых для Иванова философско-критических или историко-литературных статей, где формулировались его сокровенные мысли, автором были исписаны буквально пачки бумаги. Конечно, черновики со временем уничтожались и пропадали, и для ряда принципиальных статей (особенно ранних, собранных в авторских книгах) сохранились лишь наборные рукописи и корректуры, изредка – фрагменты беловиков или черновиков. Но для некоторых не собранных, но важных статей сохранились целые папки автографов.

И тут мы сталкиваемся с некой психологической особенностью одного из ведущих идеологов символизма. Известный говорун-златоуст, автор блестящих словесных импровизаций, «соответчик» и «совопросник» в многочасовых беседах на «башне» и в сложнейших спорах в религиозно-философских собраниях, он, как ни странно, писал тяжело и трудно, с неимоверной затратой сил и бумаги, многократно переписывая один и тот же фрагмент, одну и ту же строчку, меняя местами предложения и слова, заменяя, вставляя и вычеркивая фразы, возвращаясь к предыдущей формулировке и вновь зачеркивая ее. Подчас этот многократно переписанный фрагмент так и оставался в рукописи, не будучи включен в основной текст, но иногда Иванов возвращался к нему в последующих редакциях и переработках статьи. Заметим, что работа над текстом велась на всех этапах: и по перебеленному тексту, и по тщательно переписанной наборной рукописи, и по корректурам. И уже опубликованные ранее на русском языке тексты вновь переписывались и правились при переводе на иностранный язык1420. Это тщательное прописывание и последующая переработка текста, по всей видимости, отчасти объясняет репутацию Иванова как

Итак, обращаясь к рукописям, хранящимся в папках с многочисленными разрозненными материалами той или иной статьи, следует прежде всего понять, с каким типом автографа мы имеем дело, а именно – что за «грязный» автограф мы держим в руках: первоначальный черновой набросок (ЧН) или перебеленный текст с многочисленной правкой (БАП). Понять же это необходимо, чтобы в дальнейшем попытаться расшифровать нечитаемые черновые записи, сделанные в начале работы. Иногда это дает возможность, хотя бы гипотетически, представить историю создания того или иного произведения или его наиболее сложного для формулирования фрагмента, установить отправной импульс, порядок написания глав и фрагментов статьи. Впрочем, это процесс взаимообразный: не разобрав и не прочитав все имеющиеся автографы той или иной статьи, невозможно систематизировать и разложить листы рукописи, надлежащим образом описать их в текстологической части комментария и отразить в разделе «Другие редакции и варианты».

Помогают установить тип рукописи и некоторые внешние данные. Например, первоначальный черновой текст Иванов часто набрасывал карандашом – не читаемой с первого взгляда скорописью. Характеристику этой скорописи оставил нам замечательный текстолог и специалист по Серебряному веку Н. А. Богомолов, занимавшийся расшифровкой самых трудных для прочтения рукописей – дневников и записных книжек поэта.

Всякий работавший с рукописями Иванова, – писал он, – знает, насколько тяжело бывает понять его записи, особенно сделанные для самого себя. Красивый летящий почерк то и дело стремится стать прямой линией, из которой только некоторые буквы выбиваются, но и они становятся похожими друг на друга. Некоторые буквы могут иметь по два варианта начертания, причем один из них может употребляться чрезвычайно редко, что делает догадки весьма затруднительными. <…> Окончания очень часто вообще не дописываются, буквы из середины слов пропускаются, нередки описки и неожиданные сокращения. К текстам такого рода приходится относиться, как к своего рода загадке…1421

Первоначальные черновые наброски (ЧН), которые писались исключительно для себя, относятся к рукописям такого рода. Но в данном случае разгадать некоторые «загадки»: нечитаемые слова, «стремящиеся стать прямой линией», или сокращения (подчас до одной буквы) – помогают последующие перебелки наброска. Это не только беловые автографы (БА), но чаще рукописи, которые можно определить как беловые автографы с многочисленной правкой (БАП). Начало нижнего слоя таких автографов является перебелкой предыдущегоЧН. Таким образом, несколько фраз или несколько абзацев, а иногда – одна-полторы страницыБАП,тождественные или почти тождественные соответствующемуЧН, записаны значительно более разборчивым почерком. В процессе дальнейшего заполнения листа эти перебеленные фрагменты почти всегда правились и дописывались, при этом и правка, и новые фрагменты, вписанные на полях или между строками, с неизбежными сокращениями, оказываются столь же трудно читаемыми, как первоначальные черновые наброски, являя новые и новые загадки. Особенно это касается расшифровки сокращений.

Остановимся для примера на работе над сохранившимися источниками к двум статьям Вяч. Иванова: «„Ревизор“ Гоголя и комедия Аристофана» и «Юргис Балтрушайтис как лирический поэт». Попытаемся систематизировать и уточнить автографы в папках к первой из них и отметим интересную находку в папке с материалами во второй.

Часть 1

В первой части нашей работы речь пойдет о рукописях статьи, заказанной Вяч. Иванову В. Э. Мейерхольдом в Риме, куда режиссер вместе с женой, З. Н. Райх, приехал в начале июля 1925 года. Статью эту, объемом немного более половины печатного листа, Вяч. Иванов отправил в редакцию задуманного режиссером журнала «Театральный Октябрь» 28 сентября того же года, то есть между заказом и его исполнением прошло около двух с половиной месяцев, что для Иванова – рекордно короткий срок. Автор считал статью «одной из важнейших»1422, написанных им, и отмечал, что она ему «стоила немало труда»1423. Об этом же свидетельствует более полусотни рукописных страниц, сохранившихся в Римском архиве Вяч. Иванова (РАИ. Опись 2, картон 14), которые разложены по двум папкам1424. Все страницы эти описаны, оцифрованы и вывешены на сайте Римского архива Вяч. Иванова1425. Таким образом, рукописи Римского архива, в отличие от рукописей в других хранилищах, полистно описаны, что облегчает работу исследователей и текстологов и не может не вызывать чувства благодарности к его хранителям и обработчикам. Тем не менее по мере прочтения листов становится очевидным, что их атрибуция и распределение по папкам и внутри папок подчас требует тех самых уточнений и систематизации, о которых мы говорили выше. Общедоступность рукописей дает возможность уточнить описание, а желающим проверить наши исправления и соображения – обратиться к указанному сайту.

Первая папка являет собой 15 пронумерованных архивистом рукописных листов с оборотами и имеет 8 аннотированных отделов, первый из которых отведен под титульный лист (л. 1), а последний, восьмой, – одна страница (л. 15 об.) – выделен как черновик начала главы VI. Шесть же основных разделов соотносятся с шестью главами основного (печатного) текста статьи. Рукопись первой главы (л. 3–4) в описании названа «беловым автографом», второй – пятой главы (л. 5–12) – «черновыми автографами», а рукопись шестой (л. 13–15) – беловым автографом с правкой. Рукопись же последней (седьмой) главы в папке отсутствует.

При распознании беловик/черновик обработчик явно руководствовался количеством правки. Между тем, если внимательно присмотреться к почерку нижнего слоя этой рукописи, то в целом ее можно определить как перебеленный текст с позднейшей правкой всех шести глав (БАП1). Конечно, в первой и в шестой главах меньше правки, но тут важна не степень загрязненности рукописи, а именно почерк нижнего слоя автографа, разборчивый, без сокращений, с прописанными словами и расставленными знаками препинания. Иначе говоря, первая и вторая главы, а также четвертая, пятая и шестая являют целиком перебеленный текст (мы имеем в виду нижний слой рукописи) с последующей правкой. Что же касается третьей главы, то, в основной части, это тоже перебеленный текст, вплоть до последнего листа 8. На нем в самом конце страницы автор начал править последние две фразы главы, и правка перекинулась на оборот этого листа. Изначально третью главу заключали две перебеленные фразы, с толкованием цитаты из гоголевского драматического этюда «Развязка „Ревизора“», где писатель следующим образом пытается оправдать критический пафос своей комедии:

Посмеемся великодушно над мерзостью собственной!.. Не возмутимся духом, если какой-нибудь рассердившийся городничий, или, справедливее, сам нечистый дух, шепнул его устами: – Что смеетесь? Над собой смеетесь! – Гордо ему скажем: – Да, над собой смеемся…, потому что слышим приказанье высшее быть лучшими других («Развязка»)1426.

Вот эти фразы:

Мы слышим (и призна́емся в том!), что в этих красноречивых тирадах Гоголя не все звучит верно и убедительно, кое-что, напротив, фальшиво, сентиментально и искусственно. Мы объясняем это узко-моралистическою точкою зрения, занятою мыслителемa,1427.

aСловомыслителемперешло на оборот этого листа 8 и потом было зачеркнуто вместе со всей второй фразой.

Далее Иванов начал переделывать первую из них, приблизив ее к основному тексту, а также зачеркнул вторую фразу, а вместо нее на обороте листа начал писать продолжение абзаца. Это – незаконченный черновой набросок окончания главы III, записанный той самой скорописью, плохо читаемым, «летящим» (с поднимающимися вверх неровными строками) почерком, с недописанными словами, обильной синхронной правкой (вставками, вычеркиваниями, пометами о перестановке фрагментов и т. д.). Недописанной осталась большая вставка на нижнем поле этого листа (л. 8 об.).

Воспроизведем здесь этот заключительный фрагмент третьей главы (ЧН1) послойно, вынося в сноски зачеркнутые фрагменты нижнего слоя.

ЧН1 (л. 8 об.)

Вопрос, относящи<йся> к эстетической категории форм коллективного самосознания, нельзя безнаказанно обсуждать с точки зрения узко-моралистическойa. Восторг Гоголя всегдаbмузыкален, его рассудок моралистичен.c

С другой стороныd, ветхие меха традиционной комедии не могут

«Высокая» комедия древности, морали чуждаяi, была равно по формам, как и по духу, музыкальна: сделав эту принципиальную оговорку, попытаемся показатьj, что гоголевский идеал всенародного Смехаkв точности соответствует задачам, какие она себе ставила и столь же просто, сколь гениальноl, разрешалаm.

____________________

aВместо этой фразы было:аНельзя безнаказанно занимать узко-моралистическую точку зрения в обсуждении вопроса, касаемого эстетических категорий форм коллективного самосознаниябНельзя безнаказанно обсуждать с точки зрения узко-моралистической вопрос, относящи<йся к> эстетической категории форм коллективного самосознания

bвсегда –вписано

cЗдесь стоял астерикс (*знак вставки), и на нижнем поле была вписана следующая недописанная фраза:С другой стороны…и т. д.

dВместо:С другой стороныбыло начато:аОтчасти жебПритом и

eВместо:винабыло:содержания

fБыло:интуитивно предчувствуемого

gмиров<ой> —вписано

hБыло:мысли

iморали чуждая —вписано

jБыло:можно утверждать

kБыло начато:соот<ветствует?>

lВместо: и столь же просто, сколь гениальнобыло:и с гениальностью удачно

mДалее было начато и зачеркнуто:Бросим взгляд

А вот как выглядит этот абзац в основном тексте статьи, с учетом переработанной первой фразы на л. 8 (см. выше):

Призна́емся, что в красноречивых похвалах очистительному смеху не все, на наш слух, звучит верно и убедительно, – кое-что, напротив, фальшиво: сентиментально, отвлеченно и искусственно. В обсуждении вопроса, относящегося к эстетической категории форм коллективного самосознания, нельзя безнаказанно быть только моралистом. Восторг Гоголя всегда музыкален, его рассудок моралистичен. «Высокая» комедия древности, морали чуждая, была равно по формам, как и по духу, музыкальна. Сделав эту оговорку, попытаемся показать, что гоголевский идеал всенародного Смеха весьма близок задачам, какие она, комедия пятого века, себе ставила и столь же просто, сколь удачно, разрешала1428.

Отметим, что если первый (до вставки) и второй (после вставки) фрагментыЧН1в доработанном виде вошли в заключительную часть последнего абзаца третьей главы, то незаконченная вставка (где традиционная драма сравнивается с «ветхими мехами») в него не вошла. Однако мысль эта, как мы увидим далее, будет учтена Ивановым при дальнейшей работе над статьей.

Черновым является и последний лист рукописи в этой папке (л. 15 об.). Ему справедливо отведен специальный раздел, так как написан он той же скорописью с синхронной правкой, как писались первоначальные черновые наброски. Лист описан так: «Начало части VI. „Хор и герой“. Текст зачеркнут». Все эти сведения считываются с самого листа, где автор указал номер главы (архивист именует ее то «главой», то «частью») и ее название, а весь автограф перечеркнул по диагонали сплошной чертой. По всей видимости, перебеливая шестую главу, Иванов воспользовался чистым оборотом этого листа, не обратив внимания, что на другой стороне был набросан первоначальный черновой фрагмент ее начала (назовемЧН2):

ЧН2 (л. 15 об.)

«VI.

Хор и герой

В статье «Эстетическая норма театра» («Борозды и Межи», стр. 260–278) пишущий эти строки уже наметилaсвой взгляд на общую схему драмы. Свои настоящие рассуждения заставляют егоbнапомнитьcвкратцеdчитателямe, знакомым с названной статьей, ее основные положения.

В каждом произведении искусства естьfначало, подлежащее оформлению, иgначало оформляющее. В искусстве сцены

____________________

aНад словом:наметил –вписан не зачеркнутый вариант: обнажил

bДалее было начато:при<помнить?>

cДалее было:читателю ее основные положения

dДалее было:темы написанного

eДалее было:итоги

fДалее было:то, что подлежит

gДалее было:то, что придает энергию

Приведем также для сравнения этот фрагмент в печатном тексте, который был полностью идентичен началу главы VI (л. 13) настоящей рукописи (БАП1):

«VI. Хор и герой.

«Всякое творение искусства, – писали мы1), – есть результат на взаимном искании основанного взаимодействия двух начал: вещественной стихии, подлежащей преобразованию, и действенной (актуальной) формы, как идеального образа, своим отпечатлением на вещественной стихии, поскольку она таковое приемлет, – ее преобразующего».

В искусстве сценическом…

_________

1)В статье «Норма Театра» («Борозды и Межи», М., 1916, стр. 260–278), где намечаемая бегло схема отношений между хором и героем развита с надлежащею полнотой (примеч. автора)1429.

Как мы видим, Иванов решил в окончательном тексте не пересказывать свои мысли, а процитировать соответствующий фрагмент из своей старой статьи, допуская (в постраничной сноске) неточность в ее названии.

Определение характера рукописей в папке существенно, так как он диктует способ их подачи в разделе «Другие редакции и варианты». Так все расхождения с основным текстом на листах шести глав(БАП1),благодаря близости верхнего слоя правки к окончательному тексту, можно представить в виде лексических вариантов к соответствующим строкам и словам основного текста (естественно, что вариативным является, в большинстве случаев, нижний зачеркнутый слой рукописи). В то же время указанные черновые наброски не имеют прямого соответствия с основным текстом, и их следует подать в разделе единым текстом, с указанием в сносках всех зачеркиваний и вставок.

Итак, содержание первой папки следует описать таким образом: беловой автограф с правкой (БАП1) первых шести глав статьи «„Ревизор“ Гоголя и комедия Аристофана», с черновыми набросками (ЧН1иЧН2) на оборотах листов 8 и 15. Насколько правомерно выделение этой рукописи (из 15 листов) в отдельную папку, будет видно из дальнейшего изложения.

Теперь обратимся к материалам второй папки1430. Она по объему превосходит первую в полтора раза, и ее состав более пестрый. Однако будем следовать за порядком листов в ней, то есть за порядком развески их на сайте, и лишь после атрибуции рукописей определим, как, с нашей точки зрения, следовало бы описать, сгруппировать и распределить материал.

Сразу бросается в глаза странность атрибуции первой рукописи в этой второй папке: «Беловой автограф рукою Шор <?>, чернила. Главы I–III». И здесь же обработчик, верно указав иное название второй главы, отмечает также и отличное от основного заглавие «части IV» (выше разделы статьи названы «главами»): «Теория всенародного смеха». И наконец, в этой же аннотации указано, что на последнем листе 6 «под текстом дописан фрагмент, отсутствующий в окончат<ельном> тексте». Все это общее описание требует уточнения.

Прежде всего, остается непонятным, что же за рукопись перед нами: автограф или авторизованная копия рукой О. Шор? С первого взгляда можно убедиться, что перед нами именнобеловой автограф,выполненный старательным каллиграфическим почерком, по шаблону разлинованных листов, с равными интервалами между строками. Позднейшая правка тут минимальна. Такие идеальные беловые автографы являются исключением среди бумаг рукой Иванова. Как правило, так аккуратно и четко переписывались статьи его помощницами (в ранние годы – М. М. Замятниной, а в поздние – О. Шор) и обычно перед сдачей в типографию. Эта каллиграфичность и породила, вероятно, ошибку в описании. Но, внимательно присмотревшись к этому «беловику», невозможно не узнать авторский почерк по характерному написанию букв, в чем легко убедиться, сопоставив настоящий беловой автограф с рукописью первых трех глав в первой папке (БАП1). Отметим, что

Что касается другого названия «части IV», то тут мы имеем дело с механической ошибкой: перед нами рукопись только трех первых глав, что зафиксировано в предыдущем абзаце того же описания единицы: «Главы I–III». Речь, безусловно, идет о заглавии третьей главы «Теория всенародного смеха», которая в основном тексте имеет то же заглавие, и его уточнения не требуется.

И наконец, указание в конце аннотации «дописанного» под текстом на последнем листе фрагмента (л. 6) также требует корректировки. Дело в том, что сверка этой беловой рукописи трех первых глав с тремя первыми главами печатного текста в «Театральном Октябре» выявляет существенное расхождение с печатным (основным) текстом. Иначе говоря, в ней содержится большое количество дописанных и переписанных фрагментов. Особенно это касается первой главы, «Комедийный Город», текст которой почти вдвое больше основного. Имеются расхождения и в других главах. Так, например, в главе III, среди прочего, встречается прописанный текст того незавершенного фрагмента, который мы отметили вЧН1как не попавший в основной (печатный) текст. Вот как он вставлен сюда (выделяем этот дописанный фрагмент курсивом):

Восторг Гоголя всегда музыкален, его рассудок моралистичен,как и его религиозностьa. С другой стороны, ветхие меха традиционной комедии не могут вместить нового вина, предчувствуемого Гоголем: он морализирует поневоле, потому что в формы ее не умещается иное содержание всенародной идеи.

______________

aкак и его религиозность – вписано.

Однако «дописанный» фрагмент на листе 6, в отличие от переработки всего текста, которая не бросается в глаза, вписан не каллиграфическим, а близким к скорописи почерком Иванова. Именно появление этой вставки повлекло за собой желание автора ее переработать, развив высказанную здесь мысль, что и было сделано на обороте того же листа 6. Таким образом, беловая рукопись завершается в конце третьей главы, так же как в случае с третьей главой рукописи первой папки (БАП1) еще одним черновым наброском (ЧН3), фиксирующим семантически очень значимое, но незаконченное размышление Иванова.

При внимательном рассмотрении можно установить, что этот «дополнительный» фрагмент является не последним, а предпоследним абзацем на листе 6: Иванов вписал его на нижнем поле последнего чистового листа рукописи, а потом стрелкой перенес наверх, вставив перед последним абзацем основного текста, начинающимся словом: «Призна́емся» (см. выше, с. ХХХ, где мы приводим последний абзац, начинающийся этим словом). Он должен был следовать перед этим словом, то есть после процитированной выше гоголевской цитаты из драматического этюда «Развязка „Ревизора“» («Посмеемся великодушно над мерзостью собственной! Да, над собой смеемся, потому что слышим приказанье высшее быть лучшими других!»). Далее шел указанный в описи «дописанный фрагмент», толкующий эту цитату:

Что значат эти последние слова? То же ли что Гомеровы ὑπείροχον ἔμμεναι ἄλλων?1432 Нет, Гоголь <хочет>a, чтобы всенародный смех былхристианским <преодо>лением всего того, что искажает подлинную (в <том?> же смысле) красоту человека. Совместим ли <Сме>хb с христианским отношением ко злу в мире и в <собств>венной душе? Призна́ем<ся>

______________

aСлова и фрагменты в угловых скобках срезаны на полях и являются конъектурными вставками при наложении этого текста с его переработкой на обороте (см. далее).

bБыло: этот <Смех>

Поставленный в конце этого нового абзаца вопрос о совместимости Смеха с христианским отношением ко злу, мучительнейший вопрос для Гоголя, требовал пояснения и развития. И Иванов вернулся к нему в следующем черновом наброске на обороте листа 6, начав его с перебелки процитированного «дополнительного» фрагмента, на лицевой его стороне:

ЧН3 (л. 6 об.)

Что значат эти последние слова? То же ли что формальноaсовпадающие с ними слова Гомеровы ὑπείροχον ἔμμεναι ἄλλων? Нет, Гоголь хочет, чтобы всенародный Смех былхристианскимпреодолением всего того, что искажает истинную – вхристианскомсмысле красоту человеков. Совместим ли смех с христ<ианским> отношении<ем> ко злу в мире и в собстве<нн>ой душе? Иbможет ли эстетическ<ая> по существу эмоцияcсмеха быть непосредств<енным> выражением морального пафоса?d

Возможно ли см<ешная?> каррикатура черта, как предмет смехаe

Не смеемся ли мы над чертом лишь как над мифическим образом и лишьfв той мере, в какой этот образ не разоблачает, а напротивgскрываетhот нас его подлинную природуiи усыпляет настороженность нашего нравственного сознания иллюзией его ничтожества.

____________

aформально –вписано

bИ –вписано

cэстетич<еская> по существу эмоция –вписано. Было начато:Смех

dДалее было начато:аГде эстетический субстратбМожно смеяться над чертом, но это же невначато:И еслигЕсли черт может быть полезным.Далее шел зачеркнутый вертикальной чертой текст:

[Если черт в известном смысле представляется смешным, предметом смеха является мифич<еский> образ, прикрывающий моралью смысл. Смешное в черте не есть [смешная ли<чина?>] его внешний образ

Смешным представляется в известных условиях обычный(?) черт

Смешное в черте не есть ли названая(?) [его?] мифич<ность> образа, [прикровенная] маскирующая [его] нравственное зло?

И не постольку ли смешон черт, поскольку мифич<еский> образ закрывает его нравственно.

Не в той ли только мере смешон черт, в какой его нравственная сущность [пр<икрыта?>] [покрыта] замаскирована мифич<еским> образом?]1433

eДалее было начато: имеющего

fлишь –вписано

gне разоблачает, а напротив –вписано

hДалее было: обманывает нас –вписано и зачеркнуто

iДалее шел фрагмент, зачеркнутый одной чертой: и [обманывает] или создает иллюзию его [бессилия] ничтожества, т. е. усыпляет в нас [насторож<енность>] чуткость к реальному божеству чтобы

Итак, цельная рукопись на листах 1–6 второй папки (впоследствии мы определили ее какБА3) является беловым автографом первых трех глав, отличным от автографа трех первых глав основного текста статьи, с незаконченным черновым наброском на обороте листа 6 (ЧН3) – попыткой переработки и осмысления вписанного в беловик предпоследнего абзаца.

Далее в описании второй папки шел пустой лист 7, а за ним – два черновых автографа, первый из которых (на л. 8) набросан простым карандашом, а второй (на л. 10 об., после пустого листа 9) является чернильной «переработкой фрагмента на л. 8», т. е. первого чернового автографа. Эти записи не привязаны к главам основного текста и проаннотированы как «черновые наброски о хоровом начале».

Приведем расшифровки первого наброска, написанного почти не читаемой карандашной скорописью, о многих словах которой мы догадывались, благодаря более разборчивому началу переписанного чернильного варианта на л. 10 об. Итак, вот этот карандашный текст:

ЧН4 (л. 8)

Но сделаем дальнейшие выводы. Парабаза не только единственно возможна в хоровой драме, но и составляет собственную задачу коллективного хора. Утверждая в «Рев<изоре>»a рудимент парабазы, мы утверждаем в немb подпочвенную хоровую основу,c и так как слова Гоголевой парабазы – слова Городничего,d этот последний разоблачает корифея скрытого хора. Как это возможно, если уже с IV в<ека> хорe не только как архитектон<ический> принцип формы атрофируется,f но и как внутренний нерв действия надолгоg замирает? Это возможно потому, что именно как внутрен<нему> нерву действия, хору не суждено было умереть,h нерасчлененный и простой, и потомуi выявленный как единое собир<ательное> лицо<?>j вk

_________________________

aДалее было:присутствие

bДалее было:априсутствие хорабскрытое присутствие хора

cБыло: энергию

dДалее было:узнаем в этом наглядно корифея скрытого хора

eБыло: атрофируется

fатрофируется –вписано

gнадолго –вписано

hДалее было:но хор

iДалее было:непосредственный

jкак единое собир<ательное> лицо<?> –вписано

kБыло: в античной драме

1Далее было:драмы

mДалее было:атем болеебтем действеннеевтем ощутимее ее хоровая функция

nДалее было:атем живее бьется в драме хоровая волнабтем напряженнее бьется в драме хоровая волнавтем сильнее бьется в драме хоровая волна. И

oБыло:энергии

pДалее шла неразборчивая прописная буква, которую мы условно читаем как:Ж?илиМ? илиШ?

qДалее шли неразборчивые три буквы, которые мы условно читаем как:Пет?илиНет?илиПев?илиНев?

rБыло:столь явственно

Перед нами действительно фрагмент о скрытом хоре, наличие которого вытекает из обнаруженного Ивановым в тексте «Ревизора» элемента древнегреческой комедии – «парабазы». Парабазой являются, по мнению Иванова, инвективы Городничего в финале комедии, обращенные к толпе персонажей (на сцене) и к сидящим в зале зрителям, и таким образом Городничий превращается в корифея хора, а возникшая хоровая волна делает зрителей (в зале и на сцене) хором. Уразумев смысл этого шаг за шагом зачеркнутого и прописанного фрагмента, можно выдвинуть первое предположение, что перед нами начальный набросок статьи, где известный знаток и адепт древнегреческой драматургии, прозрев в финале комедии Гоголя полный аналог Аристофановой парабазы, пытается отыскать и остальные элементы аттической комедии в «Ревизоре», а именно: хор и его корифея. То есть в качестве рабочей гипотезы мы предположили, что перед нами конструкт ядра статьи – запись сокровенной мысли Иванова, побудившей его обратиться к написанию статьи, иначе говоря, – первый подступ к статье «„Ревизор“ Гоголя и комедия Аристофана». Но эта гипотеза, как мы увидим далее, оказалась ошибочной.

На этом этапе работы не расшифрованными остались два загадочных буквенных сокращения вЧН4: (буква Ж? или М? или Ш? и далее сокращение: Пет? или Нет? или Пев? или Нев?). Надежда, что эту загадку поможет разгадать следующий уже чернильный набросок «о хоровом начале», нижний слой первого абзаца которого – перебеленныйЧН4, не оправдалась.

Вот как выглядит расшифровка этого следующего наброска на л. 10 об. (ЧН5) на этот раз в транскрипции, поскольку транскрипция более наглядно дает картину мучительного поиска Ивановым формулировки второго абзаца:

ЧН5 (л. 10 об.)

[Но сделаем дальнейшие выводы.] [Но вышесказанное обязывает нас к дальнейшим выводам.] Но высказанные положения обязывают нас к дальнейшим выводам. Парабаза не только единственно возможна в хоровой драме, но и составляет собственную задачу комедийного хора. Утверждая в «Р<евизоре>» присутствие парабазы, мы утверждаем в нем скрытую внутреннюю(?) хоровую основу; и так как слова Гоголевой парабазы – слова Городничего, этот последний разоблачает корифеина скрытого хора. Как это возможно, если уже с IV в. хор не только как архитектонич<еский> принцип формы атрофируется, но и как внутренний нерв действия [замирает] [почти замирает] надолго замирает? Это возможно потому, что именно как внутр<еннему> нерву действия хору не суждено было умереть [ибо].

Далее шли два зачеркнутых и один незачеркнутый фрагменты, которые являются первоначальными вариантами последнего не зачеркнутого здесь абзаца. Все они отражают попытку Иванова оформить мысль о соотношении драматического и эпического начал в зависимости от функции хора. Пронумеруем эти три варианта наброска второго абзаца:

1. [аОслабление его функций есть ослабление собст<венно> драматич<еской> энергии, приближающейся в пользу эпиче<ского> выра<жения?>бОслабление его функций есть ослабление собст<венно> драматич<еской> энергии, приближающее драмувначато: УсилениегОживление его функции есть ужедОживление его функции вызываетеОживление его функции равно усиливает [свою] драмат<ическую>. энергию; ослабление – приближает драмужослабление усиливаетзослабление приближает драму]

2. [аОслабление его функций приближает драму к эпосубОслабление его функций усиливает эпические элементы драмы, в ущерб ее драмат<ической> энергии; оживление усиливает последниевОслабление его функций усиливает эпические элементы драмы, в ущерб собств<енной> драмат<ической> энергии; оживление восстановляет ее природу: [и ож<ивление>] делает драму снова драмой, в специфич<еском> значении]

3.аОслабление его функций усиливает эпич<еский> элемент драмы [но] и ослабляет собственн<ую> драмат<ическую> энергию в драме.бОслабление его функций ослабляет драмат<ическую> энергию [и] [Оно усиливает элемент эпический и приближает драмат<ургию> к эпосу]вОживление [не оживляет] впервые восстановляет ее внутреннюю форму. Простой и нерасчлененный (?), а потому и выявленный как единое собирательное лицо в драме античной, хор уходит внутрь драмы позднейшей и дифференцируется в окружающую героя среду. Чем сплоченнее

Ослабление [жизненной функции] этого внутреннего органа в драме, усиливает [эп<ический>] ее эпический элемент, ослабляет [ее] собствен<ные> драмат<ические> энергии; оживление его восстанавливает ее внутр<еннюю>. форму и делает драму снова драмой.

Как мы видим, в этом наброске, Иванов сосредотачивается на прописывании размышления о роли хора в балансе эпического и драматического начал комедийного текста и не возвращается к фразе с двумя загадочными и крайне неразборчивыми сокращениями.

Описание остальных разделов второй папки изначально никак не указывало на последующую проработку этого чернового, как мы предполагали – хронологически первого фрагмента. Поэтому снова и снова пришлось мысленно возвращаться к неожиданно появившемуся и крайне неразборчивому сокращению вЧН4,пытаясь найти расшифровку в контексте творчества Гоголя, подставляя к этим буквам произведения писателя. И вдруг неожиданно прояснился смысл слов «Гоголю не нужно было прибегать к новшествам, вроде» – здесь речь должна идти не о произведениях Гоголя, а о каком-то чужом драматическом тексте. И сразу пришла в голову возможная разгадка: это буквы М Нев – сокращение названия драмы Ф. Шиллера «Мессинская невеста» («Die Braut von Messina oder die feindlichen Bruder», 1803), где хор присутствует среди действующих лиц как самостоятельный «персонаж», причем Иванов учитывает и предисловие Шиллера к драме, где тот излагает причины, побудившие его вывести на сцену древний хор.

Об этой драме Иванов упоминает в финале своей статьи «О Шиллере». Утверждая, что Шиллеру был присущ «пафос соборного искусства», критик здесь пишет:

Шиллеру-драматургу преподносятся картины всенародных зрелищ; таково было вдохновение, внушившее ему «Вильгельма Телля». Отсюда глубокая потребность воскресить античный хор драмы: эта потребность сказалась в замысле «Мессинской невесты».

Определение «искусственно» в расшифрованной фразе первого чернового наброска с негативной коннотацией, возможно, восходит к оценке этой новации (как неудачной попытки «воскрешения» античного хора Шиллером) в трактате Ф. Ницше «Рождение трагедии из духа музыки», трактате, бывшем на слуху у Иванова всю его жизнь1434.

Но требовалось подтверждение

Но вернемся к листам рукописей в порядке их развески на сайте.

Лист 11 снова отсутствует, и далее идет рукопись на листах 12–13 об., с аннотацией: «„Комедийный город“. – Беловой автограф, чернила». С этим описанием можно было бы согласиться, уточнив, однако, что этот беловой автограф (назовем егоБА4) является ранним, недописанным (без трех последних абзацев) вариантом текста первой главы («Комедийный город») той самой каллиграфической рукописи (БА3), которая, как мы отмечали, сильно отличается от первой главы основного текста. По отношению к текстуБА3этот беловой автограф (БА4) содержит лишь 12 ранних лексических вариантов.

На следующем листе 14 содержится только две строки из второй главы:

лишенною жизненной правды и, следовательно, несостоятельной. Впрочем, у «сочинителя» – колдуна или

Сравним этот фрагмент с соответствующими фрагментами основного текста, но восстановим фразу целиком, чтобы понять смысл, и выделим курсивом соответствующее место:

Не замечает он <Гоголь>, что его упрямое: «одним словом, такого города нет!» – выставляет комедиюлишенною жизненной правды, и, следовательно, несостоятельною. Впрочем, у хитрецаприпасен «ключ»…

И также сравним с этим же местом в редакции каллиграфической рукописи (БА3):

Не замечает он, что его упрямое: «одним словом, такого города нет!» – выставляет комедию лишенною жизненной правды, и, следовательно, несостоятельной. Впрочем, у «сочинителя» – фокусника, или и в самом деле колдуна? – припасен «ключ».

Можно констатировать бо́льшую лексическую близость записи на л. 14 к последней процитированной фразе и, таким образом, описать ее как более ранний вариант фрагмента фразы из главы II в редакцииБА3.

Наибольший интерес для нас представили следующие два фрагмента, а именно текст на листах 15 и 16. Описаны они как «черновые наброски к пятой части», но лексической близости с пятой главой основного текста в них не просматривается, разве что речь идет также о «хоровом начале» в «Ревизоре». Но зато просматривается несомненная близость к тем двум черновым наброскамЧН4иЧН5, которые мы воспроизводили выше и которые считали первоначальными набросками «ядра» статьи. При этом набросок на л. 15 написан чернилами, а на л. 16 фиолетовым карандашом, то есть можно предположить, что карандашный набросок, вывешенный (идущий в папке) вторым, написан раньше. Так это и оказалось.

На верхнем поле этого карандашного листа выделяется значок, похожий на римскую цифру V, что послужило, вероятно, основанием идентифицировать набросок в описании как «черновой набросок к пятой части». Но при расшифровке оказалось, что это не цифра, а знак вставки вписанной здесь фразы, место этой вставки так же отмечено «птичкой» в середине листа. Тем не менее, как мы увидим далее, ошибка заключалась не в нумерации главы, а в идентификации самой рукописи.

Приведем расшифровку этого наброска на л. 16 (назовем егоЧН6) и сразу отметим, что перед нами переработанный и дополненный черновикЧН4:

ЧН6 (л. 16)

Но сделаемaкакие должно <выводы>b. Парабаза не только единственно возможна в хоровой драме, каковою была комедия Аристофана, но и составляет собственную задачу комедийного хора. С IV века хорcне только атрофируется как архитектонический принцип формы, но и как внутренний нерв действия надолгоdпочти замирает. Гогольeследовал традиционным приемам драматургии и ни о каких новшествах вроде Мессинской Невесты <sic!> не думал. Вообще хора в форм<альном> смысле у него нетf. Однако мы встречаемgв «Ревизоре»hрудимент парабазы: следовательно,iхоровая энергия, именноjкак внутренний нерв действия в этой комедииkжива. Да и как может быть иначе, когдаlцель автора выводить не отдельные лица, а Город, т. е. собирательное лицо, имя которому в терминологии драмы – хор, который возрод<ился?>: не умер, хор античной драмы, где он был нерасчлененный и прост<ой>, но ушел внутрь и дифференцировался в окружающую героя средуm. Она давно ослабела, эта хоровая волна, но здесьnредчайший случай в истории новой драмы – мы явственно слышим ее напряженный прибой. Весь город движется и настороженно гудит уже в то время, когда Городничий совещается с чиновниками о роковом госте. Толпа настойчиво заявляет о себе в 3‑м действии; с рокотомoосаждает она дом Городничего, а в конце пьесы вся перед нами, и к ней, бессловесно торжествующейp, а через нее и к нам, обращает негодующий Городничий свой обличительный монолог. Но кто же Городничий, если слова хоровойqпарабазы вложены в его уста?rРазве он не противополож<ил> себя хору? Да, хор «Ревизора» дифференцированныйsи сама эта дифференциация – свидетельство его жизненности, ноtон все же един, несмотря на всеuиерархические различия в нем и на его внутреннюю борьбу, и его корифей ничтожный как Городничий. Гоголева парабаза вложена в уста корифея. Такова простая схема комедии: ее единств<енный>vгерой – Хлестаков, ее сложный хор – весьwГород, предводи<мы>й Городничим. Когда корифей в момент парабазыxпредлагает сбросить личины (ничего не вижу, – вижу какие-то свиные рыла вместо лиц), обнаруживается не толь<ко>yтожествоzГорода с Городнич<им>, но и последнего со зрителем.

___________

aДалее было: дальнейшие выводы

bСлово оказалось механически вычеркнутым.

cДалее было: как известно

dБыло:замирает

eБыло:пользовался

fВообще хора в форм<альном> смысле у него нет –вписано

gДалее было:у него

hБыло:арудиментбэквивалент

iДалее было начато:в пьесе есть хор, как

jименно –вписано

kБыло:пьесы

lДалее было:[в прин<ципе?>] автор хочет

mДа и как может быть иначе ~ дифференцировался в окружающую героя среду. –фрагмент вписан на верхнем и левом полях

nДалее было:в самом деле

oДалее было:подступает она к берегам сценической площадки

pДалее было:обращает он

qхоровой –вписано

rДалее было начато: Да, он и есть корифей хор<а>

sДалее было:хор, что только увеличивает его жизненные

tДалее было:Город

uДалее было: его иерархические различия

vединств<енный> –вписано

wвесь –вписано

xв момент парабазы –вписано

yне толь<ко> –вписано: далее было:атожества егобсложное тожество Городничего

zБыло:его с жителями Города, но и Городничего со зрителями

Итак, именно в этом более позднем и распространенном черновом фрагменте мы встречаем подтверждение нашей догадки при расшифровке непонятных буквенных сокращений на л. 8 вЧН4, а именно – «Мессинская невеста».

Следующий черновой текст на л. 15, написанный чернилами, повторяет и расширяет текст приведенного выше карандашного фрагмента (ЧН6), включая и мысли из наброскаЧН5(о роли хора в соотношении эпического и драматического начала в комедии), и более внятно их формулирует. Кроме того, автограф содержит меньше сокращений, хотя все же в нем имеются зачеркивания и фразы, написанные скорописью, в основном во второй части рукописи. Однако это некий законченный и прописанный текст, который можно описать не как набросок, а как цельный черновой автограф главы о хоровом начале в «Ревизоре», а при описании и атрибуции всех листов первой и второй папки

ЧА2 (л. 15)

Но высказанное положение обязывает к дальнейшим выводам. Парабаза не только единственно возможна в хоровой драме, но и составляет собственную задачу комедийного хора. Утверждая в «Ревизоре» присутствие парабазы, мы утверждаем в нем имманентную хоровую основу; и так как слова гоголевой парабазы вложены в уста Городничего, этот последний разоблачается корифеем скрытогоaхора.

Как это возможно, если уже с IV века хор не только как архитектонический принцип формы атрофируется, но и как внутренний нерв действия надолго замирает? Это возможно потому, что именно как внутреннему нерву действия емуbне суждено было умереть. Ослабление этого внутреннего органа в драме, давая преобладание в ней элементу эпическому, ослабляет ее собственную драматическую энергию; оживление его восстановляетcвнутреннюю форму драмы, как таковуюd, и как бы возвращаетeее ей самой. Хор, простой и нерасчлененныйfв драме античной, а потому и действующий в ней как единое собирательное лицо, уходит внутрь позднейшей драмы и дифференцируется в окружающую героя среду. Чем сплоченнее и активнееgэта средаh, тем явственнее слышится в драмеiприбой хоровой волны.

Гоголю не нужно было прибегать к новшествам вроде Месс<инск>ой Невесты: в самом замысле «вывести Город» как собирательное лицо уже был в принци<пе?>jдан хор; оставалось найтиkсоответству<ющего> хору героя.1И хор этот почти нельзя назвать скрытым: столь напряженно пульсирует его жизньm: весь Город движется и настороженно гудит уже в то время, как Городничий совещается с чиновниками о роковом госте; толпа настойчиво заявляет о себе в третьем действии, с ропотом осаждает она дом Городничего, где пребывает гость, а в конце пьесы вся перед нами, и не столькоnк ней, сколько через нее к нам обращает Городничий свой обличит<ель>н<ый> монолог. Но разве Городничий, являющий<ся> корифеем хора, не противополагает себя ему. Да, посколькуoхор «Ревизора» дифференцированный хор; и тем не менее он все же внутренне един, несмотря на все иерархические различия в нем и на его внутреннюю борьбу, и как некое единство противостоит он мнимомуpРевизоруq, единств<енному> герою пьесы, как в конце и подлинномуrРевизору,sзаключающему действо как deus ex machina.

Такова грандиозноtпростая схема комедии: ее герой Хлестаков, ее сложный хор – весь город, предводимый своим Городничимu, когда корифей в момент парабазы предлагает скинуть личины («ничего не вижу, – вижу какие-то свиные рыла вместо лиц») обнаруживается оконча<тельно>vтожество как тако<вое?>wГорода с хоромx, но и комедийный Город сyобществом наполнившим зрительный зал.

________________

aскрытого –вписано

bБыло: хору

cДалее было: ее

dдраму, как таковую, –вписано

eДалее было:драму

fБыло начато: Простой и нерасчл<ененный>

gи активнее –вписано

hДалее было:аи чем активнее ееби чем противодействие активнееви чем взаимодействие этой компактной массыги чем активнее взаимодействие [этой] ее компактной массы к чужому

iБыло: пульс хоровой

jВписанное неразборчиво сверху это слово с предлогом читается предположительно.

kБыло: надумать

lБыло начато:Весь Город

mВместо:столь напряженно пульсирует его жизньбыло начато :столь громко он заяв<лял>

nне столько –вписано

oпоскольку –вписано

pБыло:аедино<му>бодному

qЗдесь был фрагмент:[а потом] и настоящему [Ревизору],который дублирует продолжение мысли и, по-видимому, случайно оказался не весь зачеркнут.

rБыло:настоящем<у>

sБыло: уже ка<к>

tграндиозно –вписано

uБыло:Городничим. И

vБыло:и Городничим

wкак так<овое?> –вписано

xВ черновике описка: городом

yБыло: со зрительным залом

Судя по первой фразе во всех этих четырех черновых набросках, перед нами текст, идущий после рассуждений автора о «парабазе» в комедии Гоголя, то есть после четвертой главы основного текста «Парабаза в „Ревизоре“». При этом, как мы указывали выше, он отличен от текста пятой главы («Хоровое начало в „Ревизоре“») основного текста. Отличен от соответствующих трех первых глав и текст каллиграфической рукописи. Это позволяет предположить, что перед нами какая-то другая редакция статьи.

В одном из писем к З. Н. Райх Иванов просил прислать ему оттиски из «Театрального Октября», объясняя, что «статья будет переводиться на немецкий язык»1435. Не могут ли каллиграфически переписанные три главы (БА3) явиться переработанной для немецкого перевода поздней (начала 1930‑х годов) редакцией статьи, а все приведенные нами черновые наброски о хоровом начале на лл. 8, 10 об. и 16, а также черновой автограф на л. 15 – этапами работы над заново написанной финальной пятой главой для немецкой статьи?

Нашу догадку подтверждают вписанные слабым карандашом в некоторых местах над текстом каллиграфической рукописиБА3плохо читаемые немецкие эквиваленты слов. Полную ясность дает сравнение немецкого текста, опубликованного в журнале «Corona» (Т. 5. 1932/1933) под заглавием «Gogol und Aristophane»1436, с этой поздней редакцией статьи.

Конечно, немецкий и сделанный с него французский1437 переводы статьи не могли полноценно передать все особенности идиостиля Вяч. Иванова. Однако при сравнении переводов с указанными рукописями поздней редакции можно констатировать, что переводы и по объему и по содержанию соответствуют указанным текстам рукописи.

Статья в переводах имела тоже только пять глав. Автор отказался от последней, седьмой главы в редакции 1925 года «Мыслимая постановка „Ревизора“», поскольку она была написана как рекомендация для грядущей постановки комедии в театре Мейерхольда и потеряла актуальность, особенно для немецкого/французского читателя. А что касается главы VI, посвященной проблеме соотношении «героя» (Хлестакова) и «хора» (Города), то тема эта, в редуцированном виде, прозвучала в двух абзацах пятой главы немецкого и французского текста. В редуцированном и не до конца прописанном виде эта мысль звучит в приведенном выше черновом автографе, но только в последнем абзаце, где единственный раз упоминается имя Хлестакова.

Таким образом, перевод в целом соответствовал объему и изложению мыслей (логике изложения) в рукописях поздней редакции. Но поскольку Иванов, как мы говорили, правил свои тексты на всех стадиях работы, то и текст поздней русской редакции при переводе претерпел некоторые, впрочем небольшие изменения. Иногда это сокращения нескольких фраз, иногда мелкие дополнения и доработки незаконченных рукописных фрагментов.

Так, текст каллиграфической рукописи первой главы (БА3), почти полностью переписанный и существенно расширенный в этой поздней редакции, при переводе был лишь слегка сокращен. Вторая же глава, которая отличалась от основной редакции только стилистически, не претерпела значимых изменений. Четвертую главу («Парабаза в „Ревизоре“») Иванов вообще не подверг переделке, что объясняет ее отсутствие в каллиграфическом списке. Основой для ее перевода послужил текст в редакции 1925 года.

Совершенно отличными от основного текста оказались не только пятая глава, но и окончание третьей главы: это была доработка чернового наброска поздней редакции на обороте л. 6 каллиграфической рукописи (ЧН3). Этот фрагмент, ставящий вопрос о «совместимости Смеха с христианским отношением ко злу в мире и в собственной душе», доработан и дополнен одним предложением после последней

Не смеемся ли мы над чертом лишь как над мифическим образом и лишь в той мере, в какой этот образ не разоблачает, а, напротив, скрывает от нас его подлинную природу и усыпляет настороженность нашего нравственного сознания иллюзией его ничтожества.Гоголь знал все это слишком хорошо, и тирады об очистительном смехе его самого не до конца убеждали, и, во всяком случае, не могли разрешить фатальный для него конфликт между художником и христианином в его душе(IV, 754).

Что касается перевода пятой главы, то в нем присутствует и фрагмент о хоре в «Мессинской невесте»: с него в соответствии с текстом в рукописиЧА2начинается третий абзац пятой главы:

Ohne alle Absicht gab Gogol dem Chor seine einstige Bedeutung wieder; er suchte nicht Neuerungen, wie Schiller es tut in der «Braut von Messina». In seinem Grundgedanken, nicht einzelne Personen, sondern eine ganze Stadt auf die Bühne zu bringen, war der Chor von vornherein gegeben; es blieb nur noch übrig, einen ihm geistig angepaßten Helden zu finden1439.

Дословный перевод: Без всякого умысла Гоголь вернул хору его былое значение; он не искал новшеств, как это сделал Шиллер в «Мессинской невесте». По его основному замыслу – вывести на сцену не отдельных личностей, а целый город, – хор был дан изначально; оставалось лишь найти соответствующего ему по духу героя1440.

Сравним этот немецкий перевод с соответствующим местом в вышеприведенном автографеЧА2:

Гоголю не нужно было прибегать к новшествам вроде Месс<инск>ой Невесты: в самом замысле «вывести Город» как собирательное лицо уже был в принци<пе?> дан хор; оставалось найти соответству<ющего> хору героя.

Отметим, что вообще текст пятой главы в переводах (немецком и французском) в целом очень близок к этому черновому автографу.

Подытоживая все сказанное, заметим, что имело бы смысл отделить рукописи поздней редакции от ранней, поскольку это была, по сути дела, другая статья, имевшая в переводе даже другое название: «Гоголь и Аристофан»1441. Автографы к ней мы сочли бы уместным оставить в папке № 2, указав, что в ней хранятся рукописи поздней редакции статьи. Сюда должны были бы попасть следующие беловые и черновые автографы:

1) каллиграфическая рукопись трех первых глав на лл. 1–6 (БА3), с черновым автографом на обороте л. 6 (ЧН3),

2) черновые наброски на л. 8, 10 об, 16 (ЧН4,ЧН5,ЧН6) и черновой автограф на л. 15 (ЧА2), являющиеся рукописными источниками главы V этой поздней редакции,

3) атрибутированную нами на л. 12–13 об. раннюю версию редакции (1930‑х годов) главы I «Коллективный Город» (БА4),

4) фрагмент фразы второй главы на л. 14 (БА5).

Все последующие рукописи во второй папке относятся к стадии работы над основным текстом, то есть к 1925 году. Думаем, что их было бы логичнее перенести в первую папку. Перечислим их опять же в порядке развески на сайте.

1) Л. 17. Перебеленная рукопись с правкой (БАП2) окончания гл. I: большая часть предпоследнего абзаца (со слов: «тяжбы и дрязги, наветы и ябеды») и последний абзац.

2) Л. 17 об. Беловой автограф (БА1) начала гл. II (до слов: «город, который выставлен в…»).

3) Л. 18–18 об. Выписки из «Ревизора» и «Театрального разъезда» (БА2).

Далее вывешены рукописи (л. 19–21 об.), которые названы беловыми автографами и описаны, как единый текст: «Беловой автограф, финальные страницы части VI и части VII». Однако, судя по почерку, перед нами перебеленный текст окончания гл. VI, с правкой и вписанной на полях вставкой, и черновой автограф последней гл. VII; написанный той самой неразборчивой скорописью, которой писались первоначальные наброски. То есть эти листы следовало бы разделить на два следующих автографа:

4) Л. 19–19 об. Перебеленная рукопись с правкой (БАП3) трех последних абзацев гл. VI, с вписанными на левом и верхнем полях вставками.

5) Л. 20–21 об. Черновой автограф (ЧА1) главы VII целиком, с двумя вариантами третьего абзаца (один из которых зачеркнут) и с подписью на последнем л. 21 об.: «Вячеслав Иванов».

Итак, все эти пять автографов, относящиеся к первой (основной) редакции статьи «„Ревизор“ Гоголя и комедия Аристофана», логично было бы присоединить к 15 листам первой папки, то есть перебеленным шести главам (БАП1) с указанными двумя черновыми набросками (окончанием гл. III и началом главы VI). Мы бы предложили разместить заБАП1черновой автограф гл. VII (ЧА1,л. 20–21 об.), который, вероятно, завершал эту рукопись, о чем свидетельствует и авторская подпись на последнем листе.

Дальше можно было бы разместить три перечисленных выше фрагмента раннего текста в порядке глав, а именно в логике следования тексту (л. 17, 17 об., 19–19 об.). Последними в папке окажутся выписки из «Ревизора» и «Театрального разъезда» (лл. 18–18 об.), то есть не авторский текст (впрочем, эти листы можно было бы поместить и в начало папки). Было бы желательно листы – соответственно новому местонахождению в каждой папке, – перенумеровав в указанной последовательности, переместить и на сайте.

Часть 2

В этой части речь пойдет о статье Вяч. Иванова «Юргис Балтрушайтис как лирический поэт». Статья эта была заказана С. А. Венгеровым и предназначалась для шестой книги его знаменитых выпусков «Русская литература XX века (1890–1910)» (М., 1916). Напомним, что по просьбе этого известного издателя Иванов уже написал две историко-литературные статьи для серии «Библиотека великих писателей»: «Байрон и идея анархии» (1905) и «О „Цыганах“ Пушкина» (1908). И, как явствует из истории работы над ними, Венгерову пришлось многократно напоминать Иванову о сроках сдачи статей, торопить его, переносить выход соответствующих выпусков из‑за многократных задержек, связанных не только с жизненными обстоятельствами, но и с отмеченной нами ранее медлительностью самого процесса работы Иванова над текстом1442.

Возможно, памятуя об этих многочисленных пролонгациях и сложностях получения работ от Иванова, Венгеров сначала обратился с просьбой написать статью к четкому и пунктуальному В. Я. Брюсову. Но тот ответил отказом, не будучи поклонником поэзии Балтрушайтиса1443. Тогда Венгеров в письме от 22 января 1915 года попросил Иванова написать «небольшую характеристику поэзии Балтрушайтиса», мотивируя предложение дружбой поэтов («с которым Вы, по-видимому, в хороших отношениях»)1444. Из дальнейшей переписки следует, что Иванов не ответил на это предложение, и Венгерову через несколько дней пришлось повторить свою просьбу: «Очень прошу ускорить ответ на недавнее письмо мое. Мне крайне необходимо знать, могу ли я рассчитывать на получение от Вас статьи о Балтрушайтисе»1445. Еще раз Венгеров запрашивает Иванова о статье 7 марта («Жду с величайшим нетерпением статьи о характеристике Балтрушайтиса – она мне очень нужна»1446). Вероятно, согласившись на предложение Венгерова, Иванов, как часто бывало, писать не торопился, так что издателю пришлось 6 мая снова повторить свою просьбу: «Балтрушайтис нужен прямо до зарезу – останавливается издание из‑за него». Здесь же редактор просит откликнуться: «Отзовитесь, пожалуйста, на мои вопли. А то обыкновенно мои письма остаются гласом вопиющего в пустыне. Даже Марья Михайловна, на что хороший человек, а тоже молчит»1447. И наконец, в письме от 4 сентября потерявший терпение Венгеров пишет, что «должен поставить вопрос ультимативно», заявляя, что если статья не будет предоставлена «в течение этих 10 дней» (то есть до 14 сентября), то он будет вынужден передать ее написание другому автору1448.

Два последних письма по этому поводу опубликованы О. А. Кузнецовой1449. 7 сентября 1915 года Иванов, наконец, откликнулся, оповестив редактора, что пришлет статью в срок1450. В ответном письме от 9 сентября Венгеров указывает крайний срок присылки статьи – «17 сентября»1451. Таким образом,

К этой статье имеется несколько рукописных источников, в частности, упомянем наборную рукопись (РНБ. Ф. 304. № 20. 16 л.) – перебеленную копию статьи, сделанную рукой М. М. Замятниной, с авторской правкой, а также корректуру с правкой автора и редактора (ИРЛИ. Ф. 607. № 231. Л. 3–8).

Наибольший интерес для нас представляет папка с рукописями под названием «Несколько слов о лирике Юргиса Балтрушайтиса» (ИРЛИ. Ф. 607. № 155), с указанием листажа (40 л.) и пометой «Б/д». Произвольное заглавие этой единице дали архивисты по хорошо читаемому беловому автографу, которым открывается папка. Предназначение этого документа не совсем понятно. По содержанию: перечисление «некоторых особенностей» лирики друга-поэта, которые, следует заметить, коррелируют с запросом заказчика – дать «небольшую характеристику поэзии Балтрушайтиса», – можно было бы принять за первые подступы к статье. Но чистовой характер рукописи и подпись-автограф под ним указывают, что текст предназначался для публичного использования, возможно как программка выступления. Во всяком случае, к тексту настоящей статьи он не имеет прямого отношения, хотя перечисленные здесь «особенности музы Балтрушайтиса» получили в ней развитие. Что касается указанного на папке листажа (40 листов, то есть 80 страниц), то перед нами 50 страниц, содержащих записи, и 30 пустых страниц (как правило, это обороты записанных листов).

Однако расшифровывая и идентифицируя автографы и систематизируя материал, который здесь сложен в произвольном порядке, мы обнаружили четыре страницы, которые вообще не имеют отношение к статье о Балтрушайтисе. Так, на обороте первого листа имеется надпись на верхнем поле крупными печатными буквами, смысл которой мы не смогли расшифровать: «К, П, О, Ж, С» (рука Иванова тут не установлена), на обороте пустого л. 16 записаны черновые наброски к поэме «Ты еси», на л. 9, как нам удалось установить, содержатся выписки из книги Э. К. Метнера «Размышления о Гете. Кн. I. Разбор взглядов Р. Штейнера в связи с вопросами критицизма, символизма и оккультизма» (1914), а на л. 16 – заметки, начинающиеся записью: «Б. А. Куфтин (?) – предс<едатель>» и выпиской отдельных слов и мыслей, возможно сделанные на каком-то московском заседании.

Итак, к статье о Балтрушайтисе, если не считать указанной беловой записи – с характеристикой «музы Балтрушайтиса», имеют отношение 45 страниц, записи на которых, за редким исключением, представляют не связанные между собой черновые и беловые фрагменты статьи (28), выписки стихотворных цитат (6) и наброски разрозненных мыслей (7). О записях еще на четырех страницах мы скажем особо.

В текстологической справке и в разделе «Другие редакции и варианты» мы сгруппировали эти автографы следующим образом: сначала описан первый приведенный выше лист (БА1), затем идет отдел «Выписки цитат из стихотворений Балтрушайтиса», за ним – «Наброски мыслей к разным главам». Внутри этих отделов каждый фрагмент, написанный неразборчивой скорописью Иванова, мы определяем как черновые наброски (ЧН) и последовательно их нумеруем, прикрепляя, по возможности, цитаты и мысли к соответствующим главам и размещая их в последовательности глав в статье.

Все дальнейшие автографы являются черновыми и беловыми фрагментами текста статьи. В текстологической справке и в разделе «Другие реакции» они распределены по главам статьи, с рубриками: «Глава I», «Глава II» и т. д. Внутри главы они начинаются с черновиков, потом идут беловики, причем, если встречается перебелка какого-то чернового наброска, то она идет следом за соответствующимЧН. Сами фрагменты (как черновые, так и беловые) расположены в последовательности текста главы, к которой они относятся.

Самым сложным оказалось распознание стихотворных цитат. Иванов часто записывал их для себя нечитаемым почерком. Чтобы их расшифровать, надо было прибегнуть к поискам цитат по печатным текстам Балтрушайтиса, то есть по одному-двум разобранным словам искать и распознавать цитируемые фрагменты стихотворений.

И тут мы столкнулись с первой загадкой. Нескольких выписанных цитат из стихотворений Балтрушайтиса не оказалось в первых двух его стихотворных сборниках – «Земные ступени» (1911) и «Горная тропа» (1912), то есть в сборниках, которые вышли до работы Иванова над статьей и, несомненно, были у него под рукой или на слуху. Отсутствующие цитаты оказались выписками из стихотворений, вошедших в сборник «Лилия и Серп». Не только в черновиках, но и в окончательном тексте статьи автор неоднократно ссылается на образы и строки из стихотворений этого третьего сборника, который, как известно, был издан вдовой поэта только в 1948 году.

На этот сборник Иванов ссылается уже во второй главке статьи. Здесь, называя Балтрушайтиса «новым элевсинцем», который «в подобии озимого зерна прозревает откровение вселенской жизни и залог вселенской надежды», он в сноске отсылает к нескольким стихотворениям из сборника «Горная тропа» и прибавляет: «Окончательное выражение находят настроения этого последнего периода в еще не вышедшей в свет книге стихов„Лилия и Серп“»1452.

Известно, что часть стихотворений, собранных вдовой поэта в этой книге, была написана Балтрушайтисом в 1910‑е годы и некоторые из них тогда же опубликованы в периодике. И тогда же появилось заглавие сборника «Лилия и Серп»1453, которое было изначально названием цикла из шести стихотворений, опубликованных в журнале «Заветы» (1913, № 1), три из которых: «Полночный парус», «Солнечные крылья» и «Лесной водопад» – Иванов цитирует в своей статье. Заметим, что тексты первых двух указанных стихотворений здесь имеют ранние варианты по отношению к окончательным текстам (в сборнике «Лилия и Серп»). С этими вариантами их цитирует Иванов1454, то есть можно было бы предположить, что он пользовался журнальной публикацией. Однако третье стихотворение из этого цикла «Лесной водопад» у Иванова имеет другое название («Водопад») и вариант в последнем стихе: «Чашасмертнойтишины?» (РЛ-XX, с. 311), не зафиксированный ни в журнальной публикации, ни в сборнике, где последний стих: «Чашаснаи тишины!»1455. Это косвенным образом указывает, что Иванов пользовался какими-то другими источниками текстов, а не ранней публикацией.

Ранние варианты встречаются у Иванова и в названии стихотворения «Предчувствие» (см.: РЛ-XX, с. 305), тогда как в сборник оно вошло без заглавия по первой строке: «Предвижу разумом крушенье…»; однако стих 11 у Иванова («Всемдаромтерний и распятий») вариативен по отношению к этому же стиху в первой публикации («Всемчудомтерний и распятий»). В сборнике стих 11 такой же, как в цитате Иванова, но само стихотворение имеет дополнительную строфу (поэтому в ЛиС это стих 15 (ЛиС, с. 65)). Так же смесь ранних и поздних вариантов зафиксирована в цитатах Иванова из стихотворений «Раздумье» («Все строже мыслю я, вникая…»)1456, «Напутствие»1457 и «Чудом тени»1458.

Не множа примеры разночтений в цитатах у Иванова с текстами публикаций стихотворений Балтрушайтиса, сделаем вывод, что вероятным источником цитат был какой-то промежуточный вариант текстов, который Иванов мог получить только от автора. Об этом же в статье Иванова свидетельствуют ссылки и цитаты на стихотворения Балтрушайтиса, которые или вообще не были опубликованы при жизни поэта, или были опубликованы в периодике после выхода статьи. Мы имеем в виду стихотворения «Море и Капля» и «Верую»1459.

Итак, при осмыслении всего сказанного напрашивается единственное объяснение знакомства Иванова с неканоническими или не опубликованными текстами этих стихотворений, а именно: он мог получить их только от самого автора.

Предположение это имеет резоны.

Известно, что к 1914 году относится начало дружбы поэтов. Они были хорошо знакомы и раньше1460, участвовали в совместных начинаниях: например, в символистских журналах и альманахах, в венгеровском издании Байрона в «Библиотеке великих писателей» (1904); позже, в 1915–1917 годах, по свидетельству биографа Балтрушайтиса, он помогал Вяч. Иванову переводить литовские народные песни для готовившегося в издательстве «Парус» «Сборника литовской литературы» под редакцией Ю. Балтрушайтиса и М. Горького1461. Кроме того, оба они в 1917 году активно участвовали в организации «Lo studio italiano»1462.

Подлинное сближение поэтов началось в 1914 году, когда отношения между Ивановым и Балтрушайтисом приняли характер задушевной дружбы. Лето 1914 года семейство Ивановых проводило вместе с супругами Балтрушайтис

В мае 1915 года, после «воплей» Венгерова о присылке статьи, Иванов, вероятно, приступил к работе. Балтрушайтис чуть позже, в июне, вернулся из Подмосковья в Москву, и на протяжении всего июня зафиксировано их личное, напряженное общение. Они жили в пределах Садового кольца: Иванов – на Зубовском бульваре, 25, а Балтрушайтис – на Поварской, 24. Свидетельства их почти ежедневных встреч можно найти в переписке ближайшего окружения Иванова. Так, в письме от 26–27 июня 1915 года М. М. Замятнина сообщает В. Шварсалон: «Юргис бывал у нас каждый день, а раз мы у них обедали, там было большое сравнительно общество: Татьяна Федор<овна> Скряб<ина>1466, Бальмонт, Ремизов, Меерхольд <так!>, Гнесин, Сабанеев, Шапошников…»1467 А из писем близкого тогда Иванову Г. Г. Шпета выясняется, что «летом 1915 года он и Лев Шестов часто бывали у Иванова и слушали его стихи <…>, иногда в компании Бальмонта, Балтрушайтиса и Ремизова…»1468.

Из этих кратких свидетельств, исходящих из близкого окружения Иванова, явствует, что при встречах читались произведения поэтов. Отметим, что они высоко ценили поэзию друг друга. Известно, что Балтрушайтис был одним из первых читателей и почитателей неопубликованной поэмы «Человек»1469. Он, несомненно, также делился с Ивановым как своими новыми поэтическими произведениями, так и планами издания третьей книги стихотворений «Лилия и Серп», что следует из письма к Иванову от 20 июля 1915 года, в котором Балтрушайтис жалуется другу, что его книга «продвигается что-то медленно»1470. Напомним, четыре стихотворения из будущей книги «Лилия и Серп», которые Иванов цитирует и упоминает в своей статье («Хвала рабам», «Напутствие», «Чудом тени» и «Верую»), написаны были в Петровском-на-Оке, так что они, вероятно, тогда же стали известны Иванову. О том, что Балтрушайтис посылал Иванову тексты своих стихотворений именно в разгар работы над статьей, свидетельствуют строки из его письма от 16 июля 1915 года: «Завтра пошлю тебе копии стихов, как ты наказывал»1471.

Но не только знакомством со своим еще неизвестным читателям творчеством помог Балтрушайтис Иванову при написании настоящей статьи. Как явствует из самого ее текста, он также изложил другу свой творческий путь, поэтически описав свою эволюцию. Об этом Иванов пишет в начале второй главки, отмечая: «пишущий эти строки рад, что имеет возможность и полномочие предпослать своей попытке истолкования <лирики Балтрушайтиса. –К. К.> – самоистолкование поэта, доверенное ему дружбою» (РЛ-XX. С. 301–302).

Можно было бы предположить, что речь идет об исповедальных личных беседах, но оказалось, что это «самоистолкование», «доверенное дружбою», было закреплено и на бумаге, и, возможно, по просьбе Иванова.

Вчитываясь и сортируя автографы указанной папки, мы столкнулись с записями на четырех страницах – двух сдвоенных листах (л. 35–36 об.), которые, при внимательном рассмотрении, написаны не рукой Вяч. Иванова. Записи эти носят спонтанный характер, но прозаический текст написан четко мелким и довольно ровным почерком по левому краю страницы, тогда как стихотворные строчки, как правило, вписаны позже, скорописью, с правой стороны страницы и с л. 35 об. переходят на сдвоенную соседнюю страницу (л. 36). Цитаты стрелочками отнесены к определенным пунктам текста. На обороте л. 36 тем же почерком, но более четко написаны две стихотворные строки с кратким комментарием. При сравнении почерка этих записей с почерком писем Балтрушайтиса не остается сомнений, что они принадлежат ему.

Приведем их расшифровку, сопровождая записи постраничными примечаниями. На курсив переведены подчеркнутые фрагменты текста.

Л. 35

до 1899

1-ое забвениес обычными радостью и печалью. Чисто эстетическое восприятие вещей, простое запоминание их, без вопросов и ответов. Обычное стояние в мире, без чувства см<?>

Дай дослушать в час рассветный,

Вещий звон колоколов!

Дай мне ярче, в утро мая,

Осениться светом дня!

Не смущай тревогой гневной

Мира тайных снов моих!

(Noli tangere circulos meos1472) стр. 511473.

77. Где-то на праздник труба призывает1474

1900 – до 1903–1908

2-ое забвение.Сиротство, отторженность [(воинствующее, неприемлющее)].

Начало:Ночью(55).Детские страхи.81. Отчаянье. 167.Сиротство. 165. Одиночество. 175.Остров.163.Ткач.169.Прибой. 59.Taedium Vitae. 731475 (Где и было молитвенное признание бытия, оно еще – благоговение страха…)

3<-e> забвение.Примирение с сиротством (пример: добровольно-подвластное изъявление): Молись Тому –Кто силу жизни дал подснежникам и мхам1476

Сердце. 65.Песня. 67.

1906

4-ое <забвение>Беспредельность мира и скорбь человеческой предельности.

Скорбь спящего у Божьего порога

(Символы жизни, как бреда).

(Микеланджело)1477

На отмели. 95 Вечерний дым. 189.

1909

5-ое <забвение.>Начало мира в человеке, его связь с ним через благоговение, просветляющая тоска —

Вечерние песни. 97 – I–III (особенно) 1908 г.1478

Л. 35 об.–36.

6-ое <забвение>Начало Ave stella maris1479

Слияние с миром

Трагическое [признание] единства с миром: Капля и море1480

Чем дальше жизнь, тем время безначальней. 1171481

To see, a world in a grain of sand1482

(1911) Годы надеждыПолночь. 103. В пути1483

Поклонение земле (53) и [вся] большая часть «Горная тропа»

Призыв 871484

Узник 93

Пробуждение 91

То пурпур дум, то пурпур грез струя

Как весть из рая, в жребии земли1485

Вифлеемская звезда1486

142 Но ясен путь и падают оковы

Едва душа, без боли о себе,

Тоскующе приемлет долг суровый

Свободного служения судьбе1487

С <1>912‑го7<е затмение>Совпадающая беспредельность человека и мира: еще не созданный человек и в еще не созданном мире

Пафос слияния с миром, Миг – святые дары. – <так!>

143 Чередою

Ликующие годы веры.Символ озимого зерна1488

Горная тропа 291489

Синева 109

Ныне и присно1490. Слухом новым1491

11.

Мощь малости1492.

Восхождение 15

Без крова1493

E quindi uscimmo a riveder le stele1494

Дым1495 – переходное и вступительное

NBСюда не возврат1496

Грань сокровенной полноты1497

Слава дневному бегу!

Слава тайне ночной1498

Равнодушие 69

Как пример одиночества в новом душевном опыте

Сравнение Сиротств<о> Сравнение «В пути» Жертвенный дым1499

Л. 36 об.

Вся мысль моя – тоска по тайне звездной…

Вся мысль моя – стояние над бездной…1500

(Лето 1911 г.1501 Как общий взгляд назад)

Итак, если теперь мы обратимся ко второй главке статьи о Балтрушайтисе, то увидим, что

Поскольку статья о Балтрушайтисе, кроме публикации в венгеровском издании, нигде не воспроизводилась, позволим себе, чтобы не быть голословными, привести эту вторую главу с примечаниями автора.

Вяч. Иванов

Юргис Балтрушайтис как лирический поэт

<…>

Истолковать этот монолог – душевно трудное и ответственное дело. Как подслушать молитвенный шепот и как домыслить подслушанное? Вот почему пишущий эти строки рад, что имеет возможность и полномочие предпослать своей попытке истолкования – самоистолкование поэта, доверенное ему дружбою.

«Земные ступени»… «Горная тропа»… Какой особенный, личный смысл таится в этих символах – заглавиях двух предлежащих нам книг? – Семь последовательных ступеней осознания личностью мира и ее самой различает поэт в своем прошлом внутреннем опыте – и дает этим ступеням неожиданное и многознаменательное наименование «семи забвений». Ибо, когда выйдет человек из замкнутого и самодовлеющего круга привычных впечатлений и представлений, с которым он сжился, как с родным «кровом», и откроется душе его новый мир, – он забудет, внутренне переменившись, прежний свой «кров» и прежний плен, – как забудет, в свою очередь, и эту новую временную обитель, переступив через порог следующей, лежащей на его пути. И пребывание в каждой отдельной сфере, под каждым последовательно обретаемым «кровом», укрывающим дух от огромности сущего, которой он не может вместить, – есть забвение об иных пристанищах, мирах и обителях; и каждый миг воплощенного бытия есть забвение об изначальной и в конце «тропы» заданной, всеобъемлющей, божественной полноте.

Свое первое «забвение» (обнимающее период жизни до 1900 г.) поэт характеризует как простое «стояние в мире – без вопросов и ответов»; он поглощен разглядыванием вещей и эстетическою их расценкою. И когда зашевелились в душе иные запросы, ему хотелось бы усыпить их и еще помедлить в своем бездумье: «noli tangere circulos meos» («Земные Ступени», стр. 51). В самом деле, он вступает в круг «сиротства и отторженности». Пробудившейся личности противостоит мировая данность, подавляющая и ужасающая душу, чуждая ей, иноприродная, иноязычная, неприемлемая для личности. Душа усиливалась преодолеть этот второй плен, – «но не было ни смерти, ни рожденья». И когда ей казалось, что она мирится с миром, это вынужденноеДабытию было, по словам поэта, «благоговением из страха»1).

Уныние «сиротства» сменилось – в круге третьего «забвения» – чувством покорности, «добровольного (!) согласия» на высшую, трансцендентную личности волю. Выход был чисто религиозным; он совершился под знаком: «молись». Но внутренняя гармония, конечно, не была завоевана этой резигнацией. С итальянскими впечатлениями от творений Микель-Анджело, особенно от его «Ночи» (1906 г.), связалось наступление нового, четвертого, периода душевной жизни. Поэт проникается «скорбью человеческой предельности», ощущением «жизни, как бреда». Это, говорит он, была «скорбь спящего у Божьего порога».

Ослепленными очами

Мы глядим, рабы теней,

В мир, сверкающий пред нами,

Расширяя только снами

Жребий малости своей.

(«Земные Ступени», стр. 95)

Рабы одной галеры в блеске дня,

Уходим мы

С отдельной болью, жребий свой кляня,

В отдельность тьмы.

(«Земные Ступени», стр. 189)

В 1908 г. забрезжило поэту то, что он называет «началом мира в человеке», и печаль, уже «просветленная», отметила это установление во внутреннем опыте первой живой связи междуяи вселенною2). Если на этой, пятой, ступени поэту открывается, наполняя его светом, таинство имманентного познания, то на следующей, шестой, оно, согласно общему ритму его развития, находит свою трагическую антитезу: «трагически» переживает он единство личности и мира, «капли и моря»3). И только с 1912 г. – со вступлением в круг последнего из доселе изведанных им «забвений» – поэт обретает в углубленном чувстве «слияния с миром» источник внутренней свободы и мужественного пафоса. Перед ним разоблачается «совпадающая беспредельность мира и человека»; он видит «человека не созданным в еще не созданном мире» и – новый элевсинец – в подобии озимого зерна прозревает откровение вселенской жизни и залог вселенской надежды…4)

Не нам развивать эти скупые, быть может, но показательные намеки, в которых еще отчетливее, нежели путь поэта-мыслителя, уже обрисовался он сам как личность5). Пусть они помогут читателям проверить нижеследующие наши наблюдения, направленные уже не на генетическую связь, но на предлежащую нам художественную совокупность его лирических творений.

______________

1)К этой поре относятся в сборнике «Земные ступени» стихотворения: «Ночью», «Прибой», «Taedium vitae», «Детские страхи», «Остров», «Сиротство», «Отчаяние», «Ткач», «Одиночество» и др. Отметим при этом случае, что в аккорд мировой скорби явственно примешиваются у Балтрушайтиса отзвуки боли общественной.

2)См. в «З. С.», «Вечерние песни», особенно III.

3)См. в той же книге стихотворения: «Элегия», «Полночь», «Поклонение Земле», в «Горной Тропе» – «Узник», «Раздумье» (стр. 141), «Пробуждение», «Без крова», «В пути», «Призыв».

4)См. в сборнике «Горная Тропа»: «Ныне и Присно», «Восхождение», «Мощь Малости», «Горная Тропа», «Синева» и др. Окончательное выражение находят настроения этого последнего периода в еще не вышедшей в свет книге стихов«Лилия и Серп».

5)«Dai versi del В. si sente ch’egli è un vero figlio della Lituania, uno di quegli esseri silenziosi, austeri, d’una sincerità sovente tragica per se e per gli altri, difficili a piegarsi nel loro intimo… In B. il dolore metafisico del mondo-prigione fa tacere ogni personale dolore… Ma non soltanto del dolore s’ispirano i canti del В.: come ogni cuore veramente mistico, a traverso il suoWeltschmerz,egli è giunto ad uno stato d’animo eroico, il cui carattere fondamentale è la speranza».Kühn-Amendola, La Scala Terrestre,traduzione. Firenze 1912, p. 91502.

В качестве краткого комментария отметим, что приведенные два четверостишия в тексте главы взяты из стихотворений «На отмели» и «Вечерний дым», опубликованных на указанных страницах сборника «Земные ступени».

Может быть, стоит обратить внимание на датировку «забвений». У Балтрушайтиса дата иногда дана невнятно (например, датировка второго и третьего «забвения»), и Иванов, во избежание путаницы, указывает лишь датировку первого «забвения» (до 1900 года) и четвертого (после 1906-го). А потом указывает даты, но опускает нумерацию «забвений», хотя и пользуется определениями поэтических мотивов и настроений Балтрушайтиса, перечисляет или цитирует вслед за соответствующим периодом («забвением») указанные Балтрушайтисом стихотворения.

Таким образом, настоящая статья если не являлась коллективным творением двух поэтов, то все же была написана при участии Балтрушайтиса.

В качестве постскриптума позволим себе отметить несколько привходящих моментов, которые касаются уже не текстологии Вяч. Иванова, а текстологии Балтрушайтиса. Прежде всего, указанные промежуточные варианты стихотворений, не известные читателям, которые, несомненно, при будущих научных изданиях Балтрушайтиса необходимо учесть. Кроме того, датировка многих стихотворений, особенно опубликованных в первых двух сборниках («Земные ступени» и «Горная тропа»), до сих пор оставалась неизвестной. И для установки примерных дат некоторых произведений из «Земных ступеней» публикаторы использовали как источник настоящую статью Иванова. Так, Ю. Тумялис в сборнике стихотворений Балтрушайтиса «Дерево в огне» (Вильнюс, 1983) указывает даты написания некоторых стихотворений таким образом. «Noli tangere circulos meos»: «По В. И. Иванову – написано до 1906 г.», «На отмели»: «По В. И. Иванову – написано около 1906–1908 гг.», цикл «Вечерние песни»: «По В. И. Иванову – написано после 1908 г.», «Сиротство» и «Ткач»: «По В. И. Иванову – написано до 1906 г.», «Вечерний дым»: «По В. И. Иванову – написано около 1906–1908 гг.»

Обнаруженная нами рукопись Балтрушайтиса дает возможность датировать и ряд других стихотворений. Например, 1911 годом автор датирует стихотворения из «Земных ступеней»: «В пути» и «Полночь». К тому же году он относит «большую часть» стихотворений в сборнике «Горная тропа», называя следующие: «Призыв», «Узник», «Пробуждение», «Вифлеемская звезда» и «Раздумье» («Проходит день, и глухо сердце бьется…»), время написания которых до сих пор не было установлено. А к седьмому «забвению», то есть к 1912 году, Балтрушайтис относит стихотворения: «Чередою», «Ныне и присно», «Мощь малости», «Восхождение», «Без крова», «Дым», «Возврат», «Равнодушие».

Безусловно, даты эти приводились по памяти и требуют корректировки и, по возможности, перепроверки. Например, указанные здесь стихотворения «Синева» и «Горная тропа» отнесены в записи автора к 1912 году, хотя были опубликованы в 1911‑м (в пятой книге «Северных цветов»), а текст отнесенного к 1911 году стихотворения «Поклонение земле» был переслан Брюсову в 1910 году1504. В любом случае, если нет подтверждений или опровержений, датировки, сделанные автором по памяти, следует воспроизводить со знаком вопроса. Но тем не менее стихотворения эти можно датировать в хронологических рамках конца 1910 – 1911 года. При этом надо иметь в виду, что некоторые стихотворения прописывались Балтрушайтисом годами, то есть отдельные строки и строфы писались задолго до окончательного завершения произведения1505.

И наконец, отметим последнюю загадку этого текстологического «детектива». Имеются сведения, что Балтрушайтис впоследствии негативно оценил ивановскую статью, осудив и опровергнув схему, то есть именно эту предложенную им самим периодизацию своего поэтического творчества, с делением на семь «забвений». Такая оценка статьи Иванова, и, по всей видимости, именно второй главки, содержится в письме к Ю. Урбшису от 10 июня 1925 года1506.

Раздел III. Институт истории искусств

Гимн формалистов1507

Двадцать куплетов Гимна формалистов, публикуемые ниже1508, были нами обнаружены в 1988 году в архиве Лидии Яковлевны Гинзбург (1902–1990), в папке с рукописными текстами дружеских посланий к ней разных авторов, датированных 1929–1933 годами. Можно предположить, что текст гимна Гинзбург записала по памяти либо тогда же, либо позже – по прошествии ряда лет (сама она точно этого не помнила). По ее просьбе куплеты были нами перепечатаны; второй экземпляр машинописи Л. Я. подарила нам, тогда как первый, вместе с исходной рукописью, должен находиться в ее фонде1509.

В воспоминаниях об Институте истории искусств1510 Гинзбург пишет:

В марте 1925 года несколько друзей собрались у меня, чтобы отпраздновать день моего рождения1511. Подвыпивший Коля Коварский спел «Коперника» и тут же стал сочинять на его мотив какие-то куплеты <…> Так зародился «гимн формалистов». Каждый раз обновляясь новыми куплетами, он неизменно исполнялся на ежегодных институтских вечерах, где присутствовали преподаватели, аспиранты, студенты старших курсов1512.

Гимн имел хождение среди «словистов» Института; отдельные куплеты и стихи запомнились профессорам и сотрудникам. В. Б. Шкловский включил в свою заметку «Как я пишу» две строки из куплета131513. В. В. Виноградов в письме к будущей жене от января 1927 года цитирует на память стихи из гимна, исполненного на одном из институтских вечеров (куплет3)1514. Дочь Б. М. Эйхенбаума в воспоминаниях приводит2‑й куплет1515, который она безусловно слышала от отца.4‑й куплет был использован в романе В. А. Каверина «Скандалист» (см. примеч. 2 на с. 616). Написанный Л. Я.16‑й куплет вводит в читательский обиход она сама в воспоминаниях о Тынянове1516, его также цитирует Каверин в «Собеседнике»1517. Особенную известность получил ее же17‑й катрен. Его приводит Виноградов в письме от 19 ноября 1927 года (см. примеч. 1 на с. 629); он сохранился в памяти студентов университета следующих поколений. Как бытовавшую в студенческой среде эпиграмму этот куплет по памяти цитирует Ю. М. Лотман в написанных им в конце жизни воспоминаниях «Двойной портрет»1518.

О датировке

Публикуемые куплеты гимна в основном были написаны в 1925–1926 гг. Те из них, что явились откликом на злободневные институтские ситуации (куплеты5,8,18), поддаются наиболее точной датировке. К этим же годам относятся куплеты, воспевающие формальный метод и любимых профессоров (припев, куплеты1–3,13,14,16), поскольку уже на 1927 год приходится кризис в отношениях между «мэтрами» и учениками1519. Вероятно, этими же годами можно датировать куплеты о Гуревнине и Дмитриеве (10,11:см. также примеч. 1 на с. 624), которые входили в ядро учеников организованного осенью 1924 года научного семинария Тынянова и Эйхенбаума, – известно, что в 1927 году семинарий распался. К 1925 году относится также куплет о романе «Кюхля» (6), а к 1926‑му – о сборнике «Русская проза» (9). В 1925/26 учебном году, скорее всего, был сочинен и куплет12, в котором упоминаются Назаренко и Скрипиль (о них см. ниже), приступившие к преподаванию в этот последний год обучения Гинзбург на Курсах.

Позже – не ранее 1927 года – написан7‑й куплет о романе «Смерть Вазир-Мухтара» (см. примеч. 1 на с. 620). Куплет о Клюйкове (20) мог появиться или в конце 1926/27 учебного года, или (вероятнее) в 1927/28 учебном году, когда Л. Я. преподавала на Высших государственных курсах искусствоведения при Институте (ВГКИ)1520. К 1927 году, по всей видимости, следует отнести15‑й куплет (см. с. 626); этим же годом датируется и куплет17, если допустить, что поводом к его созданию послужило увольнение Эйхенбаума из университета (см. примеч. 3 на с. 623). Судя по всему, в 1927 году сочинен и куплет19: сама Л. Я. говорит, что он был написан «попозже».

Сложнее датировать четверостишие «Пускай марксический констриктор…» (куплет4). Велико искушение расценить его как отклик на знаменитый диспут «Марксизм и формальный метод», состоявшийся 6 марта 1927 года1521. Однако куплет мог быть сочинен раньше. Например, зафиксированное в записной книжке Гинзбург 1927 года известное «mot» Шкловского: «Нас четыре человека, а у вас армия и флот – так чего же вы беспокоитесь?» – связано с «диспутом», состоявшимся «несколько лет тому назад».

Прессинг марксистской методологии, начавшийся, как принято считать, после знаменитой статьи Троцкого1522, стал ощутим в стенах Института на рубеже 1924–1925 годов1523. Усилившаяся критика формализма совпала с приходом в Институт нового директора, Ф. И. Шмита, который был вынужден выполнять директивы Главнауки1524. Под напором ленинградских идеологических инстанций в Правление Института был внедрен единственный институтский партиец (по слухам, связанный с ГПУ) – Я. А. Назаренко, впоследствии сыгравший провокационную роль в ликвидации Института1525. Так, на Комиссии по чистке (1930) он заявил, что «Институт является гнездом самой отъявленной контрреволюции»1526. С приходом нового директора Назаренко начал быстро делать карьеру: он занял пост замдиректора и возглавил Соцком Института, где ревностно внедрял «марксистский подход» к искусству. Позже он ввел обязательный аспирантский семинар по марксистской методологии1527, зачет по которому, судя по сохранившимся документам Института, не смогли сдать аспиранты, работавшие под руководством бывших опоязовцев1528. Не исключено, что Назаренко подразумевался под «марксическим констриктором»1529. Впрочем, допустимо увидеть здесь и обобщенный образ оппонентов формалистов, таких, как упомянутые в записях Гинзбург Г. Е. Горбачев и Н. С. Державин1530, а также других авторов разгромных антиформалистских статей и докладов. Иначе говоря, этот куплет мог быть написан и в 1925, и в 1926, и в 1927 году.

О студентах «первого поколения». Ранняя история Курсов

В создании гимна, по словам Гинзбург, в основном участвовали студенты «первого поколенья»: она сама, Б. Я. Бухштаб, Т. А. Роболи. Как возможных авторов она упоминала также братьев В. В. и Л. В. Успенских, поступивших на Курсы позже1531.

Здесь следует сделать несколько уточнений. Бухштаб, Роболи и сама Л. Я. не учились на одном курсе. Бухштаб вообще не учился в Институте: он в 1924 году закончил общественный факультет Петроградского университета

Что касается Роболи, то она принадлежала к самому первому набору студентов факультета истории словесных искусств, как он изначально назывался. Набор был объявлен 1 ноября 1920 года, еще до торжественного открытия факультета1533. Студенты и слушатели принимались в течение всего учебного года, к концу которого их набралось 100 человек1534. Среди них был, в частности, Н. А. Коварский, а из студенток, кроме Роболи, – Н. П. Колпакова, О. П. Блех, Л. Ю. Виндт, Р. Р. Томашевская и многие другие, в том числе Н. Н. Берберова.

Зубовский институт, по уставу, данному ему еще в 1916 году, был учебным заведением, и на протяжении первых четырех лет большевистской власти именно по этому уставу в нем осуществлялось самоуправление и определялся его статус. Как и в других дореволюционных высших учебных заведениях, образование и наука в Институте были неразрывно слиты. С осени 1921 года у вузов начинают отнимать права, уничтожать самоуправление; отстраняются старые профессора, внедряются коммунисты и комиссары, перекраиваются учебные планы. Все это вынуждает В. П. Зубова, ценой немалых усилий, изменить статус Института и утвердить его новый устав. Из учебного заведения он превращается в научно-исследовательский институт, то есть переводится из ведомства Главпрофобра в тогда вполне либеральный Гохком (Государственный художественный комитет, позже реформированный в Главнауку), что позволяет директору сохранить «старую институтскую гвардию» – администрацию и прежний корпус профессоров-единомышленников. Поскольку студенты вынуждены были покинуть Институт, на заседании Правления приняли решение оставить наиболее способных из них для научной подготовки. Критерием отбора служило наличие высшего или незаконченного высшего образования. Кроме того, студентов, не имевших образования, но хорошо сдавших зачеты за первый год обучения, предлагалось сделать «кандидатами в научные сотрудники» сверх штата1535. С начала 1922 года таких «оставленных в Институте» по Разряду истории словесных искусств (так стал называться факультет; далее: ИСИ) оказалось 57 человек. Большинство из них довольно скоро покинули Институт, однако перечисленные выше студенты первого набора продолжали участвовать в научной работе ИСИ на протяжении всего времени его существования на правах научных сотрудников 2‑го разряда1536.

С установлением нэпа Институту с осени 1922 года было разрешено организовать платные курсы, благодаря чему удалось полностью восстановить его прежний научно-образовательный статус, подтвержденный четвертым параграфом нового «Устава Российского Института Истории Искусств» 1921 года, где они назывались «Курсами подготовки специалистов». В «Кратком отчете» о деятельности Института (1923) указывалось, что «каждое из отделений Курсов действует под контролем соответствующего Разряда Института»1537. Иначе говоря, директор автоматически возглавил курсы, а преподаватели избирались Президиумом из действительных членов Института и научных сотрудников соответствующих разрядов.

Занятия на Курсах (как и заседания в Институте) происходили в вечерние часы. В первое время часть из них проводилась в особняке графини И. И. Паскевич (Английская наб., 8 / Галерная ул., 7; вход с Галерной). Это здание «реквизировал» Зубов и присоединил к Институту почти сразу после революции. Сначала там располагался музей Института, а с появлением в 1920 году четырех факультетов в доме на Галерной стали читать лекции и вести семинарии для студентов Словесного и Музыкального отделений. Дом этот фигурирует в воспоминаниях бывших студентов (Берберовой, В. Г. Голицыной, М. С. Друскина), в шуточной «Оде» Тынянова и в первой «Элегии» Гинзбург1538. Курсы просуществовали там до начала 1924 года, когда муниципальные власти отобрали особняк под отдел коммунального хозяйства1539. С этого времени занятия стали проводиться в доме Зубова (Исаакиевская площадь, 5).

На первый курс Словесного отделения в 1922 году поступили 52 студента и вольнослушателя, среди них Гинзбург, Н. Л. Степанов, Н. А. Сурина и Н. П. Дмитриев1540. Они сразу стали серьезно заниматься под руководством Тынянова, Эйхенбаума, Бернштейна. Гинзбург вспоминала, что уже в конце первого курса сделала доклад (сравнение с общим немецким источником «Людмилы» Жуковского и «Ольги» Катенина), который понравился Тынянову1541. А работа второкурсницы Гинзбург «„Кот Мур“ Гофмана: К теории фрагментарного романа» (наряду с работами Дмитриева о Сенковском и Коварского о Марлинском) была включена в составлявшийся тогда, но не изданный сборник научных трудов ИСИ1542. Названные нами научные сотрудники 2‑го разряда, в частности Роболи и Коварский, посещали вместе с первым потоком студентов лекции и семинарии мэтров. Таким образом, между ними и студентами первого выпуска возникли не только коллегиальные, но близкие дружеские и даже романические отношения1543. Поэтому в памяти Гинзбург Роболи и Коварский оказались отнесены к ее выпуску студентов.

О дальнейшей судьбе Курсов

С лета 1923 года Курсы были включены «в сеть художественно-профессиональных учебных заведений» Наркомпроса и подчинены Петропрофобру (Петроградский отдел профессионального образования Наркомпроса)1544, тогда как научно-исследовательский институт оставался в ведении Главнауки. При этом Курсы получили статус государственных, что подразумевало некоторую унификацию учебных программ. Хмельницкая, Голицына, Иссерлин, Л. М. Андриевская, В. В. Успенский, А. Г. Островский и др., поступившие осенью этого года на Государственные курсы искусствоведения при РИИИ (так они теперь назывались), уже не имели возможности сразу заняться научной семинарской работой, а должны были пройти обязательные общие дисциплины (в том числе и общественные)1545.

В следующем учебном году был избран директор Курсов. Им стал сотрудник Театрального разряда античник А. И. Пиотровский (декларировавший приверженность социологическому подходу и занимавшийся массовыми зрелищами и современным искусством)1546. С его приходом климат на Курсах не изменился. Во всяком случае, внутреннее единство учебного и научно-исследовательского процессов удалось сохранить до конца их существования. Не случайно все мемуаристы (бывшие студенты) отождествляли Курсы с Институтом, описывая их как его неотъемлемую «учебную часть» (см., например, комментарий Гинзбург к12‑му куплету). Деятельный и талантливый Пиотровский стоял на защите научной подготовки студентов и всячески пытался отстаивать серьезные специальные предметы. Кроме того, он много лет добивался для Курсов статуса вуза. Его старания в конце концов увенчались успехом, и Государственные курсы искусствоведения с 28 января 1927 года стали Высшими, получив устойчивое сокращенное название ВГКИ1547.

Однако, несмотря на усилия нового директора, с 1924/25 учебного года ситуация резко меняется в худшую сторону. Прежде всего, по распоряжению Главпрофобра, понижается статус Курсов: они, как все учебные заведения, носящие название «курсы», – языковые, музыкальные, театральные и т. д., – приравниваются к техникуму, что, естественно, влечет за собой нивелировку учебных программ. Еще более значимым был вынужденный уход в декабре 1924 года с поста директора Института его основателя и многолетнего руководителя – Зубова1548.

Пришлось уйти с заведования учебной частью Курсов и Жирмунскому, который с приходом нового директора Института получает пост его заместителя по научной части. В 1925 году на пост завуча, после кратковременного пребывания в этой должности Тынянова1549, был назначен М. О. Скрипиль. Это назначение студенты смогли почувствовать сразу, поскольку новый заведующий принялся ревностно выполнять распоряжения вышестоящих инстанций. А инстанции перешли в наступление на «свободные нравы» как научного, так и учебного подразделений Института. На Курсах начались дисциплинарные кампании (раньше посещение лекций было необязательным1550), был запрещен институт вольнослушателей (для студентов из других вузов), а также поступление молодежи с высшим образованием. Кроме того, были внедрены «производственные уклоны». На Словесном отделении – внешкольно-педагогический, журнально-критический и школьно-педагогический. Таким образом, вводились дисциплины, не имеющие отношения к науке: клубная работа по литературе (вел этот семинар тот же самый Скрипиль), внешкольная и школьная энциклопедии, теория и история трудовой школы, газета в клубе, издательское дело и т. д., а также (на последнем курсе) – производственная практика в клубах, домах культуры, школах и издательствах. И наконец, расширился круг общественных предметов: если с осени 1923 года

На климат в Словесном отделении (тогда вошли в употребление аббревиатуры СЛОВО и ЛИТО) повлиял и уход Эйхенбаума осенью 1925 года с поста заведующего этого отделения Курсов; на его место пришел покладистый и бесцветный С. Д. Балухатый. В это же время Эйхенбаум отказался от чтения лекций в Институте и целиком перенес работу в семинарии, в том числе в домашний «исследовательский» семинарий, созданный совместно с Тыняновым в конце 1924 года.

Этот сдвоенный семинарий по русской прозе и поэзии 1820–1830‑х годов, в стилистике того времени именовавшийся Бумтрестом1552, объединил лучших учеников из университета и Института. Из бывших и настоящих университетских слушателей в нем занимались, кроме Бухштаба, В. А. Гофман, С. Т. Гуревнин, К. А. Скипина, Л. А. Покровская, В. А. Каверин. Таким образом, все перечисленные нами семинаристы – студенты первого поколения, с которыми слились «формально ориентированные» молодые научные сотрудники Института и студенты и аспиранты университета, – оказались ближе всех к мэтрам и осознавали себя подлинными их учениками, как они сами себя шутливо именовали – «младоформалистами», или «младоопоязовцами». Не случайно Каверин в воспоминаниях назвал этот семинарий «семинаром отбора»1553. Привилегированность семинаристов Бумтреста отметила в воспоминаниях студентка второго набора Голицына: «Значительную группу» в аудитории мэтров «составляли „пожилые“ <…> куда более серьезные, чем мы, студенты и студентки», которые «меж собой именовали Юрия Николаевича <Тынянова> Юрочкой»1554. Эта разница подчеркивалась еще и тем, что с осени 1926 года часть семинаристов (Гинзбург, Бухштаб, Коварский, Гофман, Каверин и Степанов) стали вести на Курсах занятия.

Определенная деградация Курсов во второй половине 1920‑х годов объяснялась, кроме всего прочего, и снижением среднего образовательного уровня слушателей. Следует иметь в виду, что ВГКИ были тем редким учебным заведением, где никакого отбора по классовому признаку при поступлении не производилось: на Курсы принимались все сдавшие вступительные экзамены. Но если раньше студентами становились молодые люди, успевшие поучиться в гимназиях или получившие серьезное домашнее образование, а подчас и закончившие вузы или параллельно в них обучающиеся (на филологических факультетах университетов, в Консерватории, в Академии художеств и т. п.), то теперь это были выпускники советских трудовых школ-девятилеток. К концу существования Курсов увеличилось также число слушателей, командированных Главпрофобром, часто политически ангажированных. Студенты, поступившие на ВГКИ во второй половине 1920‑х годов, почти не успели вдохнуть институтской вольницы, и даже лучшие из них не противились внедрению «социологии редуктивистского типа»1555. К их числу относились такие исследователи, как И. А. Андроников, Е. И. Журбина, Е. Н. Куприянова, Н. И. Мордовченко, В. Н. Орлов, Л. В. Успенский1556. Последний, хоть и писал куплеты гимна, но формализмом «заражен» был очень поверхностно.

«Братьям Успенским» Гинзбург приписывает куплет13и два последних куплета (19и20). Приведем здесь также не зафиксированный ею куплет, который младший из братьев цитирует в «Записках старого петербуржца». Автором его мог быть один из студентов позднего поколения (скорее всего, сам мемуарист)1557:

Среди Успенских популярен

Дев лингвистических кумир,

Смиренный грешник – Боря Ларин

Под словарем вкушает мир1558.

Гимн формалистов исполнялся на вечерах в стенах Института или за его пределами, куда приглашались и любимые преподаватели. Об этих студенческих вечеринках с литературными играми, чтением шутливых стихов и пародий вспоминает Голицына, которая завершает посвященный им пассаж яркой зарисовкой:

В каком еще вузе можно было увидеть академика Л. В. Щербу восседающим со скрещенными ногами на диванной подушке, в чалме из полотенца, в плаще из красного стеганого одеяла – в образе калифа из шарады?!1559

В устном рассказе о студенческих годах Хмельницкая также вспоминала веселые застолья, «обязательно с профессурой, которая с нами играла, прыгала через бутылки, участвовала в шарадах и т. д.»; здесь «практиковались всякие пародии из жизни Института» и исполнялся гимн. Одну из вечеринок (18 декабря 1926 года) описывает Виноградов в письме к невесте:

Курсистки на вечере ко мне обнаруживали благоволение. Но я уехал на извозчике со Щербой в четвертом часу, хотя другие – Эйхенбаум, Жирмунский, Тихонов, Каверин и т. п. остались и после ужина. Из стихов и новелл, читанных там, я про себя узнал, что В. В. «Серьезен и редко стал острить» <…> в другой: «В. В. остер и едок, как язва в желудке» и т. п.1560 В гимне формалистов поется: «мы развились из интонаций»1561. И много другого, чего я не упомнил1562.

О веселом студенческом кутеже, с импровизациями и шутками, в фонетическом кабинете, где они с Тыняновым провели всю ночь, покинув официальное и скучное чествование институтского юбилея в актовом зале, оставил запись в дневнике (24 марта 1924 года) Эйхенбаум.

После одного из семинарских застолий в ателье фотографа М. С. Наппельбаума1563 (на Невском проспекте) была сделана историческая фотография, запечатлевшая костяк Бумтреста, тот самый «первый выпуск», вместе с мэтрами и приехавшим в Ленинград Виктором Шкловским1564. Именно члены этой группы составляли то коллективное «мы», группу учеников, описывающих себя (не без доли самоиронии) в публикуемых ниже куплетах гимна, в качестве истинных продолжателей опоязовской традиции.

В основу публикации легла расшифровка магнитофонной записи беседы с Гинзбург, состоявшейся 2 сентября 1988 года. Запись эта представляет собой надиктованный ею (по упомянутой машинописи) текст гимна и комментарий к нему, сделанный по нашей настоятельной просьбе тут же, без предварительной подготовки, что объясняет некоторые неточности и ошибки, связанные с аберрацией памяти. Через два года, готовя для очередных «Тыняновских чтений» свои воспоминания об Институте, Л. Я. включила в них пять из наиболее «формалистских» куплетов гимна (плюс припев), что отмечено в примечаниях к соответствующим четверостишиям.

Вскоре (18 ноября 1988 года) мы записали на пленку воспоминания другой бывшей студентки Института – Тамары Юрьевны Хмельницкой (1906–1997), надиктовавшей, кроме того, пятнадцать записанных ею куплетов гимна и припев. Новых текстов среди них не было, однако интересно, что совпали не только запомнившиеся обеим студенткам куплеты, но (в основном) и их порядок, что, возможно, свидетельствует о частоте их исполнения, причем в определенной последовательности. Хмельницкая прочла куплет1,припев, куплеты2–5, куплеты12–17, 10и наконец18–20.В некоторых из них встречаются варианты, которые мы приводим в примечаниях, где также используем сведения из воспоминаний и комментарий Т. Ю., более эмоциональный и откровенный, чем комментарий Л. Я., но и более отрывочный и сумбурный.

***

–Лидия Яковлевна, может, Вы нам прочтете и откомментируете гимн – кто писал, когда?

– Это писали разные люди – некоторых я знаю, кто писал, некоторых не знаю. Тут же сразу комментировать?

[1]

За тех, кто был не раз освистан,

Но не сдался и создал нас, —

Священный тост для формалистов —

Мы пьем за старый ОПОЯЗ1565.

Это написала Татьяна Альфредовна Роболи1566.

Ну дальше идет припев:

[Припев]

Так наливай, брат, наливай!

И все до капли выпивай!

Формальный метод и вино —

Вот все, что в жизни нам дано!1567

Это пелось на мотив и вообще имело своим образцом старую студенческую песню «Коперник целый век трудился…». Припев обыгрывает песню, из которой буквально взят припев, только там было:

Так наливай, брат, наливай,

И все до капли

Вино, вино, вино, вино,

Оно на радость нам дано!

Ну вот еще куплет:

[2]

Отец наш – буйный Виктор Шкловский,

Тынянов – строгий няня наша,

А Эйхенбаум не таковский,

Он – наша нежная мамаша1568.

Ну, дальше… следующий куплет травестирует Лермонтова: «А он, мятежный, ищет бурю, / Как будто в бурях есть покой!»1569

[3]

Жирмунский1570 там светлей лазури,

Там Виноградов1571 золотой,

Но, ах, Тынянов ищет бури,

Как будто в бурях есть покой.

Кто это писал, я не знаю.

[4]

Пускай марксический констриктор1572

Шипит уверенно и люто.

Но ave, Шкловский, ave, Виктор,

Formalituri te salutant!1573

Здесь использован возглас римских гладиаторов, которые, уже раненные, умирающие, обращались к императору с возгласом: «Умирающие тебя приветствуют!»1574

Там, где я знаю, кто написал, буду говорить. Во всяком случае, там был небольшой круг писавших. Писали Татьяна Альфредовна Роболи, Борис Яковлевич Бухштаб1575, писала я. Это, так сказать, в первом поколенье. А потом были уже более позднего поступления студенты, там много писали братья Успенские – Лев Васильевич1576 и Всеволод Васильевич1577.

–Лидия Яковлевна, а первые тексты появились в каком году?

– Году в 1925‑м.

–А когда сформировался текст гимна?

– Он окончательно не сформировался. Писали при каждом случае: на ежегодные вечера, отмечавшие дату Института, на вечера нашего семинара, а был даже целый ряд куплетов, написанных по случаю елки, которую мы устраивали (вот этот: «…наш бедный Дед Мороз…» [см. куплет19. –К. К. и А. К.].

[5]

Текут и годы, и вода,

А мы стоим тверды, как стенка,

Ведь лучше Шпет1578, чем никогда,

И никогда, чем Назаренко.

Ну это каламбур, spät по-немецки – поздно. Здесь имеются в виду, может, какие-то данные Шпета, Густава1579. Он был известный лингвист и философ. Ну а Назаренко… Как его звали? По-моему, Яков Антонович. Э… ну что же, я не знаю: может, он жив? Но вряд ли он жив, конечно. Но что же тут объяснять? Ну, это был такой, э… он преподавал у нас социологию искусства, вообще был послан для укрепления в Институте марксистской идеологии1580. Он был автором знаменитого литературоведческого учебника, который был таким идеальным образцом вульгарного социологизма, и впоследствии постоянно приводились оттуда примеры1581. Для нас он был постоянной мишенью всяких шуток1582.

– Подождите, КУБУЧ’ем… Это что-то было вроде всесоюзного… Тут [в перепечатке] эпитета не хватает, и здесь [Л. Я. заглядывает в рукопись. –К. К. и А. К.], вы же видите, – строчки нет, только последнее слово: каким-то КУБУЧ’ем… не помню.

[6]

А Кюхля – он не ведал, нет,

Самодержавием измучен,

Что будет некогда пригрет

КУБУЧ’ем1583.

«КУБУЧ» это было издательство. Это вообще была Комиссия по улучшению быта ученых. Но вот, по-моему, она имела тогда издательство какое-то, которое должно было издавать «Кюхлю»1584.

[7]

Вазир-Мухтар не ведал, нет,

Убит персидскою ордою,

Что будет некогда пригрет

Он ленинградскою «Звездою».

Понятно, что здесь имеется в виду роман Тынянова «Смерть Вазир-Мухтара», который печатался в журнале «Звезда»1585.

[8]

Друзья! Нам предлагают гниль

Жевать из старого корыта,

Сиречь «литературный стиль»

В интерпретации Ф. И. Шмита1586.

Ну, после того как основатель Института истории искусств Зубов эмигрировал…1587 Но он еще раньше был отстранен1588. Сразу после революции, когда его частная затея меценатская превратилась в Государственный институт, он первоначально был назначен директором1589 и некоторое время был директором, потом все как-то ожесточалось, он был отстранен, и директором был назначен такой искусствовед Шмит1590. После Зубова, который был человек очень в своем роде любопытный, живой, вообще человек со всячинкой, что называется, Шмит был такой засушенный, очень скучный1591, с необыкновенно прямым пробором, что даже ходили такие шутки про Шмита: «Только в мире и есть этот чистый влево бегущий пробор»1592 – и т. д. Он был искусствоведом, читал какие-то теоретические курсы, очень скучные, по поводу литературного стиля и вообще всякие1593.

[9]

По древнему лицу земли

Гуляет Странник средь полей.

Ты ждешь уж рифмы «Роболи»,

На, вот, возьми ее скорей.

Здесь имеется в виду сборник, который вышел в 1926 г. под редакцией Эйхенбаума и Тынянова, который содержал работы нашего семинара по прозе, – «Русская проза» он назывался1594. (Потом был сборник «Русская поэзия», года через два1595.) Там была и моя статья о «Записных книжках» Вяземского1596, а Татьяна Альфредовна Роболи написала о «Страннике» Вельтмана1597.

Я писала много вообще. Возможно, что из этих <куплетов> кое-что писала я, по-моему, вот это мое: «Друзья! Нам предлагают гниль / Жевать из старого корыта». Может быть, и про «Странника» – признаться, я уж не помню. Мне кажется, что все это мои были.

[10]

Гуревнин, сын донских степей,

Сверх меры горькую не пей!

Не пей, казак, во тьме ночной,

Державин ходит за тобой1598.

Гуревнин1599 был участник нашего семинара, домашнего семинара Эйхенбаума и Тынянова, где они собрали по собственному выбору своих учеников из Института истории искусств и из университета. Гуревнин был как раз университетский ученик Эйхенбаума, к Институту отношения не имел, и он был какого-то казачьего происхождения. А Державин, это не тот Гавриил Романович. Ну это, как его звали, я забыла… Николай Севастьянович. Ну, это такой… э… литературовед, вообще деятель очень официального толка, он занимал крупные посты в университете. Тут он еще обыгрывается дальше, ну и принадлежал к числу наших антагонистов1600.

[11]

Сегодня Дмитриев и тот,

Без долгих споров, верьте мне,

Растопит скептицизма лед

В сорокаградусном огне1601.

Ну это был такой аспирант Николай Дмитриев, дальнейшей судьбы его я не знаю, он тоже был участником нашего семинара1602.

Тут много моих, по-моему, и про Дмитриева…

– А вот это, наверно, мое:

[12]

Ах, Назаренки, ох, Скрипили,

Как хочется сказать им вслед:

Не говори с тоскою:были,

Но с благодарностью: ихнет.

Это Жуковский… Ну, значит здесь обыгран Жуковский: «Не говори с тоской: ихнет, но с благодарностию:были»1603. О Назаренке я уже говорила. А Скрипиль1604… Ну, дело в том, что, по мере того как учебная часть Института – Высшие курсы, как их называли, превращались в более официальное учреждение, нас все время идеологически укрепляли, ну и Скрипиль тоже была1605 явлением того же порядка.

Это мой, по-моему: «Назаренки и Скрипили».

Любовь, как каждое явленье,

Известна в жанрах всех объемов,

Но страсть с формальной точки зренья

Есть конвергенция приемов.

Это Успенские писали. Ну, тут обыгрывается… ну тогда очень в ходу, очень актуальны были тыняновские теории, где между прочим фигурировала теория конвергенции, то есть, собственно, такого вот совпадения. Она применялась к разным явлениям литературного ряда. Могла быть конвергенция между какими-то литературными системами, то есть род совпадения, взаимодействия1606.

[14]

О форме, милое дитя1607,

Оставь пустые пререканья.

В литературе форму чтя,

В бутылках чтим мы содержанье1608.

Это мое, я помню. Комментария не требует.

[15]

Приём был мальчиком веселым.

Такой красивый, статный, ловкий.

Теперь же он гуляет голым,

Прикрыт одной мотивировкой.

Ну, здесь такое обыгрывание ходовой терминологии, кстати, бытовавшей в опоязовском кругу. Прием… теория приемов – любимое детище Шкловского еще раннего ОПОЯЗ’а, и тогда же вот эта теория мотивировки. Ну, по доктрине самого раннего ОПОЯЗ’а, еще очень крайнего, дело примерно обстояло так: произведение литературы было некоторой суммой приемов, а всякие бытовые, социальные, исторические и тому подобные моменты, о которых речь идет в литературном произведении, естественно, всегда, – они являлись как бы мотивировкой введения приема, для его как бы только существования. Потом, конечно, от этих крайних точек зрения отказались1609.

Это я не знаю, кто писал.

[16]

И вот уж кра́дется, как тать,

Сквозь ленинградские туманы

Писатель лекцию читать,

Профессор Т. писать романы1610.

Это я писала. Ну, «профессор Т.» – это, понятно, Тынянов.

Здесь речь идет о характерном для того времени явлении. Для литературной атмосферы 1920‑х годов как раз характерно, что люди были именно литераторами в широком смысле этого слова и что они занимались разными литературными делами, не замыкались в академической науке. Тынянов был и переводчиком, и романистом, работал для кино. Эйхенбаум тоже работал для кино и так далее. И в нашей среде молодежи были тоже разные в этом смысле интересы. Это такое скрещение, так сказать, этих функций литературоведа и писателя.

«Писатель лекцию читать» – здесь, вероятно, имеются в первую очередь в виду Тихонов1611 и Каверин. Ну, Каверин уже тогда вполне профессиональный писатель, довольно много печатавшийся1612. Это ранний его период, но он был вполне профессионален как писатель, в то же время был учеником Эйхенбаума и Тынянова как литературовед, напечатал книжку о «Бароне Брамбеусе»1613, был участником нашего семинара и читал лекции по вопросам критики и литературоведения1614. Тихонов преподавал тогда, как это называлось, я забыла… такое это было учебное заведение лингвистического толка, сейчас не могу вспомнить его названия. Он там читал постоянно лекции1615.

– Ну тут опять будет Державин.

[17]

Наш ЛГУ не Бумом знаменит,

Он Мишей Яковлевым славен,

Где стол был яств, там гроб стоит,

А на гробу сидит Державин1616.

Только сейчас я не для магнитофона это скажу – я не считаю, что удобно это все обнародовать.

–Лидия Яковлевна, это обнародоваться не будет, это наш архив, ваша авторская воля.

– Я думаю, что вы, может, сделаете когда-нибудь какую-нибудь статью. Пожалуйста.

ЛГУ – это понятно, Ленинградский государственный университет1617.

Бум – прозвище Бориса Михайловича1618: Борис Эйхенбаум, как бы первая и последняя <буквы>. И он много фигурировал <под именем Бум> в эти годы.

«Он Мишей Яковлевым славен» – ну это был такой литературовед, тоже, так сказать, из враждебного лагеря1619.

Ну, здесь имеется в виду тот же Николай Севастьянович Державин1620.

«Где стол был яств, там гроб стоит» – это цитата из державинской оды «На смерть князя Мещерского».

«Профессор Т. писать романы», «Наш ЛГУ не Бумом знаменит» – это мои <куплеты>, я вообще очень много писала, тем более свои я лучше и запомнила.

[18]

Увидя всех в чаду занятий,

Бледнея, возопите вы:

Что за комиссия, Создатель,

К нам приезжает из Москвы!

Ну это когда мы кончили Институт (мы уже тогда были, так сказать, под подозрением как формалисты), то из Москвы была прислана комиссия, ну вроде экзаменационной, – для проверки наших знаний в области всяких общественных наук1621.

–Лидия Яковлевна, это какой год?

– Поскольку мы кончали, значит, очевидно, 1926‑й.

Ну, понятно, что здесь обыгран Грибоедов: «Что за комиссия, Создатель»1622. Комиссия в таком каламбурном смысле. Здесь имеется в виду именно эта комиссия.

– А вот это, я, признаться, не помню, в каком году, тоже попозже. Была устроена, – по-моему, в квартире Евгении Марковны Иссерлин1623, – если не ошибаюсь, коллективная елка всей этой молодежью, и был приглашен Борис Михайлович Эйхенбаум. Но в последний момент он сообщил, что не может прийти. Мы считали, что его не пустила жена, Рая Борисовна1624.

[19]

Увы, наш бедный дед Мороз

Задержан бабою Ягой.

Теперь сидит, повеся нос,

И к добрым детям ни ногой.

Это я не знаю, кто писал, – вероятно, Успенский или Хмельницкая. Это был весь этот курс: Успенский, Иссерлин, Хмельницкая, Голицына1625. Это, очевидно, оттуда исходит. Там вообще был целый ряд куплетов, вот этих елочных, но у меня они в памяти не сохранились.

[20]

С учениками не везет,

Недаром Бум нахмурил брови,

А Люся Гинзбург в свой черед

Разочарована в Клюйкове.

Это, по-моему, Успенские написали.

Весной 1926 года я кончила, у нас было четыре курса. А с осени я уже стала там преподавать, именовалась официально ассистентом, читала лекции и вела семинары. Часов было немного, по русской поэзии первой половины XIX века и ХX век. Мой семинар имел успех, у меня были всякие любопытные студенты. И был, между прочим, такой Клюйков – очень маленького роста человек, который был таким моим усердным слушателем. Этот Клюйков жил в совершенно пустой комнате, рассказывали его товарищи, там не было ничего почти, кроме двух портретов – Пушкина и Хлебникова1626.

Ну вот, значит, такие шутки по поводу моего, так сказать, профессорства1627.

Казимир Малевич и сотрудники ГИНХУКа в ГИИИ1628

(По материалам Центрального государственного архива литературы и искусства Санкт-Петербурга)

Известно и вполне объяснимо, что

поздний период творчества Каземира Севериновича Малевича <…> привлекает к себе внимание исследователей в гораздо меньшей степени, чем время зрелого кубофутуризма и супрематизма1629.

С еще большей очевидностью это относится к изучению экспериментальной и исследовательской деятельности позднего Малевича. Только в последние годы были собраны и опубликованы материалы, относящиеся к работе Малевича и группы художников-авангардистов в Музее художественной культуры (МХК)1630. Что же касается его директорства в Государственном институте художественной культуры (ГИНХУКе), то до сих пор мы не имеем полной картины функционирования этого интересного экспериментального института. Сборник материалов о нем так и не вышел в свет1631.

Наиболее разноречивы и скудны сведения о пребывании Малевича и его соратников в Государственном институте истории искусств (ГИИИ). Исследователи

Что касается даты прекращения работы Малевича в Институте истории искусств, то почти все исследователи ошибочно указывают 1929 год1638. Это выглядит по крайней мере странно, ибо приходится предположить, что им осталось неизвестным письмо Малевича в Главискусство, благодаря которому летом 1929 года он и его коллеги были восстановлены в ГИИИ1639.

Собственно этим исчерпывается все, что до сих пор известно о работе Малевича в Институте истории искусств. Для уточнения и дополнения этих сведений следует в первую очередь обратиться к сохранившимся документам в фонде ГИИИ1640; правда, и они подчас требуют дешифровки. Сразу укажем, что, судя по ним, Малевич приступил к своим обязанностям заведующего экспериментальной лабораторией не ранее 3 января 1927 года1641, а отчислен из ГИИИ был 1 мая 1930 года1642.

Материалы из фонда ГИИИ прежде всего дают возможность уточнить некоторые моменты, связанные с ликвидацией ГИНХУКа, и проследить, как происходило слияние этих двух институтов.

К началу января 1926 года относится документ под названием «Тезисы к докладу об обследовании Гос. И. И. И. и Г. И. Х. К. в Ленинграде». Доклад этот был сделан заведующим художественным отделом Главнауки П. И. Новицким в подсекции ИЗО научно-художественной секции ГУСа (Государственного ученого совета). «Общий вывод» этого документа содержит настоятельное предложение «превратить ГИХК (иная аббревиатура ГИНХУКа) в экспериментальную лабораторию при ГИИИ или ЛАХ (Ленинградской академии художеств), или ассоциировать все эти три учреждения по общей линии исследования искусств»1643.

Вывод комиссии был предрешен установочным характером обследования, которое следует рассматривать как одно из мероприятий затянувшейся компании по сокращению научных учреждений. Сокращение это началось с конца 1921 года, когда «влияние голода и нэпа заставило большевиков сильно сократить всевозможные непомерно разбухшие советские учреждения»1644. Сокращение штатов1645 шло с той же безоглядной ретивостью, что и расширение их в 1918–1920‑м годах.

Вопрос о ликвидации ряда институтов впервые встал весной 1922 года, в связи с резким сокращением финансирования наркомпросовских учреждений1646. До гуманитарных институтов очередь дошла в 1923 году, когда по распоряжению только что созданной Российской ассоциации научно-исследовательских институтов общественных наук (РАНИОН) и под ее эгидой произошло объединение гуманитарных учреждений: ликвидация и слияние дублирующих (с точки зрения ассоциации) институтов. Сначала это коснулось филологических и исторических, а затем художественных заведений. Под дамокловым мечом сокращения с августа 1923 года находился и Институт истории искусств, который также обследовали подобного рода комиссии1647. Комиссии эти должны были определить, в чем суть научной работы того или иного заведения и чем работа данного института отличалась от исследований близких по профилю научно-художественных учреждений. В случае «параллелизма» институты реорганизовывались, редуцировались, ликвидировались или сливались1648. Так, в 1923 году прекратили существование Институт живого слова, Институт сценического искусства, Институт ритмического воспитания, а в 1924‑м – Экскурсионный институт, Институт музыкального просвещения и т. д.1649

Напомним, что подобной же ревизии подверглась в октябре 1924 года научная работа Института художественной культуры, который лишь первый год функционировал как научное заведение. Как явствует из дневника В. М. Ермолаевой, члены комиссии Карпов и Ф. И. Лехт остались довольны работой института, указав, впрочем, «что это то, чем должна <заниматься> Академия художественных наук» (ГАХН)1650. Из этого же дневника видно, насколько зыбким было положение ГИНХУКа. Как только председателю Главнауки Ф. Н. Петрову показалась резонной поданная в декабре 1924 года жалоба П. А. Мансурова и В. Е. Татлина (заведующих двумя отделами ГИНХУКа) на плохую организацию Малевичем научной работы, ГИНХУК чуть не оказался ликвидированным1651.

Новое полное обследование «для серьезной постановки вопроса о согласовании и урегулировании исследовательской работы по искусству, ведущейся в СССР»1652, было проведено по всем учреждениям Главнауки в конце следующего 1925 года, в связи с поставленной в этом году перед Главнаукой «политической задачей» по «планированию и районированию научно-исследовательской работы искусствоведческих учреждений и организаций»1653. Выводы комиссии, отразившиеся в докладе П. И. Новицкого, собственно предрешили судьбу ГИНХУКа.

Все это несколько корректирует бытующее в исследовательской литературе мнение о решающей роли в ликвидации ГИНХУКа статьи Г. Серого «Монастырь на госснабжении»1654. Безусловно, сам Малевич именно ее, как выражение происков АХРР (Ассоциация художников революционной России, 1922–1932), считал главным виновником уничтожения своего Института. Между тем всемогущество этой пролетарской ассоциации в 1926 году нам представляется явно преувеличенным. Статью справедливее было бы расценить как проявление конкурентной борьбы между левыми группировками (мы сейчас не говорим о ее этической стороне, стиле и методах), а не как выражение официальной идеологии и политики государственных органов. Она явилась поводом, а не причиной закрытия института. Во всяком случае, серьезный разговор о слиянии ГИНХУКа с ГИИИ начался за полгода до появления этой статьи. Кроме того, известно, что созданная по требованию директора ГИНХУКа ревизионно-контрольная комиссия в целом поддержала деятельность двух основных отделов (Малевича и Матюшина) и назвала статью Серого «досужими вымыслами»1655. Однако общая тенденция к ликвидации оказалась сильней частных положительных выводов РКК.

К. С. Малевичу, вероятно, были известны тезисы доклада П. И. Новицкого, поскольку они были разосланы в правления обоих обследуемых институтов. По всей видимости, требованием этой комиссии увязать исследовательскую работу ГИНХУКа с работами ГИИИ и АХ1656 был вызван известный пассаж в докладе Малевича на последнем межотдельском заседании Института художественной культуры от 16 июня 1926 года:

Если бы удалось увязаться с Академией художеств с педагогической стороны и с Институтом Истории Искусств по линии исследования искусства, то возможно было бы – через массовый опыт еще более углубить теорию прибавочного элемента. Но для этого нужно оборудовать специальную лабораторию1657.

Следует заметить, что в более ранней анкете Малевич декларативно подчеркивал отсутствие какой-либо «реальной связи» между Институтом Истории Искусств и его учреждением1658, и это соответствовало действительности1659.

Первая попытка научных контактов двух институтов относится ко времени избрания Н. Н. Пунина на пост председателя созданного при ИЗО ГИИИ Комитета современной живописи1660. Пунин был утвержден на заседании Правления 25 июня 1926 года1661, и на этом же заседании было решено пригласить в Комитет для работы 33 члена из числа известных ленинградских живописцев и графиков. В этом списке фигурируют все будущие члены ГИИИ: Малевич, Матюшин, Ермолаева, Суетин, Юдин и Эндеры1662. Однако первый шаг к сближению не имел продолжения. Комитет не получил от Главнауки ни кредитов, ни штатных мест. Таким образом, до появления в ГИИИ сотрудников ГИНХУКа он не функционировал.

Само слияние ГИНХУКа с ГИИИ оказалось длительным процессом. Последовательно были приняты

Впервые «вопрос о слиянии» был поставлен на заседании Правления ГИИИ почти за две недели до соответствующего распоряжения Главнауки, а именно 3 декабря 1926 года, видимо после устного оповещения об этом обоих институтов вышестоящими органами1663. Первая форма слияния была наиболее удачной для сотрудников ГИНХУКа. Ликвидирующийся институт было решено включить в структуру ГИИИ полностью, на правах специального отдела1664, под названием «Комитет экспериментального изучения художественной культуры», оставив за ним помещения Мятлевского дома (Исаакиевская пл., 9) и все оклады. На этом же заседании была образована специальная комиссия по слиянию институтов, в состав которой от ГИИИ вошли Я. А. Назаренко, К. К. Романов (возглавлявший в ИЗО секцию восточного искусства и Комиссию крестьянского искусства) и Н. Н. Пунин, а также два представителя ГИНХУКа, по выбору его сотрудников1665. Уже на следующий день состоялось административно-организационное заседание представителей обоих институтов, затем был выработан «Проект положения Комитета экспериментального изучения художественной культуры» и проект его штатов. В срочном порядке все это было утверждено на заседании Правления ГИИИ 8 декабря 1926 года1666.

Однако после появления распоряжений Главнауки о ликвидации ГИНХУКа1667 и о слиянии институтов от 14 декабря 1926 года1668 первоначальный проект кардинально меняется. На заседании Правления от 17 декабря был изменен состав организационной комиссии, которая заново должна была «разработать конкретные меры к осуществлению утвержденного Главнаукой слияния двух названных институтов». Постановлено было ввести в нее директора Ф. И. Шмита, О. Ф. Вальдгауера (председателя Отдела изобразительных искусств ГИИИ) и Я. А. Назаренко, а также привлечь К. С. Малевича, Н. Н. Пунина и А. С. Никольского. Изменения были вызваны, как сказано в протоколе этого заседания, «рядом совещаний по этому делу» с Главнаукой и ГУСом, а фактически (как мы увидим далее) – недовольством Ф. И. Шмита новой структурой ГИИИ. Заметим, что предыдущие заседания происходили без него1669, при замдиректоре Я. А. Назаренко, антагонисте Шмита, который пытался самолично решать все вопросы, часто ему в пику, чем и объясняется излишняя спешка по решению вопроса о новой структуре Института.

Кроме того, на заседании от 17 декабря была создана комиссия по приему имущества ГИНХУКа. Передача имущества должна была осуществиться к 31 декабря 1926 года. По этому поводу было постановлено обратиться к Малевичу, «бывшему директору ГИНХУКа с просьбой приготовить сдачу дел и имущества к 1 января 1927 года»1670.

На следующем заседании Правления (23 декабря) была оглашена новая «форма слияния» двух институтов, которая основывалась на совершенно ином принципе вхождения ГИНХУКа в ГИИИ. Никакого специального отдела в ГИИИ не предусматривалось. Сотрудники ГИНХУКа по новому плану все вошли в Комитет современной живописи, который на этом заседании был переименован в Комитет современного изобразительного искусства и художественной промышленности. Его руководителем снова было решено назначить Н. Н. Пунина, а секретарем – К. И. Рождественского. При этом комитете было постановлено учредить:

1) Экспериментальную лабораторию по изучению цвето-формы, руководитель М. В. Матюшин, лаборанты Б. В., М. В. и К. В. Эндер. Всего 3½ оклада; 2) Лабораторию по изучению живописной культуры, руководитель К. С. Малевич, ассистенты-лаборанты В. М. Ермолаева, Л. А. Юдин и Н. М. Суетин. Всего одна персональная ставка на К. С. Малевича и 3 оклада; 3) Лаборатория по изучению современной художественной промышленности, руководитель А. С. Никольский и два ассистента-лаборанта по его выбору. Всего 2 оклада.

Интересно, что на этом же заседании вновь учрежденным лабораториям сразу были даны следующие задания:

Поручить <…> лаборатории М. В. Матюшина – экспериментальное изучение влияния цвета на формообразование, явлений хроматизма, дополнительности, контраста, воздействий цвета и света на зрительные центры и т. д.; лаборатории К. С. Малевича – систематическое изучение современных живописных произведений с точки зрения живописной культуры, анализ объемов и разработку всего цикла связанных с вопросом о живописной культуре проблем; лаборатории А. С. Никольского – изучение современной художественной промышленности и воздействия на нее путем выполнения заданий и привлечения хозорганизаций к работе лаборатории1671.

Как можно заметить, задания эти в основном соответствовали направлению работы отделов Малевича и Матюшина в ГИНХУКе и как бы предусматривали ее продолжение в стенах ГИИИ.

Но и эта структура не была утверждена. Во всяком случае, 7 января 1927 года на очередном заседании Правления ГИИИ снова было постановлено поручить особой комиссии, в составе Ф. И. Шмита, О. Ф. Вальдгауера, Я. А. Назаренко и Н. Н. Пунина, «разработать желательную форму слияния ГИНХУКа с ГИИИ»1672. Пересмотр «формы слияния» видимо был связан с докладом А. С. Никольского о планах своего Комитета.

Итак, на заседании Правления ГИИИ от 19 января предлагается эта третья структура ИЗО1673, в которой увеличивается значимость Комитета по изучению современной художественной промышленности А. С. Никольского. Он выходит из структуры Комитета Н. Н. Пунина, становясь равноправным учреждением в рамках ИЗО. Комитету постановлено дать пять ставок (включая заведующего), но при этом две из них остаются вакантными, а на две лаборантские ставки назначаются бывшие сотрудники ГИНХУКа – Н. М. Суетин и Б. В. Эндер. В Комитете же по изучению современного изобразительного искусства Н. Н. Пунина (теперь он получает такое название) из гинхуковских оставлена только лаборатория Малевича и за ней закреплены остальные четыре сотрудника:

1) Малевич Казимир Северинович, с назначением на должность заведующего Экспериментальной лабораторией по изучению современного изобразительного искусства, с производством ему содержания по этой должности в размере двух ставок 17 разряда с 1 января 1927 г. 2) Матюшин Михаил Васильевич, с назначением на должность старшего лаборанта при названном Комитете, с производством ему по этой должности ставки в размере 15 разряда с 1 января 1927 г. 3) Ермолаева Вера Михайловна, с назначением на должность лаборанта при названном Комитете, с производством ей содержания по этой должности в размере ставки 14 разряда с 1 января 1927 г. 4) Юдин Лев Александрович, с назначением на должность лаборанта при названном Комитете, с производством ему содержания по этой должности в размере ставки 14 разряда с 1 января 1927 г. 5) Эндер Мария Владимировна, с назначением на должность лаборанта при названном Комитете, с производством ей содержания по этой должности в размере ставки 12 разряда с 1 января 1927 г.1674

Итак, никакого полного вливания ГИНХУКа в ГИИИ не произошло. Ряд сотрудников остался за стенами ГИИИ. Даже из предыдущего списка здесь уже не упоминаются К. И. Рождественский и К. В. Эндер. Для работы вновь пришедшей группы это наименее удачная «форма»: она оказалась разделена между двумя Комитетами – Пунина и Никольского, причем лаборатория Матюшина по цвето-форме (как она названа в протоколе заседания от 23 января) в новой структуре ГИИИ отсутствует1675.

На этом же заседании выясняется, что Институт не получил из финотдела обещанных на новых сотрудников ассигнований и дополнительных кредитов, что делает невозможным «приступить к организации тех новых ячеек, которые ему положено организовать»1676. Это «недоассигнование двух новых Комитетов ИЗО» обсуждается и на заседании Правления от 28 января1677. Здесь же выясняется, что запрошенные штаты были урезаны Главнаукой еще на 3 единицы1678, то есть Комитет А. С. Никольского остался только с двумя штатными единицами. Кроме того, финотдел Наркомпроса ассигновал на зарплату Малевичу денег в два раза меньше, чем было затребовано согласно распоряжению Главнауки от 11 января 1927 года1679. И наконец, возникли проблемы с «находящимися под угрозой» помещениями дома Мятлева1680. В связи со всеми этими сложностями 4 февраля 1927 года Н. Н. Пунин и А. С. Никольский подают заявления

о невозможности для них нести ответственность за успешное выполнение принятых ими на себя обязательств по руководству работ <…> Комитетов при создавшихся неблагоприятных <…> обстоятельствах, т. е. если этим Комитетам не будут даны полные штаты, удобные помещения и необходимые достаточные средства на научные расходы1681.

Все приведенные документы свидетельствуют о том, что обсуждение механизмов слияния и само слияние двух институтов проходили в сложной обстановке. С одной стороны, тормозят процесс финансовые трудности и чиновничья волокита. С другой – явное расхождение во взглядах директора, замдиректора и бывших сотрудников ГИНХУКа

Недовольство их приходом в институт нашло отражение в сохранившихся письмах директора дружеского1683 и официального характера, в частности, в следующем письме Ф. И. Шмита П. И. Новицкому от 27 января 1927 года. Перечисляя все неприятности, с которыми ему пришлось столкнуться, вернувшись из‑за границы1684, он пишет:

А тут еще эта катастрофа слияния ГИИИ с ГИНХУКом. Наспех, во что бы то ни стало до моего приезда, без делового плана Я. А. Назаренко провел это слияние, которое теперь мне приходится расхлебывать. Мы оказались с новыми ответственными заданиями, с новыми никудышными людьми, с не принадлежащим нам помещением, с урезанными кредитами, с урезанными штатами1685.

Начальство и в дальнейшем не выказывает никакого желания создать пришельцам нормальные условия для работы1686. Отметим, например, что Правление ГИИИ «похоронило» одно из важнейших начинаний ГИНХУКа, его сборник «Культура. Теория», куда входили итоговые исследования сотрудников: статьи К. С. Малевича «Введение в теорию прибавочного элемента», М. В. Матюшина «Опыт художника новой меры» и Н. Н. Пунина «Современное искусство». И хоть сборник этот был совершенно готов, 14 января 1927 года Правление постановило отказаться от его издания, под предлогом финансовых трудностей, а «статьи, пригодные для напечатания, передать во Временник ИЗО»1687. Сборник ГИНХУКа не был включен в издательские планы, даже когда заместитель заведующего Главнауки обязался оплатить издательству «Academia» счет по его изданию1688.

Чем же можно объяснить столь неприязненное отношение дирекции и сотрудников ИЗО к деятельности коллег, известных к тому времени художников и теоретиков авангарда, которых Ф. И. Шмит называет «никудышными людьми»? Парадоксальность ситуации заключается в том, что Институт истории искусств (так называемый Зубовский институт) вошел в историю науки как «гнездо формализма и антиакадемизма», где процветали экспериментаторство и научные дискуссии и где господствовал особый интерес к новому (левому) искусству. Экспериментальные поиски авангардистов ГИНХУКа, казалось бы, должны были встретить тут поддержку1689. Но реальная картина оказалась сложней.

Не вдаваясь в детали, хотелось бы отметить, что сложившийся образ Института истории искусств создан усилиями мемуаристов, причем в основном слушателями Словесного и, в какой-то мере, Театрального отделений Высших курсов при институте (ВГКИ). Действительно, на Словесном отделении (и в Разряде истории словесных искусств) тон задавали опоязовцы, особенно в зубовский период, с 1920 по 1924 год, когда социологический и марксистский методы еще директивно не насаждались сверху. Известен особый интерес, который проявляли сотрудники этого Отдела (и слушатели соответствующего отделения Курсов) к поискам новых форм современной прозы, к поэзии современников, в частности футуристов и обэриутов. Кстати, именно на вечерах и заседаниях этого Отдела бывал Малевич1690.

Интересовался левым искусством и Отдел истории театра ГИИИ. В сферу его интересов входили и экспериментальные постановки Мейерхольда, и ряд постановок театров-студий; не случайно в его структуре существовала театральная лаборатория с экспериментальной сценой и именно в среде студентов Театрального отделения возникла идея создания театра «Радикс»1691. Отделу музыки тоже не был чужд интерес к современности: в залах Института он многократно организовывал концерты и диспуты о современной музыке.

Что же касается Отдела изобразительного искусства, то здесь исторически сложилась совсем иная ситуация. В 1912 году В. П. Зубов создавал искусствоведческое учреждение, не имевшее аналогов в России, и был заинтересован, чтобы оно соответствовало академическому уровню западных (в частности, немецких) институций того же профиля. Поэтому при основании Института истории искусств в него наряду с так называемыми пассеистами (замечательными искусствоведами из «Старых годов» и «Аполлона») были приглашены специалисты Эрмитажа и профессора Петроградского университета, серьезные академические ученые и музейные работники, занимавшиеся в основном античным и средневековым искусством, эпохой Возрождения (этим периодом занимался и сам В. П. Зубов), а также древнерусским искусством. До прихода в Институт Н. Н. Пунина ни русское, ни западноевропейское искусство ХX века не входило в круг интересов сотрудников секции новейшего искусства (В. Я. Курбатова, Н. Э. Радлова и Б. П. Брюллова).

Ни в коей мере не входило авангардное искусство и в сферу интересов второго директора Института истории искусств, Ф. И. Шмита, который по специальности был древнист и византолог. Однако, в отличие от Зубова, он не обладал ни широтой взглядов, ни организаторской смелостью своего предшественника, ни его чутьем к научным новациям, которые позволили Зубову пригласить в 1920 году в институт ведущих деятелей ОПОЯЗа и открыть, по сути дела, три новых научных учреждения.

После окончания античного отделения филологического факультета, стипендиатства в Русском археологическом институте в Константинополе (1908–1912) и защиты в Петербургском университете магистерской диссертации (1909) Ф. И. Шмит в первые годы революции возглавил Киевский археологический институт, став академиком Украинской академии наук. Имя его к этому времени уже было известно в России и за границей, благодаря публикациям в немецких и русских изданиях. Ряд работ Шмита по раннехристианской архитектуре и мозаике до сих пор не потерял научного значения. В теоретическом плане он был схематизатор и классификатор1692. С середины 1920‑х годов Шмит старался рассматривать интересовавшие его вопросы эволюции стиля, классификации и периодизации искусств, используя марксистскую казуистику, и уже не создал ничего серьезного1693. Попытки перейти с академической стези на службу советской науке, несмотря на присущую Шмиту «гибкость», в конце концов сломали его не только как ученого, но и как человека1694.

Директорство Ф. И. Шмита в ГИИИ совпало с тяжелыми для института годами. Помимо критического финансового положения (более половины сотрудников работали в институте бесплатно и вне штата), институт, как и другие подобные учреждения, испытывал усиливающийся идеологический прессинг. Наркомпросовские инстанции все настойчивее требовали, чтобы ГИИИ стал проводником так называемого социологического метода в искусствоведении, который позже стал называться марксистским, а потом марксистско-ленинским. Однако серьезные ученые (независимо от их научной ориентации) не желали участвовать в профанации и оказывали пассивное сопротивление давлению сверху. Академик Ф. И. Шмит оказался между двумя жерновами. По научному воспитанию ему были близки академические установки таких действительных членов ИЗО, как его учитель профессор Д. В. Айналов или его коллега профессор О. Ф. Вальдгауер, но он вынужден был требовать от сотрудников неуклонного внедрения марксистских методов. Двоемыслие не способствовало повышению авторитета директора внутри института. В вышестоящих инстанциях репутацию Шмита подрывали интриги и кляузы замдиректора Я. А. Назаренко и организованная внутри ГИИИ его аспирантами идеологическая травля директора, вылившаяся на страницы прессы.

Кроме того, к этому времени нависла угроза над отделом ИЗО, где Шмит состоял действительным членом. 9 декабря 1926 года вышло постановление Президиума научно-художественного отдела ГУСа, в котором первой и основной претензией по отчету ГИИИ был «преимущественно археологический уклон работы» ИЗО, «поскольку Комитет современного искусства за 1925/26 г. не функционировал»1695. Шмиту пришлось опротестовывать эти обвинения, опираясь на предоставленные ему «спасительные» аргументы Н. Н. Пуниным1696, хотя научные установки последнего были ему чужды. И уж полным дилетантизмом казались директору новаторские штудии бывших сотрудников ГИНХУКа, в равной мере далекие от академического и марксистского искусствоведения.

В конце февраля Н. Н. Пунин подает заявление в Президиум ГИИИ о предоставлении ему командировки за границу1697 и с марта по август1698 уезжает в Японию с художественной выставкой Русского музея. Тогда же за границу с персональной выставкой уезжает К. С. Малевич1699. Таким образом, Комитет современного изоискусства и лаборатория Малевича оказываются на полгода брошенными на произвол судьбы. Однако бывшие сотрудники ГИНХУКа – М. В. Матюшин, В. М. Ермолаева, Л. А. Юдин, М. В. Эндер, обосновавшись (как мы увидим ниже) в прежних помещениях Мятлевского дома, продолжали свою исследовательскую деятельность1700. Что же касается К. С. Малевича, то его присутствие в Институте до июля 1927 года отмечено лишь

Серьезные трудности возникли с эксплуатацией помещений дома Мятлева. Городские службы не желали отдавать дом Институту (точнее, Главнауке) бесплатно1703. Дирекция ГИИИ обращается в юрисконсульство уполномоченного Наркомпроса по этому вопросу1704. Из письма Откомхоза от 13 апреля выясняется, что дом этот невозможно выделить из числа домов, арендуемых ЖАКТом1705. Только 13 мая был поставлен вопрос о заключении договора с ЖАКТом на аренду дома № 9/2 по Исаакиевской площади1706, а 27 мая условия аренды обсуждались на заседании Правления1707. Воспользовавшись отсутствием директора1708 и неразберихой с помещениями, замдиректора по хозяйству Я. А. Назаренко решает исподволь избавиться от неугодных сотрудников, продолжавших работу в этом доме.

Обнаруженные в архиве ГИИИ и фонде Ф. И. Шмита документы, связанные с первой попыткой увольнения К. С. Малевича из ГИИИ, представляют интерес не только для биографии художника. Эта история, в которой государственные инстанции встают на защиту экспериментальной лаборатории Малевича от коллег-искусствоведов, опровергает бытующее в исследовательской литературе мнение, что после 1925 года «никакой, даже ограниченной и условной необходимости в поддержке авангардистов у государства уже не осталось»1709. Между тем, судя по публикуемой ниже переписке, взаимоотношения авангардистов и советского государства были не столь однозначными. Во всяком случае, Малевич пользовался поддержкой крупных государственных чиновников на протяжении всех 1920‑х годов.

События разворачиваются следующим образом. На заседании Правления 3 июня 1927 года Назаренко предлагает перевести Экспериментальную лабораторию Малевича из дома Мятлева в помещение бывшего читального зала Зубовского особняка1710. На этом же заседании обсуждаются новые условия договора с ЖАКТом1711. Из протокола расширенного заседания Президиума ВГКИ от 7 июня выясняется, какие это были «новые условия»: «Правление ГИИИ решило отказаться от аренды верхнего этажа» Мятлевского дома, где находилась лаборатория Малевича, «как не сгодящегося ни для надобности Института, ни для надобности Высших Госкурсов»1712. ЖАКТ, приступив к рассмотрению этих новых условий договора, посылает в ГИИИ запрос «от 5 июля 1927 г. за № 57 о квартире Малевича», находящейся в этом же флигеле дома 2/9 по улице Связи. В ответ 8 июля 1927 года Правление оповестило ЖАКТ, что «решительно отказывается от аренды помещения, занимаемого квартирой К. С. Малевича, как помещения не нужного ГИИИ»1713.

На следующем заседании (от 15 июля) Правление утвердило «проект нового договора на аренду Мятлевского дома»1714, куда помещения, занимаемые бывшим директором ГИНХУКа, включены не были. Об этом было послано извещение К. С. Малевичу, на которое он откликнулся следующим письмом, написанным из Москвы и датированным 23 июля 1927 года1715:

«В Правление ГИИИ.

Получив Ваше отношение от 16 июля 1927 года за № 2314, сообщаю, что, находясь в настоящее время в отпуску, я не могу немедленно войти в переговоры с ЖАКТом, но после окончания отпуска и моего возвращения в Ленинград, я войду в переговоры.

При этом сообщаю Правлению, что данные отношением ГИИИ за № 2282 от 8 июля сего года ЖАКТу сведения о том, что занимаемая мною квартира не находилась в ведении Главнауки, не соответствуют действительности. После назначения меня Главнаукою Завед<ующим> Музеем Худож<ественной> Культуры, мне была предоставлена бесплатная квартира в размере двух комнат, которую я и занимал с ноября месяца 1923 года. Когда же финконтроль потребовал документы на право пользования этой квартирой, то 13 декабря 1926 года за № 17450 было выдано отношение Главнаукой, подтверждающее это право, и копия которого должна быть в делах Института Худож<ественной> Культуры.

К. Малевич1716

Малевич явно не желал сдаваться. Вероятно, сразу после этого официального заявления он из своей подмосковной дачи в Немчиновке пишет Ф. И. Шмиту следующее письмо, которое уже безо всяких протокольных умолчаний рисует его отношение с дирекцией ГИИИ:

Многоуважаемый Федор Иванович,

Я вернулся из‑за границы, посмотрел на все то, что я делал, я увидел, что все же моя работа находит себе полную поддержку и заграницей.

Но пришел в ужас от того отношения, которое увидел ко мне и моей работе и той медленной и постепенной ликвидации Вашей моей работы1717.

Моя работа вам кажется лишней и не выдерживающей никакой критики, точно так же, когда я выставил свои живописные работы в Москве, Анатолий Васильевич Лунач<арский> не находил их важными и кот<орые>, выставив в Берлине, он увидел в них все то, что заставило его назвать меня даже крупным художником1718. Ваше отрицательное отношение к моим работам другого порядка, как то в развитии формы в архитектуре, но к которой тоже у нас скептически относятся, на западе имеет определенный успех.

Я ничуть не возмущаюсь Вашему и Назаренковскому отношению ко мне, ибо не мало было таких отношений к людям, начинателям той или другой работы, возьмем науку по м<икро>биологии или технике и искусства Импресс<ионизма>, Барбизонцев и т. д. С Вашей точки зрения странно, что вдруг художник занялся каким-то исследован<ием,> свойственным только особой структ<уре> людей.

Но на самом деле каждый художник ведет исслед<овательскую> работу. Я может быть взялся за очень многое и Вам кажется, что будучи неучем ничего не может выйти, я же думаю наоборот, что доведя до конца свою работу, я кое-что сделаю.

В настоящее время я лишен помещения. Ничего не знаю, что Вы думаете делать дальше.

Хотел бы знать. И второе, обращаюсь к Вам с предложением восстановить мою работу, как это было договорено с Федор Никол<аевичем>1719 в присутствии Назаренко. Если же Вы на это не согласны, то тоже объявите мне.

Мне необходимо:

Оставить комнату, в которой я работаю над архитект<урными> вопросами, с маленькой, в которой делаю отливки, формовочная и три комнаты, где бы я мог вести работу по исследованию новейшей живописи.

И возвращение моих сотрудников Н. М. Суетина и В. Т. Воробьева1720 – я с ними работал много лет и не логично будет рассоединение людей, работающих над одною проблемой. Никольский имеет много своих людей, которые с ним стоят на одной линии1721, понимают его и т. д.

Полагаю, что Вы будете содействовать мне в развитии моей работы, тем самым принесете не вред, а пользу каждому начинанию.

К. Малевич1722

Может быть, имеет смысл обратить внимание на несколько моментов в этом письме. Во-первых, судя по всему, Малевич еще не приступал к работе, а сразу после возвращения из‑за границы ушел в отпуск. В таком случае первоначальная договоренность об организации его лаборатории в ГИИИ между ним, Ф. Н. Петровым и Ф. И. Шмитом в присутствии Я. А. Назаренко, о которой он напоминает Шмиту, могла произойти только до его отъезда в Германию, скорее всего зимой 1927 года. Как раз в это время Малевич часто бывал в Главнауке по своим делам, связанным с устройством выставки, а дирекция ГИИИ также часто ездила в Главнауку решать финансово-административные вопросы.

Во-вторых, судя по письму, остается в силе прежний раскол между конструктивистами и супрематистами, чем объясняется пассаж в письме Малевича, с требованием вернуть ему его учеников и помощников Н. М. Суетина и В. Т. Воробьева, которые волею Правления ГИИИ оказались включенными в чуждый супрематистам Комитет художественной промышленности виднейшего петербургского конструктивиста

И наконец, в-третьих, Малевич в этом письме остается верен своим амбициям первооткрывателя, своей апостольской роли, что многократно звучало ранее в его манифестах, статьях и письмах.

Судя по всему, Ф. И. Шмит не ответил Малевичу на это письмо. И Малевич, не дожидаясь неблагоприятной развязки, прямо отправился за поддержкой в Московское отделение Главнауки, в ведении которой находился тогда Государственный институт истории искусств. Он попал на прием к заведующему Художественным отделом, тому самому П. И. Новицкому, к которому он обращался за поддержкой в связи со статьей Серого1724, автора доклада в ГУС с идеей слияния институтов, которому Ф. И. Шмит жаловался на появление в его институте новых «некудышных людей». Кто же такой был этот П. И. Новицкий?

Павел Иванович Новицкий (1888–1971) закончил тот же филологический факультет Петербургского университета, что и директор ГИИИ, но только десятью годами позже и по Славянскому отделению. Учился он у И. А. Шляпкина, А. К. Бороздина и С. А. Венгерова, и почти в те же годы, что опоязовцы, посещал пушкинский семинарий1725. Позже он даже намеривался написать монографию «Пушкин и современная культура»1726, но кроме двух заметок с социологическим уклоном ничего в пушкинистике не создал1727. В отличие от молодых и талантливых сокурсников, он не пошел по научной филологической стезе, а сразу после революции начал работать в структурах Наркомпроса. Одновременно он занимал пост ректора (1926–1930) во ВХУТЕИНе, читая в нем курс по социологии искусства1728, был в Правлении ГИИИ (позже став его действительным членом) и выпускал время от времени затребованные конъюнктурой статьи и брошюры, в частности, по вопросам строительства и архитектуры1729.

П. И. Новицкий не был поборником авангардизма. Скорее, он был тем самым представителем Главнауки «из бывших», о которых Н. Н. Пунин писал в дневнике:

В органах управления, с которыми приходится в Москве иметь дело, сидят наполовину «свои», то есть «примазавшаяся интеллигенция» – и это спасает. <…> искусство не задавлено, профессиональные его качества на учете1730.

Тем более интересна его защита Малевича, нашедшая отражение в развернутом пассаже письма к Шмиту от 9 августа 1927 года:

Дорогой Федор Иванович,

…У меня недавно был К. С. Малевич. Он опасается, что Институт его вытеснит за свои пределы. Он жалуется, что у него отобрали помещение и сотрудников. Он даже передал слухи, будто бы с октября он намечен к сокращению.

Я знаю, что «интеллектуальная конституция» Малевича чужда работе Института. Знаю, что Вы относитесь к Малевичу и его экспериментированию совершенно отрицательно. Поэтому нам необходимо договориться относительно него.

Я полагаю, что Малевич должен быть сохранен внутри Института, и ему должна быть обеспечена возможность работы. Малевич не исключение. Все левые новаторы, как Пикассо, Ozenfant1731, Jeanneret1732, Le Corbusier и др., чрезвычайно долгое время занимались аналитическим абстрактным экспериментаторством, которым впоследствии воспользовались дельцы, инженеры, меценаты и техники (разумею всю современную архитектуру и влияние пуризма на искусство внутреннего оборудования жилища). Поэтому я искренно полагаю, что людям, подобным Малевичу, должна быть предоставлена возможность заниматься абстрактными упражнениями и беспредметным изобретательством. Практичные люди сумеют воспользоваться его работой и ее использовать в быту и технике. Вы скажите, что нельзя сравнивать примитивную культурность Малевича с изощренным и тончайшим интеллектуализмом Le Corbusier и других французов. Правильно. Но Малевича не надо поощрять в словесном теоретизировании. А делать он может много интересных вещей.

Таков (в общем) взгляд также Кристи1733 и Петрова1734. Я бы Вас очень просил поладить с Малевичем, предоставить ему достаточно просторное для работы помещение и не делать попыток его сокращать.

По целому ряду соображений нам было бы совершенно нежелательно, чтоб Малевич был вынужден уехать заграницу, где его абстрактные модели, чертежи и рисунки будут великолепно использовать в архитектуре и промышленности.

Дело отнюдь не в филантропии и меценатстве. Нужно, чтоб у нас научились использовать даже фантастов. Скептицизм гораздо бесплоднее и мертвее самого мелкого и провинциального романтизма.

П. Новицкий1735

По поводу этого письма хотелось бы заметить, что оценка Новицкого совпадала не только с мнением чиновников Главнауки, на которых он ссылается, но и с мнением ряда марксистских критиков. Близкие соображения уже в самом конце 1929 года высказывает в статье о выставке произведений Малевича А. А. Федоров-Давыдов. Подчеркивая возможность прикладного использования супрематической живописи Малевича, «субъективиста и мечтателя-философа», критик специально останавливается на его «планитах» и «архитектонах», дающих «богатейший материал архитектору-практику»1736.

Письмо Новицкого возымело действие. 23 августа 1927 года состоялось заседание Президиума ИЗО, специально посвященное «деятельности учреждений, состоящих в ведении Комитета по изучению современного искусства, за время заграничной командировки Председателя Комитета Н. Н. Пунина». На этом заседании Шмит оповещает присутствующих1737 «о содержании полученных <им> писем <…> К. С. Малевича и <…> П. И. Новицкого, а также о содержании ответа Ф. И. Шмита на последнее из упомянутых писем»1738. На этом заседании ИЗО было постановлено:

<…>1739 3) Признать необходимою организацию на новых началах Экспериментальной лаборатории по изучению физико-физиологических основ изобразительного искусства; выделить эту лабораторию из ведения Комитета по изучению современного изо-искусства; поручить Ф. И. Шмиту представить план организации работ лаборатории; закрепить за нею две штатных единицы сотрудников. 4) Признать желательным продолжение К. С. Малевичем практической разработки художественных проблем супрематизма в особой мастерской; предоставить в распоряжение К. С. Малевича одного штатного помощника по его выбору; закрепить за мастерской К. С. Малевича занимаемое ею ныне помещение; работу К. С. Малевича в области истории новейших художественных течений и в области чисто теоретической не продолжать; предложить К. С. Малевичу представить в соответствии с изложенным операционный план на 1927/28 г.; увязать работу мастерской К. С. Малевича с работою Комитета по изучению современного изобразительного искусства1740.

Таким образом, основные требования Малевича были удовлетворены: ему был дан (правда, только один) помощник и мастерская. Однако при этом были учтены и пожелания Новицкого: теоретические разработки Малевича по вопросу о прибавочном элементе в живописи ему было велено «не продолжать». Кроме того, «выделение» лаборатории М. В. Матюшина из структуры Комитета Н. Н. Пунина свидетельствует о желании Правления (и лично Шмита) вновь рассредоточить сплоченную группу авангардистов по разным структурам ИЗО.

На последовавшем за этим заседании Правления ГИИИ от 5 сентября 1927 года первым пунктом был утвержден новый «проект договора ГИИИ с ЖАКТом», по которому ГИИИ передает ЖАКТу 2000 рублей на ремонт Мятлевского дома,

взамен чего ЖАКТ обязуется произвести перечисленные в прилагаемой смете ремонтные работы и отказаться от всяких претензий к ГИИИ, вытекающих из занятия б. ГИНХУКом помещения в означенном доме до 20 мая 1927 г.1741

Вторым пунктом на нем были утверждены и конкретизированы все решения Президиума ИЗО: в мастерскую Малевича назначен его ученик Н. М. Суетин; на две предложенные к «исходатайствованию» добавочные должности – секретаря Комитета современного изобразительного искусства и научного сотрудника для новой лаборатории – директор предлагает соответственно В. М. Ермолаеву и М. В. Эндер. Одновременно Правление решает «ходатайствовать о назначении пенсии за выслугу лет» М. В. Матюшину1742. Но при этом Шмит не преминул показать свою власть группе бывших сотрудников ГИНХУКа: по его предложению на этом заседании из ГИИИ был уволен Л. А. Юдин «за несоответствием его квалификации задачам экспериментальной лаборатории»1743.

К началу 1928 года из семи пришедших в ГИИИ сотрудников ГИНХУКа остается пять. Л. А. Юдин, видимо, покидает Институт в октябре 1927 года, во всяком случае с ноября он не встречается в списках штатных ведомостей ГИИИ1744. В декабре 1927 года по собственному желанию, в связи с отъездом в Москву, уходит из Института Борис Эндер1745.

Что же касается экспериментальной лаборатории по изучению физико-физиологических основ изобразительного искусства (ее Шмит называет «лабораторией

в августе месяце приступлено к организации лаборатории по изо-искусству на новых началах, а именно к реорганизации в лабораторию по изучению физико-физиологических основ по изо-искусству1746.

А в написанном в это же время «Производственном плане Отдела теории и истории изобразительных искусств на 1927–1928 г.» уточнено, что

работу этой лаборатории предполагается вести в плане рефлексологического изучения зрительного восприятия, зрительной памяти и зрительного воображения у животных и людей1747.

Интересно, что здесь же отмечено, что в Комитете современного изобразительного искусства «из художественных течений современности особенное внимание будет обращено на изучение кубизма, супрематизма, импрессионизма, беспредметности и т. д.» (это являлось общей темой для всех сотрудников бывшего ГИНХУКа), и также будет вестись экспериментальная работа «по овеществлению некоторых принципов современного искусства в условных материалах (макетах, „архитектонах“)…»1748. Эта работа шла в мастерской Малевича.

Итак, только через год после слияния двух институтов, к началу 1928 года сотрудники ГИНХУКа смогли без помех, хоть и в несколько сокращенном составе, вернуться к своим экспериментальным исследованиям. Обе лаборатории1749 начинают функционировать официально1750, снова в своем бывшем институте, разместившись в Мятлевском доме уже на законных основаниях1751, что, безусловно, способствовало сотрудничеству. И, как свидетельствует ниже приведенная развернутая штатная ведомость на 10 февраля 1928 года, обе лаборатории были восстановлены в наиболее близком им в структуре ИЗО учреждении – Комитете Н. Н. Пунина, который тоже располагался в Мятлевском доме. В ведомости расписаны также должности бывших сотрудников ГИНХУКа в ГИИИ и основное направление их работ. Приведем указанные здесь сведения целиком, включив в этот список и причастного ГИНХУКу Н. Н. Пунина и двух бывших учеников Малевича – В. Т. Воробьева и И. Г. Чашника, оказавшихся в Комитете художественной промышленности А. С. Никольского:

Пунин Николай Николаевич. Действительный член ИЗО ГИИИ1752. Председатель Комитета современного изобразительного искусства ИЗО. Член Ученого совета института. <Осуществляет> общее руководство научно-исследовательской работой Комитета, распределение лабораторных опытов и наблюдение за текущей деятельностью экспериментальной лаборатории. <Ставка —> 80 р. <Работает по совместительству> зав Отделением новейших искусств и старшим хранителем Русского музея.

Малевич Казимир Северинович. Художник-экспериментатор при Комитете современного искусства. <Осуществляет> разработку и исследование проблемы художественной формы в архитектуре, разработку орнамента вообще и орнамента объемного пространственного характера (художественный карниз, цоколь и т. д.). <Ставка —> 160 р. Не совместительствует.

Суетин Николай Михайлович. Помощник художника-экспериментатора при том же Комитете. <Осуществляет> разработку и исследование проблемы художественной формы в архитектуре, разработку орнамента вообще и орнамента объемного пространственного характера (художественный карниз, цоколь и т. д.). <Ставка —> 70 р. Не совместительствует.

Матюшин Михаил Васильевич. Старший лаборант того же Комитета. Заведующий Экспериментальной лаборатории по цвету и форме изобразительного искусства. <Ставка —> 80 р. Не совместительствует.

Ермолаева Вера Михайловна. Секретарь Комитета современного изобразительного искусства ИЗО. <Осуществляет> организацию заседаний сего Комитета, открытых и закрытых, научных и распорядительных, составление протоколов заседаний, планов и отчетов. <Ставка —> 70 р. Не совместительствует.

Эндер Мария Владимировна. Научный сотрудник того же Комитета. <Осуществляет> работы по исследованию цвета и формы в экспериментальной лаборатории изобразительного искусства. <Ставка —> 70 р. Не совместительствует.

Воробьев Василий Тимофеевич. Научный сотрудник Комитета современной художественной промышленности. <Осуществляет> построение моделей по темам, разрабатываемым Комитетом современной художественной промышленности. <Ставка —> 70 р. Не совместительствует.

Чашник Илья Григорьевич. Научный сотрудник того же Комитета. Работает над выработкой стандартных типов мебели и обоев. <Ставка —> 70 р. Не совместительствует1753.

Осень 1927 года – март 1929 года – самый продуктивный период работы в ГИИИ бывших сотрудников ГИНХУКа. Об этом говорит список докладов, сделанных ими за это время (см. Приложение 1), из которого видно, что они продолжают прежние разработки и, как в былые времена, берутся за обследование общих тем. На заседания Комитета приглашаются близкие ГИНХУКу деятели искусства – К. И. Рождественский и Е. А. Данько. К концу 1928 года с докладами начинает активно выступать К. С. Малевич. Ему даже удается опубликовать часть доложенных работ в киевском журнале «Нова генерацiя». О плодотворности работы новых подразделений ИЗО свидетельствуют и отчет о деятельности Комитета современного изобразительного искусства за 1927/28 и 1928/29 годы (см. Приложение 2), и подготовленный ими сборник по современному искусству, правда так и не увидевший свет, и организованная с 6 по 20 февраля 1928 года Выставка прикладного искусствознания, на которой экспонировались работы Комитета А. С. Никольского и мастерской Малевича.1754.

Следует отметить, что из документов ГИИИ не вполне понятно, когда прекратил заведование лабораторией М. В. Матюшин. Последний раз его фамилия встречается в требовательных ведомостях за сентябрь 1928 года1755. Но не исключено, что до полного разгона ГИИИ М. В. Матюшин продолжает со своими сотрудниками ставить цветовые эксперименты. Результаты этих исследований через два года ему удастся опубликовать в виде таблиц в «Справочнике по цвету»1756.

Остальные гинхуковцы свои разработки предают огласке сразу, в докладах на заседаниях Комитета современного искусства или на открытых заседаниях ИЗО. Судя по отчетам, продолжается работа по изучению цветоформы различных живописцев и школ и по физико-физиологическому восприятию цвета. Официально заведующей лабораторией цвето-формы числится М. В. Эндер, а лабораторией изоискусства – К. С. Малевич, но реально к 1929 году обе лаборатории сливаются в единую экспериментальную мастерскую, центром которой становится К. С. Малевич1757. Экспериментальная работа на рубеже 1928–1929 годов явно активизируется, строятся грандиозные планы. Однако проектам этим не суждено было реализоваться.

В 1929 году в ГИИИ происходят сокрушительные перемены, которые начались с перевода Института (с 15 августа 1928 года) из ведомства Главнауки (где у Ф. И. Шмита была поддержка в лице П. И. Новицкого) в ведение новой, более оголтелой структуры – Главискусства. Это ведомство 7 декабря 1928 года на заседании Коллегии потребовало усилить состав ГИИИ марксистскими силами и разработать план структурной реорганизации ГИИИ для устранения параллелизма1758.

Структурная перестройка являла собой медленную агонию Института. Она в конце концов свелась к двум пунктам. Во-первых, к ликвидации разделения ГИИИ по четырем отделам, из которых были созданы два неработоспособных сектора: Сектор современного искусства и Сектор марксистской истории искусств. Во-вторых, к «чистке» неугодных сотрудников, в результате которой все серьезные ученые оказались за пределами новых секторов. Однако это был конечный результат реорганизации, завершившейся к началу 1931 года.

В начале же 1929 года Назаренко и его окружение, захватив власть, ведут непримиримую борьбу во всех структурах Института с формализмом и внедряют в ряды сотрудников ГИИИ партийную номенклатуру. На заседании Правления от 8 февраля 1929 года была осуществлена смена руководства отделов ЛИТО и ИЗО1759, что объяснялось «ликвидацией чисто формалистических тенденций», рассадниками которых были признаны эти Отделы, и необходимостью разработать подлинно «марксистское искусствознание и вопросы художественной политики искусства Октября на конкретном материале». На состоявшемся в тот же день ученом совете подчеркивалось, что в Комитеты современного искусства должны привлекаться общественники-коммунисты «независимо от того имеют ли они специальную научную квалификацию»1760 (речь шла о так называемых выдвиженцах, партийных рабочих – передовиках производства). В феврале 1929 года был ликвидирован Комитет современной художественной промышленности А. С. Никольского1761.

Но для Малевича и его сподвижников наиболее существенна была последовавшая за этим ученым советом1762 замена общественниками-коммунистами руководителей Комитетов современного искусства1763. В ИЗО Н. Н. Пунина сменил член ВКП(б) С. К. Исаков, тот самый, которого В. Е. Татлин и П. А. Мансуров прочили на место директора ГИНХУКа в декабре 1924 года, тот самый, который в качестве инспектора Отдела музеев ЛОГа принимал участие в комиссии по обследованию ГИНХУКа сразу после статьи Серого (в июне 1926 года) и, судя по письму Малевича к Пунину, назвал институт «гнездом идеалистических выкидышей»1764.

Соответственно одновременно с Н. Н. Пуниным была смещена с поста секретаря Комитета современного изоискусства В. М. Ермолаева, а сам Комитет «укреплен» плакатистом из ИЗОРАМ М. С. Бродским и искусствоведом-марксистом

История этой второй попытки разгона лаборатории Малевича не нашла отражения в сохранившейся части фонда ГИИИ. Но она реконструируется по упомянутой нами переписке К. С. Малевича, хранящейся в фонде Главискусства1767. Напомним историю вкратце.

6 апреля 1929 года Малевич получил письмо из ГИИИ, в котором замдиректора Я. А. Назаренко уведомлял его о постановлении Правления Института от 27 марта 1929 года1768, по которому

экспериментальная лаборатория по изучению изоискусства будет функционировать лишь до 1 октября 1929 года, как временная организация, не входящая в штат ГИИИ1769.

Спустя две недели после оповещения о фактической ликвидации лаборатории и увольнении из штата ГИИИ ее сотрудников Малевич пишет обширную «докладную записку» заведующему Главискусством А. И. Свидерскому, где, не без конъюнктурных подмен и акцентировок, излагает свою «с малых лет» трудовую биографию. Художник подробно останавливается на заслугах перед революционным искусством в первые годы после Октября и, предупреждая упреки «в чистом изобразительстве», всячески подчеркивает производственный характер своих супрематических разработок, как в настоящее время, так и в период работы в ГИНХУКе (NB!). Конфликт с Институтом истории искусств Малевич рисует как конфликт между новой революционной прикладной наукой и «бывшими» академическими учеными, занимающимися изучением мертвой истории искусства, или, по его образному выражению, «изучением закромов в новгородских церквах, которые погибли в пламени нашествия Батыя»1770.

В эти годы художественная политика СССР уже полностью строилась на демагогическом постулате о служении искусства и науки пролетарским массам и производственным нуждам советского государства. Противопоставление такой науки историческому изучению прошлого («собиранию мертвой археологической пыли») было на редкость актуальным. Автобиографическая записка Малевича попала в цель. Исполняющий обязанности заведующего отделом изобразительного искусства при Главискусстве Г. И. Хвойник на ее основе 27 мая составляет справку для А. И. Свидерского, где, подчеркивая «тесную связь» работы Малевича с Революцией «на административно-художественных и общественно-художественных постах», пишет о его достижениях в области художественной промышленности, о его известности на Западе и указывает на «недопустимость» его изгнания из института («выбрасывания за борт» среди «заплесневевших обломков»)1771.

18 июня 1929 года Свидерский посылает запрос в Правление ГИИИ, требуя «в срочном порядке» материалы, «относящиеся <…> к реформе Комитета по изучению современного искусства, к исключению из состава его работников – Малевича, Суетина, Ермолаевой и Эндер»1772. При первом оклике начальства новая администрация института идет на попятную. В ответном письме от 18 июля 1929 года она пытается объяснить разгон экспериментальной лаборатории Малевича якобы желанием перевести ее сотрудников в задуманные при Академии художеств мастерские. И далее «временно исполняющий обязанности замдиректора ГИИИ», С. К. Исаков пишет, что поскольку мастерские «не были осуществлены»,

Правление ГИИИ признало необходимым сохранить <…> существующую ныне экспериментальную лабораторию изоискусства, в которой художник К. С. Малевич как заведующий этой лабораторией вместе с его ближайшими сотрудниками могли бы продолжить работу в соответствии с выработанным Институтом производственным планом ИЗО1773.

Как мы видели, подоплека ликвидации экспериментальной лаборатории в 1929 году была в равной мере отличной от официальной версии Исакова (якобы неготовность мастерских при АХ) и версии Малевича. Последний в данном случае выдает анахронизм за реальность, удачно проигрывая ситуацию двухлетней давности, когда оппозиция «академизм – авангардизм» лежала в основе конфликта между ним и ГИИИ. Существенно, что советские инстанции, снова, как и в 1927 году, поддержали Малевича, что еще раз корректирует бытующее мнение об антагонистических отношениях власти и авангарда с середины 1920‑х годов.

На фоне разрушения всех прежних структур, работы и устоев ГИИИ, которое к середине 1929 года набирает темп, восстановление лаборатории Малевича выглядит нонсенсом. Совершенно невероятным предстает и «громадье планов» экспериментальных мастерских, нашедшее отражение в производственном плане на 1929/1930 академический год (см. Приложение 2). Возможно, в момент восстановления бывшие сотрудники ГИНХУКа поверили, что они смогут развернуть работу, находясь под защитой вышестоящего ведомства. В какой-то мере и Правление ГИИИ подавало надежды на поддержку их исследований. Во всяком случае, на заседании от 9 октября 1929 года Н. М. Суетину и В. М. Ермолаевой были повышены ставки1774, а на заседании от 6 ноября 1929 года был утвержден к изданию сборник статей «Кубизм», в который, кроме программной статьи С. К. Исакова, должны были войти исследования К. С. Малевича, В. М. Ермолаевой и Н. Н. Пунина1775. Судя по последнему производственному плану, Малевич уже открыто продолжает разработку «теории о прибавочном элементе в живописи». Однако нельзя не заметить, что в разделе планов экспериментальных лабораторий находит отражение ряд директивных требований, которые, видимо, в 1929 году уже невозможно было игнорировать (связать исследования с производством и потребителем, заниматься исключительно современным пролетарским искусством и его истоками и т. д.). В плане работы своей лаборатории М. В. Эндер физико-физиологический подход «в изучении цветоформенного образа» предполагала «увязать с социологией, как метод<ом> в подходе к марксистскому искусствоведению», а Малевич в основном должен был заниматься выполнением вполне прикладных производственных заданий, причем в странном соавторстве с Пессати. Его лаборатория, работая по заданию производства, по сути дела становится тем, чем был Комитет Никольского. «Беспредметное изобретательство», поощряемое П. И. Новицким и чиновниками Главнауки в 1927 году, и формально-экспериментальное изучение проблем изоискусства теперь начинает жестоко искореняться.

Но ни грандиозным планам бывших сотрудников ГИНХУКа, ни сборнику не суждено было осуществиться. Можно предположить, что к концу 1929 года Малевич осознает невозможность дальнейшей работы в сохраненной за ним лаборатории и предпринимает известную попытку перенести центр исследований в Киев. В документах ГИИИ сохранилось несколько записей об этом эпизоде в биографии художника, уточняющих дату его поездки.

На заседании Правления от 23 октября 1929 года было заслушано ходатайство Киевского художественного института от 14 октября 1929 года с просьбой дать «разрешение заведующему экспериментальной лабораторией изоискусства К. С. Малевичу выезжать в Киев для научно-исследовательской и учебной работы ежемесячно на полторы-две недели». Дирекция ГИИИ откликнулась на этот запрос в своем духе мелочного недоброжелательства: «Постановлено: разрешить с удержанием оклада за время отлучек»1776. На следующий день, 24 октября 1929 года, ректор Киевского художественного института И. И. Врона пишет личное письмо Ф. И. Шмиту с «убедительной просьбой» не снижать установленного оклада Малевичу, поскольку возможность приехать в Киев зависит от его материальных возможностей. Здесь же указано, что «начало лекций профессора Малевича фиксируются 1 ноября с. г.»1777. Шмит отреагировал на эту просьбу формально. Письмо И. И. Вроны было передано в Правление, где только 6 ноября было решено препроводить его в Совет по делам искусства и литературы Главискусства1778, в ведении которого с конца 1929 года находился Институт. Началась чиновничья волокита. Письмо было отослано в Главискусство только 19 ноября. Прежних чиновников, поддержавших Малевича, в этой организации уже не было, а зампред Совета искусства «тов. Беспалов» предоставил вопрос об оплате Малевичу на усмотрение дирекции ГИИИ1779. Соответственно, Правление оставило в силе свое первоначальное решение1780. В конце концов, 9 декабря Малевич подает заявление на Правление ГИИИ о командировке в Киевский художественный институт и, вероятно, сразу уезжает в Киев1781.

Последние документы о пребывании Малевича в ГИИИ связаны с неизвестным эпизодом его биографии, а именно с неудавшейся попыткой уехать за границу. В начале января 1930 года он подает заявление «о предоставлении ему научной командировки в Германию». По инструкции запрос в Главискусство о заграничной командировке должен был сначала найти поддержку у нижестоящих инстанций: у ИЗО, а потом в Правлении ГИИИ. Поддержка обоих этих инстанций была мало вероятной. И действительно, заявление Малевича было отклонено и на ИЗО, и на заседании Правления от 13 января 1930 года

В Правление Г. И. И. И.

По поводу ходатайства С. К. Малевича о поддержке просьбы его, направленной в Главискусство насчет предоставления ему командировки заграницу, имею сообщить Правлению следующие мои соображения:

Я считаю, что для К. С. Малевича существенно возможно теснее увязаться с советской, а не с западноевропейской жизнью. От того насколько успешна окажется попытка дать практическую установку научно-исследовательской работе К. С. Малевича, зависит решение вопроса, обоснованы ли надежды на переключение К. С. Малевича на четко выраженные советские рельсы.

Поездка К. С. Малевича заграницу может не облегчить, а только затруднить указанную задачу.

Поэтому я не нахожу возможным поддержать ходатайство К. С. Малевича.

Председатель Отдела ИЗО С. К. Исаков1783.

Обреченность мастерской Малевича просматривается в мартовских планах реорганизации Института, принадлежащих Я. А. Назаренко1784 и Ф. И. Шмиту1785, где настоятельно предлагается все экспериментальные работы вынести за пределы ГИИИ. Но уже к середине февраля начинается «частичное свертывание работы экспериментальной лаборатории». В рамках этого свертывания происходит отчисление В. М. Ермолаевой (с 15 февраля 1930 года). На ставку В. М. Ермолаевой (секретаря ИЗО) зачисляется партиец И. А. Острецов «в виду особенной важности обеспечения отдела работниками по марксистской методологии изо-искусства»1786. М. В. Эндер на этом же заседании Правления переводится на полставки, а на заседании правления от 30 марта 1930 года она также отчисляется из ГИИИ «с 1 апреля 1930 года»1787. Здесь же было постановлено «лабораторию цвето-формы ликвидировать с 1 апреля 1930 г. <…>, а научное имущество лаборатории передать ЛИГИ»1788. Наконец, очередь дошла до К. С. Малевича и Н. М. Суетина. На совещании Президиумов ГИИИ 22 апреля 1930 года было постановлено:

Экспериментальную лабораторию ИЗО <…> упразднить с 1 мая; уволить заведующего Экспериментальной лаборатории К. С. Малевича, ассистента той же лаборатории Н. М. Суетина <…>, заплатив им двухнедельное выходное пособие. Одновременно с этим возбудить ходатайство перед надлежащими инстанциями о присвоении К. С. Малевичу звания заслуженного деятеля искусств1789.

Дольше остальных удается удержаться в ГИИИ Н. Н. Пунину. Но и его не миновала та же участь: 29 января 1931 года он получает письменное оповещение об увольнении из ГИИИ «вследствие сокращения штатов»1790.

***

Настоящая работа не претендует на исчерпанность темы: она построена на материалах только одного архивохранилища. Мы отдаем себе отчет, что ее сюжет имеет маргинальное значение для изучения Малевича и русского авангарда. Однако нельзя не согласиться с мнением исследователя, что

обращение к деталям, подробностям, частностям <…> свидетельствует о том, что русский авангард окончательно вышел из сферы идеологии в сферу истории и искусства1791.

Прибавим – и в сферу научного изучения, ибо история авангарда в России, равно как и биография ее виднейшего представителя К. С. Малевича, несмотря на обилие литературы, содержит много белых пятен, неясностей и неточностей.

Приложение 1. Доклады

24 января 1927 года. Доклад Н. Н. Пунина1792 «Искусство К. Моне» на открытом заседании ИЗО, посвященном творчеству Клода Моне1793.

24 января 1927 года. Доклад В. М. Ермолаевой «К. Моне» на открытом заседании ИЗО, посвященном творчеству Клода Моне1794.

8 февраля 1927 года. Доклад Н. Н. Пунина «Новое искусство и старые традиции» на заседании Комитета современного изобразительного искусства1795.

1 апреля 1927 года. Доклад М. В. Матюшина «Органическая культура в искусстве» на заседании Комитета современного изобразительного искусства1796.

15 апреля 1927 года. Доклад М. В. Эндер «Цвет и цветовое сочетание» на заседании Комитета современного изобразительного искусства1797.

4 мая 1927 года. Доклад Л. А. Юдина «Образование кубистической формы» на открытом заседании ИЗО, посвященном кубизму1798.

4 мая 1927 года. Доклад В. М. Ермолаевой «Кубизм» на открытом заседании ИЗО, посвященном кубизму1799.

21 октября 1927 года. Доклад Н. Н. Пунина «Искусство ИЗО за 11 лет»1800 и его сообщение «Современное японское искусство» на заседании Комитета современного изобразительного искусства1801.

1 декабря 1927 года. Доклад Н. Н. Пунина «Пространство в живописи» на открытом заседании ИЗО, посвященном теме «Пространство в живописи»1802.

1 декабря 1927 года. Доклад А. П. Иванова1803 «Пространство в живописи» на открытом заседании ИЗО, посвященном теме «Пространство в живописи»1804.

1 декабря 1927 года. Доклад М. В. Матюшина «Пространство в живописи» на открытом заседании ИЗО, посвященном теме «Пространство в живописи»1805.

1 декабря 1927 года. Доклад В. М. Ермолаевой «Пространство в живописи» на открытом заседании ИЗО, посвященном теме «Пространство в живописи»1806.

8 декабря 1927 года. Доклад В. М. Ермолаевой «Хуан Гри1807. Некоторые задачи послекубистической живописи» на открытом заседании Комитета современного изобразительного искусства1808.

15 декабря 1927 года. Доклад М. В. Эндер «Пространство и форма» на заседании Комитета современного изобразительного искусства1809.

12 января 1928 года. Доклад Н. М. Суетина «Перспектива и живописное пространство» на заседании Комитета современного изобразительного искусства1810.

26 января 1928 года. Доклад К. И. Рождественского «Сезан» на заседании Комитета современного изобразительного искусства1811.

23 февраля 1928 года. Доклад Н. Н. Пунина «О Хлебникове» на заседании Комитета современного изобразительного искусства1812.

13 апреля 1928 года. Доклад Е. А. Данько «Современная детская художественная книга» на заседании Комитета современного изобразительного искусства1813.

26 апреля 1928 года. Доклад К. С. Малевича «Новое в изобразительном искусстве» на заседании Комитета современного изобразительного искусства1814.

26 мая 1928 года. Доклад К. С. Малевича «Новое в изобразительном искусстве <продолжение>» на заседании Комитета современного изобразительного искусства1815.

12 октября 1928 года. Доклад К. С. Малевича «Изобразительное и новое искусство (кубизм второй стадии)» на заседании Комитета современного изобразительного искусства1816.

22 ноября 1928 года. Доклад К. С. Малевича «Изобразительное и новое искусство: Кубизм от начала его до материальной стадии» на заседании Комитета современного изобразительного искусства1817.

6 декабря 1928 года. Доклад Н. Н. Пунина «Современное искусство Франции и выставка французского искусства в Москве» на заседании Комитета современного изобразительного искусства1818.

20 декабря 1928 года. Доклад К. С. Малевича «Изобразительное и новое искусство (продолжение: пятая стадия кубизма: Леже и И. Гри1819)» на заседании Комитета современного изобразительного искусства1820.

24 января 1929 года. Доклад В. М. Ермолаевой «Пластическая преемственность французского кубизма» на заседании Комитета современного изобразительного искусства1821.

31 января 1929 года. Доклад М. В. Эндер «Принципы статистической и динамической классификации цвета» на заседании Комитета современного искусства1822.

7 февраля 1929 года. Доклад К. С. Малевича «Фернан Леже» на заседании Комитета современного изобразительного искусства1823.

14 февраля 1929 года. Доклад М. В. Эндер «Динамические и статические принципы в изобразительном искусстве» на заседании Комитета теории и методологии искусства1824.

21 марта 1929 года. Доклад Н. Н. Пунина «Классицизм и романтизм как понятия» на заседании Комитета теории и методологии искусства1825.

28 марта 1929 года. Доклад М. В. Эндер «Культура статического и динамического цвета» на заседании Комитета теории и методологии искусства1826.

На 16 июня 1930 года был намечен доклад Н. Н. Пунина на диспуте «Лицо АХРа»1827, но диспут был отложен и не состоялся.

17 декабря 1930 года. Доклад Н. Н. Пунина «Натурализм во французской живописи» на заседании западной секции по общей теме Сектора марксистской истории искусств «Искусство эпохи империализма»1828.

На декабрь 1930 года был намечен доклад Н. Н. Пунина «Стиль пролетарского искусства и национальная художественная культура»1829,

На март 1931 года был намечен доклад Н. Н. Пунина «Станковизм и производственное искусство на пути образования пролетарского стиля в искусстве»1830, который не состоялся: к этому времени Пунин был уже уволен.

Приложение 2

Из «Отчета о деятельности ГИИИ с 1 октября 1926 по 1 октября 1927 года»1831

Научно-исследовательская работа ИЗО в отчетном году протекала в плане коллективной разработки формально-социологических проблем <…>

Отдел ИЗО работал в отчетном году в составе 4‑х секций <…> и трех комитетов по изучению графики, современного изобразительного искусства (с лабораторией изо-искусства) и Комитета современной художественной промышленности <…>

Образование Комитета современной художественной промышленности дало возможность Отделу приступить к исследовательской работе с производственно-практическим уклоном в целях художественного и научно-художественного воздействия на современную промышленность. Кроме того, в связи с присоединением ГИНХУКа к Институту (в 1927) Отделу представлена возможность приступить к организации лаборатории по изучению физико-физиологических основ изобразительного искусства на новых началах.

Комитет современного изобразительного искусства

До 1‑го января Комитет работал в прежнем составе. В январе с Комитетом слился б. Государственный институт художественной культуры в составе двух отделов: Отдела живописной культуры и Отдела органической культуры. Оба отдела, войдя в Комитет, образовали одну общую лабораторию, работа которой приняла постепенно два направления – во-первых, формально-теоретическое изучение живописной культуры, а во-вторых, изучение физико-физиологических основ изобразительного искусства. В августе месяце приступлено к организации лаборатории по изо-искусству на новых началах, а именно к реорганизации в лабораторию по изучению физико-физиологических основ по изо-искусству.

1) По линии формально-теоретического изучения в живописной культуре разработаны следующие темы: а) сезаннизм в современности, живописная система Сезанна; б) проблема формы и цвета в кубизме. Кроме этих двух вопросов, работа шла по изучению природы «живописи».

2) Работа по изучению физико-физиологических основ изобразительного искусства сводилась к лабораторному изучению художественного восприятия и формирования художественного образа, а также к применению выводов лабораторного исследования к истории искусства. Был проведен ряд опытов при соответствующем для каждого оборудовании, причем выводы фиксировались в схемах, таблицах и описаниях.

По производству художественных форм были выполнены: 1) по линии формально-теоретического изучения живописной культуры: а) сложено три архитектурных модели статистического типа по вертикали, б) сложено четыре вида модели динамического типа, в) ряд архитектурных деталей. 2) по линии изучения физико-физиологических основ изобразительного искусства – выполнена модель объемной световой рекламы.

Из «Производственного плана Отдела теории и истории изобразительных искусств1832на 1927/28 г.»1833

…В связи с усилением научной работы по этой <теоретической> линии, Отдел надеется получить в 1927–28 г. возможность организовать лабораторию по изучению физико-физиологических основ изобразительного искусства. Работу этой лаборатории предполагается вести в плане рефлексологического изучения зрительного восприятия, зрительной памяти и зрительного воображения у животных и людей. Поддержка в этом деле обещана Отделу Институтом мозга при Коммунистической Академии <…>

По Комитету современного изобразительного искусстваработа будет происходить следующим образом: 1) из отдельных мастеров особое внимание будет уделено Сезанну, 2) из художественных течений современности особое внимание будет обращено на изучение кубизма, супрематизма, импрессионизма, беспредметности и т. д.

<…>1834 Помимо этого в Комитете будет вестись:

1) Экспериментальная работа по изучению явлений цвета и формы, 2) работа по овеществлению некоторых принципов современного искусства в условных материалах (макетах, «архитектонах») и по конкретизации отвлеченных построений в целях приложения к потребностям современного строительства и промышленности. Последнее связывает работу Комитета современного изобразительного искусства с работой Комитета современной художественной промышленности.

<…>

<…> 5) Сборник современного изобразительного искусства, подготовка к печати Комитетом современного изобразительного искусства.

Из «Отчета о работе Отдела теории и истории изобразительных искусств ГИИИ за 1927/28 год»1835

Комитет современного изобразительного искусства

Работа Комитета велась по линии изучения современного бытующего изобразительного искусства и по линии изучения искусства за 10 лет, в связи с историческими корнями художественных явлений современности <…> Предметом изучения являлись как отдельные художники, так и художественные течения и школы (кубизм, супрематизм, конструктивизм и т. д.), наконец, и вопросы, связанные с современным искусством в целом <…> кроме того: 1) экспериментальная работа по изучению цвета и формы, 2) работа по овеществлению некоторых принципов современного искусства в условных материалах, макетах, «архитектонах» (мастерская художника-экспериментатора) и по конкретизации отмеченных построений в целях приложения к потребностям современного строительства и промышленности.

Последняя работа велась совместно с Комитетом современной художественной промышленности.

По линии изучения отдельных художников и художественных школ закончены работы по Сезанну, по русскому кубизму, по современным художественным французским школам; продолжалась работа по изучению супрематизма в России и на Западе, сезаннизму и т. д. По художественно-экспериментальной линии велась работа по исследованию зрительных восприятий в формировании художественного образа. Установлено: а) роль первого и второго дополнительных цветов в системе взаимодействия двух цветов, б) роль сдвигов восприятий цветового сочетания, в) относительная характеристика формирующей способности цвета по цветовым рефлексам в глазу, г) закон замкнутого круга в восприятии цвета, д) роль движения в восприятии цветов и цветового сочетания. Кроме этого, велась работа по исследованию взаимоотношения осязательного, слухового и зрительного восприятий в формообразовании художественного образа. Были произведены опыты в моделях. Наконец, производился анализ устойчивых цвето-формовых образов по произведениям художественной культуры (над памятниками Эрмитажа и Московских музеев современной западной живописи).

Мастерская художника-экспериментатора выполнила семь больших моделей супрематической архитектуры и девять моделей супрематических орнаментов. <…>

Выставки:1) Выставка работ художника-экспериментатора и Комитета современной художественной промышленности открылась 6 февраля 1928 г. и закрылась 20‑го февраля. Выставку посетило 653 человек и несколько экскурсий. На открытии был прочитан доклад А. С. Никольским «Прикладное искусствознание» <…>

Книги:Приготовлен к печати сборник <…> 4) по современному искусству…

Из «Производственного плана Отдела истории и теории изобразительных искусств на 1928/29 г.»1836

Комитет современного изобразительного искусства.

1. По линии теоретической и экспериментально-лабораторной будет вестись работа а) экспериментально-лабораторное изучение цвета; анализ цветоформового образа в изобразительном искусстве; б) изучение художественных проблем: цвета, пространства, композиции, формы, ритма и т. д. на материале современных художественных школ Западной Европы, СССР; в) работа по овеществлению некоторых принципов современного изобразительного искусства на условных материалах – макетах, в частности – способ разрешения проблем ритма, пространства, композиции в супрематической архитектуре <…>.

2. По линии историко-художественной работа Комитета будет вестись по истории изобразительного искусства СССР за 10 лет; будет изучено развитие отдельных художественных школ Запада и России, в частности история кубизма за 10 лет. Подготовка к печати работ по Сезанну и сезаннизму.

Из «Отчета о работе Отдела ИЗО Гос. Института Истории Искусств за 1928/29 академический год»1837

<…>2) Комитет современного изобразительного искусства

а) по линии теоретической и экспериментальной велась работа:

1) по изучению цвето-формового образа в процессе восприятия (экспериментальная работа на моделях) и по анализу устойчивого цвето-формового образа по произведениям изобразительного искусства (по материалам музеев Ленинграда и Москвы). Были проведены лабораторные опыты по изучению цветового сочетания из 2, 3, 4 цветов на моделях 8 цветов (1, 4, 7, 10, 13, 16, 19, 22 по Освальду1838) в нейтральной среде и как результат установлены общие принципы динамической классификации цветов. Найдены формулы изменяемости цветового сочетания из 2, 3 и 4‑х цветов по интервалам. Установлены принципы равновесия цветового сочетания, расширение интервалов (закон контраста) и установление интервалов (закон симметрии). Проведены опыты по изучению формового сочетания на моделях линейных и плоских формовых элементов. Установлены общие принципы равновесия формового сочетания и роль дополнительной формы для устойчивости или деформации формового сочетания.

2) На материале современных художественных школ Западной Европы и СССР проведена следующая работа: а) по составлению таблиц цветового сочетания по живописным образцам в Эрмитаже и в Музее нового западного искусства. На этом же материале

3) Работа по овеществлению некоторых принципов современного изо-искусства на условных материалах (см. производственный план) приняла производственно-практический уклон. Выполнены две архитектурные модели и сложены два орнамента из гипса. Произведены опыты по составлению левкасов1839 и шпаклевок деревянных досок. Сделаны пробы прокладки цвета на грунтах. Приготовлены элементы для архитектурных орнаментов и сложены два типа орнаментов. Велась работа по изучению изменения цвета (окрасок) в различных культурно-бытовых центрах, в связи с чем разработаны два варианта цветового графика и собраны световые спектры.

б) по линии историко-художественной: по исследованию кубизма 1, 2, 3, 4 и 5 стадии и по футуризму стадии динамического футуризма и кубофутуризма; по исследованию корней французского кубизма, начиная с середины XVIII в. (Шарден), затем XIX в. (Энгр), середины и конца XIX в. вплоть до современности (пластическая преемственность французского кубизма).

<…> В III и IV квартале по линии увязки экспериментальной работы с производством проработан вопрос о применении принципов динамической классификации цветов в покрасе домов. Установлена связь с научно-исследовательским Кабинетом Современной Архитектуры Ленинградского Института Гражданских Инженеров по вопросу о цветовом оформлении жилого комплекса. Проведен ряд консультаций по вопросу о расцветке внутренностей зданий.

Из «Производственного плана Отдела ИЗО ГИИИ на 1929/30 академический год»1840

Основной работой, объединяющей работу всего Отдела ИЗО в 1929/30 г. является история советского искусства

<…>

I. История советского искусства

1. Художественная жизнь и художественные группировки и течения в период Февральской и Октябрьской революций.

Ответственное лицо: Н. Н. Пунин

Мероприятия: 1) сатира и изучение печатного материала <…> 3) собирание показаний лиц, непосредственно участвовавших в событиях (Н. Н. Пунин, Е. М. Ермолаева [и др.]) <…>

Сроки: Основные доклады по работам:

1. Мероприятия Временного правительства в отношении изо-искусства (Н. Н. Пунин – первый квартал).

2. Основные течения изо-искусства в период революции (эпоха военного коммунизма) и их характеристика (Н. Н. Пунин).

3. Союз деятелей искусства и художественно-политическая борьба в нем (М. В. Павлинова).

<…>

II.Комитет современного изо-искусства

Запросы реконструктивного периода ставят перед изо-искусством ряд новых задач, требующих предварительной экспериментальной проработки связанных с ними проблем.

Исходя из этого Комитет ставит своей задачей обслужить своим художественно-экспериментальным опытом: 1) современное строительство, 2) массовую художественную промышленность, 3) экспортную художественную промышленность, 4) массовые революционные празднества и клубную изо-жизнь.

Организация работы, исходя из ее особенностей, построена следующим образом: 1) связь с производством, с потребителем, с научно-исследовательскими институтами, проф. организациями и работниками ИЗО – для выявления требующих разработки проблем. 2) экспериментально-лабораторная работа, совещания внутри Комитета и т. д. 3) вынесение итогов работы на обсуждение широких масс рабочих производства, работников ИЗО и т. д. посредством устройства докладов, диспутов, выступлений в печати, выставок и пр.

При Комитете работают:

1) Экспериментальная лаборатория I (по форме и цвету), работа которой будет вестись в разрезе современных научно-художественных построений в связи с производственной практикой промышленности, обслуживающей быт и экспорт. А также будут вестись исследования новейшего искусства Запада и СССР.

2) Экспериментальная лаборатория II (текстиль, обои, мебель). Проработка вопросов в Лаборатории будет вестись на основе функционального метода организации предметов быта.

<…>1841

I. Экспериментальная лаборатория I–A.

Название работы: работа по художественному оформлению предметов производства:

а) выработка типов орнаментов новейшей архитектуры.

Целеустановка: художественное оформление наружной и внутренней стен в новейшей архитектуре.

Мероприятия: связь со Стройкомом и Жилстроем.

Исполнители: К. С. Малевич, Н. М. Суетин, Г. И. Пессати.

Срок: на первый квартал будет выработано 3 типа; 2, 3, 4 кварталы – выработка приемов архитектурной арматуры.

б) разработка типов обоев и материй для оформления внутренних жилых помещений и мебели

Целеустановка: та же, что в п. а)

Мероприятия: те же.

Исполнители: те же.

Сроки: на первый и второй кв. – три рисунка обоев, три рисунка материи для мебели. На 3–4 кв. – выработка архитектурных деталей и внутреннего архитектурного ансамбля.

в) разработка супрематических и кубистических предметов в фарфоре.

Целеустановка: выработка типовой посуды в связи с новой архитектурой.

Мероприятия: связь с заводами Продселиката.

Исполнители: К. С. Малевич и Н. М. Суетин.

Сроки: на 1 и 2‑й кварталы – сервиз из нескольких предметов; на 3 и 4‑й кварталы – фарфор для экспорта и внутреннего рынка в супрематич<еских> формах.

II. Теоретическая работа

а)Теория о прибавочном элементе в живописи.

Целеустановка: применение к художественно-педагогической работе.

Мероприятия: проверка на работах ряда художников.

Исполнители: К. С. Малевич.

Сроки: второй квартал, третий и четвертый.

б)разработка в чертежах и моделях графика по изменению цветовых окрасок в зависимости от развития того или иного центра страны.

Целеустановка: установление закона оцвечивания города, кварталов и т. д.

Мероприятия: сбор материалов по оцвечиванию.

Исполнители: К. С. Малевич, В. М. Ермолаева.

Сроки: Чертежи будут выполнены в первые два квартала. В третьем и четвертом – постройка модели в связи с исследованием изменения цвета по линии динамического развития того или иного производственного центра.

Экспериментальная лаборатория I–Б

I.Работа по художественному оформлению предметов производства. Цвет в архитектуре. Общая тема на 1929/30 г. – оцветка внутренности здания: клуб, жилая квартира.

1) Динамика цветового сочетания

а) механизм цветового сцепления 2, 3, 4, 5 и 6 цветов;

б) количественное соотношение цветов.

2) Взаимодействие цвета и формы.

а) формирующие свойства цвета,

б) роль цветового контраста в определении формы.

3) Цвет и свет. Роль освещения для восприятия цвета.

Целеустановка: Выработка законов изменяемости цвета, как научной фазы для практической работы по цвету в производстве. Усовершенствование методов проектирования: учет динамической природы цвета, характера конкретных материалов, воздействие окружающей среды и пр.

Мероприятия: Организационные мероприятия: Увязка с научно-исследовательским Кабинетом современной архитектуры Лнгр. Инст. Гражд. Инженеров и со строительными организациями Ленинграда.

Лабораторная проработка темы: 1) Выработка методов лабораторного исследования данного вопроса, 2) Подготовка опыта, изготовление моделей и оборудование помещения лаборатории, 3) Проведение опыта: графическая и словесная запись наблюдения (I и II квартал), 4) Применение законов в экспериментальном проектировании (чертежи, макеты) и по заказу строительных организаций (III и IV квартал). Проработка методов проектирования оцветки комнаты, квартиры, этажа и пр. Экспериментальное проектирование оцветки, пользуясь разными методами (II–III кв.). Проверка степени удовлетворительности этих методов на практике (IV кв.).

Исполнители: М. В. Эндер при участи сотрудников Кабинета современной архитектуры.

II.Цветовое оформление плаката, текстиля, обоев и пр.

Целеустановка: повышение цветовой культуры.

Мероприятия: консультация по вопросам методологии исследования цвета в других ячейках Комитета. Доклады в рабочих клубах. Проведение курса по цвету в клубах рабочих швейников, печатников и т. д.

Срок:4‑й квартал.

III.Выработка новых методов искусствознания в применении к музейному и педагогическому делу.

1) Законы устойчивости цветового сочетания в разных цветовых культурах.

2) Проблема черного цвета в живописи.

Выявление черного как объективированного дополнительного, наложенного на цвет. Черный как средство уравновешивания цветовых различий. Обусловленность контраста в цветовом сочетании. Разложение серого. Серый как изолирующая среда для цвета или цветового сочетания.

Целеустановка: Увязка данных экспериментального изучения цветоформенного образа в процессе восприятия и данных цветоформенного анализа устойчивых образов в живописи с социологией, как метод в подходе к марксистскому искусствоведению. Усовершенствование техники цветного воспроизведения картины, пользуясь методом динамической классификации цветов.

Мероприятия: Лабораторная проработка: 1) Подготовка опыта: построение моделей (I квартал). 2) Проведение опыта. 3) Обработка экспериментального материала: таблицы, проработка докладов и статей (II и III кв.). Анализ цветоформового образа в изобразительном искусстве Выработка методов анализа

Исполнители: М. В. Эндер.

IV.Семинарий для аспирантов: Методы цветового анализа живописного производства. Принципы динамической классификации цветов.

Целеустановка: Знакомство аспирантов с современными методами анализа живописного произведения, с живописным материалом и современными живописными системами.

Мероприятия: Лекции и практические занятия в Лаборатории и Музее (Эрмитаж, Русский Музей, очень желательна экскурсия в Московский музей нового западноевропейского искусства).

Исполнители: М. В. Эндер.

Срок: I–III квартал. <…>

III.1842 Западноевропейское и русское искусство.

1.Основы и элементы современного европейского искусства.

Целеустановка: выяснение вопроса, что нужно усвоить пролетариату в новейшем европейском искусстве и почему именно нужно.

Ответственное лицоН. Н. Пунин.

Мероприятия:Для выполнения указанной работы будет проработан соответствующий материал Художественного отдела Русского музея и Московского музея новейшего западного искусства, подобраны, просмотрены и проработаны анкеты экскурсионной базы, Рабочего университета, Домов культуры. Нужна одна поездка в Москву.

Сроки: В течении двух первых кварталов будут проработаны следующие частные темы (части общей темы):

1) Основы русского искусства с точки зрения современной художественной культуры – Н. Н. Пунин.

2) Характеристика элементов новейшего искусства, стимулирующих развитие т. н. пролетарской художественной культуры.

Исполнители: К. С. Малевич, К. Рождественский, В. М. Ермолаева.

В третьем и четвертом квартале будут проработаны следующие частные темы:

1) Сравнительная характеристика классовых корней новейшего искусства Запада, России и СССР – Н. Н. Пунин и С. К. Исаков.

2) Современное состояние пролетарской художественной культуры. При разработке вопроса будут использованы анкеты и материалы Домов культуры и т. д. Исп.: Н. Н. Пунин, И. В. Гинзбург1843.

К истории возникновения кинокомитета при ГИИИ1844

Зарождение отечественной науки о кино исследователи и современники связывали с созданием Кинокомитета при Государственном институте истории искусств (ГИИИ).

Я <…> считаю днем рождения советского и даже мирового киноведения момент, когда в нашем институте, Институте истории искусств, в 1925 г. по инициативе группы театроведов, и особенно А. А. Гвоздева, возник Кинокомитет.

Так начал свои воспоминания один из старейших сотрудников сектора кино Н. Н. Ефимов1845. Более сдержанно, но в том же духе высказался в мемуарах «о первых шагах нашего киноведения» Э. М. Арнольди, назвавший Кинокомитет «первой ячейкой систематического научного изучения кинематографии на строго методической основе»1846.

«Ситуация появления Кинокомитета в самом конце 1925 г. была во всех смыслах уникальная, так как кино вообще не считалось в серьезных сферах искусством», – пишет исследовательница ленинградского киноведения С. Д. Гуревич1847. Главную роль в его создании она отводит А. А. Гвоздеву, и в частности его «информационному сообщению» «Кино в Германии: (Впечатления о Берлинской кино-выставке)», прочитанному 19 декабря 1925 года на заседании Разряда истории театра. «Неизвестно, – пишет она в своем эмоциональном опусе, – каким боком и как скоро повернулась бы судьба киномузы в институтских стенах, не случись в 1925 г. А. А. Гвоздеву попасть на Берлинскую выставку»1848.

При изложении истории возникновения Кинокомитета и его деятельности С. Д. Гуревич следует за упомянутыми воспоминаниями. Между тем документы, до сих пор не привлекавшие внимание киноведов, рисуют несколько иную картину. В частности, весьма спорной представляется исключительная роль Гвоздева в создании Кинокомитета. Не выдерживает критики и утверждение о зарождении науки о кино в силу случайного стечения обстоятельств и энтузиазма организатора. Да и сама попытка образования киноцентра в ГИИИ была предпринята раньше.

Отсчет истории киноведения в стенах института следует начать с осени 1924 года, когда руководитель Госкурсов при ГИИИ А. И. Пиотровский пригласил на Театральный факультет читать курс «Введение в изучение кино» молодого филолога К. Н. Державина, как и Пиотровский, страстно увлеченного кинематографом1849. А. И. Пиотровский относился к типу тех идеологизированных лидеров авангарда 1920‑х годов, искренние увлечения которых счастливо сочетались со столь же искренним «подчинением велению времени». Идея изучения актуального и политически ангажированного искусства приветствовалась руководящими инстанциями. Сигналы об этом подавались сверху1850. Таким образом, зарождение киноведения – факт не случайный, а скорее конъюнктурный. Вероятно, следует напомнить, что на слуху у всех было не только известное высказывание Ленина; вопросу развития советского кино как «средства коммунистического просвещения и агитации» посвящен специальный раздел резолюции XIII съезда ВКП(б), состоявшегося в мае 1924 года1851.

Второй шаг в направлении киноведения был сделан институтом через полгода. В Президиум Разряда истории театра тот же К. Н. Державин подал докладную записку о назревшей необходимости, «учитывая возрастающее культурное, художественное и общественное значение кино», приступить к его изучению1852. И 25 апреля 1925 года на заседании ТЕО было принято постановление о создании Киносекции в структуре Театрального разряда1853. Как и следовало ожидать, Художественный отдел Главнауки 8 мая 1925 года «всемерно поддержал» это начинание1854, а 29 мая на заседании Ученого совета ГИИИ решение ТЕО о создании Киносекции получило одобрение1855.

Между тем секция эта была недееспособной. Заметим, что так бывало и с другими структурами, навязанными институту сверху и не обеспеченными специалистами и финансами1856. Кроме А. И. Пиотровского, изучать кино в Театральном разряде в начале 1925 года было некому. Справедливости ради следует сказать, что кинематография и особенно кинокритика находились тогда в руках любителей. Сам же председатель ТЕО А. А. Гвоздев, как известно, киноискусство не жаловал. Правда, в небольшой заметке, отдавая официальную дань 30-летию Великого немого, он не преминул подчеркнуть, что институт к этому юбилею «учредил секцию истории и теории кино», которая сейчас находится в «подготовительной, организационной» стадии1857. Однако «организационная стадия» затянулась на восемь месяцев, и трудно сказать, когда бы закончилась, если бы не усилия А. А. Кроленко, предпринявшего на периферии института, в стенах своего издательства «Academia» (на Литейном, 40), первые шаги по реальной организации изучения кино. Об этой подспудной работе дает представление дневник издателя, хранящийся в Рукописном отделе РНБ1858. Остановимся вкратце на записях, имеющих отношение к предыстории Кинокомитета.

Напомним, что с весны 1923 года издательство «Academia» начинает сотрудничать с ГИИИ, а в начале 1924 года происходит объединение этих двух учреждений. Объединение с Зубовским институтом необходимо было для дальнейшего функционирования издательства1859. Судя по дневнику, на первых порах этот вынужденный альянс вполне устраивал издателя. Будучи заядлым театралом (в дневнике 1924 года зафиксированы частые посещения драматических и оперных «актеатров», кабаре «Карусель», студии «Ваятели масок», театра «Балаганчик», вечеров ФЭКСов, спектаклей С. Э. Радлова и т. д.1860), он сразу сближается с председателем ТЕО А. А. Гвоздевым и начинает тесно сотрудничать с Разрядом истории театра. Издатель на этом раннем этапе полон театральных замыслов и планов. Именно монографии по истории театра – среди первых осуществленных им институтских изданий 1923 года1861. В 1924 году Кроленко посещает открытые заседания ТЕО (присутствует на докладах С. С. Мокульского, И. И. Соллертинского, А. Я. Таирова и В. Э. Мейерхольда1862), задумывает грандиозное издание балетного сборника-альбома в сотрудничестве с А. Н. Бенуа и рядом других художников1863, обсуждает возможность выпуска театрального журнала1864, оказывается среди организаторов институтского предприятия «Гистрион» – экспериментальной театрально-музыкальной студии1865.

В то же время, обладая трезвым умом книжного предпринимателя, Кроленко вскоре приходит к убеждению, что выпускать убыточные институтские труды его издательство, лишенное субсидий и долгосрочных кредитов, не может1866. Сложные условия тогдашнего книжного рынка с каждым месяцем ухудшали финансовое положение «Academia». На институтских заседаниях уже с апреля 1923 года Кроленко предлагает параллельно с подготовкой научных трудов всем разрядам разработать планы популярных, более прибыльных изданий, что в целом находит понимание Правления и самого Зубова1867.

Однако планы подготовки популярных брошюр и учебников разрабатывались крайне медленно. Тогда Кроленко на свой страх и риск задумывает выпуск книг, которые не имели отношения к институту, но, по его представлениям, должны были принести доход и таким образом дать возможность вкладывать деньги в нерентабельные

Именно в период поиска рентабельных изданий, 29 апреля 1924 года, знакомый Кроленко по студии «Ваятели масок» О. И. Радовский1869 предлагает опубликовать сделанный им перевод популярной книги датского режиссера Урбана Гада «Кино»1870. Кроленко обращается за помощью и консультацией к двум связанным с издательством киноведам. На книгу дает положительный отзыв А. И. Пиотровский1871, а отредактировать перевод издатель просит К. М. Миклашевского1872. Эта просьба наталкивает последнего на мысль об издании в «Academia» серии книг по кино1873. 8 мая 1924 года Кроленко записывает: «Миклашевский предлагает издать серию книг по кинематографии. Прошу его представить письменный проект»1874. А уже на следующий день «Миклашевский приносит проект» серии, который Кроленко безоговорочно принимает1875.

Этому проекту, однако, не суждено было осуществиться. Миклашевский, ничего не сделав для его реализации, летом 1924 года эмигрировал во Францию. Следует иметь в виду, что киноведческая литература только начинает появляться на Западе; в России же она была представлена лишь несколькими легковесными брошюрами1876. По сути дела, надо было начинать на пустом месте. Кроме того, «Academia» летом 1924 года находилась в состоянии серьезного финансового кризиса. Поэтому между выходом первой и второй книги по кино проходит более года. Но, несмотря на все эти трудности, Кроленко не отказывается от замысла киносерии. 15 мая 1924 года он делает попытку завязать отношения с заместителем ответственного редактора журнала «Кинонеделя» П. Я. Вейнштейном, предложив ему «издание книг по кино на паритетных началах»1877. Но и этот проект не был реализован.

Между тем слухи о плане киноизданий провоцируют поток предложений. 31 мая Кроленко оказывается в одном поезде Ленинград – Москва с бывшим тогда директором фирмы «Киносевер» Ю. И. Брусиловским1878. Через некоторое время новый знакомец посещает издательство и предлагает включить в план «кой-какие издания по кино»1879, «в которых ощущается острая потребность»1880. 19 августа на прием к Кроленко заходит К. Н. Державин с идеей издать его «книгу о кинематографии»1881; 16 сентября артист и ассистент режиссера М. А. Галл советует Кроленко напечатать «большую книгу по технике кино»1882; 25 ноября «Хилькевич, кинорежиссер Севзапкино, предлагает к изданию написанную им книгу о кино»1883; и наконец после выхода (22 декабря) тиража книги У. Гада1884 О. И. Радовский является с предложением новых работ1885. Однако Кроленко считает, что сейчас «это несвоевременно»1886.

В ГИИИ вопрос об издании серии книг по кино (вероятно, по инициативе Кроленко) был поднят 28 января 1925 года на совместном заседании с Правлением издательства, где седьмым пунктом было постановлено:

Издание книг по кино считать боевой задачей, но организацию серии признать делом Театрального разряда Института, и предложить им в спешном порядке разработать соответствующий план, проводя его через Редакционную коллегию1887.

Однако дальше постановления дело опять не пошло: на заседаниях Театрального разряда киносерия не упоминается. Правда, 30 января 1925 года на Правлении было запланировано издание книги Эрнста Кустэ «Синема»1888, и работа по ее подготовке в начале года шла полным ходом1889, но книга эта так и не появилась1890.

По дневнику Кроленко видно, что всю первую половину 1925 года он не рискует действовать самостоятельно и от предложений книг по кино уклоняется. 19 марта он «возвращает рукопись Беленсона (кино)»1891, а 31 марта отвергает еще одну «рукопись по кино» не названного в дневнике «знакомого Н. Никитина»1892. Кроме того, он долго «откладывает вопрос» о заключении договора с А. А. Гвоздевым на публикацию переведенной им книги Ф. Тальбота «The Moving Pictures», от которой переводчик был «в большом восторге»1893. При этом идея выпуска киносерии для Кроленко не теряет привлекательности, и он продолжает вести переговоры о ней в Москве с «Госкино», а в Ленинграде с «Севзапкино»1894.

Только летом 1925 года Кроленко решается приступить к подготовке серии самостоятельно. Возможно, определенную роль сыграл спрос на книгу У. Гада1895, возможно, накопилась «критическая масса» кинопредложений. Кроме того, к этому времени чуть-чуть стабилизируется финансовое положение издательства1896. Так или иначе, в июне Кроленко ведет переговоры о реализации популярной киносерии в Москве с братом, соиздателем «Academia» Я. А. Кроленко1897, и с близкими к издательству поэтом М. А. Кузминым1898 и театроведом, филологом и переводчиком Б. А. Кржевским1899. В начале июля 1925 года уже без возражений он принимает у Гвоздева перевод нескольких глав книги Тальбота, составивших первый выпуск1900, и договаривается с ним о дальнейшем ее переводе1901. 28 июля, окончательно утвердившись в своем решении, издатель пишет в Париж К. М. Миклашевскому, предлагая ему «принять участие в <…> киносерии и помочь подобрать литературу»1902.

С осени 1925 года, вернувшись из отпуска, Кроленко начинает активно претворять в жизнь свой замысел. Следует заметить, что уже с конца 1924 года он планомерно собирает западную литературу по кинематографии: регулярно покупает книги и киножурналы в московских и ленинградских магазинах международной книги, а также получает их от своих европейских корреспондентов. Из Парижа ему почти ежедневно присылают книжные бандероли Г. Л. Лозинский1903 и К. М. Миклашевский, из Берлина – книгоиздательство «Петрополис», а из Лейпцига – книготорговая фирма «Маркерт и Петерс»1904; с указанными издательством и фирмой у «Academia» давно имелся хорошо налаженный книгообмен. К 1925 году у Кроленко собирается обширная и для того времени уникальная библиотека по кино1905. И дневник начинает пестреть записями о ее посещении друзьями и сотрудниками, институтскими деятелями и особенно часто – новыми молодыми знакомцами Кроленко, авторами задуманной серии.

Первым из будущих авторов в издательство является пианист, поэт и кинолюбитель М. Д. Бронников1906, который 2 сентября «предлагает свои услуги для серии кино». «Он, оказывается, много занимается этим делом, – отмечает Кроленко, – и у него, оказывается, уже готовы работы, которые он мне передает на просмотр»1907. А 11 сентября Бронников приносит план своей книги о кинозвезде американского кино Мэри Пикфорд – первой брошюры киносерии, подготовленной в издательстве «Academia»1908.

Почти одновременно в издательство приходят и другие будущие авторы книг по кино: Н. Н. Ефимов, тогда студент второго курса Словесного отделения Высших государственных курсов искусствоведения при ГИИИ (ВГКИ) (18 сентября)1909, и Б. В. Мазинг, студент четвертого курса ТЕО ВГКИ (22 сентября)1910, а также двадцатилетний бойкий кинокритик И. З. Трауберг (19 сентября)1911, брат известного режиссера Л. З. Трауберга. Они обсуждают с Кроленко план киносерии в целом, предлагают свои темы в цикле «Артисты экрана»: Мазинг и Ефремов книги о немецких киноактерах1912, Трауберг – об американских1913. С осени 1925 года эти трое молодых людей вместе с Бронниковым почти ежедневно заходят в издательство, чтобы решить возникшие проблемы, проводят вечера в доме Кроленко, работая в его библиотеке в поисках нужных материалов и иллюстраций для своих брошюр. В декабре к ним присоединяется еще один будущий автор и завсегдатай издательства Ю. Б. Мещанинов-Рони1914.

31 октября 1925 года издательство вновь посещает Ю. И. Брусиловский1915. «Он очень рад принять участие в нашей серии и оказать всякое организационное содействие», – отмечает Кроленко1916. Брусиловский действительно пытается помочь Кроленко, в частности ведет переговоры (правда, не имевшие в конце концов успеха) с Киноиздательством о совместной работе1917. В конце декабря с разными предложениями к Кроленко заходят специалист по кинотехнике П. С. Радецкий1918, режиссеры Л. З. Трауберг1919 и С. И. Юткевич1920. Вскоре все перечисленные кинодеятели создадут активное ядро Кинокомитета, а через полгода большинство из них окажутся на Кинофакультете

Войдя в издательский раж, Кроленко в первые месяцы втягивает в работу над киносерией далеких от киноведения сотрудников издательства. А. А. Франковскому он поручает отредактировать книгу Бронникова1922, А. А. Смирнова просит подготовить книгу по кино1923, а уезжающего за границу Н. Э. Радлова – «сделать кое-что для нашей кино-серии»1924. М. А. Кузмин хоть поначалу и берется за работу по кино, но, будучи совершенно не расположен к ней, 18 декабря 1925 года отказывается от навязанной ему брошюры о немецком актере Конраде Фейдте1925 (этот заказ в 1926 году Кроленко передает Державину1926). Организация киносерии настолько захватила Кроленко, что он готов пренебречь запланированными работами института1927. Как явствует из дневника и протокола Правления ГИИИ1928, дело доходит до скандала, который устраивают председатель Словесного разряда В. М. Жирмунский и замдиректора института Я. А. Назаренко1929.

Осенью 1925 года о задуманной киносерии Кроленко извещает и сотрудников Разряда истории театра ГИИИ. 8 сентября на прием приходит И. И. Соллертинский. «Говорю с ним по поводу нашей кино-серии и предлагаю принять участие, – записывает Кроленко. – Он охотно откликается и обещает переговорить с институтской киносекцией»1930. 21 октября Кроленко сообщает о «планах в области киноиздательства» зашедшему на Литейный А. И. Пиотровскому, «приглашая его принять участие в русском отделе», и тот, как записывает далее Кроленко, «выражает полное согласие и предлагает еще привлечь Державина»1931. Последний является в издательство 31 октября, обещает доставить свой проект киносерии, а также «издать курс своих лекций в институте»1932. Вскоре Державин берет тему о Джеки Кугане из принесенного им самим плана и наравне с другими авторами становится своим человеком в доме издателя1933.

Следует заметить, что ряд приглашенных авторов в киносерии так и не участвовали. И. И. Соллертинский не успевает подготовить предложенную им самим книгу «Киноартисты советского кино»1934. Ничего не напишет и молодой талантливый сотрудник Театрального разряда Н. П. Извеков, который поначалу «не отказывается дать интересную какую-то книгу»1935. В дальнейшем уклоняются от сотрудничества с «Academia» Л. З. Трауберг и С. И. Юткевич. Первый, судя по дневниковым записям, предпочитает печататься в конкурирующем издательстве «Кинопечать»1936, второго не устраивает выплачиваемый «Academia» мизерный гонорар1937.

С конца сентября Кроленко вступает в переписку с находящимся в Германии Гвоздевым. «Длиннейшее письмо Гвоздеву с изложением наших планов книгоиздательства и предложением принять участие», – записывает он 23 сентября 1925 года1938. Судя по дневнику, издатель не только делится с Гвоздевым своими планами, но и просит его подыскать авторов книг по киноведению в среде русских эмигрантов1939. Гвоздев сразу откликается; скорее всего, посещение Берлинской киновыставки было связано с этой просьбой.

Интересно, что сам Кроленко серьезно втягивается в работу и становится вполне профессиональным редактором серии. Многое рождается и познается в разговорах с посетителями1940, в коллективных обсуждениях книг с авторами, при редактуре рукописей. Судя по записям в дневнике, с весны-осени 1925 года каждый вечер до глубокой ночи, а иногда и по утрам издатель садится за просмотр новых русских, французских и немецких киножурналов и книг, все больше и больше увлекаясь киноведением. В дневнике начинают встречаться записи об исправлении и дополнении новыми фактами и иллюстрациями сданных в производство рукописей и даже о написании им вводных статей к той или иной брошюре1941. И что показательно – из завзятого театрала он превращается в ревностного кинозрителя1942.

В середине ноября А. А. Гвоздев возвращается из командировки и встречается с Кроленко. Судя по дневнику, Гвоздев рассказывает издателю о своей заграничной «деятельности по кино», обсуждает с ним издательский план киносерии, заключает договор на второй выпуск книги Тальбота1943. Будучи человеком авторитарного склада, он сразу берет инициативу в свои руки1944 и задумывает перенести центр по изучению киноискусства из издательства в руководимый им отдел института, то есть реанимировать Киносекцию при ТЕО.

2 декабря 1925 года Кроленко оставляет в дневнике примечательную запись:

Мокульский сообщает об избрании его организатором киносекции и просит у меня совета. Договариваемся с ним в целом ряде вопросов. В субботу решаем назначить организационное собрание1945.

Однако в субботу заседание не состоялось из‑за срочного отъезда Кроленко в Москву, и в понедельник 7 декабря Кроленко делает еще одну запись: «Мокульский просит разрешения на среду назначить первое собрание киносекции». И далее: «Сговаривается со мной относительно плана работы»1946.

Итак, на самом раннем этапе Кроленко фактически играет главную роль в этом предприятии как наиболее искушенный организатор киноведения, поскольку филолог и театровед С. С. Мокульский к этому времени был знаком с кинематографией не более чем рядовой зритель. Будучи тесно и давно связанным с издательством (как переводчик), он советуется с Кроленко о том, как спланировать работу, а значит – кого привлечь к ней. Видимо, именно тогда Кроленко предлагает пригласить к участию своих авторов. И таким образом зарождается идея киноцентра с привлечением посторонних сотрудников – учреждения, которое на первом заседании Киносекции получило название Кинокомитета.

В среду 9 декабря он записывает в дневнике:

…Еду в институт <…> В 6 ¼ началось заседание киносекции. Присутствуют: 1) Гвоздев, 2) Мокульский, 3) Извеков, 4) Державин, 5) Пиотровский, 6) Финагин1947, 7) Брюллов1948, 8) Брусиловский, 9) Нелиус1949, 10) Соллертинский и 11) я. Сначала доклад Гвоздева по организации секции, затем мой – по издательству. Затянулись разговоры до 9 ч., но в общем были продуктивны. Через десять дней решили назначить собрание с докладом1950.

Протокол этого организационного собрания Киносекции сохранился в архиве ГИИИ1951. В нем зафиксированы тезисы обоих докладов. Установочный доклад Гвоздева содержит широковещательную программу работы. Он предлагает и подготовку научных и научно-популярных докладов, и издание научных и научно-популярных книг, и «расширение преподавательской работы по кино», и «изучение кинозрителя»1952. Наиболее интересными и «продуктивными» представляются выступления трех оппонентов. Это – предложение Державина «ограничить» изучение кино «изучением экрана (т. е. результата кинопроизводства)», «рекомендация» Кроленко «в первую очередь сосредоточиться на чисто художественной области киноискусства» и «замечание» Брусиловского: «заняться научной разработкой ряда теоретических проблем»1953. Однако в конце концов авторитет Гвоздева берет верх, и его расплывчатая программа с рядом дополнений принимается в постановлении протокола1954.

В протоколе этого собрания отражено и решение об учреждении Кинокомитета, причем, кто его инициировал, здесь не говорится, но приводится обоснование:

…Киносекция как одно из отделений Отдела истории и теории театра ограничена в своем составе исключительно членами отдела и потому не допускает свободного расширения путем привлечения лиц со стороны. Между тем необходимой предпосылкой продуктивности научной работы в области кино является создание широкой кино-общественности, каковая может являться лишь результатом тесной смычки киносекции с производственными кино-организациями1955.

Действительно, комитеты института по уставу имели возможность принимать в члены известных деятелей искусств и специалистов из других учреждений. Таким образом, если оставить в стороне декларации о «смычке» и «широкой кино-общественности», то реальной причиной возникновения Кинокомитета оказывается отсутствие в ТЕО специалистов.

На этом же заседании деятельность издательства была поставлена под контроль будущего комитета. Постановление гласило, что «все печатные работы, выпускаемые издательством», предварительно должны быть «заслушаны в качестве докладов и обсуждены в заседаниях Кинокомитета»1956. Кроме того, Гвоздев предложил дополнить программу Кроленко1957 циклом книг по советскому кино, что, заметим, так и осталось нереализованным. Гвоздев же возглавил и первое заседание новоизбранного Кинокомитета (19 декабря), поставив на повестку дня свое сообщение «Кино в Германии», то самое, с которого исследователи и мемуаристы начали запоздалый отсчет истории киноведения в ГИИИ.

На самом деле роль председателя, которую взял на себя Гвоздев, была представительской. Организовывал заседания комитета «исполняющий обязанности секретаря» С. С. Мокульский. Судя по

Несмотря на вольное или невольное узурпирование Кинокомитетом (и его председателем) инициатив не имевшего киноведческих амбиций Кроленко, наработки «творческой лаборатории», созданной издателем «Academia», отчетливо обнаруживают себя и на первом, и на последующих заседаниях Комитета.

Среди будущих членов Кинокомитета в протоколе организационного собрания прежде всего названы М. Д. Бронников, Ю. И. Брусиловский и Н. Н. Ефимов; помимо таких известных в эти годы кинорежиссеров, как А. В. Ивановский1960, Г. М. Козинцев, Л. З. Трауберг и С. А. Тимошенко, в списке присутствуют и юные критики – Борис Мазинг, Илья Трауберг и Юрий Мещанинов-Рони1961. Иначе говоря, добрая половина приглашенных – авторское ядро киносерии издательства «Academia». Они же становятся постоянными и наиболее активными членами Комитета. В дальнейшем в издательство приходят настоящие и будущие его члены: 15 февраля 1926 года появляется Э. М. Арнольди1962, а еще раньше – С. А. Тимошенко, с которым Кроленко знакомится на первом заседании Кинокомитета и быстро сближается1963, а в конце 1926 года – Б. С. Лихачев1964 и Г. М. Козинцев1965.

Кроме того, несмотря на грандиозное количество докладов, предложенных на первом заседании Кинокомитета 19 декабря1966, вакуум последующих его собраний заполняет обсуждение работ, подготовленных или готовящихся в киносерии1967.

Все это свидетельствует о том, что издание книг по кино не только стало базой для возникновения Кинокомитета, но стимулировало его раннюю деятельность. Не случайно «период расцвета»1968, переживаемый этим киноведческим центром (1926–1927 гг.), совпадает со временем выпуска киносерии. Иначе говоря, именно усилиями А. А. Кроленко в определенной мере был подготовлен штат Кинокомитета и разработаны некоторые темы и направления его будущей работы.

В последующие полтора года Кроленко регулярно посещает заседания Кинокомитета1969, всегда выступает на докладах оппонентом, и дневник его служит интересным комментарием и дополнением к сохранившейся части протоколов1970. Страницы дневника дают представление о грандиозной подвижнической работе издателя по подготовке вышедших и не успевших выйти книг, в том числе и книг киносерии.

28 мая 1926 года, после совещания с самыми близкими сотрудниками о порядке издания запланированных книг, Кроленко фиксирует в дневнике: «Решаем энергично гнать книги по кино»1971. И действительно, за год (с 1 октября 1925 по 1 октября 1926 года), несмотря на тяжелейшие внешние условия1972, выходит рекордное количество книг киносерии – 12 изданий1973.

Однако активизировать издание книг по кино оказалось очень непросто. Именно с мая 1926 года со стороны Гублита раздаются угрозы запрещения выпуска киносерии1974. Книги по кино, подготовленные в издательстве «Academia», задерживаются в цензуре на полгода и более, подвергаются купированию или не пропускаются вовсе1975. В 1927 году козни чинит конкурирующее издательство «Кинопечать», сотрудники которого начинают распространять слухи о ликвидации издательства «Academia»1976, о его некредитоспособности1977, о слиянии с «Кинопечатью»1978, добиваясь монополии на издания по кино и театру. Позиция «Кинопечати» находит поддержку в Смольном и ЦК ВКП(б), где проводится идея «типизации книжной продукции». С весны 1927 года настойчиво ведутся разговоры о едином «Теакиноиздательстве», а необходимость монополизации мотивируется тем, что «параллелизм в деле выпуска кино-литературы» способствует выходу «идеологически не выдержанной продукции»1979. Об окончательной реорганизации киноиздательства было объявлено осенью 1927 года1980.

Кроленко сначала пытается бороться и отстаивать свои права, обращаясь в Отдел печати Наркомпроса, Главнауку, Главлит и прочие инстанции1981. Он еще планирует выпуск новых книг – Г. М. Козинцева1982, Б. С. Лихачева,1983 И. З. Трауберга1984 и других, «сговаривается о формах работы по кино» с Тыняновым1985, Э. М. Арнольди1986 и В. В. Недоброво1987, задумывает организацию «Временников» по кино1988, неоднократно устраивает у себя собрания авторов серии для обсуждения цикла брошюр о выдающихся фильмах мирового кино1989. Но осуществить все это ему уже не удается. В создавшихся невыносимых условиях киносерия становится нерентабельной1990. С середины 1927 года Кроленко, вероятно понимая бессмысленность борьбы, переключается на проекты других популярных серий – театральных и литературных мемуаров и переводной классической литературы. Впрочем, дальнейшие начинания издательства «Academia», как и серьезный анализ деятельности Кинокомитета и взвешенная оценка его роли «в истории мировой кинематографии», выходят за рамки настоящего сообщения.

***

В качестве постскриптума все же позволим себе, опираясь на архивные данные, несколько общих замечаний, корректирующих оценку киноведами роли «формалистов» в работе Кинокомитета, а также созданную мемуаристами идиллическую картину его деятельности.

О том, что ситуация в Кинокомитете довольно скоро приобрела конфликтный характер, свидетельствует не только известная записка сотрудников ЛИТО1991, поданная в Правление ГИИИ 11 ноября 1927 года1992, но и ряд более ранних документов и фактов. Причем работой Кинокомитета были недовольны как раз наиболее профессиональные представители «производственников» и теоретиков.

Определенные сложности создавали, судя по всему, амбиции Гвоздева. Вскоре после возвращения из‑за границы он устраивает в издательстве «бурное объяснение», выговаривая для себя роль главного редактора киносерии1993, и впоследствии продолжает конфликтовать с издательством. В начале апреля 1926 года он протестует против помещения марки Кинокомитета на книгах серии1994 на заседании ТЕО1995 и «будирует» этот вопрос на редколлегии1996. А осенью того же года инициирует конфликт с издателем из‑за С. С. Мокульского. Узнав о том, что его ближайший помощник (а не он) редактирует большую часть книг киносерии, Гвоздев категорически требует его отстранения. Причем Кроленко справедливо отмечает: «почва здесь явно материальная»1997.

И нелегкий характер Гвоздева, и принципиальное требование сотрудников ЛИТО вынести изучение киноведения за пределы ТЕО, и методологические расхождения, и неприятие дилетантизма – все это провоцирует напряжение вокруг Кинокомитета. Кроленко отмечает в дневнике уже 27 сентября 1926 года: «Распри в институте насчет открытия особого Кино разряда»1998. А на следующий день, после неожиданного прихода секретаря ЛИТО Б. В. Казанского на Литейный, 40, Кроленко фиксирует разговоры о Кинокомитете, и отмечает: «Он почему-то выдвигает мою кандидатуру в председатели»1999. О реформе Кинокомитета Казанский снова заводит речь с Кроленко в конце 1926 года2000, а 21 января 1927 года секретарь ЛИТО вместе с Тыняновым заходят вечером к издателю домой.

Оживленно беседуем с ними на литературные темы, и <о> наших мемуарных планах, и Обществе изучения литературы, и об реорганизации Кинокомитета. Их условия – эмансипация комитета из-под театрального разряда. Я обещаю переговорить об этом с театр<?> и со Шмитом2001.

«Условия», о которых упоминается в записи Кроленко, – это условия работы в Кинокомитете (и соответственно в киносерии). Заметим, что Тынянов и Эйхенбаум с самого начала игнорировали его заседания, хотя на первом собрании Киносекции (9 декабря 1925 года) их заочно избрали членами Президиума Кинокомитета2002. Судя по протоколам, единственное посещение Тыняновым Кинокомитета, а именно восьмого заседания с докладом Ю. И. Брусиловского «Вопросы теории кино» (20 февраля 1926 года), было явно знаковым, декларирующим несогласие с методологической установкой и докладчика, и руководства Комитета. Тынянов, открыв прения,

коснулся вопроса о методе изучения и предложил выдвинуть на первый план не социологический, а эстетический метод. Основные задачи, с его точки зрения, – ограничить кино от смежных искусств и анализировать конкретные фильмы, устанавливая дифференциальные признаки работы отдельных художников кино2003.

Совершенно очевидно, что при таком отношении к работе Комитета выступление Б. В. Казанского с докладом «Кино в системе искусств» в межразрядном Соцкоме, а не в Кинокомитете выглядело как демонстрация2004. Собственно, и знаменитый сборник «Поэтика кино» скорее можно расценить как факт полемики с установками Кинокомитета, чем как результат его деятельности. Неслучайно он вышел не под маркой Кинокомитета в издательстве «Academia», а во враждебной ему «Кинопечати»

Наиболее талантливые молодые киноведы ТЕО тоже не проявляли особой активности. Даже А. И. Пиотровский, среди разнообразных занятий которого кино становится главным, за четыре года существования Кинокомитета в ТЕО сделал только один научный доклад2006.

Молодые критики, начинающие сценаристы, режиссеры и просто кинолюбители, принимавшие активное участие в заседаниях Комитета, были мало искушены в методологических вопросах киноведения. И уж совсем не имели отношения к науке их жены2007, актеры и актрисы2008, посещавшие первые заседания Кинокомитета, сразу ставшего модным предприятием2009.

Против непрофессионализма, захлестнувшего работу Комитета в первое полугодие, выступил С. А. Тимошенко, подавший 1 ноября 1926 года официальную докладную записку А. А. Гвоздеву об усовершенствовании деятельности Кинокомитета2010. Записка была выдержана в корректных тонах, но выражала принципиальное несогласие с привлечением к работе «широкой кино-общественности» и содержала предложение произвести «тщательный отбор» членов Кинокомитета, в котором «места дилетантам быть не может». «Вхождение в состав Кинокомитета, – с точки зрения Тимошенко, – требует или наличия серьезных чисто кинематографических работ, или известной роли в практике Советского кино»2011.

Но, пожалуй, самым первым против низкого научного уровня работы Кинокомитета выступил тот же А. А. Кроленко. Так, уже в дневниковой записи от 13 февраля 1926 года он возмущается плохой организацией четвертого заседания (состоявшегося в этот день), имеет по этому поводу «крупный разговор» с Мокульским, называет в нем выступление Гвоздева «неприличной болтовней»2012. Свое недовольство 18 февраля он высказал и самому председателю Комитета, который с ним «вполне согласился»2013. А на заседании 4 декабря 1926 года Кроленко «сделал ряд резких общих замечаний» по поводу беспомощного и сумбурного доклада Н. М. Александрова «Эстетические обоснования киноискусства», сочтя его «издевательством» «и выразив претензию Президиуму Кинокомитета, допустившему доклад к чтению»2014.

Заметим кстати, что представители формальной школы (Тынянов и Эйхенбаум) не сыграли приписываемой им киноведами и мемуаристами существенной роли и в работе другого институтского центра изучения кино – Кинофакультета Госкурсов. Судя по документам, Тынянова избрали деканом этого отделения 12 мая 1926 года2015, как только на заседании Президиума Госкурсов было принято решение о самостоятельном статусе Кинофакультета, его независимости от ТЕО (то есть от опеки Гвоздева)2016. Кандидатуру Тынянова предложил А. И. Пиотровский, который в 1925–1926 годах в своих теоретических киноведческих положениях еще опирался на «морфологический» метод, считая, что «неотложной работой Кинокомитета при Институте истории искусств» является «детальный анализ киномонтажа и строения отельных характерных фильмов», и подчеркивая, что кино «должно найти свое специфическое обличье»2017 и «освободиться от оков литературы и театра»2018.

Кинофакультет сразу после открытия стал необычайно популярен. В первый же год на него пришло слушателей больше, чем на театральный, а на следующий год разница стала еще существеннее2019. Однако руководитель нового факультета, который вначале отнесся к работе с энтузиазмом2020, возможно по состоянию здоровья, возможно из‑за занятости или по каким-то другим причинам, оказался не способен справиться с организационно-административной работой, которая к концу первого года на глазах разваливается. Приглашенные режиссеры, пользующиеся особым успехом у слушателей, – Г. М. Козинцев и Л. З. Трауберг – во втором семестре 1926/27 учебного года начали пропускать занятия, а в 1927/28 году совсем покинули Курсы. Пропускали занятия и приглашенные преподаватели других отделений, читавшие курсы по истории музыки, изобразительных искусств и литературы, что вызывало жалобы студентов2021.

Да и сам Тынянов редко посещал факультет2022. Он так и не прочел здесь ни одного курса2023. Не был осуществлен и предложенный ему и Эйхенбауму в 1927/28 году курс «Общая теория кино»2024. Возможно, как сотруднику «Севзапкино» Тынянову было проще организовать просмотры (с анализом) фильмов и руководство летней практикой студентов2025, однако никаких документов по этому поводу в архиве Курсов не обнаружено. Через год с небольшим, 15 августа 1927 года, Тынянов подает заявление об уходе с руководящего поста2026. Таким образом, студенты КИНО за все время обучения из теоретических курсов слушали только один довольно короткий курс Эйхенбаума по киностилистике2027.

После ухода Тынянова Кинофакультет просуществовал недолго. 10 сентября 1927 года его возглавляет Б. В. Казанский2028, который 8 октября из‑за конфликта с Гвоздевым подает заявление об уходе2029. 25 октября на пост декана баллотируется А. А. Гвоздев (по предложению дипломатичного А. И. Пиотровского)2030, однако до декабря он так и не приступает к своим обязанностям. Чтобы спасти оставшийся без руководства факультет, в декабре 1927 года А. И. Пиотровский вынужден возглавить его сам, оставив заместителем Б. С. Лихачева. Но при занятости первого и полной неспособности последнего организовать учебный процесс Киноотделение быстро деградирует2031. В марте 1928 года (на второй год его существования) в силу объективных причин (отсутствие преподавателей по специальным предметам), по инициативе Профобра2032 и не без давления А. А. Гвоздева, на заседании Президиума ВГКИ было принято решение о слиянии Киноотделения с ТЕО2033. Деканом образованного Теакиноотделения становится все тот же А. А. Гвоздев (вновь выдвинутый Пиотровским2034), а его заместителем избирается С. С. Мокульский2035.

К истории возникновения Соцкома в Институте истории искусств2036

(Еще раз о Жирмунском2037 и формалистах)

Публикуемые ниже архивные сведения взяты в основном из документов фонда Российского института истории искусств (ЦГАЛИ СПб. Ф. 822038). В центре внимания оказались материалы, позволяющие уточнить механизм внедрения социологических (марксистских)2039 институций в научную структуру РИИИ. Настоящее сообщение посвящено раннему этапу экспансии марксистского социологизма, завершившемуся появлением Комитета социологического изучения искусства. Следует иметь в виду, что в атмосфере усиливающегося политического давления и контроля некоторые факты, зафиксированные в официальных документах, вызывают известное недоверие и требуют дешифровки другими документами, отсутствие которых в ряде случаев вынуждает нас прибегнуть к гипотезам и догадкам.

Первый идеологический нажим на собственнонаучнуюдеятельность Института связан с ревизией «Комиссии по обследованию исследовательской работы РИИИ» под руководством академика Н. Я. Марра. Наряду с серьезными специалистами (В. В. Бартольдом, О. Ф. Вальдгауером, А. А. Васильевым, Н. П. Лихачевым, Б. В. Формаковским), в нее входили два партийца: функционер, член Совета по делам музеев при Наркомпросе С. К. Исаков и член ВКП(б) Я. А. Назаренко – тогда внештатный научный сотрудник первого разряда Отдела (тогда отделы РИИИ именовались Разрядами) изобразительных искусств (ИЗО) Института2040. Комиссия была направлена в РИИИ Петроградским управлением научных учреждений в начале августа 1923 года. В предписании указывалось, что она создана «в целях установления места Института в системе других учреждений вообще и научно-художественных в частности»2041.

Никаких докладов и резолюций этой Комиссии обнаружить не удалось. О том, что обследование носило идеологическую направленность, свидетельствует фраза из «Отчета о деятельности РИИИ за 1923 г.»2042:

Московские власти <…>, в связи с перечисленными ревизиями <выше речь идет о Комиссии Марра. –К. К.>, такжеинтересовались с чуткой внимательностью идеологией и жизнью Института2043.

После окончания обследования началась первая реорганизация РИИИ. Судя по тому же «Отчету», изменение структуры произведено было с целью «положить конец <…> всяким разговорам о дублировании другими учреждениями научной работы Института»2044. Фраза эта выдает истинную причину ревизии. «Установление места Института в системе других учреждений» на поверку сводилось к выявлению «дублирования» его исследовательской работы, что было делом отнюдь не безопасным2045. Напомним, что именно дублирование работы Института Живого Слова «другими театральными студиями, которых и без него в Ленинграде достаточно» было основанием для его ликвидации весной 1924 года2046; под тем же предлогом в конечном счете были разгромлены в 1930 году ГИИИ и ГАХН2047.

Из текста упомянутого «Отчета» явствует, что одной из резолюций Комиссии Марра было предложение

Заметим, что это предложение оказалось сразу реализованным Словесным разрядом Института. Интерес формалистов к проблемам современной поэзии и прозы, как известно, стимулировался их личным участием в литературном процессе. Уже 12 декабря 1923 года Разряд истории словесных искусств (ИСИ) постановил: наряду с реорганизацией других секций создать Комитет по изучению современной литературы2050. А 5 января 1924 года состоялось его организационное собрание2051.

И наконец, зная дальнейшую историю Института, можно предположить, что Назаренко, которому было поручено «обследование изучения в РИИИ словесных искусств», должен был «поставить на вид» Разряду ИСИ игнорирование социологического подхода к искусству. Напомним, что в это время Назаренко уже проявил себя поборником марксистского метода. Полемика с формализмом, начатая высокими партийными авторитетами, стала для него сигналом к действию, а формализм – своего рода жупелом. В течение зубовского правления он был единственным коммунистом в Институте, и с ним поневоле приходилось считаться. Работа в Комиссии Марра явилась, по всей видимости, трамплином для его продвижения в Институте.

В свете сказанного представляется неслучайным, что именно в период работы Комиссии в институтских документах впервые возникает тема социологического (марксистского) изучения искусства. Мы имеем в виду зафиксированное в протоколе заседания Президиума от 31 августа 1923 года предложение В. П. Зубова «об организации при Институте общего для всех Разрядов курса по социологии искусства с поручением чтения этого курса Я. А. Назаренко»2052. А на организационном собрании межразрядного Комитета по искусствознанию и общей эстетике от 26 октября директор выразил пожелание – «одной из первых тем для работ Комитета поставить вопрос о марксистском подходе к изучению искусства»2053.

Безусловно, оба предложения были демонстрацией лояльности дирекции Института и ни в коей мере не соответствовали истинным желаниям Зубова. Напомним, что в воспоминаниях он признавался, что «не понимает и не знает», как марксизм можно применить «в отношении истории искусств», и называл такие попытки «акробатическими фокусами»2054. Возможно, директор рассчитывал отделаться только «инициативой». Судя по сохранившимся документам Комитета по искусствознанию, никаких марксистских докладов в нем вплоть до ликвидации не было.

Однако следующие шаги в направлении «идеологического укрепления» Института (и прежде всего его Курсов) уже не были фикцией. Мы имеем в виду прозвучавшее на заседании Президиума 21 сентября 1923 года предложение заведующего учебной частью А. А. Гвоздева пригласить на Курсы для всех факультетов двух лекторов «советских обязательных предметов»2055. Эту идею поддержал сменивший Гвоздева на посту завуча В. М. Жирмунский. 3 октября на очередном заседании Разряда ИСИ он объявил, что в программу Курсов, кроме занятий по историческому материализму и Конституции РСФСР, следует ввести третий общефакультетский курс «по Социологии искусства», с поручением его чтения Назаренко2056, повторив тем самым прозвучавшее ранее предложение Зубова.

Отметим, что инициатива Гвоздева – ожидаемая и вынужденная акция. Преподавание «советских предметов» в вузах было директивно введено еще 4 марта 1921 года постановлением Совнаркома за подписью В. Ульянова (Ленина)2057. Собственно, с этого момента и появились в вузовских программах «общественные дисциплины»2058. Изменение статуса Института (перевод из учебного в научное учреждение осенью 1921 года) вывело его из-под этого декрета, который, по всей видимости, крайне озадачил тогда Зубова2059. Включение летом 1923 года вновь открытых институтских курсов «в сеть художественно-профессиональных учебных заведений» Наркомпроса по линии Петропрофобра, то есть придание им статуса государственного учебного заведения2060, сделало на этот раз преподавание «советских дисциплин» и приглашение лекторов неизбежным.

Что касается социологии искусства, то это предложение Жирмунского можно рассматривать как превентивную меру. Следует иметь в виду, что в Петроградском университете, где он профессорствовал, тем же Назаренко и его сподвижниками социологизм марксистского толка уже давно пропагандировался в студенческих аудиториях. Институт явно отставал в этом вопросе: общий курс социологии искусства, будучи дважды заявленным перед началом 1923/1924 учебного года (сначала Зубовым, а потом Жирмунским), был включен в программу Курсов только со следующего года.

Новое «социологическое» предложение Жирмунского прозвучало на заседании Разряда ИСИ от 19 марта 1924 года: заведующий учебной частью доложил о поручении тому же Назаренко со следующего учебного года «вести семинарий по социологии искусства на литературном материале специально для Словесного отделения Курсов»2061. Аналогичные дисциплины тогда же были введены в ТЕО и ИЗО, а именно: «Социология театра» А. И. Пиотровского и «Социология изобразительного искусства» Б. В. Формаковского2062. Появление социологии на разных факультетах (отделениях) отражало широкомасштабное наступление марксизма осенью 1924 года. Чтобы оценить его динамику, стоит вспомнить хотя бы развернувшуюся в начале осени на страницах журнала «Печать и революция» полемику ортодоксальных марксистов с Эйхенбаумом2063 и появление в Институте в конце 1924 года ревизионной комиссии от Главнауки «под председательством товарища А. М. Карпова» потребовавшей от сотрудников «присягу социальному методу»2064.

Наступление марксизма было проявлением усилившегося политического давления во всех сферах, связанного со смертью Ленина. Истерия по увековечению памяти вождя разгорелась сразу же после его кончины. Уже 6 марта 1924 года в Институт поступил циркуляр Главнауки, которая, руководствуясь постановлением Наркомпроса «О мероприятиях по изучению жизни и деятельности В. И. ЛЕНИНА», потребовала в директивном порядке от подчиненных ей учреждений «указать, в какой форме» они собираются «отразить в процессе своей работы личность и идеи» вождя2065. Отметим, что Словесный разряд активно включился в эту кампанию. На упомянутом заседании от 19 марта 1924 года (где был предложен семинарий Назаренко) третьим пунктом «слушали заявление Б. М. Эйхенбаума о том, что группа членов Разряда приступила к работе по изучению языка и стиля ЛЕНИНА». Для придания работе «более широкого характера» он предложил

образование междуведомственной комиссии по изучению языка и стиля ЛЕНИНА, которая объединила бы в этой работе научно-исследовательский Институт при Университете, Словесный разряд Института Истории Искусств и Институт Живого Слова2066.

Заявление не склонного к сервилизму Эйхенбаума о готовности «приступить к работе» не покажется странным, если вспомнить, что ведущими опоязовцами (Шкловским, Эйхенбаумом, Тыняновым, Якубинским и Томашевским) уже был осуществлен замысел взаимосвязанных статей, посвященных языку и стилю Ленина2067. Кроме того, можно предположить, что текст этого «широковещательного заявления» был «отредактирован» секретарем разряда Б. В. Казанским, который при составлении протоколов, как мы увидим, расставлял нужные акценты.

Не вдаваясь в объяснения причин интереса формалистов к ленинской теме2068, отметим лишь, что таким образом Разряд ИСИ не только оперативно «указал, в какой форме» отразит деятельность вождя, но и мгновенно выполнил это научное задание. Театральный разряд откликнулся на циркуляр в середине апреля2069, а Музыкальный – 3 мая2070. Что касается Разряда ИЗО, то, по всей видимости, он объявил ленинскую тему лишь к следующей годовщине смерти вождя2071.

Итак, Разряд ИСИ первым в Институте приступил к изучению современного искусства, тем самым откликнувшись на призыв ревизионных комиссий «приблизить научную работу к вопросам современности»2072, и оказался пионером в разработке «ленинианы». Иными словами, в начале 1924 года Словесный разряд предстает как наиболее лояльный и «передовой» в Институте2073, благодаря тому, что научные интересы его сотрудников совпали с распоряжениями вышестоящих инстанций. Иначе дело обстояло с реализовавшимися социологическими проектами, исходившими от председателя Разряда ИСИ. Речь идет о корректировке не только учебных программ Курсов, но и собственно научной работы Института. Эти предложения напрямую относятся к заявленной теме нашего сообщения. Остановимся на них подробнее.

Слушали:Предложение Председателя обсудить вопрос о дальнейшей работе Разряда. Выяснилось, что Комитет и обе Секции Разряда2075 обеспечены докладами до конца года и могут заседать поочередно, заполняя таким образом 3 воскресенья из 4‑х в месяц. 4-ое желательно было бы посвятить разработке социологического вопроса истории литературы в особой Комиссии2076.

Как можно заметить, обсуждение плана работы секций подменилось предложением председателя создать «особую комиссию» внутри Разряда для «разработки социологического вопроса». Словесный разряд в данном случае «не опережал прогресс»: социологические комиссии к середине октября 1924 года уже были заявлены в Театральном и Музыкальном разрядах2077, а в Разряде ИЗО подобная структура была предложена на заседании 16 октября 1924 года, то есть на следующий день2078.

Интересно другое: поверх процитированного выше фрагмента другими чернилами рукой того же Казанского записан текст, уже совсем не имеющий отношения к плану работы секций:

П. 6.Слушали: предложение Председателя обсудить вопрос об учреждении особой Комиссии для разработки социологических проблем истории литературы. Выясняется, что научные сотрудники очень заинтересованы в этом2079.

Перед нами стилистическая переработка параграфа. Расплывчатое «предложение председателя» «обсудить дальнейшую работу Разряда» и условное наклонение («желательно было бы»), так же как невнятное название («особая комиссия») заменено на четкое и конкретное предложение о создании «Комиссии для разработки социологических проблем истории литературы». Кроме того, вставлена явно неловкая и фальшивая фраза о необычайной заинтересованности научных сотрудников «в этом». Становится понятным, как составлялись официальные бумаги и насколько можно им доверять2080.

Вкрадчивость и осторожность высказанного предложения, как и сама неожиданность его появления на повестке дня, говорят о дипломатическом лавировании председателя, опасавшегося встретить сопротивление коллег. Об этом же свидетельствует запись в дневнике Эйхенбаума от 29 сентября 1924 года (то есть за две с небольшим недели до заседания), где зафиксирован разговор с Казанским, убеждавшим его в необходимости «пойти „навстречу жизни“ – побеседовать о социологическом методе». Это предложение, судя по дневнику, вызвало резкую отповедь Эйхенбаума. Он сравнивает насаждаемую марксистскую идеологию с «религиозным догматизмом и схоластикой» и резюмирует свой ответ Казанскому: «На нас хлынуло Средневековье <…> вплоть до инквизиции и проч. Идет борьба против научной мысли как таковой»2081.

Известно, что Эйхенбаум присутствовал на этом заседании от 15 октября и, вероятно, полемика и возражения имели место. Однако в протокол была вписана следующая императивная резолюция по исправленному шестому пункту:

Постановили:Поручить Президиуму Разряда организовать Комиссию для разработки социологических проблем истории литературы. Поручить Якубинскому выступить с инициативным докладом на эту тему2082.

О том, что предложение Жирмунского проходило не так уж гладко, косвенно свидетельствует заявление отсутствовавшего на этом заседании Л. П. Якубинского2083, в котором он «отказался взять на себя порученную ему в предыдущем заседании инициативную роль в организации Комиссии по разработке социологических проблем»2084.

На этом подтасовка решений Разряда, принятых на заседании от 15 октября 1924 года, не закончилась. Следующим днем (16 октября) датировано написанное В. М. Жирмунским «ходатайство» в Президиум Института:

Разряд Словесных Искусств в заседании от 15 октября 1924 г. постановил ходатайствовать перед Президиумом Института:

1) об организации при Институте для расширения его научной деятельности особого межразрядного Комитета по Социологии Искусств,

2) о разрешении организовать при Разряде Комиссии по изучению языка как социального явления (Комиссию по социологии речи)2085.

Если вторая просьба этого документа как-то корреспондирует с протокольной записью процитированного выше «постановления» (социологиялитературызаменена здесь на социологиюречи), то первый пункт ходатайства оказывается просто фальсификацией: никаких постановлений Разряда ИСИ об организации межразрядного «Комитета по Социологии Искусств» в протоколе нет.

На следующий день, 17 октября 1924 года, Жирмунский выступил с этим фиктивным ходатайством Разряда на Президиуме – оно было включено в перечень реальных постановлений под литерой «д»:

П. 11.Слушали:Доклад В. М. Жирмунского о состоявшихся 15 сего октября постановлениях Разряда Истории Словесных Искусств: <….>

д) Об организации при Институте для расширения его научной деятельности особого Межразрядного Комитета по Социологии Искусства.

Постановили:Передать разработку вопросов социологического метода в уже существующий при Институте Межразрядный Комитет по вопросам искусствознания и общей эстетики для соответственной перестройки работ этого Комитета2086.

Возникла парадоксальная ситуация. В результате ряда подтасовок Разряд ИСИ, костяк которого составляли представители формальной школы, оказался официальным инициатором создания первой социологической/марксистской ячейки в Институте. При этом предложение о создании Комитета по социологии не нашло поддержки у членов Президиума. Резолюция о передаче разработки «вопросов социологического метода» в уже существующую межразрядную структуру означала дезавуирование инициативы Жирмунского. Напомним, что аналогичное предложение, высказанное Зубовым еще год назад, при создании «Комитета по вопросам искусствознания», не получило дальнейшего хода.

Зубов и его соратники в очередной раз прибегли к тактике затягивания, которая в первые годы большевистского правления бывала для Института спасительной. В ретроспекции становится очевидным, что с созданием этого Комитета, действительно, можно было повременить. Внедрение подобных структур получило широкое распространение только в 1925 году, когда соцкомы начали повсеместно насаждаться вышестоящими инстанциями «в качестве идеологических ориентиров»2087.

Однако случилось доселе небывалое в РИИИ событие. Предложение Жирмунского, отклоненное «сверху», было поддержано «снизу» институтской молодежью.

Сам Зубов склонен был объяснять возникший раскол интригами «нескольких лиц», желавших занять его место. В первую очередь речь здесь идет о Назаренко, но, возможно, и о Гвоздеве, который вошел во вкус власти, исполняя много месяцев подряд обязанности директора. По словам Зубова, пока он был в заграничной командировке (с октября 1923 по май 1924 года), эти лица подготовили почву для своего продвижения, войдя в контакт с некоторыми из коллег-искусствоведов, студентами-коммунистами и с петроградскими органами Наркомпроса2088. Инициатива по смещению директора, с его точки зрения, подогревалась ими. Для внедрения марксизма, социологических методов и политучебы в Институте, по всей видимости, использовался тот же механизм.

Следует иметь в виду, что контингент студентов и молодых научных сотрудников Института постепенно менялся не в лучшую сторону. Уровень среднего образования неукоснительно падал, а вместе с ним и уровень слушателей. Кроме того, увеличился процент комсомольцев и «лиц от станка», принимаемых на институтские Курсы по распоряжению Главнауки, – хотя по сравнению с другими вузами их было сравнительно немного. Эта политически ангажированная часть слушателей легче поддавалась манипуляциям, и именно она, вероятно, выступала застрельщиком ряда идеологических мероприятий, например, предлагая «основать в стенах Института общественно-политический кружок с <…> тремя секциями: 1) по истории революционного движения, 2) по истории религии, 3) по политической экономии»2089 или «прочитать в Белом Зале Института лекцию о Ленине»2090. Примитивные и агрессивные аргументы фанатиков марксистской методологии воздействовали на эту часть студенчества2091. Впрочем, нельзя забывать, что среди научных сотрудников были молодые исследователи, которые серьезно интересовались социологическим аспектом искусства.

Так или иначе, под влиянием интриг Назаренко или веяний времени, а скорее по совокупности этих причин, климат в Институте и вектор научной работы осенью 1924 года начинают меняться. В частности, в его стенах образовалась «инициативная группа» научных сотрудников 2‑й категории, состоящая из искусствоведов (В. М. Кремкова, М. З. Крутиков, В. А. Лебедев, В. А. Николаева, А. А. Передольская, А. А. Шульц, П. Н. Шульц и др.), которая 15 ноября 1924 года подала в Президиум

Положение Зубова в эти дни было критическим. 19 ноября он спешно уехал в Москву в поисках защиты от самоуправства Ленинградского отделения Главнауки. Речь шла о постановлении Коллегии ЛОГ от 17 ноября 1924 года, по которому, без согласования с Москвой и в нарушение субординации, членом Правления Института был назначен Назаренко, а само Правление было сокращено до трех человек2093.

Это означало гибель всего того институтского уклада, который Зубов при поддержке старой гвардии создал и, несмотря на все трудности, сумел сохранить на протяжении семи лет большевистского режима. Приход в Правление партийных функционеров вынуждал его подать в отставку. Директор понимал, что за инициативой Соцкома также стоял Назаренко (главный пропагандист марксизма), который, безусловно, стремился стать его председателем. Под заявлением «инициативной группы» стоит резолюция Зубова: «К докладу Президиуму к моему возвращению из Москвы», то есть распоряжение отложить рассмотрение этого вопроса до его приезда. Он, вероятно, еще надеялся, что московские власти отменят решение ЛОГ, и тогда вопрос о Соцкоме тоже будет элиминирован.

Однако члены «инициативной группы» или стоящие за ними силы не желали ждать. В Президиум было подано второе ходатайство от 27 ноября, подписанное А. А. Передольской и П. Н. Шульцем. В нем отмечалось, что вопрос о создании Социологического комитета уже поднимался сотрудниками, но, «в связи с тем, что в указанный срок вопрос этот решен не был», они «просят рассмотреть его на ближайшем заседании Президиума <…> 28 ноября»2094.

И 28 ноября 1924 года замдиректора Гвоздев, нарушив резолюцию Зубова и не дождавшись его возвращения из Москвы, вынес вопрос о Соцкоме на рассмотрение Президиума. В восьмом пункте протокола этого заседания значится:

Слушали:Заявление инициативной группы Научных Сотрудников 2‑й категории Института от 15 и 27 ноября 1924 г. с просьбой об утверждении Общеинститутской организации, объединяющей собой всех Научных Сотрудников Института в целях развития и пропаганды социологического изучения искусства.

Постановили:1) Признать желательным учреждение общеинститутского Комитета социологического изучения искусств. 2) Для всестороннего обсуждения этого вопроса назначить в пятницу 5 декабря с. г. в помещении 1‑й аудитории Института организационного собрания вышеупомянутого Комитета с приглашением на это собрание всех научных работников Института2095.

Итак, в отсутствие директора Президиум признал учреждение Соцкома желательным. Однако Зубов до последнего дня противился созданию «общеинститутской организации», предназначенной исключительно для «пропаганды социологического изучения искусства». В фонде Института сохранился «План работ Межразрядного Комитета по Искусствознанию и Социологии Искусств на 1924/25 акад. г.», подписанный им и Финагиным2096 и датированный 4 декабря 1924 года, то есть в канун организационного собрания. В нем «работу над социологическим методом» предлагалось передать в старую, лишь переименованную межразрядную структуру (бывший Комитет по искусствознанию и общей эстетике), что точно соответствовало процитированной резолюции по пункту «д» предложений Жирмунского на заседании от 17 октября 1924 года. В «Плане» подчеркивалось, что социологические разыскания в Комитете должны вестись наряду с прежними теоретическими разработками: «обоснованием формального метода изучения искусств, рассмотрением и проверкой новых методов – психофизического и феноменологического». Кроме того, должны

продолжаться работы по установлению единой научно-художественной терминологии, организации межразрядных семинариев по смежным вопросам искусствознания (в частности, комиссия по изучению художественной интонации) и, наконец, выдвигаться новые <…> задачи <…> художественной критики2097.

Протокол общего собрания всех сотрудников, назначенного на 5 декабря, не сохранился. Как оно происходило и кто на нем присутствовал, неизвестно, но появление Комитета социологического изучения искусств датируется этим числом2098. Таким образом, Институт истории искусств оказался первым научным учреждением, в котором возникла социологическая структура2099. На созванном на следующий день организационном собрании были избраны: на пост председателя Комитета – Зубов, на пост товарища председателя – Назаренко, секретарем – входившая в «инициативную группу» В. А. Николаева2100. Назаренко оказался отодвинутым на второе место ненадолго. Менее чем через год он становится председателем Комитета2101, а сам Соцком в отчетах, докладах и статьях нового директора Ф. И. Шмита2102, а также в новом уставе репрезентируется как главный отдел ГИИИ, как его методологическое ядро, «объединяющее научную работу всех Отделов Института в области социологии искусства»2103.

Об отношении опоязовцев к этой структуре легко догадаться: независимость их научной позиции от насаждаемой марксистской социологии редуктивистского типа на протяжении всех 1920‑х годов не подлежит сомнению. Косвенно о неприятии Соцкома говорит и выявленная цепь подтасовок. О том, что навязываемые социологические/марксистские разработки наталкивались на отпор сотрудников Разряда ИСИ, имеются и прямые свидетельства. В частности, можно привести рассказ о подобном инциденте на заседании Правления из письма В. В. Виноградова к невесте от 22 февраля 1926 года.

Директор Института от имени Главнауки издал инструкцию об обязательном выполнении каждым членом социологического задания, – пишет он и не без злой иронии продолжает: – Всем подкидывают на воспитание заморышей (или лучше дефективных младенцев) марксизма. Но мы все (кроме Жирмунского и молчаливых): Б. М. Энгельгардт, Юр. Н. Тынянов и Эйхенбаум (отчасти) держались дружно и добились отмены постановления2104.

Представляет интерес, в какой форме этот эпизод был зафиксирован в сохранившемся протоколе заседания от 12 февраля 1926 года. В первом его параграфе записано, что «слушали» доклад Шмита, зачитавшего директиву Главнауки: «Признать заданием ГИИИ разработку марксистской теории искусства, которая могла бы лечь в основание современной художественной политики». Под этим пунктом имеется стандартная резолюция: «Принять к сведению»2105. Как мы видим, ни бурного обсуждения, ни отмены резолюции здесь не зафиксировано, что подтверждает нашу гипотезу: дискуссии по наркомпросовским директивам в протоколах редуцировались, а неугодные постановления фальсифицировались. Можно предположить, что таким же образом за рамками протоколов остались возражения упомянутых сотрудников на ранние социологические/марксистские предложения Жирмунского2106.

Настойчивость, с которой их бывший соратник проводил подобные инициативы, кажется непонятной. Трудно предположить, чтобы существенную роль здесь играли его научные интересы. Западная социология искусства, на которую опирался исследователь2107, и собственные его разработки 1920‑х годов мало чем напоминали ущербный марксизм Назаренко и оголтелых оппонентов формального метода. По всей видимости, подобные предложения прежде всего диктовались сложностью положения руководителя непокорного и методологически «сомнительного» Разряда, тем особым социокультурным поведением Жирмунского2108, которое предполагало для сохранения диалога с властями (наркомпросовскими инстанциями) встречные предупреждающие шаги, компромиссы, лавирование и, как мы видели, даже подтасовки.

Сотрудники Разряда ИСИ из круга опоязовцев, с их этическим и научным максимализмом, социологические инициативы недавнего союзника и друга могли оценить как очередное свидетельство его карьеризма и приспособленчества. Позволим высказать предположение: резкость характеристик и оценок Жирмунского в их дневниках и письмах 1920‑х годов, возможно, объяснялась не только научными расхождениями, но и официозной или «молчаливой» (то есть беспринципной, с их точки зрения) позицией, которую председатель Разряда ИСИ с определенного момента начал занимать на институтских заседаниях и собраниях.

Институт истории искусств на рубеже 1920–1930‑х годов2109

Цель настоящей работы – реконструировать по сохранившимся документам последний малоизвестный период «трудов и дней» Института Истории Искусств2110 и процесс его «ликвидации».

Сведения об этом Институте, особая роль которого в культурной жизни Петербурга 1920‑х годов широко известна, основывались в первую очередь на мемуарных источниках, появлявшихся в эмигрантской (с 1960‑х годов) и советской (с 1970‑х годов) печати. Следует заметить, что о последних годах существования Института и о его ликвидации в указанных воспоминаниях не говорится, что вполне объяснимо. Мемуары о нем стали появляться в печати в 1970‑е годы, когда писать о разгроме одного из лучших научно-учебных заведений считалось цензурно «неудобным»2111. В дипломатичной форме об

В конце 20‑х годов начались гонения на ГИИИ, а к 30‑му году Институт был окончательно разгромлен и уничтожен в качестве «гнезда формализма»2113.

Первой и единственной попыткой воссоздать историю ГИИИ и сообщить какие-то сведения о его ликвидации была статья Любови Шаповаловой2114. Правда, в ней излагается не столько история Института, сколько история формальной школы в Словесном отделении Института. Статья построена с привлечением работ формалистов, прессы того времени и ранних исследований (В. Эрлих и Г. Струве), а также мемуаров В. П. Зубова, касающихся первых лет существования Института2115. Сведения же о ликвидации ГИИИ базируются на погромной статье в «Литературной энциклопедии» (т. 4. М., 1930), с присущими тому времени огульными обвинениями, и на некоторых сведениях, устно сообщенных не названным в исследовании информантом (возможно, В. А. Кавериным). С его слов, Институт был распущен за формализм в один из последних дней ноября 1929 года по распоряжению некой комиссии, возглавляемой С. А. Малаховым2116. Но и эта причина, и названная дата, и указанное распоряжение являются результатом исторической коллективной аберрации памяти.

Чтобы восстановить реальную историю ГИИИ и уточнить настоящие причины его «разгрома», необходимо обратиться к архивным документам.

Прежде всего, это документы, которые отложились в канцелярии Института – протоколы заседаний Президиума и Ученого совета, заседаний разных отделов и комитетов, стенограммы и протоколы научных заседаний и собраний, отчеты и производственные планы и т. д. Они предназначались для отправки «по начальству» и фиксировали (с той или иной степенью достоверности) внутреннюю жизнь Института. Этот огромный корпус документов, сохранившийся в ЦГАЛИ СПб в виде архива ГИИИ (ф. 82) и архива ВГКИ (Высших государственных курсов искусствоведения при ГИИИ – ф. 59), в настоящей статье использован выборочно: привлекались лишь те материалы, где речь идет о последних годах Института. Сюда же относятся, так сказать, «внешние» официальные документы – циркуляры советских чиновников различных рангов и ведомств: рескрипты, разнарядки и прочие распоряжения, поступавшие в Институт. Часть этих документов хранится в указанных фондах Института и Курсов, а часть, в том числе общие циркуляры по различным подразделениям Наркомпроса и специальные документы комиссий по проверке и по ликвидации ГИИИ, были выявлены в ГА РФ (Москва) – в фондах: Главнауки (ф. 2307), Главпрофобра (ф. 1565), Наркомпроса (ф. 2306, 2307), ГУСа (ф. 298), Российской ассоциации научно-исследовательских институтов (РАНИОН, ф. 4655), Комиссии НК РКИ (ф. 406) и СНК РСФСР (ф. 259). Следует отметить, что довоенные государственные и партийные архивы, в частности архивы наркоматов, серьезно пострадали, подвергаясь целенаправленному уничтожению перед наступлением немцев на Москву.

К третьей группе материалов относятся в какой-то части опубликованные документы, описывающие жизнь Института «изнутри» (дневники, письма и т. д.), которые особенно ценны тем, что помогают дешифровать официальные документы2117. Следует заметить, что многие из сотрудников и студентов Института, также, впрочем, как и большинство лиц, участвовавших в его разгроме и ликвидации, прошли через проработки, аресты и сталинские лагеря, и их архивы в большинстве своем пропали. В сохранившихся же личных архивах людей, причастных к Институту, материалы по ГИИИ, особенно касающиеся его чистки, реорганизации и ликвидации, как правило, отсутствуют. Кроме того, некоторые архивы не поступили в государственные учреждения, другие еще не обработаны, а ряд фондов, в частности известных институтских деятелей, оказался в настоящее время закрыт. Дальнейшие поиски и выявление архивных материалов по Институту еще требуют серьезных усилий. Таким образом, настоящая работа далеко не исчерпывает заявленную тему. По мере дальнейших разысканий гипотетически высказанные в ней соображения будут корректироваться, а факты пополняться.

Серьезным подспорьем для нашей работы явилась фундаментальная монография П. А. Дружинина «Идеология и филология: Ленинград, 1940‑е годы. Документальное исследование» (Т. 1–2. М.: Новое литературное обозрение, 2012), вышедшая после появления электронного препринта нашей статьи (http://www.pushkinskijdom.ru/Default.aspx?tabid=10460). Она представляет собой впечатляющий свод эмпирического материала, воссоздающего с максимальной полнотой механизм превращения в послевоенные годы филологических и – шире – гуманитарных наук в «отрасль политсхоластики». Мы ставим перед собой более скромную задачу – на локальном материале (разгром одного института) и менее полном (в силу меньшей сохранности документов) проследить, каким образом происходило удушение гуманитарной науки в предыдущий период советской истории.

***

В силу объективных причин тотальное наступление на науку началось несколько позже, чем на остальные сферы материальной и духовной жизни Советского государства. Механизм ломки существующей системы академических и научных учреждений был запущен на полную мощь лишь на рубеже 1920–1930‑х годов. Из дореволюционных научных центров в первую очередь реорганизации подверглись вузы, поскольку идея ослабить влияние «буржуазных» профессоров на студентов зародилась сразу по окончании гражданской войны. Сюда относится реформа управления вузами (новый устав 1921 года), с запретом свободных выборов профессоров, введением в учебные программы «общественных» предметов2118, внедрением в преподавательский состав коммунистов и марксистов и регулированием классового состава учащихся.

Что касается академической науки, то, хотя Наркомпрос уже в 1919 году выдвигал в качестве первоочередных задач «учет, систематический подсчет, организацию и координацию ученых учреждений», работу которых следовало централизовать и подчинить единому партийному органу для «устранения замкнутости и кастового духа»2119, но механизмов для чаемого централизованного руководства и политического контроля еще не было. Кадровая политика, столь эффективная впоследствии, до тридцатых годов не могла осуществиться, поскольку среди ученых-гуманитариев (за исключением «специалистов в области общественных наук») на всем протяжении 1920‑х годов было ничтожно мало коммунистов. Как свидетельствует статистическое обследование, в конце этого периода в области литературоведения и искусствоведения в научных институциях СССР работало 54 «партийных товарища», а в области языковедения – всего 16 членов ВКП(б). Большинство из них составляли молодые кадры, которые могли вступить в партию или были привлечены к научной работе из номенклатурных сфер не ранее второй половины 1920‑х годов, тогда как среди имевших «высокую квалификацию» ученых, то есть людей иной возрастной категории и иной формации, к 1930 году работало в этой сфере всего два коммуниста2120. Идея же «вовлечения на научную работу пролетарской части нашей партии», так называемых выдвиженцев, оформилась также только к концу 1920‑х годов2121. Таким образом, на раннем этапе, несмотря на зловещие декларации, был выдвинут безусловно вынужденный и противоречащий политическим установкам лозунг привлечения в науку «старых опытных специалистов». Следует иметь в виду, что вера в научное знание и техническую революцию была в те годы столь велика, что перевешивала идеологию: именно «научное знание» было провозглашено «основным, могучим и всепреодолевающим рычагом и обосновывающей опорой социалистического государственного строительства»2122.

О наступательном движении партийно-государственного аппарата на науку косвенно свидетельствует смена руководителей Главнауки, то есть того подразделения Наркомпроса, которому подчинялись научные учреждения. До середины 1923 года заведующим этим подразделением был И. И. Гливенко, филолог, профессор дореволюционной формации, не имевший до работы в Наркомпросе опыта партийного руководства и более известный как член и один из организаторов в 1922 году Русского психоаналитического общества. За ним Главнауку возглавлял (1923–1927) старый большевик Ф. Н. Петров, медик по образованию, закончивший университет до революции (в 1902 году) и начавший карьеру партийного чиновника как министр здравоохранения Дальневосточной республики (в 1920 году). Судя по сохранившимся документам, он был осторожен, но по мере возможностей пытался удовлетворять материальные нужды Института; и именно он при поддержке первого наркома просвещения предотвратил поползновение ликвидировать Институт еще в середине 1920‑х годов. Возглавивший Главнауку в 1929 году И. К. Луппол был из числа ответственных работников иной формации. По окончании юридического факультета Московского университета (в 1919 году) он закончил Институт красной профессуры, возглавил кафедру марксистско-ленинской философии в нем, а также стал директором Института К. Маркса и Ф. Энгельса. Одним словом, он являл собой одну из разновидностей образованных «красных профессоров» и «красных директоров». Кстати, как будет видно из

По переписке с вышестоящими инстанциями, сохранившейся в фонде Института, можно проследить, как в период правления Зубова, благодаря его связям и многочисленным уловкам, с помощью затягивания, откладывания и формальных отписок, а в крайних случаях – апелляций к вышестоящим инстанциям, ему удавалось спасать Институт от нелепых постановлений ретивых партийных чиновников и до конца своего директорства сохранить прежний состав администрации, руководителей отделов, научных и технических сотрудников и прежнюю систему управления.

Институт являл собой достаточно сложный конгломерат, состоявший из четырех самостоятельных научно-учебных учреждений. Каждое отделение имело свои подразделения (секции, комитеты, кабинеты, комиссии, общества, лаборатории), занималось своими разработками, базировалось на своем материале, объединяя специалистов различной ориентации. Наибольшую известность приобрело Словесное отделение, ядро которого составляли замечательные филологи, представители так называемой формальной школы. Но близкий «спецификаторский» подход к произведениям искусства и новаторский пафос исследований был присущ Институту в целом. Использование новых научных методов искусствознания (в том числе и экспериментаторских), выработка своего научного языка для описания конкретных художественных произведений, вовлечение в сферу изучения новых, до сих пор не исследовавшихся явлений искусства – все это было характерно и для работы других его отделов и подразделений.

Административное и хозяйственное руководство было в руках Зубова. Но организацию научной работы осуществляли Президиум и Ученый совет, в состав которых входили руководители факультетов2123 и наиболее опытные и авторитетные научные сотрудники. По-прежнему выдвижение на научные и руководящие должности осуществлялось силами самого Института (того или иного подразделения), а избрание утверждалось Президиумом. До поры до времени Коллегии Главнауки и ГУСа при Наркомпросе не вмешивались в этот процесс и лишь формально подтверждали все институтские выдвижения, назначения и начинания. Благодаря удачно сложившимся обстоятельствам Институту почти до самого конца удалось сохранить и внутреннее единство учебного и научно-исследовательского процессов, которое было характерно для дореволюционных университетов, а также избежать классового отбора студентов и аспирантов на протяжении почти всех лет существования Курсов2124.

«Социологический метод»

К середине 1920‑х годов сепаратизм научных учреждений явно стал для властей раздражающим фактором. На примере ГИИИ можно проследить, как осуществлялось давление на научные институции и каким образом до поры до времени удавалось избежать прямого государственно-партийного руководства ими.

Первое ожесточенное и целенаправленное наступление на Институт было предпринято в последний год зубовского правления, когда РИИИ подвергся многократным обследованиям, инспекциям и ревизиям, с помощью которых осуществлялся контроль за наукой2125. Отметим, что выводы о научной работе, сделанные Комиссией от Петроградского управления научными учреждениями под предводительством академика Н. Я. Марра (конец 1923 года)2126, касались пока исключительно организационных моментов. Высоко оценивая потенциал научных исследований Института, Комиссия все же ставила на вид: а) несогласованность работы всех отделов, б) дублирование некоторыми подразделениями работы смежных институтов, а также в) излишнюю «музеефикацию», то есть игнорирование изучения современного искусства2127.

Бумажные отписки с рапортом об устранении отмеченных недостатков (обычная тактика Зубова для сохранения status quo) оказались недостаточными, и директору пришлось предпринять кое-какие шаги по реорганизации структуры Института, что нашло отражение в отчетах и планах 1924 года. Здесь, акцентируя внимание на выполнении поставленных комиссией задач, Зубов предлагал «пересмотр внутриразрядной конструкции» и «образование Междуразрядного Комитета по вопросам общего искусствознания и эстетики» в целях «спайки» отделений и выработки единой теории «в четырех его областях: изобразительных искусств, музыки, театра и словесных искусств». Для изучения современного искусства Зубов планировал создать особые подразделения в каждом отделе Института2128. Заметим, кстати, что, названное в отчете «коренным», это «реформирование» кардинально не изменило жизнедеятельности Института, а главное, не потребовало пересмотра кадров и принципов управления.

Однако зубовские реформы явно не удовлетворили руководство, и в сентябре 1924 года в Институте работала уже куда менее доброжелательная Комиссия от ЛОГа (Ленинградского отделения Главнауки). Ее требования отражали не только субъективную неприязнь к директору (как полагал Зубов и позже писал об этом в своих мемуарах), но и некую общую идеологическую тенденцию. Вероятно, с деятельностью этой Комиссии академик Федор Иванович Шмит (сменивший вскоре Зубова на посту директора Института) связывал первую попытку ликвидации Института, когда в письме в Комиссию по чистке от 10 июля 1930 года таким образом излагал историю Института:

С Зубовским Институтом надо было покончить. Такое именно решение и было принято в начале зимы 1924/25 г. на съезде директоров учреждений Главнауки. Вопрос был только в том, как это сделать. Можно было <…> разогнать весь институт или раскассировать. Кажется, таково и было предложение особой Комиссии <…> Тем не менее Главнаука (Ф. Н. Петров) рассудила иначе2129.

Требования Комиссии являли собой попытку провести «кадровую политику» и вместе с тем осуществить контроль над идеологией. Результатами инспекции стало «заключение» о «необходимости внести оздоровление в работу Института», в связи с чем комиссия поставила перед Художественным отделом Главнауки задачи «детально ознакомиться» с «методами, применяемыми в работах Института», «озаботиться усилением Института работниками с материалистическим мировоззрением», а также «ввести в Правление Института ответственных, квалифицированных работников-коммунистов». Здесь же был поставлен вопрос о необходимости «воспитания молодняка – в марксистском направлении», чтобы новые кадры «могли бы в дальнейшем прийти на смену идеологически чуждым работникам музейных и художественных учреждений»2130.

Эта первая попытка смены кадров удалась не вполне. Правда, сразу после ухода Зубова с поста директора (то есть в самом конце 1924 года) было назначено новое Правление РИИИ в составе трех функционеров (З. Л. Шадурской, Ф. И. Лехта и П. И. Новицкого), но оно оказалось нежизнеспособным: эти чиновники, возглавлявшие различные подразделения Наркомпроса и загруженные партийно-административной работой, присутствовали только на нескольких первых заседаниях Правления, а затем исчезли из Института2131. И через год новый директор вынужден был вместо фиктивных членов назначить себе реальных помощников и ввести в Правление знающих институтскую работу опытных и авторитетных сотрудников, как это было и при зубовском Президиуме2132.

Давление на идеологическую сферу оказалось более действенным. Мы имеем в виду первый пункт заключения ЛОГа, с рекомендацией Художественному отделу Главнауки «детально ознакомиться» с «методами, применяемыми в работах Института». В декабре 1924 года в Институт была направлена Комиссия под руководством представителя московского отделения Главнауки товарища А. М. Карпова. Она уже не скрывала свою чисто идеологическую направленность, являясь проводником государственной политики по внедрению социологического метода в изучение произведений искусства. Под социологическим подходом понимался анализ произведений искусства с марксистских, а точнее с классово-идеологических позиций. Результатом ее деятельности было создание внутри научных и учебных заведений социологических комитетов. Внедрение подобных структур получило широкое распространение к середине 1920‑х годов. Соцком был создан и в ГИИИ, причем раньше, чем во многих других научных центрах2133.

В свое время нам приходилось писать о внутренних интригах в Институте во время смещения Зубова2134. Главной пружиной их был единственный к тому времени в Институте член ВКП(б) – сотрудник Я. А. Назаренко, по слухам, связанный с ГПУ2135. Пока был у власти старый директор, Назаренко не удавалось развернуться, но с приходом нового директора, Ф. И. Шмита, он стал быстро делать карьеру: вошел в Правление Института2136 и возглавил Соцком. Заметим, что Комитет был официально учрежден 6 февраля 1925 года на заседании Правления; его председателем был избран А. А. Гвоздев, а ученым секретарем А. И. Пиотровский2137. Но уже через полгода, на заседании Правления 9 октября 1925 года, была удовлетворена просьба Гвоздева освободить его от

Ф. И. Шмиту приходилось все время лавировать и демонстрировать лояльность к новым наркомпросовским постановлениям и кампаниям. Конечно, положение директора требовало диалогических отношений с господствующей властью. Этого требовало и положение Института, постоянно находящегося под дамокловым мечом. Но в какой-то мере сервильность риторики в докладных бумагах Шмита можно объяснить биографическими причинами2139. При этом, будучи воспитан в традициях старой интеллигенции, Шмит искренне хотел постичь, в какой мере спущенная сверху социологическая методология применима к произведениям искусства. Он считал себя теоретиком и методистом и, будучи систематизатором и классификатором, серьезно подошел к изучению вопроса, о чем свидетельствуют и его статья «Проблемы методологии искусства»2140, и брошюра «Предмет и границы социологического искусствоведения»2141.

Социологический метод в вышестоящих инстанциях как раз к этому времени ставится во главу угла. Институт явно вызывал раздражение, и на него было обращено пристальное внимание чиновников Наркомпроса. В апреле 1925 года на заседании ответственных работников Художественного отдела Главнауки Институту было «поставлено на вид» и предписано искоренить «резко выраженный уклон к формально-теоретическому изучению», сосредоточив все внимание «на социологическом искусствознании»2142. В свою очередь Шмит в официальных справках, отчетах и планах всячески рекламирует и педалирует «важнейшую роль» Соцкома в жизни Института. Так, уже в первом «Кратком очерке научной деятельности РИИИ», датированном 28 февраля 1925 года, он пишет:

Основанием исторических и теоретических исследований Института все чаще становится методсоциологическогоизучения искусств; это вызвало, помимо образования социологических секций при каждом Разряде, выделение из среды Института особого межразрядного Комитета по Социологии Искусства; его задачей является углубленная разработка социологического метода в применении его к системам различных искусств2143.

В следующем «Кратком историческом очерке Института», датированном 1 марта 1925 года, он с официозным пафосом сообщает:

Современность, с ее жгучими социологическими и политическими вопросами, могуче воздействовала на самую постановку научной работы, и в сердцевине Института в 1924 г. выкристаллизовался Социологический Комитет, который с начала 1925 г. начал уже систематически работать в качестве органа, объединяющего и направляющего деятельность всех Разрядов2144.

В последующих документах в ответ на соответствующие требования появляется марксистский акцент и имя Маркса становится обязательным2145. Осенью 1925 года в «Производственном плане на 1925/1926 год» Шмит, возглавлявший Общую секцию теории и методологии искусства при Соцкоме, ставит перед ней (то есть берет на себя) задачу «разработки теории и метода исторического материализма в искусствознании». При этом он подчеркивает, что сама эта секция «фактически является тем органом Института, где сталкиваются, обостряются и нивелируются теоретические позиции отдельных разделов Института, с целью выработать единство теоретических взглядов на искусство среди работников Института»2146.

В широковещательном докладе для Главнауки, датированном 29 января 1926 года, используя стилистику и фразеологию партийных документов, Шмит так освещал деятельность Института:

Новое Правление прежде всего поставило вопрос о Государственном назначении Института, ибо для нас было ясно, что сейчас, конечно, и речи не может быть об отвлеченной «науке для науки». <…> Институт как государственное учреждение может быть признан нужным только при одном условии: он должен в самой своей структуре приспособиться к разрешению вопроса о научно обоснованной и в деталях разработанной, приложимой на практике советско-художественной политики, системы марксистского искусствоведения. В этих видах Правление реорганизовало Институт: в центр был выдвинут, как общеинститутская коллегия, Социологический Комитет. Отделы были радиально расположены вокруг него.

При этом Шмит подчеркивает, что со стороны личного состава Института организация Соцкома «нашла активные симпатии и содействие» и «была не грубо насильственным актом, нарушившим работу учреждения, а мерою органически необходимою и вполне назревшею»2147.

По этому докладу Главнаука вынесла резолюцию:

Признать заданием <Института> разработку марксистской теории искусства, которая могла бы лечь в основание современной художественной политики, причем признать его ударным и соответствующим образом обеспечить материальные возможности ГИИИ для его выполнения2148.

Иначе говоря, материальная поддержка, столь необходимая Институту, была платой за разработку марксистской методологии2149. Возможно, велеречивость Шмита во многом и объяснялась насущной необходимостью увеличить финансирование Института. Напомним, что штат Института еще при Зубове был сокращен таким образом, что почти вся научная работа держалась на внештатных сотрудниках2150.

Шмиту ничего не оставалось, как начать активно действовать: он издает инструкцию, где каждому сотруднику вменяется разработка социологического задания. Известно, что это директивное требование в штыки было воспринято в Словесном отделе. Об этом В. В. Виноградов сообщал невесте в письме от 22 февраля 1926 года:

Директор Института от имени Главнауки издал инструкцию об обязательном выполнении каждым членом социологического задания <…>. Как слухи о деньгах, так всем подкидывают на воспитание заморышей (или лучше дефективных младенцев) марксизма. Но мы все (кроме Жирмунского и молчаливых): Б. М. Энгельгардт, Юр. Н. Тынянов и Эйхенбаум (отчасти) держались дружно и добились отмены постановления2151.

Оказавшись в непростом положении (поскольку об «активных симпатиях и содействии» речь явно не шла), Шмит начинает действовать сам. Сохранилось его официальное письмо секретарю МУЗО и ученому секретарю Института А. В. Финагину от 11 февраля 1926 года, с приглашением «пожаловать на заседание Секции теории и методологии Соцкома, для обсуждения плана работ по разработке марксистской теории искусств – вмененной Институту Главнаукой в заседании от 6.II.1926»2152.

Однако чаемого марксистского искусствознания создать не удавалось. В преамбуле к первому сборнику Соцкома, оправдываясь тем, что в Институте отсутствуют «человеческие и материальные ресурсы», что социологическими разработками занимаются «добровольцы» и что сотрудников «нельзя силою заставить тратить остатки своего времени и своей энергии на работу, для них не привлекательную», директор куда менее категорично и бодро, чем в официальных реляциях, определяет задачу руководимой им Секции: «разработка вопросов общей методологии искусствоведения, которая бы, по возможности, соответствовала основным положениям марксистской теории»2153. А в написанной через год брошюре он констатирует, что «марксистского искусствоведения» у нас нет и что задача эта «явно трудная: все попытки подойти к ней с налету <…> не имели успеха»2154.

Действительно, в Секции теории и методологии Соцкома «разработки марксистской теории искусств» не было. Сделанные на ней доклады самого Назаренко и его alter ego М. А. Яковлева2155, приглашенного из университета, научными разработками назвать было трудно. Собственно установка Назаренко, отразившаяся, например, в тезисах его институтских докладов, сводилась к следующим примитивным постулатам: художественное произведение есть «выражение образными словами классовой идеологии», поэтому цель исследовательской работы – «раскрытие классовой идеологии в художественном произведении»2156. Этот «дефективный» марксизм (по счастливому выражению В. В. Виноградова) лег в основу написанного Назаренко учебника по истории русской литературы, который был предметом постоянных шуток студентов и профессоров Словесного отделения2157. Иначе говоря, председатель Социологического комитета в Институте не пользовался авторитетом и без сильных административных рычагов не мог выполнить возложенную на Соцком задачу. Да и докладов собственно по вопросам социологии искусства здесь было немного. Большинство же работ (особенно в первые два года существования Комитета) вообще не имели прямого отношения ни к марксизму, ни к социологии. Среди последних можно отметить, например, дискуссии по проблеме классификации искусств (19, 26 мая и 2 июня 1926 года), с выступлениями Н. Э. Радлова, Б. В. Казанского и А. В. Финагина2158, доклад Казанского «Кино и система искусств» (9 февраля 1927 года)2159 и коллективный доклад «Теории А. Н. Веселовского и Карла Бюхера», сделанный сотрудниками 2 разряда Словесного отдела Л. Ю. Виндт, С. Г. Вышеславцевой, Н. А. Коварским, Н. П. Колпаковой, Т. А. Роболи и Р. Р. Томашевской (20 апреля 1927 года)2160. Более того, судя по юбилейному очерку Шмита, именно эта Секция

Как явную полемику с навязываемой установкой можно расценить доклад Эйхенбаума «Формальный метод в литературоведении», сделанный на одном из первых заседаний (25 апреля 1925 года) в той самой Секции теории и методологии искусства, которой вменено было разрабатывать марксистскую методологию2162. Столкновения между марксистами и формалистами не нашли отражения в бумагах Института, но, по всей видимости, во второй половине 1920‑х годов происходили не однажды. В воспоминаниях дочери Ф. И. Шмита рассказывается об одном из них, на котором председательствовал ее отец, пытавшийся утихомиривать слишком разошедшихся ораторов2163. Подвергавшийся уже на протяжении нескольких лет (после знаменитой статьи Троцкого2164) критике в советской прессе, формальный метод, как известно, приобрел к середине 1920‑х годов необычайную популярность у студентов и аспирантов, «семинаристов» Эйхенбаума, Тынянова и Виноградова как в Институте, так и в Университете2165. Полемика формализма и марксизма, которая до тех пор происходила на страницах периодики, переносится в Институт. Именно в этом ракурсе следует, вероятно, рассматривать не только указанный доклад Эйхенбаума, но и сделанный в Кинокомитете 13 февраля 1926 года полемический доклад Тынянова, в котором исследователь «коснулся вопроса о методе изучения <кино> и предложил выдвинуть на первый план не социологический, а эстетический», «спецификаторский» подход, «отграничивая кино от смежных искусств и устанавливая его дифференциальные признаки»2166.

Скандалы в Соцкоме

Если задачу по внедрению марксизма Социологическому комитету в этот период выполнить не удалось, то удалось в той или иной мере расшатать устои Института и внести свою лепту в сгущающуюся к концу 1920‑х годов атмосферу морального разложения. Об этом свидетельствуют отразившиеся в документах Института скандалы и склоки.

Прежде всего, скандал разгорелся вокруг самого Соцкома. Создавая видимость активной деятельности, Назаренко начал приписывать себе чужую работу, отчитываясь материалами фольклорных экспедиций, результатами работ по обследованию города, работами музейной секции, изучением массовых праздников2167. Более того, поскольку Соцком находился в привилегированном положении и особо финансировался Главнаукой2168, то под своей эгидой Назаренко начал издавать сборники Института, причем не только указанный выше сборник социологических трудов, но и сборники сотрудников ТЕО по революционным празднествам2169, сборники материалов фольклорных экспедиций, в которых участвовали сотрудники всех отделов Института2170, и т. д.

Впервые вопрос о присваивании Соцкомом разработок других секторов возник на расширенном заседании Правления 5 апреля 1926 года, где было постановлено: «Признать принципиально нежелательным, чтобы Социологический комитет вел те работы, которые ведутся или должны вестись отделениями по специальности»2171. Однако постановление было проигнорировано, и экспансия Соцкома в чужие сферы продолжалась. О следующем скандале Шмит сообщает в январском письме 1927 года заведующему Художественным отделом Главнауки П. И. Новицкому. Не совсем понятно, что послужило для него поводом. Ясно только, что «произошел взрыв в самом Президиуме Социологического комитета: секретари всех четырех секций2172 заявили, что они работать больше в этой атмосфере не могут». Было решено «произвести перевыборы председателей и секретарей секций». Но результатов от этого решения никаких не было, поскольку «желающих добровольно работать с Назаренко» не нашлось2173.

В новом академическом году, когда отношения директора и Назаренко резко обострились, Шмит начинает действовать. 28 сентября 1927 года директор посылает ему официальное письмо (с копиями в Правление ГИИИ и в Президиум Соцкома), где отмечает, что с началом изучения агитационного и массового искусства, а также фольклорных экспедиций «между С<оциологическим> К<омитетом> и Отделами начались <…> бурные столкновения»: Соцком начал «отбирать у Отделов живые силы и дублировать их работу». Утверждая, что «все отделы Института более или менее решительно и полно усвоили социологический метод», Шмит настаивает на необходимости реорганизации Комитета2174.

11 января 1928 года для обсуждения этого вопроса было созвано расширенное заседание Правления Комитета. Однако Назаренко пригласил на заседание ответственных работников из коммунистов (Г. Е. Горбачева и Б. П. Обнорского), которым посулил штатные места в Соцкоме. За полное расформирование всех секций Соцкома, кроме Секции марксистского искусствоведения2175, выступил А. А. Гвоздев, к которому присоединился приглашенный на заседание куратор ИЗО искусствовед А. А. Федоров-Давыдов. Гвоздев говорил, что «создается институт в институте», что Соцком не должен браться за разработку тех вопросов, которые могут и должны разрабатывать другие отделы. Кроме того, председатель ТЕО выразил недовольство, что аспиранты много времени уделяют работе в Соцкоме и запускают свои научные занятия в отделах. Однако Шмит и Новицкий пасуют перед таким радикальным решением (Новицкий назвал выступление Гвоздева «своеобразным бунтом»), предлагая лишь уменьшение и урегулирование секций. Назаренко ревностно поддержали приглашенные партийные товарищи2176, в результате чего вопрос о Соцкоме был перенесен на Правление Института, состоявшееся через два дня, 13 января. Судя по протоколу этого заседания, прежняя структура Соцкома не только сохраняется, но к ней присоединяются две новые секции и ряд комитетов2177. Трудно сказать, кто этому споспешествовал, поскольку об этом заседании сохранилась лишь краткая запись в дневнике присутствовавшего на Правлении А. А. Кроленко: «…Очень долго тянется спор насчет Социологического комитета, который доходит до склоки и драк»2178.

Итак, Соцком продолжал функционировать, «укрепляясь» и разрастаясь, хотя после кампании по борьбе с «вульгарной социологией» и «переверзевщиной» эти структуры постепенно теряют политическую актуальность, а само словосочетание «социологический метод» стыдливо уходит из лексикона партийных чиновников, заменяясь «марксистским методом», а потом «марксистско-ленинской методологией». Соцком меж тем «укрепляется» критиками-марксистами: Г. Е. Горбачев в начале 1928 года избирается действительным членом по Соцкому2179 и заведует новой секцией марксистской критики; Б. П. Обнорский (сотрудник Коммунистического университета) становится заведующим Секции художественной политики2180, тогда же в Правление Комитета вводится Новицкий2181. Расформированию подверглась лишь ставшая к этому времени неугодной научная секция Общей философии и эстетики (возглавляемая Н. Э. Радловым и Б. М. Энгельгардтом). Зато в Крестьянскую секцию Соцкома постепенно переходят фольклорные ячейки из других отделов Института, кроме Секции художественного фольклора, ранее перешедшей из Соцкома в состав Словесного отделения. На базе их материалов в Соцкоме создается Фольклорный архив2182; здесь же начинает работать Секция изучения художественной культуры народов СССР, которую возглавил Жирмунский2183. И только 8 февраля 1929 года, во время кардинальной «реорганизации» Института, Соцком удалось ликвидировать2184 (см. об этом ниже).

На всем протяжении существования Соцкома скандалы в нем не утихают. Постепенно к Комитету, в котором по уставу должны были работать внештатные добровольцы, начинают переходить дефицитные институтские ставки, что также вызывает недовольство сотрудников2185. 6 мая 1927 года на расширенном заседании Правления рассматривается жалоба старейшего сотрудника Института В. Н. Всеволодского-Гернгросса, в связи с травлей и шельмованием его в Соцкоме2186. Постепенно прежние руководители секций покидают Комитет: 27 октября 1927 года на заседании Правления А. И. Пиотровский подает прошение об уходе с должности ученого секретаря2187, на том же заседании А. С. Гущин просит освободить его от должности секретаря ХАПа (Секция художественной агитации и пропаганды искусства)2188, а 18 апреля 1828 года выходит из Соцкома возглавлявший в течение двух лет музейный сектор О. Ф. Вальдгауер, возмущенный тем, что Назаренко «не дает ход устроителям выставок» и в течении двух лет «тормозит» издание подготовленного музейным сектором сборника2189.

Социологический сдвиг и его последствия

Следует заметить, что с 1926 года в отделах Института с разной степенью интенсивности, но все рельефнее проступает социологический вектор исследований. Мы имеем в виду и первые социологические «вылазки» молодых сотрудников Института (Р. И. Грубера2190, М. С. Друскина2191, А. С. Гущина2192) и начало собственно социологических разработок в некоторых подразделениях, а также определенную переакцентировку работы во всех отделах.

Передовым в социологическом отношении оказался

Однако в других структурах Института социологический метод внедрялся с большим трудом. Так, Отдел изобразительного искусства (где основной костяк составляли сотрудники Эрмитажа и Русского музея) включил в свои планы музееведение и образовал в своей структуре Музейную секцию, поскольку «музейное строительство»2195 хоть как-то можно было «связать с общественными запросами современности»2196. Но все-таки прямого отношения к собственно социологическому изучению искусства работа по созданию и сохранению музеев не имела, что было поставлено на вид вышестоящими инстанциями. Сначала Научно-художественная секция ГУСа в резолюции от 11 февраля 1926 года постановила «усилить социологические исследования ИЗО»2197, полгода спустя Художественный отдел Главнауки на заседании от 4 декабря 1926 года указал на «отставание ИЗО от других отделов ГИИИ в деле дальнейшего усвоения и углубления социологического метода в искусствоведении»2198, и, наконец, 9 декабря 1926 года Президиум Научно-художественной секции ГУСа снова указал на «преимущественно археологический уклон работы» ИЗО2199. О том, что искусствоведам Института никак не удавалось наладить социологические исследования, свидетельствует письмо Шмита к руководителю ИЗО О. Ф. Вальдгауеру от 10 октября 1927 года с просьбой в срочном порядке, в связи с готовящейся конференцией по социологии искусств, «создать в Отделе ИЗО специальную Комиссию по социологии изобразительных искусств для внесения ее в план работы отдела»2200.

Наиболее болезненным образом сказалось внедрение социологического метода на работе МУЗО. Уже в «Кратком отчете Отдела теории и истории музыки ГИИИ с 19 февраля 1925 по 19 февраля 1926 года» делается особый акцент на затребованной Главнаукой «увязке работы отдела с вопросами современности и общественности», что выражалось в «появлении специальной комиссии по учету музыкально-художественной жизни Ленинграда, которая разработала специальную анкету с 1 октября 1925 г. и приступила к опросу не только профссиональных художественных учреждений, но и рабочих клубов, домов просвещения, трудовых школ» для «уяснения уровня современного музыкального быта широких масс (450 анкет разослано и находятся в разработке)»2201. Однако, несмотря на декларации («историческое мировоззрение, с первых шагов деятельности характеризовавшее наш Отдел, позволило твердо и широко применить в работах Отдела социологический подход»), в этом отчете проскальзывает мысль о сложности применения собственно марксизма «в деле объяснения музыкально-художественных фактов» и отмечается, что «Отдел поставил себе целью всячески бороться с поспешной перелицовкой положений музыковедения на вульгарно-марксистский лад»2202.

В документах МУЗО следующего года демагогия нарастает, и хотя еще нет откровенной «перелицовки положений музыковедения на вульгарно-марксистский лад», но встречается тема «Анализ личности и творчества Бетховена на социально-экономическом фоне его эпохи» (что, как указано в плане, «открывает новые ценные возможности»), а также начинаются разглагольствования о «все растущем интересе к вопросам философии диалектического материализма», который «поставил на очередь проработку основных проблем философии музыки под углом зрения диалектики и принципов материалистического мировоззрения»2203.

Между тем внутри МУЗО разразился громкий и затяжной скандал. Насколько можно судить по сохранившимся документам, он был спровоцирован руководителем отдела Б. В. Асафьевым2204, который использовал для своих целей политическую конъюнктуру. Заметим, что в самом начале социологического нажима, в 1926 году, Финагин и группа музыковедов подают в Правление ГИИИ «заключение» о недостаточности для изучения музыки только социологического метода. Указывая, что «это метод историко-культурный, а не метод точного знания», они настаивали на использовании в музыковедении «методов рефлексологии, физиологии, физики, математики»2205. Ставился вопрос о «формальном методе» в музыковедении, в частности в докладе того же Р. И. Грубера, сделанном 17 января 1927 года на теоретическом секторе ОТИМ (Отдела теории и истории музыки)2206.

Воспользовавшись подвернувшимся поводом и представив себя поборником «социологизма», руководитель отдела начал изгонять из МУЗО неугодных ему сотрудников2207. Такое самоуправство, бывшее прямым нарушением сложившихся институтских традиций, вызвало возмущение многих «старых» сотрудников МУЗО2208. Чтобы избавиться от несогласных, Асафьев производит реорганизацию отдела, заручившись поддержкой Луначарского2209. Он разгоняет ряд секций и закрывает экспериментальные комиссии и лаборатории2210. Все это делается под лозунгом борьбы с формализмом и академизмом, с провозглашением поворота к социологическому изучению музыки и декларациями о необходимости «участвовать в боях современности» и стать не отделом истории музыки, а «художественно-производственным учреждением»2211.

Судя по внутренним материалам МУЗО, сотрудники уже с начала 1928 года не знали, где и как им работать, поскольку комиссии и экспериментальные лаборатории в связи с реорганизацией МУЗО были уничтожены2212, и совершенно не понимали, как подступиться к разработке востребованных начальством тем. Эти темы, записанные в плане МУЗО на 1928/29 год, впечатляют. Например, план вокально-методической секции, возглавляемой Асафьевым, начинается фразой:

Работа должна четко строиться под лозунгом превращения музыкально-вокальной культуры в средство классовой борьбы на фронте культурной революции и социалистического строительства.

Не ограничиваясь подобной «заставкой», в плане перечисляются доклады, которые предлагает провести «Бригада по созданию марксистской вокальной методологии» (одна из новых ячеек секции), а именно: «Буржуазное вокальное искусство в освещении марксистско-ленинской теории», «Классовая борьба на музыкальном фронте и проблема воспитания пролетарского исполнителя», «Диалектический анализ акта голосового звукоподражания»2213. Судя по документам МУЗО, эти темы так и остались фикцией. В конце концов и Асафьев увидел последствия своей «реорганизации»: в заседании Правления от 13 февраля 1930 года было зачитано его письмо на имя Шмита, где руководитель МУЗО просит для себя ставки технического сотрудника и признается, что не может заведовать отделом и вести всю работу без материала и теоретических разработок, того, «что называется формализмом и что в музыке вовсе не формализм»2214.

Пример с МУЗО достаточно поучителен. Правда, подобной демонстрации «верности» директивному марксизму не было в отчетах и планах других отделов до последнего года существования Института. Но трения и напряжение между сотрудниками внутри отделов нарастали.

Навязываемая социологическая конъюнктура обострила конфликт в Словесном отделе между бывшими опоязовцами и Жирмунским: стремление руководителя отдела к компромиссу с официальными установками и его интерес к социологическим разработкам западных коллег – все это расценивалось радикальным крылом формалистов как проявление карьеризма и приспособленчества2215. Интересно, что в конфиденциальном письме к Новицкому от 21 ноября 1927 года Шмит, рассказывая о скандале сотрудников с руководителем в МУЗО, пишет об аналогичных «принципиальных» разногласиях в других секторах, в частности «в ЛИТО между В. М. Жирмунским и рядом членов отдела»2216.

Разногласие между «мэтрами» и учениками2217 в Словесном отделении и связанный с этим скандал, в результате которого семинар Эйхенбаума по литературному быту в Институте прекратил свое существование2218, – в определенной мере результат воздействия социологического прессинга. На рубеже 1920–1930‑х годов, когда марксистско-классовый подход к изучению литературы стал единственно возможным, бывшие формалисты попытались подключить к бытовому ряду и экономический («словесность и коммерция») и даже подойти к труду писателя как к разновидности «индустрии», что можно соотнести с отчаянными и безнадежными усилиями вышестоящих инстанций включить науку в пятилетний план социалистического строительства (см. об этом ниже). По этому поводу

От формализма мало что осталось. «Литературный быт» переключается в стремление изобразить литературу как основной вид производства, с применением к нему всей методологии учения о промышленности. Словом, стремление сохранить свое лицо все-таки есть, но в то же время марксизм затягивает2219.

Нельзя не согласиться с общепринятой точкой зрения, что «кризис формализма», пришедшийся как раз на эти годы, был обусловлен прежде всего внутренней эволюцией исследователей, а для Эйхенбаума – и проблемой личной биографии2220. Однако отход от морфологического метода и интерес к изучению воздействия иных не собственно литературных «рядов» на художественный материал был воспринят молодыми и наиболее амбициозными сотрудниками Словесного отдела как измена формальному методу. Представляет интерес зафиксированное в письме Г. Е. Горбачева Г. Лелевичу высказывание В. А. Каверина на семинаре по марксистской критике в ИЛЯЗВе (1928):

Формальной школы нет, то, что делает Эйхенбаум с лит<ературным> бытом и Шк<ловский> с «В<ойной> и М<иром>» <…> никак не вяжется с теорией, усвоенной мной от этих моих учителей.

И далее Горбачев не без мстительного удовлетворения замечает:

Ученики Эйхенбаума, кроме некоторых, обвиняют его в измене и массой с демонстрациями бегут к Энгельгардту, объявившему чистый и мистический идеализм своим принципом в противовес Эйхенбауму. Тот говорит о «победе черной реакции» в ИИИ2221.

Важна была именно эта общая тенденция. Темы по музыкальному, театральному быту, быту художников и художественных объединений были признаны актуальными и стали энергично разрабатываться в соответствующих отделениях Института. Как поворот к социологическому изучению расценивали их в середине 1920‑х годов и чиновники Наркомпроса. В постановлении Президиума Научно-художественной секции ГУСа от 9 декабря 1926 года, присланном в Правление ГИИИ, имелась следующая похвальная резолюция о работе Отдела словесных искусств:

Следует приветствовать те новые задания производственного плана на 1926/27 г., которые большею частью клонятся также к расширению социологических исследований (изучение лит. среды, быта, влияний и т. п.)2222.

Речь идет не о конформизме, а о некотором сдвиге в работе, связанном с внешними веяниями. Так, например, определенный социологический «акцент» имела работа аспирантского семинария Б. А. Ларина по собиранию и изучению диалектов города, то есть языка отдельных социальных групп2223. Значимым представляется вообще перенос центра тяжести из области теоретического изучения материала в область его собирания. В этой связи характерно постепенное разрастание и увеличение объема работ Сектора фольклора и фольклористики, который безболезненно и активно работал в стенах Института даже в тот период, когда остальные отделы были уже «раскассированы»2224. Вышестоящими инстанциями приветствовались и этнографические экспедиции. 1 сентября 1925 года на заседании Правления Института шестым пунктом слушали доклад Ф. И. Шмита о необходимости реализовать постановление Главнауки об изучении русского Севера2225.

Экспедиционная и собирательская работа стала практиковаться и в других отделах: в ТЕО шел учет и собирание материалов современного провинциального театра, а также афиш, плакатов, стенгазет и материалов массовых празднеств, в МУЗО собирали и издавали материалы по национальной народной музыке и песне, в ИЗО началось изучение народных промыслов. Этот уклон проецируется на общую партийную установку – поддерживать и развивать народное искусство, и особенно крестьянства и нацменьшинств2226.

В этом ключе трактовалось наркомпросовскими чиновниками Постановление ЦК РКП(б) от 18 июня 1925 года «О политике партии в области художественной литературы», с которой связывается краткий спад партийного прессинга на гуманитарную сферу2227. Поставленный в нем «вопрос о том, как ужиться с крестьянством, <…> не вытравляя из их творчества крестьянских литературно-художественных образов», и требование бережного отношения к «попутчикам» («обнаруживать величайший такт, осторожность, терпимость по отношению ко всем тем литературным прослойкам, которые могут пойти с пролетариатом и пойдут с ним»2228), а также призыв «бороться против легкомысленного и пренебрежительного отношения к старому культурному наследству, а равно и к специалистам художественного слова», – все это было направлено против развязанной РАПП оголтелой кампании за пролетарское искусство («партия должна высказываться за свободное соревнование различных группировок и течений в данной области», не предоставляя монополию только одной из них, «даже самой пролетарской»2229). Прозвучавшая в этом документе «проработка» «левоуклонистов» (за «комчванство»), а также закрытие их журнала «На посту» привели, как известно, к временной дезориентации и растерянности наиболее рьяных идеологов «классовой борьбы» в искусстве.

Подобные партийные «одергивания» в середине 1920‑х годов были еще возможны. Так же можно расценить и выступление Бухарина на совещании «О политике партии в художественной литературе» годом раньше (май 1924 года), с идеей «затухания классовой борьбы». Колебание политического маятника отчасти объясняет существование люфта между спущенными сверху директивами и реальным положением дел на местах. В течение первых трех лет директорства Шмита, несмотря на указанные издержки и благодаря некоторым изменениям внутренних заданий отделов, Институт в целом мог продолжать научную и преподавательскую работу. В планах и отчетах Словесного отдела и Отдела изобразительных искусств до последних дней существования Института не встречается ни фиктивных тем, ни демагогических рассуждений2230. Эта независимость научной мысли от насаждавшегося классового подхода к произведениям искусства безусловно раздражала партийных функционеров и была одной из причин того, что в дальнейшем, при начавшемся «закручивании гаек», ЛИТО и ИЗО стали главной мишенью нападок и больше остальных отделов пострадали от чисток.

Пока не поступили новые сигналы сверху, нижестоящие органы не усердствовали, довольствуясь реляциями Шмита и теми социологическими разработками, о которых говорилось выше. В марте 1926 года Главнаука вынесла постановление, что научно-исследовательская деятельность Института «становится на правильные марксистские рельсы»2231, хоть и отметила у Словесного отделения «резко выраженный уклон к формально-теоретическому изучению»2232. А в конце года в докладе П. И. Новицкого на заседании Художественного отдела Главнауки, состоявшемся 4 ноября, работа всех отделов Института была оценена в целом положительно2233:

…научно-исследовательская работа <Института> идет по линии дальнейшего усвоения и углубления социологического метода в искусствознании и пристального внимания к вопросам современного искусства и современного художественного быта;

Институт нашел формы коллективного сотрудничества, <…> сосредоточил исследовательское внимание Отделов на <…> вопросах, имеющих крупнейшее идеологическое значение для пролетарского государства, <…> широко развил свою издательскую деятельность2234.

Столь же благосклонно в конце 1926 года оценила работу всех отделов Института Научно-художественная секция ГУСа. Напомним, что в начале 1926 года она постановила «усилить социологические исследования в области литературоведения»2235, однако 9 декабря дала Словесному отделу поощрительную характеристику:

Отдел в значительной мере осуществил свои плановые предположения; в частности ему удалось в большей степени, чем раньше, развернуть исследовательскую работу в социологическом направлении, на важность которой в свое время указывалось в резолюции Подсекции.

Интересно, что здесь приветствовались не только социологические разработки ЛИТО, но и «экспериментальные работы по лингвистике и поэтике»2236.

Разрешенный плюрализм подходов можно заметить не только в области художественного творчества, но и в сфере науки. Высказывания на этот счет позволял себе даже курирующий Институт чиновник Главнауки П. И. Новицкий, о чем свидетельствует, например, сохранившееся в фонде Б. В. Казанского его письмо от 2 февраля 1927 года. Оно было написано в ответ на запрос ученого секретаря Словесного разряда о причинах отказа в субсидировании Общества изучения художественной словесности (одно из самых «формалистских» подразделений ЛИТО). Здесь заведующий Художественным отделом Главнауки писал:

На Ваше письмо я должен ответить, что мое личное отношение к Обществу изучения художественной словесности остается неизменно благожелательным, и я считаю своей обязанностью всячески помогать обществу. Меня нисколько не смущает то обстоятельство, что наиболее крупные работники общества принадлежат к так называемой формалистической школе в литературоведении. Я глубоко убежден, что никакого социологического литературоведения не может существовать без того тщательного исследования формальных вопросов литературного стиля и литературных жанров, которое было проделано

Подобные мысли о значимости формалистских работ и сама допустимость сосуществования социологических и формальных методов в скором времени будут искореняться огнем и мечом как абсолютная крамола.

Близкие «еретические» декларации содержатся и в научных статьях Шмита, и в его официальных отчетах, но они не прошли незамеченными мимо бдительных марксистских критиков, и довольно скоро о них вспомнят.

Так, в докладе «Единое искусствоведение», произнесенном на торжественном заседании ГИИИ 14 марта 1926 года, директор опровергает отождествление формализма и идеализма, ставшее общим местом в нападках критиков-марксистов. Докладчик справедливо указывает, что в формалистских исследованиях «все построено на фактах и материальной данности». И далее утверждает:

И когда про наш Институт говорят, что он – твердыня формализма <…> то лично я нахожу, что это неплохо: плохо было бы, если бы нас могли бы упрекнуть в приверженности к «философской эстетике», т. е. к ненаучности, к отрыву от фактов, к заоблачным умствованиям2238.

И позже, в статье «Государственный институт истории искусств» (1927), директор, в духе свойственной ему казуистики, в качестве «переходного ко всеобщему внедрению социологического изучения искусств, а потому пока допустимого», оправдывает эклектический подход к изучению искусства, тот самый, в котором формалисты упрекали своих противников2239 и который стал жупелом для наиболее оголтелых марксистов2240. Совпадает с рассуждениями Новицкого и следующий вывод Шмита в статье конца 1927 года, что нужно

не противопоставлять, а сопоставлять формальный и социологический методы в едином искусствоведческом методе, направлять к социологическим целям формально-стилистический анализ2241.

О том, что и в начале 1928 года методологическое инакомыслие еще допускалось, свидетельствует написанный Словесным отделом (датированный 25 февраля 1928) «Общий очерк деятельности Отдела словесных искусств 1924–1927 г.». В методологическом введении к нему все названо своими именами. Здесь объективно отмечается определившийся к концу 1927 года историко-литературный уклон разработок Отдела, но при этом подчеркивается не академический и не традиционный, а новаторский подход к эволюции литературного процесса, на основе «изучения „низов“ литературы, „младших линий“, „литературного фона“, из которых вырастали крупные писатели». Здесь же отмечается необходимость «выдвижения на первый план задач формального анализа художественных произведений» на первом этапе существования ЛИТО, говорится об интересе Отдела к поэтике, встречаются выражения: «спецификация», «эстетически-технологическое изучение литературы как художественного слова» и т. д.2242 Сами эти понятия и определения уже совсем скоро станут табуированными2243.

Марксистский семинарий

Судя по протоколам заседаний и другим документам, к 1927 году главным действующим лицом в Институте становится Я. А. Назаренко. С первых дней директорства Шмита он был введен в Правление как помощник директора по административно-хозяйственной части. Назаренко тут же сам себя начал назначать в ревизионные комиссии, а также заменять старый зубовский персонал: завхоза и технических сотрудников, назначая на их место членов ВКП(б) и бывших комиссаров с сомнительным прошлым2244. В Институте начались скандалы, доносы и воровство, но зато образовалась партячейка. Через два года, с помощью интриг и кляуз, Назаренко влезает в Правление издательства «Academia»2245, на следующий год – в Правление ВГКИ (Высших государственных курсов искусствоведения при ГИИИ)2246 и, наконец, в 1929 году получает должность замдиректора с огромными полномочиями.

С самого начала Шмит часто вместо себя посылает Назаренко в Москву на заседания различных комиссий и коллегий Главнауки, вероятно, полагая, что члену партии легче договориться с партийным руководством. Таким образом, от Назаренко начинает зависеть очень многое. Дело в том, что Институт в финансовом отношении был изгоем. Он имел статус государственного, но со времен Зубова бюджетно не финансировался или почти не финансировался. А для выживания были необходимы субсидии не только на ремонтно-хозяйственные работы, но и на научные: на издательские нужды, на командировки и экспедиции, на книги для библиотеки и т. д. А главное – нужно было «выбивать» штатные места: большинство молодых сотрудников Института, как и при Зубове, продолжало работать бесплатно или почти бесплатно2247. Особенно нужны были штатные единицы для сотрудников 2‑го разряда и для аспирантов (которые появляются в ГИИИ во второй половине 1920‑х годов), чтобы молодые специалисты, заканчивающие ВГКИ, продолжили заниматься исследовательской работой при Институте. Кроме того, Назаренко поручалось добиваться от Наркомпроса утверждения нового устава Института, без которого более реальной казалась угроза расформирования, слияния и ликвидации2248. Он делегируется также на разные заседания по методологии и идеологии, в частности на конференции по социологии искусств2249. Ошибкой Шмита с первых лет было также назначение Назаренко исполняющим обязанности директора во время своих многочисленных отлучек. Все это в совокупности, как и реляции о «великой» роли Соцкома, сыграло не последнюю роль в продвижении этого интригана.

На заседаниях Правления Назаренко не только отчитывался о поездках в Москву, но и выдвигал новые инициативы. Об одной из них следует сказать особо.

12 февраля 1926 года на заседании Правления Института Назаренко предложил организовать для молодых специалистов при Соцкоме «исследовательский семинарий по теории исторического материализма в применении к искусствоведению» (или короче – «Семинарий по марксизму»). Идея была поддержана Правлением, а работа в нем «признана обязательной для всех аспирантов ГИИИ»2250. Семинарий начал функционировать в конце 1926 года, но на полную мощь работа в нем развернулась не сразу, а лишь к концу 1927 года, когда краткий период либерализации завершился. Самостоятельной единицей он стал после ликвидации Соцкома.

Назаренко хорошо чувствовал конъюнктуру. Именно в это время высшее начальство потребовало от молодых ученых подтверждения идеологической лояльности, что выражалось в обязательных экзаменах по марксизму и различным политнаукам2251. Таким образом начинается отсев неугодных властям сотрудников. Контингент аспирантов и молодых специалистов меняется. И главный марксист Института подключился к этой кампании, понимая, что с молодежью ему будет справиться легче.

В фонде ГИИИ сохранилась папка протоколов заседаний с 19 октября 1927 по 21 июня 1930 года2252 этого так называемого исследовательского семинария. Судя по этим документам, Назаренко наконец удалось создать структуру по борьбе с методологическим диссидентством.

Протоколы представляют определенный культурологический интерес. Все аспиранты и сотрудники 2‑го разряда были обязаны принимать активное участие в занятиях семинария2253. Основной формой работы в нем были реферативные обзоры книг по специальности и доклады. По окончании семинария Назаренко писал характеристики на «семинаристов», которые также сохранились в этой папке.

Книги для обзора, как правило, предлагал сам руководитель. Это была социологическая и марксистская методологическая литература последнего времени (В. М. Фриче, П. Н. Сакулин, И. И. Иоффе, И. Л. Маца). Однако разрешалось выбирать литературу и самим аспирантам. Выбранные монографии по специальности полагалось критиковать с марксистских позиций (имярек «не понял», «не внедрил», «не учел» и т. д.). Доклад на самостоятельную тему подвергался обсуждению и критике руководителем и всеми присутствующими. Когда дело касалось «неправоверных» аспирантов, то обсуждение представляло собой, по сути дела, разнос, который строился на стандартных и огульных обвинениях: «ненаучность», «неверное понимание природы искусства», «механицизм», «идеализм», «неубедительность», «непринципиальность», «недостаточная заостренность в марксистском отношении», «отсутствие научной базы», «методологическая неясность», «неразвитость мысли», «рецидивы формализма» и т. д. Если же доклад делал «верноподданный» аспирант, то он столь же примитивно и однозначно расхваливался и всячески приветствовался.

Перед нами, по сути дела, «кузница» той самой оголтелой марксистско-ленинской критики, а точнее шельмования, которая в течение последующих лет заменит собой серьезную научную полемику и, в определенной степени, науку вообще.

Как пример можно привести обсуждение на семинарии доклада «чужака» Г. А. Гуковского «К вопросу о взаимоотношении литературы и культуры», заслушанного на заседании 14 декабря 1927 года. Говоря

Усилившийся политический натиск на научные институции в начале 1928 года непосредственно отражается на работе семинария. Теперь даже «штатные» институтские социологи, если они были не «своими», то есть недостаточно ортодоксальными марксистами, подвергались обструкции. Например, из тезисов по докладу И. И. Соллертинского (4 апреля 1928 года) «Гегельянство в современной западноевропейской эстетике» явствует, что докладчик, рассматривая некоторые идеи современных европейских философов, выявлял их объективно-идеалистический подход к искусству. Однако и эта критика не удовлетворила оппонентов: Горбачев указал, что «надо не выдвигать на первый план западноевропейскую научную мысль, а в первую очередь изучать Маркса», а Назаренко отметил, что «надо конкретизировать проблему диалектически, и с этой целью изучать диалектику Ленина»2255.

Симптоматично было выступление аспиранта Ц. С. Вольпе с докладом под названием «Проблемы литературного быта в современном литературоведении» (6 февраля 1929 года), который в переработанном виде Горбачев взял в подготовленный им сборник «За марксистское литературоведение»2256. Доклад был направлен против Эйхенбаума и работ его учеников, занимавшихся в семинарии по литературному быту. Нонсенс заключался в том, что как раз в это время (в 1928–1930 годах) сам Вольпе активно участвовал в семинарии по быту, о чем свидетельствуют сохранившие протоколы заседаний2257. Таким образом, критика «формалистических» установок учителя в «правильном» духе («суживание влияния социальной среды», «формалистский категориальный схематизм», «искажение подлинной картины отношения литературы и социальной действительности»2258) становится нормой2259.

В качестве примера похвальной оценки можно привести оценку доклада Т. К. Ухмыловой «Демьян Бедный и его сатира», который Назаренко определил как «веху большого общественно-научного значения», поскольку в Институте докладов «о творчестве пролетарского поэта» еще не было2260.

И наконец, Назаренко использовал семинар не только для борьбы с формализмом и идеализмом, но и с далеко идущими целями: сместить Шмита и занять его место. Чтобы дискредитировать методологию директора, он инспирирует доклады, сделанные на этом семинарии его учеником А. Я. Андрузским: «Критика биологической теории происхождения искусства Ф. И. Шмита» (26 января 1927 года)2261 и «Механистическая и диалектическая точки зрения в искусствознании» (9 ноября 1927 года)2262, а также сообщение об упомянутой выше книге Шмита «Предмет и границы социологического искусствоведения», где автор обвинялся в «чисто формальном подходе к искусству» (22 февраля 1928 года)2263.

Первый доклад был сделан вскоре после возвращения Шмита из Берлина, куда осенью 1926 года директор вывез институтскую выставку копий фресок, сделанных сотрудниками мастерской по древнерусской архитектуре при ИЗО. Выставка имела успех и, судя по письмам Шмита из Германии, он был с почестями встречен официальными кругами (вплоть до демонстрации симпатий полпредством), тепло и уважительно немецкими коллегами и прекраснодушно замышлял продолжить культурные обмены.

Однако, вернувшись в Институт, директор оказался в гуще склок и неурядиц. Без его ведома началась серьезная реорганизация отдела ИЗО: сюда были директивно переведены чуждые ему по духу сотрудники ГИНХУКа2264. «Слияние» ИЗО и Института художественной культуры произошло 15 декабря 1926 года. При этом передача имущества и перестройка ИЗО (отделы ликвидируемого института первоначально вошли в него как экспериментальные лаборатории) происходили в спешке, лаборатории оказались материально не обеспечены: были урезаны обещанные штаты и смета, бюджет Института трещал по швам. Шмит счел это слияние «катастрофой»2265.

Кроме того, в отсутствие директора пришла резолюция Президиума Научно-художественной секции Главнауки от 9 декабря 1926 года, в которой подчеркивалось «отставание» ИЗО от других отделов ГИИИ в деле дальнейшего «усвоения и углубления социологического метода в искусствоведении», и указывалось на недостаточное «внимание к вопросам современного искусства и современного художественного быта». Но что было для Шмита особенно болезненным – это прозвучавшее в резолюции подозрительное отношение к устроенной им выставке древнерусских фресок в Берлине, которая, как отмечалось в резолюции, «заставляет поднять вопрос о самом идеологическом смысле» подобных мероприятий2266.

Шмит приписал появление этого циркуляра проискам Назаренко, что было вполне вероятно. Во всяком случае, последний использовал его для инсинуаций против ИЗО и Шмита. Чтобы «уяснить обстановку», Шмит едет в Москву. По всей видимости, опасения директора на этот раз не оправдались. Во всяком случае, на следующий день по возвращении он поспешил дезавуировать эту резолюцию: на заседании Правления Института 7 января 1927 года было принято «постановление» признать обвинения по адресу ИЗО необоснованными и поручить Н. Н. Пунину опротестовать их2267. Сам Шмит тоже пишет ответ, где, в частности, пытается обосновать необходимость изучения Институтом древнерусского искусства2268.

И тут-то как раз последовал удар с другой стороны – первый «разнос» научно-методологических работ Шмита на «марксистском семинарии», о котором мы упоминали выше. Шмит очень болезненно реагировал на критику своих теоретических трудов. Еще до кампании, предпринятой на семинарии Назаренко, он в письме к харьковскому другу профессору Б. С. Бутнику-Сиверскому жаловался на критику своих работ в газетно-журнальных рецензиях2269. Беспрецедентная травля руководителя методологической секции в его же секции за ошибочную и буржуазную методологию потрясла его и выбила из колеи. На следующий день после доклада Андрузского, 27 января 1927 года, Шмит пишет письмо Новицкому, где достаточно откровенно излагает события последнего времени. Он просит Новицкого «приехать, разобраться и помочь найти выход из создавшегося положения», которое Шмит называет «угрожающим для Института». Неизвестно, было ли письмо отправлено по адресу, или Шмит испугался излишней откровенности. Позволим себе процитировать несколько фрагментов из него, достаточно ярко рисующих картину жизни Института в начале 1927 года и содержащих нелицеприятную характеристику врага.

И до моего отъезда за границу не всегда мне было легко ладить с Я. А. Назаренко. Но так как он член партии <…>, я терпеливо сносил его выходки и систематически утихомиривал проявления его эмоциональности и необузданного властолюбия.

Далее, перечисляя все последние случаи самоуправства Назаренко и все причиненные ему (Шмиту) неприятности (отстранение от издательского дела, слияние «наспех», без «делового плана» ИЗО с ГИНХУКом, натравливание на него сотрудников и т. д.), Шмит признается: «Когда я вернулся, я застал Институт в таком состоянии брожения, что испугался». Он жалуется на «диктаторский тон» Назаренко, на его хамское поведение на Правлении, когда тот при свидетелях в лицо директору говорит о его беспомощности и требует, чтобы его, Назаренко, а не директора посылали выяснять вопросы в Москву, так как Шмит все равно в Москве добиться ничего не может. Обструкцию в Соцкоме Шмит описывает следующим образом:

В Секции теории и методологии, председателем которой считаюсь я, Я. А. Назаренко идет походом против меня и в качестве катапульты пользуется новым нашим аспирантом т. Андрузским <…>, который теперь специализируется на совершенно неприличных выступлениях против меня.

И далее так характеризует самого председателя Соцкома:

Кто станет добровольно работать с Назаренко? Председатель, который научно никакого авторитета не имеет, который держится только страхом <…>, который всякую попытку протеста или критики забивает грозными словами о «склоке», «контрреволюции» и т. д., – это не организатор добровольной научной работы2270.

Именно с этого момента положение Шмита стало двусмысленным. Противостоять участившимся интригам и скандалам

Опережая события, следует сказать, что вражда между директором и Назаренко не утихала. Она то уходит вглубь, то прорывается наружу. Шмит все более и более оказывается не у дел и все более и более попадает в унизительное и зависимое положение. Так, отдавая себе отчет в научной несостоятельности Назаренко, директор собственноручно в ноябре 1928 года пишет ему рекомендацию для избрания на должность действительного члена ГИИИ, где говорит о его «достаточно заметном вкладе в марксистскую методологию в литературоведении»2272.

***

И тем не менее, несмотря на скандалы в Правлении и Соцкоме, вражду между директором и его заместителем, временные «неурядицы» в ИЗО и «реорганизацию» МУЗО, в Институте в течение 1927–1928 годов продолжается активная научная и учебная работа. На заседаниях отделов и подразделений читаются доклады институтскими сотрудниками и приглашенными профессорами, готовятся институтские сборники и временники. Даже шквал газетно-журнальной критики, который обрушился на ведущих сотрудников Словесного отдела после знаменитого «диспута формалистов с марксистами», состоявшегося 6 марта 1927 года2273, не отразился на продуктивности их исследований. Более того, «формалисты» какое-то время чувствовали себя победителями. На открытом заседании Отдела словесных искусств 29 марта 1927 года по поводу чествования пятнадцатилетнего юбилея Института при огромном стечении молодых ученых и приглашенных известных профессоров, а также институтской и университетской студенческой молодежи формалисты, как прежде, выступили вместе, расценив предоставленную им кафедру как трибуну для подведения итогов своей общей институтской научной деятельности. С докладами выступили Жирмунский, Эйхенбаум, Тынянов, Виноградов и Бернштейн. «Вчера было чествование нас, формалистов», – написал В. В. Виноградов будущей жене Н. М. Малышевой на следующий день.

Вообще, юбилей Института был отпразднован с большой помпой. Сохранилась целая папка поздравлений – телеграмм и адресов, в том числе от Луначарского, Главнауки, ГУСа, Н. Я. Марра и полусотни различных институтов и учреждений2274. В эти же 1927–1928 годы Институт принимает и чествует приглашенных в Институт писателей Жоржа Дюамеля и Люка Дюртена, а также профессора Боннского университета Оскара Вальцеля2275. Сотрудники Института, как прежде, ездят в научные заграничные командировки (Б. В. Асафьев, О. Ф. Вальдгауер, А. А. Гвоздев, В. М. Жирмунский, Э. Г. Иогансон, С. С. Мокульский, Р. И. Грубер, Н. Н. Пунин, Н. Э. Радлов, А. Л. Слонимский, Ю. Н. Тынянов, Б. В. Томашевский, Р. Р. Томашевская, Л. В. Щерба и др.). В эти годы Правление добивается утверждения новых сверхштатных сотрудников: например, Словесное отделение пополняется такими замечательными молодыми исследователями, как В. Я. Пропп, Ю. Г. Оксман, В. Л. Комарович, Л. Я. Гинзбург, Б. Я. Бухштаб, Г. А. Гуковский. Еще в начале 1929 года в Институте успевают защитить диссертации аспиранты: В. Я. Пропп, В. А. Каверин и А. С. Гущин. Подключается к исследовательской и преподавательской работе вновь созданный Кинокомитет, в заседаниях которого активно участвуют И. З. Трауберг и Г. М. Козинцев, выходит сборник «Поэтика кино». Начинают функционировать экспериментальные лаборатории ГИНХУКа (К. Малевича, М. Матюшина и А. Никольского) при ИЗО. В этом отделе также в начале 1928 года состоялось открытое заседание, посвященное юбилею Б. М. Кустодиева2276. В Комитете современной литературы выступают с чтением своих произведений К. Вагинов, Е. Замятин, Б. Пильняк, А. Толстой, В. Каверин, И. Эренбург, в начале 1928 года устраивается «Дискуссия о поэтах реального искусства»2277, а в конце этого года – «Вечер современных поэтов», где выступают Н. Заболоцкий, Д. Хармс, К. Вагинов и др.2278 Кабинет этого Комитета пополняется рукописями Н. Клюева, М. Кузмина, Е. Гуро, Е. Замятина. В Комитете художественной речи (КИХРе) записываются валики с авторским чтением стихов: О. Мандельштама, Б. Лившица, В. Пяста, Андрея Белого, А. Ахматовой, Ф. Сологуба, А. Мариенгофа, А. Туфанова, Ю. Верховского и мн. др. 9 ноября 1928 года С. И. Бернштейн предлагает обмен с Парижским архивом (при Сорбонне) и с Берлинским архивом (при Психологическом институте) техникой, валиками, граммофонными пластинками2279. Студенты устраивают праздничные заседания и литературные вечера в Белом зале Мятлевского дома и в Красной и Зеленой гостиных Зубовского особняка, сотрудники – праздничные вечеринки в связи с годовщинами отделов2280, МУЗО организует камерные концерты, КИХР – чтения-декламации и т. д.

Параллельно существовала другая реальность, но она, так же как в прежние годы, пока затрагивала Институт «по касательной». Мы имеем в виду празднование годовщины десятилетия советской власти («Великого Октября»), прокатившееся по стране с небывалым размахом и помпезностью. Уже 13 сентября 1926 года в Правление ГИИИ, как и во все научные учреждения, поступил циркуляр из Художественного отдела Главнауки «по вопросу о проведении празднования 10-летней годовщины Октябрьской революции». Здесь было подробно расписано, как следует устраивать торжественные заседания, выставки, как организовывать экскурсии «широких масс для их ознакомления с деятельностью учреждения», выставки «достижений» за 10 лет работы2281. Надо сказать, что на эту директиву откликнулся только Соцком, который 4 декабря устроил открытое заседание, «посвященное Х годовщине». Здесь Назаренко делает доклад «Разработка вопросов социологии искусства за 10 лет», а Шмит – «Произведения художественной агитации и пропаганды Октября как исторический материал»; после этого заседания в рамках Соцкома был устроен общественный просмотр выставки «История массовых празднеств Республики Советов за 10 лет» под руководством А. С. Гущина2282. Комиссия при Губкоме выдает законопослушному Соцкому 300 рублей, чтобы произвести учет празднования годовщины Октябрьской революции в провинции силами ГИИИ2283, учет этот был одобрен ЦК ВКП(б)2284.

Остальные отделы откликнулись на бумаге. Отдел теории и истории музыки в своем плане заверял, что «вся работа Отдела» в грядущем году будет «связана с празднованием 10-летней годовщины Октября»2285, ТЕО оповестил, что в связи с предстоящим юбилеем берется разрабатывать общую тему «Русский театр за революционные годы»2286. В документах Института имеется также список из девяти книг, которые Назаренко на Правлении (19 ноября 1926 года) предложил издать к предстоящему юбилею, но ни одна из них не вышла2287. В качестве совершенно не сервильного запроса можно привести инициативу С. И. Бернштейна, который, воспользовавшись юбилеем, официально обратился через Правление ГИИИ в Наркомпрос с просьбой выделить деньги на изготовление радиоприемника, приспособленного «для фонографной записи праздничных речей в Москве и Петербурге», необходимого его Комитету для изучения ораторской речи2288.

Смена курса и первая «реорганизация»

Политическая обстановка в стране резко меняется в 1928 году. Смена эта маркируется XV съездом ВКП(б), происходившим со 2 по 19 декабря 1927 года. Здесь был провозглашен курс на коллективизацию, утверждены директивы по первому пятилетнему плану и осужден троцкистско-зиновьевский блок. Доклад Сталина о «ликвидации капиталистических элементов в народном хозяйстве» (в промышленности – борьба с кустарями, а в деревне – с кулаками) означал свертывание нэпа и ставил на повестку дня вопрос об усилении классовой борьбы. Это предвещало новое наступление на интеллигенцию, новый виток борьбы с инакомыслием и однозначность оценки всех явлений с «классово-пролетарских позиций».

Собственно в таком ключе директивы съезда толковал нарком Луначарский. В резолюции по его докладу «Об очередных задачах Наркомпроса», опубликованной в «Еженедельнике Наркомпроса»2289, содержится положение об искоренении «остатков старого уклада и новой буржуазии на почве НЭПа», которая «продолжает свои попытки вредительства, измены и контрреволюции». От научных деятелей требовалось «развивать и укреплять марксистское миросозерцание» и «бороться с чуждыми нам течениями». Таким образом был дан старт на унификацию научных подходов, школ, направлений и ликвидацию творческих союзов и научных объединений.

Призывы к «оживлению идеологической борьбы» появились в резолюциях, напрямую касающихся организации научной работы2290 (термин «классовая» прочно вошел в лексикон партийных документов сразу после съезда). Сменой курса, вероятно, можно объяснить неожиданно последовавшую резко негативную оценку работы Института в резолюции Научно-художественной секции ГУСа, прозвучавшую на заседании Коллегии 26 января 1928 года. Она была зачитана на заседании Правления Института 17 февраля 1928 года. Больше всего претензий оказалось к ЛИТО: чиновники Наркомпроса энергично включились в борьбу с «чуждыми нам течениями». Словесному отделению вменялось в вину «доминирование формального метода», причем в качестве примера такого формального исследования, «в корне

Впрочем, в этом документе критике подверглись и другие отделы. Например, Соцкому ставится на вид, что «его методы не проникают во все части организма Института». Ошибки отмечены и в работе наиболее лояльного к новым веяньям ТЕО, который обвинялся в отсутствии исследований о «воздействии на театр революционных эпох» (что было несправедливым) и о «связи театра с развитием хозяйственных форм», указывалось на его отстранение от «живых театральных организмов» (что тоже было неправдой), отмечалось, что «не уделено внимания современной драматургии и фабричному театру»2292. Что же касается Института в целом, то «самое серьезное внимание» вышестоящие инстанции обращают на отсутствие «достаточного количества искусствоведов-марксистов»2293.

Шмит, несмотря на «исключительную гибкость» (по определению Зубова2294), на этот раз не смог оценить серьезность положения и предусмотреть начавшейся смены политического курса по отношению к науке. В сохранившихся обширных тезисах к его отчетному докладу, сделанному в Коллегии Наркомпроса 15 февраля 1928 года2295, которые были написаны через несколько дней после указанного выше циркуляра, он в прежнем широковещательном ключе рапортует о «живой связи» научных разработок всех отделов Института «с текущею художественной жизнью города», говорит о «привлечении новых материалов» в сферу научных исследований (крестьянского и самодеятельного искусства), отмечает коллективный характер работ в кабинетах и лабораториях и т. д., иначе говоря, акцентирует те самые «задачи», которые ставились перед Институтом в предыдущие годы. Что же касается марксистского искусствоведения, то, заявляя о разработке Институтом «такой искусствоведческой системы, которая соответствовала бы нуждам Советского государства» и могла «лечь в основание советской художественной политики», он продолжает настаивать: «задача эта может быть разрешена удовлетворительно не путем механического приложения к искусствоведческому материалу общих марксистских принципов», а «лишь путем методической проработки своего специфического фактического материала в духе диалектического материализма», и подчеркивает, что на такую разработку требуется время2296. На жесткое требование незамедлительного внедрения марксизма Шмит еще пытается возражать; впрочем, это возражение было последним.

События развиваются стремительно. Набирает оборот так называемая кампания «спецедства»2297, которая развернулась после апрельского (1928) объединенного пленума ЦК и ЦКК ВКП(б), явившегося рецидивом «шахтинского дела». Постановления пленума об устранении «буржуазных спецов», чуждых идеалам социализма, и призыв к срочной замене их «красным пролетарским кадром» привели к массовому увольнению профессионалов из самых разных областей и институций. Новый «кадр» должен был отвечать двум требованиям: 1) иметь пролетарское происхождение, 2) соблюдать верность идеям марксизма-ленинизма.

Эта кадровая политика вылилась в лавину реорганизаций, а затем «чисток», причем все началось «сверху», с партийного аппарата и руководящих ведомств. С середины 1928 года приступили к реорганизации Наркомпроса. Уже 4 мая 1928 года на заседании Правления Института было заслушано сообщение Шмита о появлении в недрах Наркомпроса новой структуры – Главискусства, но «вопрос об оставлении ГИИИ в ведении Главнауки или же переводе его в ведение Главискусства еще не был разрешен»2298. 8 июня 1928 года на заседании Правления «слушали информационное сообщение Новицкого о предполагаемой структуре Главискусства и о положении ГИИИ в связи с учреждением сего ведомства»2299. 15 августа Институт был переведен под управление этой новой структуры2300.

Структура под полным названием Главное управление по делам художественной литературы и искусства была специально создана для идеологического руководства и должна была заниматься исключительно «вопросами методологического и идеологического характера в области художественной деятельности», функция «организации исследовательской работы в области искусства» была факультативной2301.

Заметим, что методология Института как раз в это время начинает подвергаться нападкам прессы. Мы имеем в виду заметку театрального критика И. С. Туркельтауба в декабрьском номере журнала «Современный театр», исполненную инсинуаций, где в частности говорится, что «марксистская мысль» в ГИИИ встречает «организованный отпор со стороны реакционной части ученых искусствоведов», а также подчеркивается, что применение «в отдельных случаях» социологического метода, «едва-едва» затронувшее работы Института, не есть марксистское искусствознание, так как «социологический и марксистский методы, как известно, понятия далеко не тождественные»2302. Так начинает складываться впоследствии многократно повторяющаяся ситуация, в которой пресса играет провокационную роль, подталкивая партийную «политику» в сторону репрессий относительно той или иной неугодной институции.

Итак, «ГИИИ был объявлен научно-исследовательской лабораторией Главискусства как производственно-организационного органа»2303. Перекинутый из наркомата земледелия в главное управление по делам искусства старый большевик А. И. Свидерский в отношении Института действовал четко в соответствии с партийными директивами2304. Институт обязан был выполнять «работы по удовлетворению текущих нужд социалистического строительства в городе и деревне» и «работы по требованию широких низовых масс трудящихся»2305. Иначе говоря, научное учреждение призвано было обслуживать бюрократическую структуру (Главискусство) и одновременно широкие массы трудящихся. Никого отношения ни к изучениюистории искусств(а именно так еще назывался Институт), ни к исследовательской деятельности вообще поставленные задачи не имели.

Еще до получения инструкций о новых заданиях, 28 сентября 1928 года Свидерский потребовал от Института «представить операционный план»2306. 30 ноября 1928 года на заседании Правления слушали «отношение Секретаря Главискусства» с извещением, что 7 декабря 1928 года новое начальство «предполагает заслушать отчетно-перспективные доклады ГИИИ и ГАХН»2307. Акцентировка «планирования и регулирования» в качестве обязательной составляющей включала в себя борьбу с параллелизмом, а упоминание этих двух научных центров означало возвращение к вопросу о дублировании работ, что угрожало слиянием, расформированием или ликвидацией одного из них. И действительно, в отчетном докладе Шмита (на Правлении Института 14 декабря 1928 года) об этом заседании указывается, что «особое внимание товарищей привлекли вопросы о структуре Института», в связи с «параллелизмом работы ГАХН и ГИИИ». Также здесь был поставлен вопрос «об усилении работы по созданию последовательно-марксистского искусствоведения» и «об изучении современного искусства»2308. В опубликованном в прессе кратком отчете об этом заседании все названо своими именами:

А. И. Свидерский в заключении на доклады <П. С. Когана – от ГАХН и Ф. И. Шмита – от ГИИИ. –К. К.> ставит вопрос, нужны или не нужны ГАХН и Институт, поскольку существуют Академия Наук и Коммунистическая Академия.

Было принято следующее распределение сфер: ГАХН основное внимание «надлежало уделять собиранию, описанию и исследованию материала по всем видам искусств», а ГИИИ передавалась «разработка общеметодологических и теоретических проблем искусствознания», то есть по-прежнему вменялось заниматься проблемами марксистской методологии в применении к искусствознанию. В заключение вновь указывалось на необходимость «ввести новые марксистские силы для работы в ГАХН и Институт»2309.

Разгромная резолюция о «принципах реорганизации» ГИИИ была принята Главискусством несколько позже, 29 января 1929 года. В Институте заговорили о ней на Ученом совете 8 февраля 1929 года2310. Принципы были утверждены Правлением Института 15 февраля 1929 года2311. По плану реорганизация должна была закончиться через три месяца, то есть к середине мая.

Что она собой являла и как происходила, можно представить, дешифруя «Отчет о деятельности Института за 1928/29 год», составленный 24 мая 1929 года2312, и сопоставляя его с «принципами реорганизации», занесенными в протокол заседания Ученого совета от 8 февраля 1929 года. Реорганизация, по сути дела, являла собой первую ломку структуры ГИИИ и смену руководства, что происходило мучительно и с большим сопротивлением ведущих научных сотрудников Института2313.

Поскольку во главу всей работы следовало поставить марксистско-классовое изучение современного рабоче-крестьянского искусства («широких масс»), то в первую очередь были созданы

Под словом «реорганизация» подразумевалась также кардинальная смена руководства большинства отделений Института, смена Правления и перестройка структуры Института. Это было связано не только с «укреплением» Института марксистскими силами. «Проблема перевода научных работников Института на рельсы марксистского искусствоведения требовала в первую очередь ликвидации чисто формалистических тенденций <…>, прочно водворившихся на Отделах ИЗО и ЛИТО», – писал в указанном отчете Шмит. И здесь же констатировал замену руководителей этих отделов: Вальдгауера (специалиста по античному искусству, теперь не востребованному, под горячую руку затесавшегося в формалисты) сменил тот же Исаков, а бессменного руководителя Словесного отделения Жирмунского – все тот же Назаренко. В ЛИТО был также смещен многолетний ученый секретарь Б. В. Казанский и на его место посажен Камегулов, остававшийся при этом также секретарем Соцкома. Совмещение коммунистами руководящих должностей явно указывало на дефицит «кадров».

16 апреля 1929 года в ГИИИ приходит циркуляр из РАНИОН, адресованный председателям ИЗО (Исакову) и ЛИТО (Назаренко), со следующими директивами: 1) темы этих отделов должны быть «научно-актуальными и связанными с соц. строительством»2317, 2) «основные кадры» – «сосредоточиться на коллективной работе»2318, 3) в издательском плане «значительно увеличить количество марксистских работ», 4) произвести «пересмотр кадров и укрепление марксистов в работах»2319. 19 апреля появляется постановление нового Правлении ГИИИ, где, следуя циркулярам свыше, от сотрудников требуют «повышения трудовой дисциплины», то есть для штатных сотрудников в зависимости от категории нормируется количество рабочих часов в день и количество печатных листов в год2320. Практикуемое до наших дней в научных учреждениях нелепое планирование научной работы в печатных листах, таким образом, является рудиментом этой эпохи.

Меняется и состав Правления. 8 марта 1929 года Жирмунский и Вальдгауер были исключены из него2321. В Правление вошли новые председатели отделов: С. К. Исаков и Б. П. Обнорский. Таким образом, кроме Шмита, здесь теперь состояли два законопослушных руководителя из старой «гвардии» – Гвоздев и Асафьев и три партийца – Назаренко, Обнорский и Исаков. Был также заменен ученый секретарь Института: место А. В. Финагина занял более сервильный С. С. Мокульский, а Финагин был переведен на должность секретаря библиографического отдела. Кроме того, Главискусство ввело в штат Института должность замдиректора, которая не была предусмотрена Уставом Института. 3 апреля 1929 года новое послушное Правление назначает на эту должность Назаренко, который наконец-то официально становится вторым лицом в Институте. Существенно отметить распределение функций между директором и замдиректора, закрепленное на этом же заседании: «Директору принадлежит общее руководство, направление и ответственность за деятельностью <так!> ГИИИ», а на замдиректора «возлагается руководство административно-организационной и хозяйственной частью Института, а также ведение секретной переписки ГИИИ»2322. Иначе говоря, Шмит оказался фактически не у дел, он нес «ответственность» за деятельность замдиректора, у которого были все организационно-административные рычаги управления.

Надо заметить, что, за исключением Назаренко, новые сотрудники-коммунисты задерживались на постах в академическом Институте недолго: для них это была бесперспективная и мало оплачиваемая работа. О том, что партийцы не слишком охотно шли в Институт, неоднократно писал Шмит, в частности, в том же самом отчетном докладе от 24 мая 1929 года2323. В сентябре 1929 года Цырлин отказался от должности секретаря Комитета современной литературы и был заменен Ц. С. Вольпе. 18 декабря 1929 года на заседании Правления Камегулов попросил освободить его от секретарства в ЛИТО и Соцкоме; вместо него секретарем ЛИТО был назначен С. А. Малахов2324, тот самый, за которым в памяти мемуаристов закрепилась репутация главного погромщика Института. В 1930 году Горбачев перешел на работу в Пушкинский Дом2325, и через некоторое время Сектор современной литературы возглавил М. К. Добрынин2326.

Вторая часть реорганизации сводилась к некоторой структурной перестройке. Первой отпавшей частью ГИИИ стало издательство «Academia», которое в конце 1928 года по распоряжению того же Главискусства ушло из-под юрисдикции Института2327. Этим объясняется, что издательский план на 1928/1929 год не был выполнен, а вышедшие в 1929 году книги, набранные по старому плану, не отражали существенных идеологических перемен2328. Насильственный отрыв издательства от Института был первой серьезной его потерей.

Безусловной потерей для Института была и ликвидация ряда подразделений, существование которых оказалось несовместимым с новыми «заданиями» Главискусства. Была «свернута работа» трех секций ИЗО: русско-византийского искусства, искусства Древнего мира и искусства народов Азии, а также ликвидированы Музейный комитет при ИЗО и Баховский при МУЗО.

Произошло, наконец, и «расформирование» Соцкомитета – «в целях устранения параллелизма». Эта была акция Шмита против Назаренко, но никаких существенных изменений в работе Института она не принесла. Секции Соцкома были переданы в соответствующие отделы, а семинарий по марксизму выделен в отдельную структурную единицу, которую на первых порах возглавил триумвират: Шмит, Назаренко и Горбачев.

Некоторые пертурбации в Институте носили хаотический характер. Например, был «раскассирован» по отделам за год перед тем выделенный в общее подразделение Института Фонархив. В то же время оказались слиты в едином комплексе все библиографические комиссии (в Термино-библиографическом комитете). Некоторые комитеты переименовываются в лаборатории (например, Комитет современной художественной промышленности А. С. Никольского2329). Уничтожаются подразделения внутри отделов, коллективная работа которых теперь должна идти по группам, вокруг общей темы.

24 мая 1929 года на заседании Ученого совета Шмит отчитался о проведенной реорганизации: была одобрена «выработанная Правлением структура ГИИИ и приняты к сведению изменения в личном составе, произведенные Правлением»2330. Однако после «реорганизации» работа в Институте никак не могла наладиться. Судя по отчету, в особенно сложном положении оказались реформированные комитеты современного искусства2331. Так, новые руководители Комитета по ТЕО (Б. П. Обнорский – председатель, В. С. Бухштейн – секретарь) вообще не приступили к работе2332, то ли не понимая, что от них требуется, то ли будучи загружены партийной работой; 5 марта 1930 года этот Комитет был упразднен2333. Явно в растерянности пребывали руководители Комитета современной музыки: они просили «привлечь к работе» опытных музыковедов; вскоре председатель Н. Е. Серебряков покинул свой пост и на его место пришел тогда профсоюзный деятель и член партии, в будущем директор филармонии, музыковед В. М. Городинский, который, впрочем, также бездействует2334. Что касается работы Комитета современной литературы, то Горбачев смог провести только один-единственный диспут – «Социальный заказ и современная литература»2335, который состоялся 8 апреля 1929 года в Зеленом зале Института со вступительным словом Горбачева и «докладами представителей различных группировок»2336. Однако в целом, как сказано в отчете, Комитет современной литературы план «почти не выполнил».

Подступы к ликвидации

Проведенная реорганизация Института являла собой прелюдию к его ликвидации. Обследования и реорганизация учреждений предшествовали чисткам, они обеспечивали им избирательность: выявлялся социальный состав служащих и таким образом намечались отдельные жертвы.

Собственно же ликвидация Института, длившаяся около двух лет, началась с разгрома его важнейшей и старейшей структуры – Курсов. Их уничтожение действительно произошло быстро и достаточно неожиданно, но не в конце ноября, а в середине сентября 1929 года. Никаких свидетельств участия С. А. Малахова (тогда аспиранта при РАНИОН) в уничтожении ВГКИ не обнаружено2337. Напомню, что эти мифологические сведения содержатся в единственном исследовании по

Пейоративная оценка ВГКИ, данная партийными чиновниками, лишний раз свидетельствует о необычном для тех страшных лет составе студенчества на Курсах – интеллигенции «последнего призыва». Она свидетельствует также и о высоком научном уровне профессоров и доцентов, уволенных из других вузов при многочисленных чистках, профессоров-изгоев, которых Зубов на свой страх и риск пригласил в свое неказенное учебное заведение. Эти замечательные специалисты успели за десятилетие передать свои знания любимым ученикам, создав плеяду будущих ученых в различных искусствоведческих сферах; судьба многих из них оказалась очень нелегкой и часто трагической.

Пятилетний план и соцсоревнование

В отличие от Курсов медленное уничтожение Института провоцировало его постепенный моральный, научный и физический распад.

Научный распад фиксирует деградация научных планов. В цитированном выше отчете указывалось, что по требованию Главискусства «пересмотрены производственные планы с целью большей увязки их с основными вопросами соц. строительства». Эти планы составлялись новыми руководителями, и Шмит в своем отчете от 24 мая 1929 года заверял, что они «должны быть выполнены на все 100%».

Планы на следующий академический год действительно оказались откорректированными. Для сравнения можно привести план Института на предыдущий 1928/29 год, написанный еще до «реорганизации», вероятно, сразу после запроса Главискусства, то есть в начале октября 1928 года. Остановимся для примера на планах Словесного отделения.

«Дореформенный» план ЛИТО начинается, как всегда, с указания на преемственность работы:

В центре работ Отдела со дня его основания стоит всестороннее изучение русской литературы 18–20 вв. (вопросы развития отдельных жанров, смены литературных направлений, борьба школ и систем, история критики и журналистики, литературный быт и пр.) и русского языка…

И далее идет перечисление научных работ по всем секциям, кабинетам и комитетам отдела. Единственная уступка требованиям начальства – указание, что в Комитете современной литературы (еще старом), кроме дальнейшего «изучения возникновения и развития символизма и футуризма», «будет организовано изучение языковых и сюжетных корней современнойпролетарской литературы»2356.

В отличие от этого документа, в «Производственном плане» ЛИТО на 1929/30 год уже добрую половину занимают работы нового Комитета современной литературы2357. Общая часть начинается с заверений и формулировок, которые в плане ЛИТО встречаются впервые: указывается, что работа «будет проводиться на основе марксистского подхода к изучению историко-литературных явлений» и для изучения выбираются те эпохи, «которые имеют значение для уяснения диалектики современной литературы».

Справедливости ради следует отметить, что в «старых» научных секциях ЛИТО (Истории литературы, Теории литературы и Художественного фольклора) планировалась обычная исследовательская работа по слегка перестроенным (требовался коллективный труд), но жизнеспособным научным группам: в Пушкинском комитете под председательством Ю. Г. Оксмана шла работа по изучению критического наследия Пушкина и готовились очередные тома издания «Рукописи Пушкина», в Группе по литературному быту XIX века Б. М. Эйхенбаума семинаристы собирались продолжить разработку многочисленных тем (около 25) для готовящегося сборника под общим названием «Литературный быт», в Группе по литературной пародии Ю. Н. Тынянова намечалось продолжение работы над книгой «История русской литературы в пародиях». По прежнему распорядку планировалась разработка теоретических тем в группах по стиховедению Б. В. Томашевского2358, по художественному переводу Л. В. Щербы и С. И. Бернштейна и по русскому литературному языку В. В. Виноградова; в группе звучащей художественной речи Бернштейн планировал дальнейшее изучение ораторской речи; в фольклорном секторе под руководством В. М. Жирмунского и В. П. Адриановой-Перетц активно велась исследовательская и собирательская работа по русскому устному народному творчеству и фольклору немецких колонистов2359.

Однако работа Комитета современной литературы действительно подверглась кардинальной перестройке. Теперь она планировалась с ориентацией именно на «обслуживание текущей художественной жизни» «широких масс». В плане указывалась организация рецензентского кружка, семинара для рабкоров (по вопросам стенгазеты и заводской газеты), консультаций для начинающих писателей; здесь же группа Андрузского по изучению марксистской теории и методологии наметила разработку материалов к предстоящей конференции литературоведов-марксистов. Можно заметить, как меняются темы докладов: это доклады о творчестве официозных советских авторов2360, а также общие темы с «пролетарским» уклоном, такие как: «Вопросы пролетарской поэзии» (Н. Л. Степанов), «Асеев» (Л. Я. Гинзбург)2361, «Фадеев» (Ц. С. Вольпе), «Либединский» (Л. В. Цырлин), «Молодая пролетарская поэзия» (В. П. Друзин2362), «Современная лирика и эпос» (Н. А. Коварский), «Современная советская драматургия» (Н. Я. Берковский), «Фурманов» (А. И. Камегулов), «ЛЕФ» (А. Е. Горелов). Кроме того, запланировано было установить связь с пролетарскими группировками писателей, такими как ЛАПП, «Стройка», «Резец», «Смена», «Кузница», Содружество2363, а также (по согласованию с издательством «Земля и фабрика») издавать сборники современных пролетарских прозаиков и поэтов. Иначе говоря, в Комитете происходит резкая переориентация на пролетарскую литературу, а творчество замечательных прозаиков и поэтов, принимавших активное участие в работе Комитета на начальном этапе, почти полностью игнорируется2364.

Обращает на себя внимание преамбула к плану Комитета современной литературы. Она начинается фразой:

Вопросы социалистического наступления пятилетки, социалистического соревнования – поскольку они выражаются в современной литературной жизни и формируют самое лицо сегодняшней литературы – имеют найти свое выражение в организации деятельности Комитета.

Соцсоревнование упоминается также и в плане Литературного архива при Комитете, который еще по-прежнему возглавлял К. А. Шимкевич, но где теперь, вместо произведений замечательных авторов, указанных в предыдущем плане, предполагается сбор заводских малотиражных газет и стенгазет «с целью изучения жанров и сюжетов в массовом производстве». В конце плана приписано: «В связи с социалистическим соревнованием, Литературный архив ставит себе следующие задачи: 1) увеличение количества и качества <так!> материалов, 2) открытие отдела рецензий, отдела писательских адресов <так!>» и т. д.

Упоминания «пятилетнего плана» и «соцсоревнования», перекочевавшие в производственные планы из директив съездов, превратились в своего рода обязательные слова-сигналы, знаменующие лояльность учреждений. Об этих двух «всеобъемлющих начинаниях» позволим себе сказать несколько слов.

Идея включения пятилетнего плана развития науки в общий план «грандиозного социалистического строительства» была идеей фикс высокой партийной номенклатуры. Указания на то, что планы научно-исследовательских учреждений должны разрабатываться «на основе развития соответствующих отраслей промышленности», появились в постановлениях Совнаркома РСФСР еще в 1927 году, и уже тогда Наркомпросу вменялось вместе с Государственной плановой комиссией РСФСР «выработать для предоставления в Совет народных комиссаров РСФСР соответствующий проект порядка планирования», для чего предварительно предполагалась «выработка инструкций» по созыву совещаний, советов, конференций, организация ассоциаций для рассмотрения этих самых планов2365. О той же «увязке» планов говорилось в Постановлении Совнаркома СССР «Об организации научно-исследовательской работы для нужд промышленности» от 7 августа 1928 года:

Ускорить и улучшить Высшим советом народного хозяйства разработку пятилетнего плана научно-исследовательской работы с учетом пятилетнего плана развития промышленности2366.

В Главнауке о пятилетнем плане впервые заговорили на конференции директоров учреждений Главнауки, проходившей с 16 по 19 мая 1928 года, на которой выступали и Ф. Н. Петров с докладом «О задачах научных учреждений в связи с пятилетним планом» и П. И. Новицкий с докладом «О роли искусства в соцстроительстве и конкретных мероприятиях в связи с пятилетним планом»2367.

Внедрять новые пятилетние планы в научных учреждениях начали, однако, не сразу после XIV Всероссийского съезда Советов, а только после V Всесоюзного съезда, где были утверждены директивы по его разработке. В июле 1929 года «всем директорам Научно-исследовательских Институтов г. Москвы и Ленинграда» из Наркомпроса был разослан следующий циркуляр:

XIV Всероссийский Съезд Советов и V Съезд Советов приняли решение об осуществлении более быстрого темпа индустриализации страны, выразив темп строительства в пятилетнем плане хозяйственного культурного строительства СССР. Основным условием осуществления пятилетнего плана в первую очередь безусловно является переустройство форм и методов работы нашей деятельности в том, чтобы наши планы, вся наша деятельность целиком была пронизана задачей выполнения пятилетнего плана, поэтому всем научно-исследовательским институтам необходимо все ранее составленные пятилетние

Корявая бессмысленность этого текста свидетельствует о растерянности чиновников Наркомпроса, перед которыми встала далеко не простая задача приспособить научные и художественные институции к партийным директивам и постановлениям, где собственно ни о науке, ни об искусстве речь и не шла – это были пятилетние планы индустриализации и коллективизации.

Чувствуя, вероятно, полную беспомощность и создавая видимость деятельности, Наркомпрос разослал циркуляр всем научно-исследовательским учреждениям. Собственно, разрабатывать пятилетние планы должна была Главнаука, но она, в свою очередь, поручила разработку плана РАНИОН, куда был послан циркуляр (от 24 сентября 1929 года), с пометкой «срочно». Здесь давались столь же невнятные и невыполнимые задания: исследовательские темы в научных учреждениях «следует связать» с: «а) изучением производственных сил, индустриализацией страны и развитием сельского хозяйства; б) с изучением экономики районов; в) с обслуживанием потребностей районов по заданиям местных органов, г) обслуживанием потребностей нацмен <так!>…»2369 и т. д.

Несмотря на помету «срочно», разработка плана не двигалась с места. 6 ноября 1929 года Президиумом РАНИОН «в целях выработки в трехдневный срок» директивы «по составлению пятилетнего плана для научных институтов» была создана комиссия «в составе тт. Эстрина, Челяпова, Козьмина и Леонтьева»2370. Однако и на этот раз «в трехдневный срок» директива разработана не была. Ее черновой вариант, сохранившийся в фонде РАНИОН, датирован 1 декабря2371. Но окончательно она была отредактирована и утверждена лишь к концу декабря, о чем свидетельствует выписка из протокола заседания Правления РАНИОН от 26 декабря 1929 года, с указанием на ее рассылку по Институтам, которым, в свою очередь, вменялось «представить пятилетние планы» в трехдневный срок – «к 30 декабря 1929 г.»2372. В Директиве указывалось, какие пункты в обязательном порядке должны быть отражены в пятилетних планах: 1) «районирование», то есть как институты учли «потребности национальных республик и автономных областей»; 2) «укрепление и развитие марксистской методологии» и «развертывание борьбы с антимарксистскими направлениями»; 3) «новые методы и формы работы – развертывание социалистического соревнования и переход на непрерывное производство»; 4) «основной формой <…> должны являться коллективные работы»2373 и т. д. В окончательном варианте этого документа говорилось еще о трудовой дисциплине2374 и о двух существенных вещах: во-первых, что марксистские кадры, работающие в институтах, должны освобождаться от прочих нагрузок, во-вторых, что институты, вовремя приславшие пятилетние планы, могут рассчитывать и на расширение штата, и на повышение выделяемых средств, и на кредиты, и на увеличение фонда зарплаты на 300%2375. Требование «решительно выравнивать соц.-культурный фронт по фронту нашей индустриализации» подразумевало «рост бюджета», о чем говорилось еще в постановлении Наркомпроса от 19 мая 1928 года2376. Новый эпитет к институтскому плану – «производственный» – также оповещал о «выравнивании фронтов». Плановые директивы имели целью во что бы то ни стало интегрировать науку в сталинский тоталитарный план «грандиозного социалистического строительства». Декларировалось общее развернутое социалистическое наступление по всему фронту строительства, звучали призывы к ученым «отдать себя целиком делу социалистического строительства и революционной борьбе пролетариата»2377. Но уже сам мучительный процесс разработки плана свидетельствует, что все эти директивы могли быть проведены в жизнь только ценой уничтожения научных институций вообще. Идея централизации, унификации и глобального планирования стояла во главе угла и в дальнейшем. В 1930 году функция планирования научной работы была передана в Госплан при Совете народных комиссаров, «в его недрах была создана специальная секция по планированию научно-исследовательской работы»2378. Забегая вперед, заметим, что с задачей – сделать науку «участком идеологического фронта в соцстроительстве» – удалось справиться только к 1934 году, и во многом благодаря волевой казуистике инициативного сталинского идеолога А. А. Жданова.

Что же касается развертывания соцсоревнований, то оно тоже началось еще в 1928 году, но достигло апогея к середине 1929-го. Рубриками об этом великом почине заполнились передовицы газет. «Весь мир следит за высоким опытом социалистического соревнования, охватившим Страну Советов. Социалистическое соревнование, родившееся в творческом порыве широких масс, превращается в систему социалистического труда», – писала «Литературная газета»2379. На ее страницах, под рубрикой «Советские писатели на фронте социалистического соревнования», из номера в номер «в порядке литературного соревнования» стали публиковаться очерки писателей, «описывающие ход работ по соцсоревнованию того или иного завода, фабрики, совхоза»2380. По прессе можно отследить, как разрасталась и ширилась истерия и как с этим «небывалым движением»2381 увязывались пятилетка и разворачивающаяся к этому времени кампания по самокритике. Так, в заметке «К пролетарским писателям» РАПП призывала не только участвовать в соцсоревновании на страницах газет и журналов, но и «организовать соревнование и внутри» ассоциации, «связав итоги нашей самокритики с задачами соревнования»2382. А Мариэтта Шагинян, своевременно указав на «заштампованность» некоторых появившихся в газете очерков (в порядке той самой «самокритики»), указывала на необходимость связать соцсоревнование с пятилеткой, являющейся «детищем огромного интеллектуального напряжения»2383.

Идея «вызовов» на соцсоревнования научных учреждений и вузов получила директивное оформление к середине 1929 года. 26 июня 1929 года было опубликовано Постановление Президиума Цекпроса «О соцсоревнованиях в культучреждениях», где предлагалось для стимулирования этого процесса опять же создать при ЦК особую комиссию. В постановлении объяснялся «высокий» смысл подобной инициативы: она должна была препятствовать «академической замкнутости»2384. Следом за ним появилось обращение наркома просвещения (тогда еще Луначарского) от 5 июля 1929 года к работникам просвещения, в котором говорилось: «Самое большое значение в деле соцсоревнования будут иметь вызовы отдельными учреждениями других соседних учреждений», а также отмечалось, что соцсоревнования помогут «мощно внедрить» в действие пятилетний план2385. И тут же наступила «эпидемия» вызовов на соцсоревнования научных и учебных заведений, а также прочих учреждений культуры и искусства, например театров всех уровней, столичных, провинциальных и самодеятельных. «К сегодняшнему дню почти все зрелищные предприятия включились в соцсоревнования», – оповещала статья «Дела и дни социалистического соревнования» в журнале «Рабочий и театр»2386.

Еще до появления июльского постановления и партийных директив и обращений Институт откликнулся на это разраставшееся движение. На заседании Ученого совета ГИИИ 24 мая 1929 года А. А. Гвоздев выступил с инициативой вызвать ГАХН на социалистическое соревнование, что с энтузиазмом было подхвачено новым Правлением Института. Условия соцсоревнования разрабатывались почти три недели и были приняты и записаны в протоколе заседания Правления от 12 июня 1929 года. Это были все те же внедряемые Главискусством требования: «…2) положить в основу научной работы Института марксистский метод, <…> 3) построить всю научно-исследовательскую работу на коллективных началах, избрав общую для всех работ Института тему „Советское искусство за 10 лет (1917–1929)“ <…> 4) увязать всю научную работу с вопросами пролетарской общественности», 6) вырастить из аспирантов «подлинно марксистскую искусствоведческую смену», 7) «укрепить трудовую дисциплину», 8) «поднять профессиональную и общественную активность всех работников Института <…>, широко развертывая самокритику», 9) «публиковать достижения соцсоревнования в журналах „Жизнь искусства“, „РАБИС“ и газетах „Известия ВЦИК“ и „Комсомольская правда“»2387. 2 октября 1929 года на заседании Правления опять был поднят вопрос о социалистическом соревновании, в связи с чем предложено «принять меры к продвижению в печать марксистских трудов по искусству»2388. В дальнейшем тема соцсоревнований продолжает муссироваться в Институте2389.

Не покажется странным, что ГАХН, который именно в мае 1929 года был подвергнут первой «реорганизации» (она началась позже, чем в Институте), не откликнулся на этот «вызов»2390. Но зато неожиданно откликнулся рапповский журнал «На литературном посту», где в августовском номере за 1929 год под инициалами «К. М.» появилась статья под заглавием «ГИИИ приспособляется». В ней «вызов» ГИИИ на соревнование ГАХН (опубликованный в «Комсомольской правде») назван «извращением и опошлением лозунга о соцсоревновании». Цитируя положения «вызова» о разработке «марксистского метода», положенного в основу «изысканий» ГИИИ, критик (как выяснилось впоследствии – А. И. Михайлов) набрасывается на труды

Этой критикой методологии директора Института и призывом «дать отпор антимарксистским элементам» решил ловко воспользоваться Назаренко для окончательного смещения Шмита с директорского поста. В сентябре, когда директор и часть сотрудников были еще в отпуске2392, он созывает общее собрание Института и предлагает «отмежеваться» от антимарксиста Шмита и послать оповещение об этом в журнал «На литературном посту». Видимо, большинство собравшихся согласилось с этим предложением2393. О решении коллег «отречься» от директора Шмит узнал по возвращении из отпуска, и ему ничего не оставалось, как подать заявление об отставке. 9 октября 1929 года созывается Правление, на котором Шмит оповещает, что «возбуждает ходатайство перед Главискусством об увольнении с должности директора Института». И Правление послушно постановило:

Передать заявление Шмита в Главискусство, поручив ведение переговоров по этому делу зам. директору Назаренко, и до разрешения этого дела Шмиту исполнять обязанности директора2394.

Интересно, что только в декабрьском номере «На литературном посту» (то есть через три месяца) появился институтский ответ на статью Михайлова, под заглавием «Письмо группы работников ГИИИ», подписанный семью именами2395. Оно предваряется письмом за подписью Шмита, датированным 21 октября 1929 года. Эти документы сохранились среди бумаг Шмита в папке под заглавием «Письма (2) Ф. И. Шмита в редакцию журнала „На литературном посту“»2396.

Оба они написаны на машинке, лежат в том же порядке и пронумерованы как письмо № 1 (письмо Шмита) и № 2 (письмо сотрудников), последнее без подписей. Текст второго письма, совпадающий с публикацией, имеет мелкие недоработки (например, не вписан номер газеты «Жизнь искусства»). Все это свидетельствует о том, что письмо № 2, опубликованное как «Письмо группы работников ГИИИ», написано было если не самим директором, то с его ведома.

Публикация имеет целью оповестить общественность о «показательном» разрешении конфликта между директором (буржуазным спецом) и принципиальными сотрудниками-марксистами. В первом письме, которое хоть и выдержано в жанре публичного покаяния, однако не лишено доли сарказма, директор сообщает о своем уходе с занимаемой должности:

Статья тов. К. М. «ГИИИ приспособился» была напечатана в августовском (№ 16) журнала «На литературном посту», в самое, значит, отпускное время, а потому произвела свой эффект с запозданием. Но как только сотрудники Института съехались, они прочитали статью в эконом совещании2397, с полной определенностью почувствовали потребность дать мне, как оппортунисту, идеалисту и формалисту, решительный отпор и довели о своем марксистском самоопределении письменно до сведения Редакции «На литературном посту» (только теперь, потому что редактирование документа отняло много времени). Как только я, в свою очередь, вернулся из отпуска (1 октября) и узнал обо всем свершившемся в мое отсутствие, я тотчас попросил Правление ГИИИ ходатайствовать перед Главискусством об увольнении меня от должности Директора ГИИИ. Я, конечно, не думаю, чтобы это событие имело общеисторическое значение, но за последнее время Редакция «На литературном посту» уделяла моей продукции столько внимания2398, что я хочу первым порадовать журнал уведомлением о конкретных результатах ее кампании. Ф. И. Шмит2399.

Во втором письме, редактура которого «отняла много времени», автору («К. М.») указывалось на две его ошибки. Во-первых, ему «осталось неизвестным, что коренная реорганизации ГИИИ уже проведена в жизнь» (и далее подробно описывались институтские новации, теми же словами, что и в процитированном выше Отчете о реорганизации Института2400). Во-вторых, автор статьи неправомерно отождествляет «работы директора Ф. И. Шмита с работой всего Института в целом», поскольку

среди работников Института теория директора находит лишь единичных приверженцев. Все печатные и устные выступления Ф. И. Шмита встречали решительные возражения. Борьба с его теорией ведется, доказательством чего служат две напечатанные работы Андрузского и выходящий на днях сборник «За марксистское литературоведение»2401.

Кроме того, письмо содержит благодарность за критику и заверение, что Институт не собирается «замазывать свои недостатки»2402.

Эта мистификация, где самобичевание граничит с сарказмом, а самокритика с критикой в адрес оппонента, явно была задумана ради благородной цели: спасения Института. Однако она не возымела должного действия. А. И. Михайлов, раскрывая свой псевдоним «К. М.», предваряет публикацию этих писем заметкой под заглавием «Против казенного благополучия, против замазывания классовой борьбы». Здесь он выражает «известную удовлетворенность» описанной в письмах ситуацией, но наставительно указывает, что авторам письма «не достает самокритики», поскольку в работе ГИИИ «очень сильны формализм и эклектизм». В качестве примера приводятся темы работ по ИЗО «антимарксиста» Пунина2403, который, вместо изучения пролетарского искусства, предлагает работы по «Миру искусства», импрессионизму и авангардизму. И далее рапповский критик продолжает клеймить до сих пор выходящие под маркой ГИИИ «преимущественно формалистские и ревизионистские работы», тем намекая, что «реформирование» не закончено, и под конец снова обвиняет авторов письма «в замазывании отрицательных моментов» в работе Института2404.

Итак, кровожадная критика уже не довольствуется покаянием сотрудников, отставкой директора из «бывших» и «реформированием Института» по директивам партийных организаций, а требует следующих жертв, в число которых включается и революционное искусство авангарда. Заметим, кстати, что этот рапповский журнал уже вовсю клеймит и «уклоны» марксистской критики, например установки плехановца Андрузского, того самого, который в свое время начал травлю Шмита, и методологические позиции «тов. Горбачева», который обвиняется в том, что пользуется марксистской фразеологией для «прикрытия формализма»2405.

Период безначалия и развала

9 октября 1929 года Шмит подает заявление об уходе, но вышестоящие инстанции не торопятся принимать его отставку. Переданное в Главискусство заявление не имело хода, так как эта структура была расформирована, точнее «реформирована» в Совет по делам искусства и литературы2406. Институт в новом академическом году оказался без руководства: только на заседании Правления 13 февраля 1930 года был зачитан циркуляр о возвращении ГИИИ в ведение Главнауки, которая вскоре тоже была реорганизована в Сектор науки Наркомпроса2407.

Пока же судьбу Шмита решал уполномоченный Наркомпроса по Ленинграду Б. П. Позерн. Еще 1 ноября он письменно уведомлял директора, что тот «обязан руководить работой Института и отвечает за это полностью»2408. Позерн посылает резолюцию и в Правление Института о необходимости отложить рассмотрение заявления Шмита до окончания работы Комиссии ГУСа (резолюция была зачитана на заседании 6 ноября 1929 года)2409. Положение бесправного директора, снявшего с себя руководство «во спасение» Института и при этом насильственно вынужденного нести за Институт полную ответственность безо всяких полномочий, становится невыносимым. Шмит делает отчаянные попытки освободиться от своих институтских обязанностей: 23 октября 1929 года на заседании Правления слушали дело о его снятии с руководства семинария по марксистскому искусствознанию, «в виду его личного заявления о том, что он при создавшихся условиях не находит возможным принимать участие в руководстве указанным семинарием»2410. А 20 ноября 1929 года на заседании Правления он объявляет об уходе со ставки штатного действительного члена ГИИИ2411. Наконец, не выдерживая наглости Назаренко, он пускает в ход неблаговидные приемы: 30 октября пишет Позерну жалобу на превышение замдиректором своих полномочий2412, а 11 ноября 1929 года, в связи с «партчисткой» Назаренко

А между тем заместитель директора откровенно захватывает власть, подчеркнуто не считаясь с директором. Так, 30 октября 1929 года он демонстративно срывает заседание Правления, назначив на те же часы заседание институтской коммунистической фракции. При этом оказывается, что Шмит даже не может объявить ему выговор2415, поскольку «по уставу директор не имеет права вмешиваться в жизнь партийных и профсоюзных организаций»2416. Выкручивается Назаренко и из другой ситуации. 16 октября 1929 года на повестку заседания Правления был вынесен вопрос «О появившейся в „Радиоцентре“ <название институтской стенгазеты. –К. К.> заметке о зажиме самокритики администрацией ГИИИ во главе с Я. А. Назаренко». Вопрос о самокритике стоял тогда очень остро. После статьи Сталина2417 она насаждалась во всех сферах советской жизни. Например, в директивном указе НКП «О построении планов работы <…> на 1929/30 оперативный год за № 10004/104 от 19.04.29» отмечалось, что «самокритика в области просвещения <…> должна стать нормальным методом работы и самопроверки»2418. Обвинение в «зажиме самокритики» коммунистом и ответственным работником было вполне достаточным для серьезных «оргвыводов». Но и тут Назаренко добивается от послушного Правления постановления о предвзятости беспартийных сотрудников (журналистов стенгазеты) к нему, ревностному коммунисту, и отводит обвинения2419.

На фоне склок, доносов и полнейшей деморализации руководства начинает разваливаться и работа Института. Способствует этому и смена работников административно-хозяйственной части, которую осенью вновь предпринимает Назаренко. Так, завхозом он берет некоего О. И. Шира, который скоро был уличен в краже институтского имущества (участь всех коммунистов-завхозов ГИИИ)2420. Самоуправством занимается и взятый Назаренко в качестве вахтера его кум Ю. И. Бобков2421, который с осени 1929 года регулярно срывает лекции на Курсах, так как не желает вечерами допоздна оставаться в Институте2422.

24 ноября 1929 года Назаренко увольняет старейшего и самоотверженного работника Института Ф. В. Отто, бессменного заведующего канцелярией Института, объясняя это тем, что он как беспартийный не может вести секретную переписку2423, которая, по последней инструкции, возложена была на зав. канцелярией2424. На его место он сажает выдвиженца А. Н. Шулакова, который, так и не разобравшись в громоздкой и сложной канцелярской работе Института, через несколько месяцев подает прошение об увольнении. 13 февраля 1930 года на заседании Правления постановили освободить Шулакова от должности заведующего канцелярией и назначить на эту должность А. И. Перепеч2425. Надо заметить, что с этого времени в архивных делах Института появляются лакуны, в определенной мере затрудняющие доскональное обследование последнего года его существования. Ясно лишь, что в этот период добровольно уходят ценные сотрудники и продолжает разваливаться прежняя структура Института. Так, уходит со штатной должности заместитель председателя ТЕО В. Н. Соловьев2426, начавший работу в Институте с момента образования Театрального факультета, потом подает прошение об уходе Б. А. Ларин2427, покидает Институт и А. В. Оссовский, один из старейший сотрудников МУЗО, в последние годы возглавлявший Секцию музыкальной литературы2428. Закрывается Копировальная мастерская, которая еще в зубовские времена выполняла благородное дело по копированию фресок гибнущих церквей2429.

С нового, 1930 года развал усиливается. 13 января 1930 года подает прошение об уходе Г. А. Гуковский2430, через месяц, 23 февраля, уходит с поста секретаря ИЗО Н. А. Кожин2431, на этом же заседании (23 февраля) снимают с должности Финагина (в связи с уничтожением Термино-библиографического кабинета, где он после реорганизации значился секретарем)2432, отстраняют от руководства Кинокомитетом Адриана Пиотровского (по доносу Э. М. Арнольди о нарушении трудовой дисциплины2433), с 15 февраля 1930 года увольняют В. М. Ермолаеву и на половину оклада переводят М. В. Эндер, «в виду свертывания части работы Экспериментальной лаборатории»2434, 15 марта отчисляется из Института В. В. Успенский2435. Поскольку документы за эти месяцы плохо подшивались и собирались, то уход многих сотрудников оказался не зафиксирован.

Резко меняется состав молодых кадров – научных сотрудников 2‑го разряда и аспирантов. На место Кожина, серьезного специалиста по древнерусской и западноевропейской средневековой архитектуре, приходит в ИЗО беспомощная в научном плане, но правоверная «марксистка» Э. Н. Ацаркина2436, которая явно нацеливалась взять в свои руки идеологическую подготовку аспирантов. 13 февраля 1930 года Правление командирует ее в Москву к И. Л. Маца2437 «на предмет выяснения вопроса об организации научной части»2438, вскоре она начинает заменять председателя ИЗО Исакова во время его отъездов. А 5 марта на заседании Правления слушали ее заявление о необходимости «дополнения аспирантских кадров ГИИИ молодыми пролетарскими и марксистскими силами» и предложение «в срочном порядке разработать отделами вопрос о привлечении выдвиженцев»2439. Из Главискусства в ЛИТО направляется никому не ведомый тов. Крюков2440, по рекомендации Маца в штат Института берут молодого активного коммуниста, заведующего Гублитом И. А. Острецова (в группу по марксистской методологии)2441. 5 марта 1930 года на заседании Правления было постановлено зачислить на ТЕО Г. А. Авлова, театрального деятеля, специалиста по клубной самодеятельности и агитпропбригадам2442.

До прихода нового директора продолжается ликвидация подразделений Института: 5 марта на заседании Правления Назаренко оповещает об упразднении Пушкинского комитета (Оксмана) и Комитета русского языка (Виноградова)2443, через две недели была ликвидирована Лаборатория цветоформы Малевича2444.

О состоянии научной работы в период безначалия, а точнее «господства» Назаренко дает представление новый «Производственный план ЛИТО» на второй квартал 1930 года, составленный как раз зимой 1930 года и подписанный руководителями отдела: председателем Назаренко и секретарем Малаховым2445. Даже на фоне предыдущего плана он выглядит устрашающе. Здесь ЛИТО, по сути дела, превращается в тот самый семинар по марксизму, который Назаренко организовал для аспирантов, только работа в нем носит еще более императивный характер. Никаких работ по группам во втором квартале не предусматривалось – видимо, их руководителей планировалось уволить. План гласил, что «вся исследовательская работа отдела сосредотачивается <…> на пленумах ЛИТО, посещение которых ОБЯЗАТЕЛЬНО для всех штатных работников отдела».

План представляет список докладов на пленарных заседаниях, причем каждому штатному работнику ЛИТО вменялось в обязанность «в остающийся срок» (то есть с апреля по июнь) «либо выполнение одного из докладов плана, либо официальное оппонирование по одному из докладов». Темы даны здесь в виде тезисов, от которых нельзя было отступать. Сначала идут общие темы, некоторые из которых корреспондируют с темами аспирантского семинара: «Выявить основные методологические течения в современной науке о литературе и дать им политическую оценку» или «Специфика художественной литературы и ее классовая роль», а некоторые кажутся полной абракадаброй, возможно благодаря еще и чудовищному синтаксису, например: «Проблема стиля в качестве специфической формы мировоззрения, как особой диалектической и подвижной структуры, являющейся системой эстетического отношения класса к действительности на определенной исторической стадии его существования». Часто тезисы предстают как набор лозунгов, например доклад под названием «Методология на службе у критики» имеет следующий план: «Метод диалектического материализма как критический метод пролетариата. Значение марксистской методологии в деле марксистской критики. Марксистская система как орудие политической борьбы пролетариата».

Под пунктом «II» записаны темы, освещающие «проблемы

Первая «ликвидация»

Между тем в Институте весь декабрь 1929 года работает ревизионная комиссия по обследованию ГИИИ, вероятно, та самая, которую Позерн ожидал еще в начале ноября и из‑за которой откладывалась не только отставка Шмита, но и переизбрание сотрудников, осенний прием аспирантов, утверждение отчетов за прошлый и планов на следующий год, поскольку более полугода не собирается Ученый совет Института, отвечающий за научную работу ГИИИ2447.

К середине декабря обследование заканчивается. 18 декабря 1929 года на заседании этой комиссии было вынесено разгромное постановление.

Сохранились две его идентичные машинописные копии в разных архивах: одна в фонде ГУСа2448, вторая в личном архиве Шмита2449. Остановимся на этом документе. Комиссию возглавлял заместитель председателя Ленинградского отделения Коммунистической академии (ЛОК) и директор Ленинградского института марксизма С. Л. Гоникман. Под его именем эта комиссия и упоминается в дальнейших документах Института («Комиссия Гоникмана»). Но если посмотреть на ее состав, то справедливее было бы назвать ее «Комиссией Назаренко», поскольку секретарем ее была его аспирантка Т. К. Ухмылова2450, работу ТЕО и МУЗО обследовал неоднократно нами упоминаемый Б. П. Обнорский (верный соратник Назаренко), ИЗО – также упомянутый выше С. К. Исаков. ЛИТО же обследовал будущий директор ИМЛИ, небезызвестный В. Я. Кирпотин, тогда сотрудник ЛОК, член редакции журнала «Проблемы марксизма», до конца своих дней сохранивший классовую ненависть к «формалистам»2451. Единственной случайной фигурой в этой комиссии оказался Б. В. Легран, ректор Академии художеств, видимо, включенный в комиссию как эксперт2452, но ничего реально не обследовавший.

Иначе говоря, выводы комиссии были предрешены, а само «обследование» было фикцией. Невооруженным глазом просматриваются в «Постановлении» наветы Назаренко. Чего стоит первый абзац, характеризующий работников Института как «формалистов и эмпириков, культивирующих научно-буржуазные направления в области искусствоведения» и упоминающий о «горсточке коммунистов», в силу малочисленности и «молодости» не могущей противостоять этим «идеологически чуждым элементам». Под горсточкой коммунистов подразумевается сам Назаренко со своими клевретами. Таким образом, уже первый абзац снимал с него всю ответственность за развал работы.

Приведем целиком выводы этой комиссии2453.

I.Характеристика состава работников Института.Состав работников Ин-та в соц. партийном и идеологическом отношении: в большинстве своем это люди или враждебные нам, как формалисты и эмпирики, культивирующие научно-буржуазные направления в области искусствоведения, или старающиеся облокироваться <так!> под марксистов. Меньшая часть их искренне желает быть марксистской, но не может переродиться, т. к. в идеологическом и научном отношении твердо сложилась еще задолго до революции. Горсточка же коммунистов, окруженная подавляющим большинством идеологически чуждых элементов, не в состоянии проводить идеологическое воздействие и ограничивалась административно-хозяйственными функциями.

II.Характеристика руководства Институтом.Констатировать отсутствие идеологического и организационного руководства Ин-<т>ом: директор Ин-та проф. Шмит не мог осуществить научно-теоретического руководства; зам директора – партиец, как молодой научный работник2454, не мог оказывать должное влияния <так!>. В организационном отношении все 4 отдела не связаны между собой органически, работают совершенно самостоятельно.

Нет увязки в работе Правления и Месткома, что расшатывает и без того слабую работу ГИИИ.

III.Характеристика продукции Института. Продукция Ин-та с незначительным исключениям идейно не наша, идеологически вредна.

IV.Подготовка кадров.Признать неудовлетворительным подготовку научных кадров: аспирантов и научных работников 2‑го разряда. Соц. парт. состав их неудовлетворителен; в большинстве – это выходцы из среды буржуазной интеллигенции; воспитываются без воздействия пролетарской среды, без руководителей марксистов-искусствоведов. В результате подготовляется из научных работников 2‑го разряда враждебная нам смена, из аспирантов – научные работники без марксистского метода в исследовании.

V.Общее состояние ГИИИ.Констатируя, что ГИИИ в том состоянии, в котором он находится сейчас, приносит не пользу, а вред, выпускает нездоровую ненужную продукцию и новые кадры – или пассивных в области искусствоведения или враждебных марксистской методологии.

VI.Положительные выводы.Удовлетворительно работающим и ценным отделом Института признать ТЕО-КИНО, где имеется кадр работников, желающих работать совместно с марксистами, который нащупывает правильную почву в основной работе, связывая ее с общественностью, с массами (такое же положение наблюдается отчасти и на МУЗО).

VII.Результаты выводов.

1) Ввиду малочисленного кадра литературоведов г. Ленинграда, считать необходимым создать единый Институт Литературы и Театра, слив ЛИТО и ТЕО ГИИИ с ЛИТО ИЛЯЗВа, которые после укрепления влить в будущую Ленингр. Ком Академию, как секции литературы и театра.

2) МУЗО, как не связанное с другими отделами Ин-та, базирующийся <так!> на работах Консерватории, передать в Консерваторию, для того, чтобы иметь возможность сконцентрировать все научно-исследовательские силы, работающие в области музыковедения, в одном месте.

3) Основную часть ИЗО, теоретически работающую в области истории изобразительного искусства, сохранить, как отделение Московского Института Истории Искусств, возглавляемого т. Маца, прикрепив его к Академии Мат<ериальной> культуры. ХАП (худ. агит. и проп<аганды>) передать в Русский Музей.

4) Из остающегося отделения языка ИЛЯЗВа организовать Институт языкознания.

5) По мере укрепления научно-исследовательских институтов Ленинградской Ком. Академии, объединить последних под своим руководством.

Председатель Гоникман

Секретарь Ухмылова

Квинтэссенция этого постановления в виде статьи была опубликована в «Правде», за подписью «Л. Б.», под выразительным заглавием «Государственная… цитадель идеалистов». Здесь иногда дословно, иногда еще более экспрессивно повторяются формулировки, в частности говорится, что «под флагом государственного научного учреждения антимарксисты имели надежное убежище», и дается подсчет сотрудников по классовому принципу (отсутствующий в «постановлении»):

По подбору сотрудников институт является своего рода паноптикумом. Из 69 штатных работников – 27 бывших дворян и 30 бывших почетных граждан, мещан и духовных сановников. <…> Официально числились в институте 11 коммунистов, но по их собственному признанию, они являлись лишь ширмой и работой руководить не могли.

Статья кончается приписанной Комиссии жесткой формулировкой («Комиссия, обследовавшая институт, признала, что в своем современном состоянии его дальнейшее существование совершенно недопустимо») и дежурной фразой о том, что «Ленинградская партийная общественность присоединилась к этим выводам»2455. Казалось, что судьба Института окончательно решена. Именно с этим постановлением в сознании современников и связывалась ликвидация Института2456, хотя, как будет ясно из последующего изложения, агония его еще продолжалась и продолжалась.

20 декабря Шмит пишет письмо начальнику Главнауки И. К. Лупполу, из которого следует, что Комиссия в «обоих своих пленарных заседаниях» так и не заслушала его доклада2457. Он напоминает начальнику Главнауки, что еще до окончания работы Комиссии получил от него заверения, что будет привлечен к обсуждению вопроса о судьбе ГИИИ. И далее Шмит указывает на свое несогласие с «печальными» выводами о раскассировании Института, опять же пускает в ход демагогию (ликвидация Института грозит «интересам именно того единого <…> искусствоведения, в котором я вижу единственное средство борьбы с формализмом») и объясняет неудачи слияния Института в единый организм «свойствами того человеческого материала», с которым ему «пришлось иметь дело», то есть намекает на саботаж сотрудников2458. По всей видимости, Луппол внял аргументам Шмита. Во всяком случае, события развивались следующим образом.

Постановление «Комиссии Гоникмана» было зачитано на «экстренном» заседании Правления Института 24 декабря 1929 года.

Текст доклада Шмита, сделанный им 26 декабря 1929 года на заседании Президиума ГУСа, сохранился в его архиве. Здесь, кроме обычных трескучих и фальшивых фраз («революционное искусствоведение должно быть только марксистским», задачей его «должно быть изучение пролетарского искусства», «ГИИИ должно объявить войну всем видам формализма и эклектизма» и т. д.), Шмит осторожно спорит с идеей Гоникмана о необходимости «разогнать» отделы Института по другим научным учреждениям. Он указывает, что в своих выводах Комиссия ГУСа опиралась на мнение трех членов Правления – Назаренко, Исакова и Гвоздева. Намекая на то, что как раз руководители отделов (то есть структур еще зубовского времени) и способствовали «усилению отдельского сепаратизма», он предлагает оставить ГИИИ «как единое целое», но при этом разрушить деление по отделам, ибо «раздробленность искусствоведения, которая в Институте поддерживается делением на Отделы», как раз и «препятствует созданию научного марксистского искусствоведения»2460.

Эта идея, продиктованная, возможно, отчаянным желанием Шмита сохранить Институт, а возможно, и его жаждой отомстить ненавистным главам отделов (и в первую очередь – Назаренко и Гвоздеву2461), как ни странно, была услышана Президиумом ГУСа. Ее, по всей видимости, поддержал Луппол, входивший в Президиум, поскольку она корреспондировала с лозунгом борьбы со «спецификаторством». Через три дня на заседании Правления Института Шмит, отчитываясь о результатах своего выступления в Президиуме ГУСа, указывает, что после прослушивания обоих докладов (Гоникмана и его) последовал обмен мнениями, «в котором приняли участие тов. Маца, Луппол, Ванаг2462 и Попов». Далее в протоколе пересказывается новая резолюция2463 (см. ее текст ниже).

Это заседание Президиума ГУСа (26 декабря 1929 года) проходило под председательством К. А. Попова2464. Из протокола следует, что в числе членов ГУСа здесь, действительно, присутствовали И. К. Луппол и Н. Н. Ванаг, в числе приглашенных – И. Л. Маца2465 и Ф. И. Шмит. Но ни о докладе Шмита, ни об обсуждении докладов в протоколе ничего не сказано: вероятно, по советскому бюрократическому этикету дискуссии не фиксировались. Понятно только, что на заседании рассматривались два вопроса: первый «О реформе ВТУЗов (Доклад А. Я. Вышинского)», второй – «Результаты обследования Государственного Института Истории Искусств (Докл<ад> т. Гоникмана)». В графе «Постановлено» по второму вопросу значится: «Соглашаясь с характеристикой положения дела в ГИИИ, считать необходимым внести на совещание замов2466 два проекта». В качестве первого проекта записаны те самые пять пунктов о раскассировании ГИИИ, которые значатся в финальной части постановления «Комиссии Гоникмана» (см. выше: «VII. Результаты выводов»). Другой проект за именем вовсе не Шмита, а «Президиума ГУСа и Главнауки» гласил:

1) Признать целесообразным сохранение ГИИИ как единого научного учреждения, систематически изучающего искусство с марксистской точки зрения.

2) Поручить Главнауке совместно с Главискусством в месячный срок представить на утверждение Коллегии НКПроса новый состав Президиума ГИИИ.

3) Поручить новому Президиуму в месячный срок со дня его утверждения пересмотреть состав действительных членов и научных сотрудников Института, а также руководителей его секций, в целях обеспечения марксистского направления его работы и в тех же целях разработать проект нового положения об Институте и его структуре, представив результаты этой работы в Главнауку и через нее в Президиум ГУСа, вместе с производственным планом на текущий год.

4) Признать целесообразным при создании Ассоциации исследовательских Институтов материальной и речевой культуры включить в нее также ГИИИ.

5) Вопрос реорганизации ИЛЯЗВ и присоединения ЛИТО ИЛЯЗВа к ГИИИ отложить до обследования ИЛЯЗВа, которое поручить Президиуму ГУСа произвести в месячный срок с привлечением к участию в нем работников Ленинградского отделения Комм. Академии.

6) Рассмотрение вопроса о возможности дальнейшего сохранения аспирантуры при ГИИИ поручить Комиссии по подготовке научных работников с условием использования материала, представленного Комиссией по обследованию ГИИИ и с представлением результатов на утверждение Коллегии НКП.

Председатель К. Попов

Секретарь Н. Манцева2467

Вернувшись из Москвы, на институтском заседании Правления 29 декабря 1929 года Шмит сделал информационный доклад о заседании Президиума ГУСа. Прослушав его, Правление постановило составить свою резолюцию и передать ее в Коллегию Наркомпроса и Комиссию ГУСа. В «Резолюции» Институт откликнулся только на второй и третий пункты проекта ГУСа и Главнауки, входившие в компетенцию Института. Причем во втором пункте члены Правления предложили вышестоящим инстанциям не в месячный, а «в двухнедельный срок назначить новый Президиум ГИИИ из 3‑х человек». Что касается пункта 3, то он подвергся стилистической правке – пересмотр состава сотрудников и руководителей секций звучал в институтском варианте более кровожадно: «произвести тщательный пересмотр всего личного состава Института на предмет удаления из него всех классово-враждебных элементов»2468.

Между тем Главнаука не спешила с назначением нового Президиума. Ей, похоже, было не до Института: в самом Наркомпросе и его многочисленных подразделениях происходили лавинообразные реорганизации, раскассирования и чистки, заседания, перестановки, отставки. Об Институте вспомнили лишь к 1 февраля 1930 года. Именно этим числом датирована резолюция на приведенном выше втором проекте (о «целесообразности сохранения ГИИИ»). Судя по всему, на «заседании замов» именно этому проекту было отдано предпочтение. 20 января 1930 года заместитель наркома А. С. Бубнова М. С. Эпштейн подписал этот документ и дал распоряжение о его рассылке в различные инстанции: «Лупполу, в Секретариат Главнауки, Раскольникову2469, в Секретариат ГИСа, в Президиум ГУСа и в Комиссию по подготовке научных работников». В Президиуме ГУСа на ней появилась следующая резолюция: «По просьбе т. Луппола отсрочить до организации Ассоциации. Об отсрочке в Колл<егию> послано. 1/II»2470.

Итак, заведующий Главнаукой предложил отсрочить назначение Президиума и дальнейшее реформирование ГИИИ до образования новой Ассоциации, о чем было послано уведомление в Коллегию Наркомпроса. Речь идет о названной в пункте № 4 РАНИМХИРК (Российской ассоциации научно-исследовательских институтов материальной, художественной и речевой культуры). Как раз в это время происходило упразднение прежней ассоциации РАНИОН, к ведомству которой относился Институт, и создание этой новой структуры.

Таким образом, реформа Института снова затягивалась.

Тем временем в стране начинает набирать обороты новая кампания, являющаяся частью кадровой политики партии, – по внедрению в сферы управления «выдвиженцев». Еще 9 сентября 1929 года в Институт приходит из СОРАБИСа (Союза работников искусств) бумага, в которой предлагается представить не позднее 15 сентября «список номенклатурных должностей» для выдвиженцев, поскольку

вопрос отбора и выдвижения лучших работников с производства на руководящие посты Советского хозяйства в данный момент, в связи с чисткой Соваппарата от бюрократического вредительского элемента приобретает особенно важное значение2471.

В начале осени претворять в жизнь эту установку Институт не был готов, вероятно, еще и потому, что только что произошли перестановки и никто из нового Правления не собирался уступать «выдвиженцу» свое кресло. Еще не случилась отставка директора – он пока был в отпуске. Во всяком случае, в ответ на следующую директиву месткома от 28 сентября 1929 года (о закреплении определенных должностей за выдвиженцами) заседание Правления (от 2 октября 1929 года) постановило:

Ввиду того, что все руководящие должности в ГИИИ, как научном учреждении, требуют специальной научно-художественной квалификации, считать, что по Институту выдвиженцами могут быть замещены только должность заведующего Канцелярией и заведующего хозяйством, как

Однако в начале 1930 года внедрение выдвиженцев приобретает директивный характер, и Шмиту приходит в голову воспользоваться этой возможностью и принять выдвиженца на должность замдиректора: таким образом он рассчитывал избавиться от ненавистного Назаренко. 3 февраля 1930 года, после постановления Президиума Ленсовета (от 31 января 1930 года) «наметить не менее одной номенклатурной должности на замещение ее рабочими выдвиженцами», Шмит сообщает в Главнауку, что готов взять выдвиженца на место замдиректора2473. И уже 20 февраля 1930 года замдиректором по административно-хозяйственной части Института был назначен «слесарь 22 разряда тов. Цыпорин», что было утверждено на заседании Правления от 23 февраля 1930 года2474. Назаренко, наконец, был снят, однако избавиться от него Шмиту так и не удалось: он был оставлен в должности председателя ЛИТО и продолжал заседать в Правлении, диктуя свою волю2475.

3 марта 1930 года была утверждена новая ассоциация РАНИМХИРК2476. 5 марта 1930 года на заседании Правления слушали сообщение С. А. Малахова (который как правая рука Назаренко теперь командируется в Москву по делам Института) о его переговорах с Главнаукой и о скором назначении нового директора. Казалось бы, дело сдвинулось, и Правление снова постановило «просить Главнауку ускорить реорганизацию ГИИИ»2477. Однако слухи оказались преждевременными. Руководящие органы, кажется, снова забыли об Институте, во всяком случае, трудно иначе объяснить поступивший из Наркомпроса циркуляр с требованием сообщить сведения о новом штате ГИИИ. «Разъяснить в ответ, – записано в постановлении Правления от 15 марта 1930 года, – что это невозможно без нового Правления и разъяснения направления работы»2478.

Последняя «реорганизация»

Среди следующих по хронологии документов в фонде Института сохранились проекты новой структуры Института, предложенные членами Правления. Они относятся к началу двадцатых чисел марта 1930 года. Можно предположить, что к этому времени Главнаука наконец вспомнила о резолюции Наркомпроса и предложила старому институтскому руководству (до назначения нового директора и Президиума) «разработать проект нового положения об Институте и его структуре, представив результаты этой работы в Главнауку и через нее в Президиум ГУСа»2479.

Еще 5 марта 1930 года Шмит посылает официальное письмо зав. Главнаукой (то есть тому же Лупполу), где, видимо откликаясь на слухи о возможной передаче разработки структуры «старому» Правлению, пишет:

Поручить разработку вопросов о структуре и программе Институту нельзя: Я. А. Назаренко, С. К. Исаков, А. А. Гвоздев, Б. В. Асафьев-Глебов в области теоретической мысли чрезвычайно слабы: никакого иного Института, кроме ныне существующего, они себе представить не могут, потому что именно нынешний Институт наилучше устраивает их личные дела, и им нужны только новая вывеска и новые коммунисты, которые бы служили, как было у Гоникмана сказано в докладе, «ширмою» ГИИИ2480.

Однако на этот раз Луппол не внял доводам Шмита, и Правление приступило к разработке проектов новой реорганизации Института.

Обсуждению проектов были посвящены два заседания Правления от 25 и 30 марта 1930 года2481. К протоколам этих заседаний приложены два проекта: Назаренко2482 и Шмита2483, а в личном фонде Шмита сохранился еще и проект С. Л. Гинзбурга2484, секретаря МУЗО, который на последних заседаниях Правления заменял отсутствующего Асафьева. Наиболее «вменяемым» проектом является проект С. Л. Гинзбурга, где большинство подразделений Института сохранены, а перестроена только их внешняя структура. Во главе Института Гинзбург предлагает поставить Сектор методологии, которому подчиняются два сектора: Современного искусства и Истории искусств. Сектор современного искусства состоит из трех подразделений: 1) кабинет массового искусства, 2) кабинет профессионального искусства, 3) кабинет художественной культуры народов СССР. Сектор истории искусств имеет традиционное деление на 5 подразделов: кабинеты истории театра, музыки, кино, изобразительного и словесного искусства2485. Вероятно, проект Гинзбурга был сразу забракован как не соответствующий главной идее реформы: снять традиционное членение секций по виду искусств. Страсти разгорелись вокруг «новых положений и проектов» Шмита и Назаренко.

Надо сказать, что оба проекта были мало жизнеспособны. Текст, написанный Назаренко, в основном состоял из «положений», а не из «структуры», и положения эти сводились по большей части к демагогии и обычной оголтелой критике формализма:

Формалистская школа должна быть разоблачена как буржуазное мировоззрение, и потуги формалистов последних дней в сторону марксизма показывают тот же процесс; если они раньше тщательно выхолащивали всякое социальное и идейное содержание художественных произведений, теперь пытаются проводить ту же операцию над марксизмом. Надо совершенно отчетливо показать, что эволюция к марксизму формальной школы невозможна, что всякие надежды на это утопичны и реакционны2486.

После этой преамбулы Назаренко предлагал переименовать Институт в Научно-исследовательский институт марксистского искусствоведения, а Ученый совет – в Художественно-политический совет, и создать такую структуру:

1. Сектор методологии и художественной политики:

а) отдел изучения массового советского искусства,

б) отдел художественной культуры народов СССР

+ кабинет художественной этнографии + фольклорный архив

2. Сектор марксистской истории искусств

Комплексная группа на материале театра, кино, музыки, искусства.

3. Научный секретариат по подготовке аспирантов и выдвиженцев.

Проект реорганизации ГИИИ, предложенный Шмитом (датирован 22 марта 1930 года), тоже начинается с «положений об Институте», то есть со столь же трафаретных разглагольствований о «задачах революционного марксистского искусствоведения». Но описание структуры, занимающее две страницы, у Шмита более детальное. Он предлагает шесть отделений:

1) Дирекция (директор + помощник по административно-хозяйственной части + ученый секретарь).

2) Историческая секция, где изучается искусство капиталистической эпохи и корни пролетарского искусства на Западе и в России.

3) Фольклорная секция, куда передаются материалы всех фольклорных подразделений Института.

4) Педагогическая секция, для выработки искусствоведческой основы для советской художественной педагогики2487.

5) Секция советского искусства, куда включены художественная летопись 1917–1930 гг., изучение зрителя и слушателя, самодеятельное и профессиональное творчество, причем в профессиональной подсекции может быть членение по видам искусства.

6) Общеинститутская секция, куда входят библиотека, диатека, фотолаборатория и КИХР.

Из протоколов заседаний 25 и 30 марта видно, что обсуждение проектов вылилось в сильнейшую склоку, и директор, и Назаренко – оба апеллировали к авторитету Луппола, который до обсуждения в Институте якобы уже одобрил и первый и второй проекты2488. Но в конце концов тем же послушным Правлением на заседании от 30 марта был принят проект пока еще всевластного Назаренко2489. Заметим, что страсти эти оказались пустыми: проект, предложенный Главнаукой, не соответствовал ни проекту Шмита, ни проекту его оппонента. И справедливости ради следует сказать – он был столь же нежизнеспособный. Его уточнением и дальнейшей разработкой Институт в основном и занимался в течение последующего года.

Наконец, 5 апреля 1930 года был назначен новый директор, Михаил Васильевич Серебряков2490, возглавлявший до этого времени ЛГУ. Это был антипод институтских марксистов. Будучи отнюдь не пролетарского происхождения и получив хорошее дореволюционное университетское образование, он с ранней юности встал на путь профессионального революционера и серьезно увлекся изучением философии Гегеля, младогегельянства и истоков марксизма (диалектического материализма). С 1920‑х годов он занимался исследованием раннего периода жизни и учения Энгельса, чему и было посвящено большинство его последующих работ. На фоне оголтелого «дефективного» марксизма тех лет его не отмеченные схоластикой занятия выглядели необычно, и сам Серебряков остался в памяти студентов как человек умный, научно порядочный, лишенный догматизма и, в отличие от многих, «зрячий», понимающий ужас сталинского режима2491. Кровавые рапповские разборки и шумные журнальные «драки» 1920–1930‑х годов обошли его стороной, в кампаниях последующих лет он участвовал минимально2492.

Оказавшись «у кормила» Института, который извне (в частности, со стороны прессы) подвергался чудовищной хуле

7 апреля 1930 года состоялось первое совещание Президиумов секторов ГИИИ – так теперь стало называться бывшее Правление. Заместителем директора остался тот же слесарь С. М. Цыпорин, а ученым секретарем – тот же С. С. Мокульский.

Судя по протоколу, на совещании выступил директор с предложением следующей структуры Института. Прежнее деление на отделы было упразднено, Институт состоял теперь из трех общих секторов: 1) методологии и художественной политики, 2) современного искусства и художественной пропаганды, 3) марксистской истории искусств. Из них руководящим признан был первый сектор. В каждом секторе (как это требовалось свыше) должна была вестись «комплексная разработка тем на материале всех искусств». Президиум каждого сектора состоял из зава, замзава и секретаря. Первый сектор возглавил сам Серебряков, его замом стал Назаренко, а секретарем М. К. Добрынин. Второй сектор возглавлял В. Е. Рафалович (функционер без специальности2493), его замом был назначен А. А. Гвоздев, а секретарем М. О. Янковский2494. Третий сектор возглавил С. К. Исаков, его замом стал Б. В. Асафьев, а секретарем Э. Н. Ацаркина. Итак, в администрации оказалось шесть коммунистов; из старых сотрудников на руководящих постах были сохранены только трое, особо готовые служить быстро меняющимся идеологическим установкам: Мокульский, Гвоздев и Асафьев. К следующему заседанию Президиумов секторов было поручено подготовить планы и структуры вспомогательных учреждений, утвердить состав привлеченных сотрудников, а также разработать темы, методы и связи с другими секторами2495.

Из дальнейших заседаний Президиумов секторов можно установить, что реформирование Института продолжалось до лета 1930 года, и каждое новое заседание вносило свои уточнения и поправки в предложенную директором структуру.

Наиболее существенным было высказанное единодушно Исаковым, Рафаловичем и Назаренко на втором совещании Президиумов секторов ГИИИ (12 апреля 1930 года) мнение о необходимости использовать в работе второго и третьего отделов (то есть отделов Современного искусства и Марксистской истории искусств) активных работников только трех прежних отделов: ТЕО, МУЗО и ИЗО. Отдел ЛИТО сразу был изъят из этого списка. Исаков предложил не включать его в исторический сектор с такой довольно странной мотивировкой, что Словесное отделение не занималось западноевропейской литературой XVII–XIX веков. В отдел же Современного искусства его решили не включать во избежание параллелизма с ИЛЯЗВом. При этом А. А. Гвоздев высказывает мнение, что изучение литературы должно совершенно отойти от ГИИИ, а «имеющихся литературоведов-марксистов надо использовать на других участках работы». Дискриминации подвергся этот отдел и при наборе аспирантов: 28 июня 1930 года выяснилось, что Институту «дают по разверстке 30 аспирантских мест», но тут опять Правлением было предложено «в целях избежания <так!> параллелизма» «впредь воздержаться от зачисления аспирантов по литературоведению»2496.

На этом же втором совещании Гвоздев сделал попытку реанимировать прежние отделы, или, как он дипломатично выразился, «восстановить объединение специалистов на материале отдельных искусств». Это разумное требование он попытался демагогически обосновать «увязкой с художественным производством, которое резко дифференцировано по материалу», но Добрынин, Малахов и Назаренко выступили с резкой критикой, а Серебряков осторожно указал на несвоевременность «на данном этапе объединений по материалу», поскольку сейчас требуются «самые общие темы» для подведения под них «философского фундамента»2497.

Следующее заседание Президиумов секторов, состоявшееся 22 апреля 1930 года, было посвящено планированию докладов и утверждению научно-вспомогательных учреждений, которые следовало сохранить и распределить по трем утвержденным отделам. По Сектору методологии соответственно темы касались исключительно применения марксистской методологии: тему марксистского театроведения вел Мокульский, искусствоведения – Шмит, а Асафьев взялся за тему анализа музыкально-исторического процесса с точки зрения классовой борьбы. Что касается второго и третьего cекторов, то работу в них решили сконцентрировать «вокруг общей проблемы – изучения пролетарских и буржуазных тенденций в искусстве», создав «десять рабочих групп», из которых были тут же забракованы пять, поскольку Серебряков предложил не браться до осени за темы по истории искусства.

Вспомогательные кабинеты и лаборатории, которые являлись хранилищем материалов, делились, соответственно по материалу (Кабинет театроведения, Кабинет музыковедения и т. д.), так что совсем избежать «объединения специалистов на материале отдельных искусств» все же не удалось. При следующей «ликвидации» ГИИИ это деление по специальностям снова вменялось в вину Институту. Следует заметить, что были оставлены Театральная и Кинолаборатория, а также Кабинет литературоведения (куда входили литературная картотека из Термино-библиографического отдела и Литературный архив). Как явствует из следующего заседания, это подразделение какое-то время оставалось без руководителя. Только с 13 сентября 1930 года его опять-таки возглавил Назаренко (ассистентами стали Ц. С. Вольпе и Е. В. Михайлова)2498. По первоначальному проекту был создан Кабинет художественной агитации и пропаганды, с включением в него КИХРа, и Кабинет искусства народов СССР, с включением в последний Фольклорного архива. Затем Фольклорный архив был перемещен в другое подразделение, а КИХР упразднен.

И наконец, было запланировано создание некоего подразделения под названием «Арена искусствоведения» «для смычки с широкой общественностью и обсуждения актуальных вопросов современности»2499. Из протоколов следующих совещаний становится понятным, что деятельность этого подразделения сначала была перенесена на осень, а потом вообще оказалась эфемерной.

Наиболее важным представляется следующее совещание секторов от 5 мая 1930 года, на котором обсуждался личный состав этого дважды реформированного Института. Собственно, это был не один, а два списка: первый включал тех сотрудников, которые на этот момент еще числились в Институте, второй – «новых лиц», которых намеревались привлечь к работе. Второй список в основном состоит из неведомых людей, занимавшихся пролетарским искусством с марксистских позиций и не оставивших следа в науке2500. Из «старых» уволенных Назаренко сотрудников «сверхштата» собирались привлечь только Вальдгауера и Пиотровского.

Первый же список знаменателен. Он наглядно показывает, как мало к этому времени осталось в Институте сотрудников «старой гвардии» с именами и серьезным научным и культурным багажом. На протяжении нескольких «реорганизаций» они покинули ГИИИ, поскольку большинство из них так и не смогло подчиниться партийному руководству наукой. Но теперь и эти остатки были намечены к увольнению, то есть против их фамилий было указано: «К работе не привлекать». Из искусствоведов это хранитель картинной галереи в Эрмитаже, замечательный специалист по западноевропейскому искусству и искусству итальянского Возрождения Д. А. Шмидт, специалисты по древнерусской живописи, работавшие еще при Зубове в копировальной мастерской фресок (Л. А. Дурново и З. И. Соколова), а также скромная хранительница богатого фонда изоматериалов, специалистка по итальянскому Ренессансу М. В. Павлинова, начавшая работу в ИИИ с 1913 года. Кроме того, в этом списке имеются Малевич и Суетин, против фамилий которых стоит та же подпись; заметим, что больше никого из бывшего ГИНХУКа в Институте уже не осталось. Интересно, что против фамилии Ф. И. Шмита отмечено: «Привлечь к работе в историческом секторе на полном окладе». Таким образом, при новом директоре он был сразу же восстановлен в звании действительного члена Института и ему планировалось выделить полную ставку2501.

Из числа музыковедов, кроме П. В. Грачева, добровольно покинувшего Институт во время реформирования, и научного сотрудника Л. Г. Немировского2502, никто в список «предназначенных к увольнению» не попал: ряды МУЗО уже прошли суровую асафьевскую чистку в 1928 году. То же касается и театроведов. Даже уже покинувшего Институт В. Н. Соловьева было решено «привлекать к работе сверх штата». Вообще в этом отделе осталось больше всего «стариков», а именно: сам А. А. Гвоздев, И. И. Соллертинский, В. Н. Всеволодский-Гернгросс, Н. И. Конрад, А. Л. Слонимский, Н. П. Извеков, С. С. Мокульский и Б. С. Лихачев (хранитель кинокомитета с 1925 года).

В отличие от этих отделов, кадровый каток самым беспощадным образом прокатился по ЛИТО. Помета «к работе не привлекать» стоит против фамилий В. П. Адриановой-Перетц, В. В. Виноградова, Б. В. Казанского, Ю. Г. Оксмана, Ю. Н. Тынянова, Б. М. Эйхенбаума, Г. А. Гуковского, К. А. Шимкевича. Из старых кадров здесь, вероятно по недосмотру, очень недолго значились С. И. Бернштейн и С. Д. Балухатый2503. На прежних ролях в Институте остается только В. М. Жирмунский, который

Но если Жирмунский ушел сам, то остальных его коллег по ЛИТО из Института «вычистили». Уже в «постановлении» к пункту 2 этого протокола (от 5 мая) значится:

Всех научных работников, как штатных, так и сверхштатных, не привлекаемых к работе, отчислить в виду того, что данные работники в связи с новыми задачами Института не могут быть использованы по своей специальности2506.

С этим нельзя не согласиться: при новых заданиях и темах, которые намечались в Институте, ученых с квалификацией Д. А. Шмидта, Б. М. Эйхенбаума и Ю. Н. Тынянова использовать было мудрено.

На следующем совещании от 15 мая 1930 года шло распределение по отделам и кабинетам Института тех сотрудников, которых собирались привлечь к работе2507.

Все эти административные перестановки и расстановки длились до конца академического года (до 28 июня 1930 года): предлагались имена «вновь привлеченных» сотрудников – «выдвиженцев» или малоизвестных марксистов, предлагались все новые и новые темы для работы (одна другой чудовищней) и все новые и новые изменения в структуре. Например, на последнем совещании было предложено образовать четвертый сектор – Сектор кадров (по подготовке аспирантов)2508, во главе которого РАБИСом был назначен функционер В. И. Тоболькевич2509. Он сразу предложил создать комиссию «для кооптации из аспирантов нужных специалистов», в которую ввел Рафаловича и небезызвестного Малахова2510.

Из институтских документов зимы-лета 1930 года за всеми перестановками и структурными пертурбациями, административными и организационными предложениями и положениями, в результате нереализованными и фиктивными, просматривается картина полного хаоса и отсутствия даже видимости научной работы. При этом как насмешка звучит выступление Р. И. Грубера на совещании от 27 сентября 1930 года, транслирующее требование вышестоящих инстанций о «повышении труддисциплины научных работников ГИИИ», которым вменялось обязательное посещение заседаний, с оставлением «расписок о посещении» (причем «опоздавшие должны расписываться под чертой»), «ведение учета пропусков и опозданий и применение административных взысканий», кабинеты должны были «вести поденный дневник проводимых ими работ» и т. д.2511

Чистка и окончательная ликвидация

А тем временем надвигалась полоса новых репрессий, связанных с кампанией по чистке советского аппарата. Как известно, толчком к этой растянувшейся на несколько лет кампании послужила резолюция XVI партконференции (апрель 1929 года), на основе которой были опубликованы постановления ЦИК и СНК СССР «О чистке аппарата государственных органов, кооперативных и общественных организаций» и «Инструкция НК РКИ по проверке и чистке советского аппарата»2512. Чистка развернулась под флагом критики и самокритики и борьбы «под контролем трудящихся» с бюрократизмом и извращениями партийной линии. Кампания началась с чистки партийных, потом высших государственных органов (наркоматов). Очередь до чистки Наркомпроса дошла в начале января 1930 года2513, а чистка Главискусства началась 13 января 1930 года2514. Чистки и обследования научно-исследовательских институтов Наркомпроса, «объединяемых Ассоциацией материальной, художественной и речевой культуры, началась по постановлению Коллегии НК РКИ РСФСР 16 апреля 1930 года (приказ № 25)»2515. Работа комиссий и подкомиссий по чистке РАНИМХИРК длилась с 15 мая по 1 августа2516.

В основу работы комиссии по чистке Института легли как списки, составленные Президиумами секторов 5 мая 1930 года, так и материалы предыдущих комиссий по обследованию Института. Как писалось в официальных документах, надо было «прощупать самые слабые участки социально-классового лица научных кадров исследовательских учреждений»2517. Безусловно, учитывалась и травля Института, развернутая в прессе. Первоначальную работу по научно-исследовательским учреждениям проводили специальные подкомиссии. В подкомиссию по чистке аппарата Главискусства были выделены представители ЦК РАБИСа, ячейки ВКП(б), Наркомпроса и представители заводов2518.

Судя по сохранившимся документам, чистка в Институте началась в начале июня. Первая повестка из Подкомиссии с просьбой «явиться 3–4 июня в 6 ч. вечера в Институт истории искусств в Зеленый зал» отложилась в фонде Эйхенбаума и датирована 2 июня 1930 года2519. Возможно, Эйхенбаум на это заседание не пришел. Во всяком случае, вторая посланная ему повестка от 14 июня уже содержит угрозы:

17‑го сего июня в 5 час. 30 мин вечера в Зеленом зале состоится персональная чистка работников ГИИИ, где Ваше присутствие строго обязательно. В случае неявки, Вы подвергнетесь ответственности по профессиональной линии2520.

Через месяц чистка Института закончилась. 4 июля 1930 года датирован протокол Подкомиссии по чистке ГИИИ, на которой «присутствовали тт. Викторов, Федоров, Иванов»2521. Протокол этот ниже приводится целиком, с изъятием только второго пункта из раздела «выводы»: этот пункт относится к Курсам и был нами процитирован в соответствующем месте статьи (о ликвидации ВГКИ).

Следует отметить несколько курьезных моментов. Комиссия совершенно не обратила внимание ни на смену руководства, ни на реформирование Института, ни на то, что уже несколько месяцев ни ЛИТО, ни ТЕО, ни ИЗО, ни МУЗО в Институте не существовали. Чистка и обследование шли как бы помимо реальности. В качестве комментария к приводимым ниже документам по чистке заметим, что из всех перечисленных сотрудников только Назаренко остался по-прежнему в Институте. Он был вычищен по третьему разряду, то есть ему не запрещалась работа и жизнь в Москве и Ленинграде, но он должен был уйти из Института. Но что занятно – в качестве главного греха Назаренко вменялось издание под его редакцией книги Шмита, той самой, которую Андрузский два года тому назад критиковал в его марксистском семинарии. Припомнили ему и заметку о самокритике в стенгазете.

Не совсем понятно, чем перед Подкомиссией по чистке так провинилась Адрианова-Перетц2522 (семинарские занятия на дому до последнего года в Институте практиковались и не возбранялись), но зато вор завхоз Шир отделался выговором, а бездельнику вахтеру Бобкову почему-то поставили на вид беспорядок в институтском инвентаре. Собственно, никого не волновало, что действительно происходило в Институте. «Предложения по персональной чистке» часто смахивали на абсолютную чушь и наветы, «Выводы» подкомиссии были далеки от истины и, как в случае с первым обследованием Гоникмана, предрешены.

Итак, вот этот документ, отложившийся в архиве РАБИСа; по всей видимости, партийная ячейка этого профсоюзного ведомства и решала судьбу Института:

ПРЕДЛОЖЕНИЯ ПО ПЕРСОНАЛЬНОЙ ЧИСТКЕ

(УТВЕРЖД. ЦЕНТР. КОМ)

НАЗАРЕНКО Яков Антонович, заведующий ЛИТО, с марта 1920 г. по февраль 1930 г. заместитель директора, председатель Социологического Комитета за все время его существования, член ВКП(б). За время пребывания на посту председателем Социологического Комитета относился к своим обязанностям формально-бюрократически, что выразилось в издании вторичном с апробацией Социологического Комитета книги Шмита «Предмет и границы социологического искусствоведения», которую сам Назаренко признал дискуссионною и не марксистской. По должности заведующего ЛИТО т. Назаренко относился халатно к своим обязанностям, что выразилось в том, что им не проявлено необходимой для руководителя-коммуниста четкости в руководстве отделом, приведшей к отсутствию плановости в работе отдела, оторванности частей друг от друга; борясь на словах с формалистами, в действительности оказался у них в плену. Зная идеологическое направление Адриановой-Перетц, не принял мер к прекращению ею занятий с аспирантами у ней на дому. По обязанности зам. директора проявил халатное отношение к своим обязанностям, что выразилось: а) в оплате сотрудников, не посещающих в течение ряда лет Институт (Адрианова-Перетц), в неприменении мер в упорядочении хозяйства. Проявил по должности зам. директора игнорирование профессиональной организации, зажим самокритики (отношение к стен. газете). Вывод – снять тов. Назаренко по III категории, о его работе как члена партии поставить в известность партийные организации.

Гр. ШИР – бывший зав. хозяйством. Будучи принят на работу в ГИИИ на оклад 135 р., который составлялся из 55 р. штатного оклада и 75 р. добавочного из спецсредств, гр. Шир после того,

Снять с работы АДРИАНОВУ-ПЕРЕТЦ, как не посещающую Институт и ведущую занятия у себя на дому, особенно принимая во внимание идеологическое направление Адриановой-Перетц, явно враждебное марксизму.

Снять как идеологически непригодных для руководства по подготовке кадров – ПАВЛИНОВУ, БЕРНШТЕЙНА, КАЗАНСКОГО, ТЫНЯНОВА, ЭЙХЕНБАУМА, ШИМКЕВИЧА, БАЛУХАТОГО.

Снять с работы в Институте, не возражая против использования на работе в другом месте, гр. КОЖИНА, в виду невозможности использования по его специальности в Институте.

НЕМИРОВСКОГО – в виду невозможности использовать по специальности, предложить Президиуму освободить от работы в Институте.

Гр. КРИЖАНОВСКАЯ2523 во время персонального опроса на общем собрании пыталась скрыть свое происхождение, заявив, что она дочь служащего, потом после ряда вопросов добавив, что дочь военного, в действительности является дочерью генерала, что, в конце концов, и признала. Вывод – за попытку скрыть соц. происхождение объявить гр. Крижановской строгий выговор.

Зав. хозяйством тов. БОБКОВУ, члену ВКП(б) поставить на вид то, что в течении года не привел в порядок инвентарь, хотя имел к тому полную возможность.

Гр. ЛИХАЧЕВА снять с работы зав. Кино-кабинетом, в виду того, что он не подходит к этой работе.

Гр.гр. БУЛГАКОВА2524, КАРНАУХОВУ2525, САЧАВЕЦ-ФЕДОРОВИЧ2526 – снять с научной работы, использовать только как научно-технических в виду недостаточной их подготовки и в виду того, что числясь по штатам на научной работе, фактически выполняли научно-техническую работу.

Председатель Подкомиссии ВИКТОРОВ

ВЫВОДЫ

Комиссии по чистке Государственного Института Истории Искусств:

1. Государственный Институт Истории Искусств возник в дореволюционное время как частное учреждение графа Зубова, где изучались вопросы изобразительного искусства. Задачи, которые были поставлены Институтом в то время, определялись положением: искусство для искусства, в основе изучения лежал формальный метод, преобладали дворянские тенденции в изучении истории живописи. В таком виде Институт существовал в течение некоторого времени (вплоть до 1925 года) и после революции, причем во главе его оставался тот же Зубов. После революции в Институте, ставшем государственным учреждением, кроме вопросов изобразительного искусства, были организованы театральный отдел, музыкальный отдел, и несколько позднее литературный отдел, но почти во всех отделах культивировалось реакционное направление в изучении вопросов искусствоведения.

2. <далее шел приведенный нами выше фрагмент о Курсах2527>

3. В 1924–25 г. Институт, как указывала администрация, был преобразован. Зубов был снят, на его место был назначен крупный специалист в области истории искусств проф. Ф. И. Шмит. Целевая установка Институту новым руководством давалась следующая: «Изучение синтетического искусства». В основу был положен, как сообщалось администрацией, тот принцип, что отдельно не существует теории музыкального, изобразительного и т. п. искусства, что есть теория искусства, материалом же оформления является звук, слово, кисть, резец, театральное действие и т. д. Таким образом, ставилась задача нанести удар оторванному существованию самостоятельных отделов, живущих каждый своей жизнью, нанести удар формалистам, для чего руководство создало социологический комитет, как общеинститутскую организацию, было привлечено к руководству два коммуниста тт. Назаренко и Исаков, первый стал во главе ЛИТО, второй во главе ИЗО.

В начале 1929 года социологический комитет был ликвидирован, так как задача объединения отделов общим методологическим направлением была закончена.

4. В настоящее время Институт состоит из 4‑х отделений: 1) ЛИТО, 2) ИЗО, 3) ТЕО, 4) МУЗО.

ЛИТО

(Литературный отдел)

Марксистского руководства до начала 1930 года не было, хотя во главе Отдела стоит партиец тов. Назаренко. Приход молодых марксистов в начале 1930 года не улучшил положения: на пленарных заседаниях, где пока и могли проявить свое влияние марксисты, формалисты, державшие в руках большинство кабинетов, не принимают участия. Пятилетнего плана нет, фактически отсутствует и годовой план. Отсутствие планов является результатом отсутствия четкой целевой установки Отдела. Это последнее находит выражение в том, что каждая отдельная часть кабинета, отдела (современной литературы, термино-библиографической, художественной или звучащей речи <так!>, фольклорный) живет своей самостоятельной жизнью.

Первый собирает рукописи и черновики современных писателей и пока в основе работы по преимуществу ограничивается только собиранием, обработка идет очень вяло. При этом план собирания отсутствует, если не считать планом собирание исключительно рукописей авторов формалистов.

Такой же собирательской работой и также беспланово2528 занимается термино-библиографический отдел, составляющий картотеку всей выходящей литературы по литературе и искусству.

Кабинет звучащей речи производит фонозаписи различных ораторов, писателей, поэтов, ставя себе задачей изучить на основе не содержания, а формы, способа произношения классовую принадлежность говорящего, задача по меньшей мере не выполнимая, если не сказать больше. Тут также отсутствует план.

Наиболее планомерно организована работа фольклорного кабинета, ведущего работу по собиранию фольклора, но кабинет за все время существования почти совершенно не разрабатывал собранных материалов.

Простое перечисление работ каждого кабинета показывает отсутствие какого-либо плана работы отдела в целом. Во главе каждого кабинета, также и большинство сотрудников, <так!> стоят формалисты, весьма квалифицированные, но абсолютно отрицающие в какой бы то ни было форме применение даже социологического метода в изучении литературы.

Марксистское руководство осуществлялось только формально. Коммунист тов. Назаренко плыл по течению, периодически наскакивая на формалистов на словах, но сохраняя в то же время в неприкосновенности всю их работу, без всякого контроля и направления.

Работа ЛИТО с другими отделениями Института не связана.

ИЗО

(Отдел Изобразительных Искусств)

Несмотря на то, что по написанным планам по собиранию материала работа отдела могла бы быть очень ценной, однако отсутствие планов, четкой целевой установки, недостатку марксистского руководства, работа отдела не может быть признана положительной. Стихийное собирание материалов, исторически-описательное изучение искусства в кабинете истории искусства – такова практическая работа отдела. Собранные в фототеке и диатеке материалы собираются беспланово данными, характеризующими современность <так!>, историческая секция, которая могла играть роль руководящего центра отдела, является базой разработки методологических проблем изо-искусства, в коренном счете ничего не сделала, не дав ни одной работы, несмотря на то, что ее возглавляет также коммунист Исаков.

Связь с другими отделами, за исключением кабинета массового искусства, отсутствует, последний при изучении массовых празднеств – демонстраций, олимпиад – в некоторой части связанный с МУЗО и ТЕО.

ТЕО

(Театральный Отдел)

Ведет относительно более активную работу, всего отделом издано трудов: 24 по современному теа- и кино-искусству и 11 по истории театра. Однако, несмотря на известную продуктивность работы, необходимо и здесь указать на бесплановость, изданные работы явились результатом индивидуальных работ работников отдела, а не представляют собой результата планового направления работ отдела. Отдел, поставивший наряду с задачей изучения истории театра также и задачу изучения современного Советского театра, не связался, однако, не только с рождающимся пролетарским театром, но даже с академическими театрами, пытающимися в настоящее время найти новые способы оформления спектакля. Экспедиционная деятельность по изучению

Отдел не имеет ни одного марксиста, хотя некоторые работники пытаются искать путей применения марксистской методологии, делают в этом отношении кое-какие шаги. Бесплановость, разбросанность, обилие тем, которые пытается разработать отдел, ведет к тому, что и здесь преобладает работа собирательского характера и слабость исследовательской работы.

МУЗО

(Отдел изучения музыкального искусства)

Собрал значительное количество крупных специалистов в области музыковедения. Отдел развивался стихийно, работает без плана и руководства; каждый кабинет ведет свою работу. Направление работ, выбор тем определяется индивидуальными склонностями отдельных работников. Широкий охват вопросов и относительно слабая их разработка. Марксистов работников нет. При ряде положительных моментов необходимо признать, что работа не дает результатов. Связь отдела с другими отделами, а также учреждениями, занимающимися аналогичными вопросами, отсутствует.

5. Совместительство, как правило, охватывает почти все 100% сотрудников не только по линии педагогической: работники ЛИТО одновременно работают в ИЛЯЗВ’е (Институте по изучению литератур и языков Запада и Востока, кстати помещающегося в здании ГИИИ), работники ИЗО работают в ГАМК’е, музеях; меньше совместительства в ТЕО и МУЗО, хотя и там совместительство имеет место.

6. Аспирантура, как правило, подбиралась с курсов, ее социальный состав не удовлетворителен. Руководство слабое. Планы есть, но выполнение плана осуществляется слабо.

7. Представленный Правлением ГИИИ и утвержденный коллегией РАНИМХИРК’а новый план организации Института в сущности оставляет те же ячейки, какие существуют и в настоящее время, группируя их несколько иначе. Предполагаемое разделение Института на сектора: Методологии и художественной политики, Марксисткой истории искусств, разрушает имеющееся деление по отделам. Однако лаборатории остаются в том же виде, как и в настоящее время. Стремление провести реорганизацию, опираясь на формалистов, изгнав особо злостных из них, обречено на неудачу, т. к. сохранение кабинетов в их настоящем виде сохранит и весь тон работы.

8. В Институте имелось, хотя и небольшое, партийное ядро – фракция ВКП(б), однако никакого влияния этого ядра на работе Института не чувствуется, наоборот, фракция служила в конечном счете защитным цветом <так!> для процветания формализма.

ПРЕДЛОЖЕНИЯ

1. Учитывая, что ГИИИ ни в настоящем его виде, ни при предлагаемой реорганизации не может выполнить задач, выдвигаемых перед искусствоведческими научно-исследовательскими учреждениями СССР, особенно в связи с ростом тяги к вопросам искусства народных масс трудящихся, дальнейшее существование Института признать нецелесообразным и Институт распустить.

2. Признать необходимым создать при Лен. Отд. Ком. Академии секции по изучению проблем искусствоведения.

3. Признать необходимым, чтобы вопрос об использовании имущества Института был разрешен Центральной Комиссией по чистке совместно с Президиумом ЛОКа и ГИИИ.

4. Признать необходимым лабораторию Малевича передать на производство.

5. Признать необходимым создать для т. Шолпо возможность продолжать свои работы, для чего его опытную лабораторию передать в Физико-технический институт2529.

6. Обратить внимание на волокиту Госфонда по приему имущества Института.

7. Констатировать полное отсутствие руководства со стороны Главнауки и Главискусства работой Института.

8. Вопрос о работе фракции членов партии в ГИИИ передать на рассмотрение парторганов.

Секретарь Центральной Комиссии <подписи нет>2530.

Следует заметить, что Институт в летние месяцы не работал, совещаний не было, руководство и большинство сотрудников были в отпусках. Однако уже 29 июля 1930 года датированы циркуляры из Института, подписанные замдиректора С. М. Цыпориным и зам. ученого секретаря Н. П. Извековым и разосланные «вычищенным» сотрудникам Института с оповещением об этом. Такой циркуляр сохранился в фонде Эйхенбаума:

Настоящим сообщаем, что согласно постановления Подкомиссии по чистке ГИИИ от 4.07.30 г. Вы подлежите снятию с работы в Институте.Приложение: Выписка из Протокола Подкомиссии по чистке.

Здесь же сохранилась и эта «выписка»:

Снять как идеологически не пригодных для руководства и подготовки кадров: Павлинову, Бернштейна, Казанского, Тынянова, Эйхенбаума, Шимкевича, Балухатого. С копией верно: Зам. Ученого секретаря Извеков2531.

Подобная же «Выписка из Протокола Подкомиссии», видимо сделанная под копирку и разосланная всем упомянутым в ней сотрудникам, сохранилась и в фонде Б. В. Казанского2532. Особенно значимым представляется хранящийся здесь же черновик письма в вышестоящие инстанции (остается неизвестным, было ли оно послано и в какую инстанцию), в котором Казанский пытается себя реабилитировать. Начинается оно с указания, что полученное с опозданием «извещение» было для него «полнейшей неожиданностью, тем более что ни в одном из собраний по чистке» его «имя вовсе не упоминалось». Очевидно, большинство жертв этой ранней волны научных репрессий, действительно, не могли взять в толк, в чем их «идеологическая непригодность». Формулировка и имена в выписке естественно наводили на мысль, что их обвиняют в формализме. И Казанский всячески старается отмежеваться от своих коллег:

Отдел Словесных искусств являлся, как известно, в большинстве группой представителей «формального метода» <…> Я не мог быть в их числе уже потому, что круг занятий Отдела ограничивался русской литературой XVIII–XX веков, моей же основной специальностью является классическая филология. Поэтому ни в изданиях Института, ни в руководстве аспирантами, ни в чтении курсов на Курсах я мог иметь роли лишь побочные <так!>.

И далее:

Деятельность моя в Институте Истории Искусств за последние годы ограничивалась работою по биографии Пушкина и чтению курса по истории античного театра на отделении ТЕО. Уже последнее обстоятельство свидетельствует о том, что моя идеология не может быть заподозрена: Разряд ТЕО и его отделение на Курсах являются наиболее советскими и марксистски поставленными в Институте, и А. А. Гвоздев никогда бы не допустил меня к преподаванию, если бы это было не так2533.

В конце этого письма автор останавливается на своих наиболее «материалистических» статьях, делая особый акцент на статье в сборнике «Язык Ленина» и подкрепляя правоверность своих мыслей отзывом о ней Крупской.

Таким образом, в сознании современников и участников событий начинает складываться устойчивое представление о разгоне Института «за формализм», что укрепилось в конце 1940‑х годов, во время кампании против «безродных космополитов», когда в кучу сваливались все прегрешения жертв проработок, в том числе с завидным постоянством (основательно и безосновательно) припоминалось их формалистское прошлое. Между тем, если попытаться сделать «выжимку» из огульных обвинений в адрес Института, прозвучавших в этих первых погромных документах, то станет очевидным, что тут хаотически повторены все те же вменявшиеся Институту на протяжении 1920‑х годов «грехи»: отсутствие связи между отделами и дублирование работы (см. «несогласованность работы подразделений РИИИ» в Постановлении Комиссии Марра, еще в конце 1923 года), отсутствие в среде сотрудников партийных товарищей и работников-марксистов, пренебрежение современным пролетарским искусством и игнорирование пролетарских институций современной литературы, театра и музыки. Последнее стало особенно актуальным именно в 1930 году, когда рапповские призывы «оработить» искусство приняли характер оголтелой кампании2534. Новыми веяниями (по сравнению с постановлениями комиссий середины 1920‑х годов) были акцентировка классового состава и навязчивое указание на отсутствие пятилетнего плана и вообще «плановости». «Формализм» упоминается в этом общем ряду, но не педалируется.

Следует, однако, иметь в виду, что приведенные внутренние документы не имели широкого распространения, тогда как в газетных публикациях, посвященных травле ГИИИ, привычно, по отработанной схеме, клеймился формализм. В подтверждение сказанного можно привести статью С. Родова «Формализму, вкусовщине, бессистемности – конец», появившуюся в качестве передовицы (за подписью «С. Р.») сразу после резолюции ГУСа о положении в ГИИИ. Вынесенное в заголовок ключевое слово «формализм» в статье встречается только один раз, в выделенной жирным шрифтом фразе, где повторяется формула

Процедура «снятия» сотрудников произошла на первом в этом академическом году совещании Президиумов секторов 7 сентября 1930 года. Надо заметить, что замы директора поторопились: из Института были действительно отчислены сотрудники, значащиеся в протоколе под пунктом 1, а именно: Казанский, Бернштейн, Балухатый, Адрианова-Перетц, Шимкевич, Суетин, Грачев, Немировский, Павлинова, Кожин (кстати, список их шире, чем тот, что значится в цитированной выше «выписке»). Однако Эйхенбаум и Тынянов записаны в этом протоколе под пунктом 2, среди сотрудников, которые были не отчислены, а переведены «из штатных в сверхштатные работники».

В связи с этим новым институтским постановлением в тот же день (7 сентября 1930 года) были разосланы официальные уведомления. Этот новый циркуляр за № 919 и за подписью того же замдиректора С. М. Цыпорина и и. о. зав. канцелярией М. П. Кулика также сохранился в фонде Эйхенбаума:

Б. М. Эйхенбауму

В связи с реорганизацией ГИИИ и изменением характера и методов его работы, Вы переводитесь сверхштатным Действительным Членом с выплатой Вам двухнедельного выходного пособия, о чем и доводится до Вашего сведения2536.

Таким образом, главные формалисты, вероятно в силу всеобщего хаоса и неразберихи, оказались оставленными в числе сотрудников Института, тогда как более лояльные действительные члены Словесного разряда, такие как Казанский или Балухатый, были изгнаны по идеологическим причинам. Ни объясняться, ни каяться, ни писать опровержения в вышестоящие инстанции Эйхенбаум и Тынянов не собирались, а перевод в сверхштатные сотрудники с выплатой пособия они расценили как издевательство. На следующем совещании Президиумов секторов 13 сентября 1930 года пунктом 7 было заслушано «сообщение директора М. В. Серебрякова о том, что Б. М. Эйхенбаум и Ю. Н. Тынянов подали заявление о выходе их из числа работников ГИИИ, отказываясь от причитающегося им выходного пособия»2537. Добровольное увольнение и отказ от пособия – последний акт свободомыслия этих «нераскаявшихся формалистов» в стенах Института.

На первом осеннем совещании (4 сентября) «слушали сообщение директора о выводах Комиссии по чистке аппарата ГИИИ и о предложениях ее о персональной чистке». Судя по протоколу, Серебряков высказывает ряд возражений против резолюции о ликвидации Института. Вероятно, он счел необходимым указать на запоздалую критику Подкомиссией структуры Института, которой к этому времени уже не существовало2538. Интересно, что и на этот раз Наркомпрос поддержал директора и Институт. Во всяком случае, в справке о проведенной в научно-исследовательских институтах чистке имеется пункт 5: «ВОПРОС СОГЛАСОВАЛСЯ с НКПросом и Институтами. Имеется разногласие с НКП».

Приведенный выше протокол Подкомиссии поступил в Комиссию по чистке научно-исследовательских институтов Наркомпроса, возглавляемую членом ЦКК ВКП(б) старым большевиком Я. Я. Бауэром. Выводы Подкомиссии были почти дословно использованы в докладе тов. Тихомирова2539 «О результатах обследования и чистки Государственного Института Истории Искусств (ГИИИ)». Дополнены они были только одним пунктом 9, который сам по себе знаменателен. Он гласил: «Политическое лицо Института в достаточной мере характеризуется тем, что процент работников, арестовываемых ОГПУ, достаточно велик»2540.

Между тем последняя часть документа – «Постановление» по докладу Тихомирова – учитывает, но не дублирует «Предложения» Подкомиссии. Постановление это было следующим:

ПОСТАНОВЛЕНИЕ

Коллегии НК РКИ РСФСР по результатам обследования и чистки Государственного Института Истории Искусства

Принимая во внимание, что Государственный Институт Истории Искусств, несмотря на происшедшие за последние годы некоторые изменения в его составе работников и в методах работы, тем не менее и по содержанию своей работы, и по большей части состава своих работников не отрешился от старых традиций того времени, когда этот институт был как частное учреждение быв<шего> графа Зубова, признать необходимым:

1. Дальнейшее существование Института нецелесообразным и Институт распустить.

2. Учитывая рост тяги к вопросам искусства широких масс трудящихся, создать при Ленинградском Отделении Коммунистической Академии секции по изучению проблем искусствоведения.

3. Поручить НКПросу РСФСР с участием заинтересованных учреждений и организаций разрешить вопрос об использовании имущества ликвидируемого Института2541.

Трудно сказать, когда именно был заслушан доклад Тихомирова. Но поскольку в справке о проведенных «Комиссией Бауэра» чистках он назван вместе с докладом Тесленко, можно предположить, что, как и доклад последнего, он прозвучал на одном из октябрьских заседаний Коллегии 1930 года2542.

Таким образом, анализ обследуемых документов по чистке свидетельствует, что бумаги проходили несколько инстанций. Сначала это были «выводы» подкомиссий по чистке и обследования на местах, которые обсуждались в разных инстанциях (в обследуемом институте, профсоюзном органе, Наркомпросе и т. д.). На третьем этапе они заслушивались в виде докладов в Коллегии НК РКИ, где делались свои выводы, которые часто прямо совпадали с выводами подкомиссий, так что все обсуждения оказывались формальностью.

Что касается ГИИИ, то выводы о его обследовании и чистке имели и четвертый этап: они были включены в доклад Ф. А. Тесленко «О чистке и обследовании научно-исследовательских институтов НКПроса, объединяемых Ассоциацией материальной, художественной и речевой культуры». В ГА РФ сохранилось несколько документов, связанных с этим докладом.

Доклад Тесленко касался всех институтов, входящих в РАНИМХИРК: это были четыре московских научных учреждения (ГАХН, Институт литературы и языка, Институт археологии и искусствознания и Государственный институт музыкальной науки), а также два ленинградских (Государственная академия истории материальной культуры и ГИИИ). Доклад был заслушан на заседании Коллегии НК РКИ РСФСР 26 октября 1930 года под председательством т. Ильина2543 как четвертый пункт повестки дня, где всего стояло девять вопросов: кроме чисток и обследований институтов и музеев (в том числе Музея игрушки и Центрального бюро краеведения), в повестке дня значились и доклад об обследовании животноводческих совхозов, и вопрос о проверке выполнения наркоматами постановления о мерах борьбы с проституцией.

В сохранившемся протоколе (№ 46) этого заседания указано, что по четвертому вопросу, то есть на докладе Тесленко, присутствовали представители разных организаций: от Культпромобъединений ВСНХ – Красин; от Наркомпроса – Бубнов, Крупская, Эпштейн, Алексинский, Костенко, Акопян, Панфилов; от ЦКПроса – Эстрин, от ЦК РАБИСа – Александров, от ГАХН – Оршанский; от Института Археологии – Маца, от Института языка и литературы – Динамов; от Государственного института музыкальной науки – Гарбузов и Шувалов, от РАНИМХИРК – Челяпов и Агапов, от ячейки ВКП(б) РАНИМХИРК – Лебедев; от Академии истории материальной культуры – Марр. Однако от ГИИИ представитель отсутствовал2544. По докладу постановили «Проект постановления Коллегии <…> в основном принять», но при этом «поручить Комиссии под председательством т. Кучменко2545, в составе тт. Тесленко, Тихомирова, Челяпова, Эстрина, Маца, Григоренко окончательно отредактировать постановление», на что было выделено 10 дней2546.

Сохранились «Общие выводы» из доклада Тесленко. В них с самого начала речь идет о «нецелесообразности существования РАНИМХИРК» и предлагается все московские институты «слить», а ГИИИ ликвидировать «по следующим соображениям»: чтобы избежать «вредного параллелизма» в работе, который «распыляет крайне недостаточные марксистские искусствоведческие силы», «создает вредное совместительство» и «вызывает большие лишние расходы». Далее подробно эти три аргумента муссируются с сомнительными примерами. Последний абзац этих выводов посвящен Институту:

Ленинградский Институт Истории Искусств, как дублирующий работу Московских Институтов, притом совершенно необеспеченный марксистскими научными силами искусствоведов должен быть ликвидирован с тем, чтобы при Ленинградском отделении Коммунистической Академии была создана секция по изучению проблем

На редактуру этого постановления у Тесленко и Ковместо 10 дней ушел почти месяц: отредактированный текст датирован «20.XI.30». Изменен он оказался весьма значительно. Дело в том, что чистка завершалась на фоне «дела Промпартии», где действующими лицами были профессора во главе с директором Теплотехнического института, которым приписывалась подготовка интервенции при поддержке «русских промышленников» в Париже и «эмигрантов-белогвардейцев». Этот фон оказал влияние на формулировки постановления, что особенно заметно в статье Ф. А. Тесленко, под названием «Необходима коренная реорганизация научно-исследовательского дела», опубликованной сразу после редактуры постановления. В качестве обоснования ликвидации институций РАНИМХИРК в статью включен следующий пассаж, с характеристикой научных кадров институтов:

Ряд вредительских дел и контрреволюционной работы буржуазных специалистов и ученых, с особой яркостью выявившиеся на процессе «Промпартии», со всей очевидностью показали, что часть научно-исследовательских институтов играла роль опорных баз буржуазно-реставраторских элементов для борьбы с советской властью2548.

В отредактированном рукописном постановлении только вскользь упоминается параллелизм с другими институтами Москвы и с Академией в Ленинграде (чему посвящены были все три страницы «выводов»), но зато очень много слов высказано в адрес «вредительства» сотрудников. Все скопом эти учреждения оцениваются как «неблагополучные» «по составу кадров и по полезности выпускаемой продукции для социалистического строительства», поскольку этот участок не «обеспечен марксистскими кадрами», «а наоборот значительное количество научных работников искусствоведов являются идеалистами, формалистами, наиболее реакционно настроенными». Через несколько строк эти работники уже названы «реакционерами, белогвардейцами, лже-научными работниками, по своему социальному прошлому помещиками, крупными чиновниками и т. д.»2549. Эти формулировки не только повторены в указанной выше статье Тесленко, но и усилены:

Явные контрреволюционеры, многие из которых эмигрировали, всякий хлам, выброшенный революцией в мусорную яму истории, долгие годы находил себе приют в стенах Академии <ГАХН>. То же можно сказать и об Институте Истории Искусств, во главе которого до 1925 г. стоял граф Зубов (его основатель), который соответственным образом подобрал себе состав научных работников, оставшийся в своем большинстве и по настоящее время2550.

Во второй части постановления, как и в «выводах», предложено: слить все московские институты (включая ГАХН) в «Академию искусства», реформировать Академию материальной культуры и уничтожить ГИИИ. О последнем в пункте 5 сказано:

Ленинградский Институт истории искусств, как дублирующий работу Академии искусствознания и необеспеченный кадрами марксистов-искусствоведов, закрыть, создав в Ленинграде филиал Академии искусствознания2551.

Вследствие этих слияний и ликвидаций РАНИМХИРК, объединявшая эти учреждения, оказалась не нужна, и ее также предложено было ликвидировать. Ассоциация была упразднена с 1 января 1931 года, а все пять входящих в нее институтов ликвидированы как самостоятельные организации2552.

Итак, на протяжении лета-осени 1930 года Институт закрывали трижды – Подкомиссией по чистке и постановлениями по двум докладам по его чистке и обследованию. А если принять во внимание зимнюю «Комиссию Гоникмана», то меньше чем за год вышло четыре официальных постановления о его ликвидации.

Однако на протяжении осени 1930 года институт еще агонизировал. До 21 декабря 1930 года сохранились протоколы совещаний Президиумов секторов, из них следует, что никакой намечаемой «научной» работы в Институте так и не было. О том, что до осени дела с налаживанием работы обстояли неблагополучно, свидетельствуют сделанные на совещании от 23 октября 1930 года отчеты по всем трем секторам. Резолюция по их обсуждению гласит, что в Секторе современного искусства «работы не было, о чем был здесь поставлен вопрос»2553, «чрезвычайно медлительно» разворачивается работа Сектора методологии2554, а в Секторе истории искусства остались «в неопределенном положении с не налаженной работой кабинеты ТЕО, КИНО, МУЗО, ЛИТО и ИЗО»2555.

С осени протоколы вновь пестрят предложениями о перестановках сотрудников внутри секторов, назначении руководителей кабинетов и их замов, идет распределение помещений2556. На заседании от 13 сентября вдруг мелькает постановление о том, что все имущество КИХРа передается в Фоно-лабораторию (которая раньше была подразделением МУЗО)2557. Задумываются общественные начинания. Например, планируется создание Художественно-политического совета при Институте (совещательного органа), в который должны войти рабочие от фабрик и заводов, а также сотрудники других учреждений2558. Совместно с РАБИСом планируется создание курсов подготовки и переподготовки работников искусств, лекции на которых должны читать сотрудники ГИИИ2559.

О работе за последние месяцы существования Института дает представление последний «Отчет Гос. Института Истории Искусств за ударный квартал с 1‑го октября по 31 декабря 1930 г.», написанный, вероятно, в самом конце 1930 года. На первой же странице здесь указано:

Недостаточная опытность новых работников в области планирования научной работы, да и новизна задачи самого планирования научной работы не могли не наложить своего отпечатка на отчетный период, который следует рассматривать в значительной мере как продолжение реорганизационного периода жизни Института, начавшегося еще в марте 1930 г.2560

В качестве причин, «тормозивших» работу, указывались и перевод ее «совершенно на новые рельсы», и «перегрузка» руководителей – «соответствующих товарищей, по иным линиям их работы в Лен<инградском> Обл<астном> Сов<ете> по делам искусства, на кинофабр<ике> „Совкино“ и в аппарате ГИЗа». Таким образом, работа, за исключением организационных «пленарных заседаний», сводилась к общественной деятельности вне стен ГИИИ: устройству выставок, экскурсий, консультациям и культработе в ленинградских художественных учреждениях и театрах, в цехах заводов, домах культуры, в Центральном райкоме, Методологическом центре затейничества, Школе профдвижения и т. д., а также к показательным вечерам с выступлением писателей «Стройки» и бригады Осоавиахима (предтечи ДОСААФ).

Только в некоторых подразделениях продолжалась научная работа. Так, в Кинолаборатории сотрудники бывшего ТЕО, КИНО и МУЗО еще пытались продолжать прежние экспериментальные разработки и делать доклады о кино-, звуко- и цветоопытах, да в Фольклорном кабинете2561 продолжалась работа по собиранию и организации изучения фольклора рабочих и городских окраин; на эти темы были сделаны доклады М. К. Азадовского, Ю. М. Соколова, Е. В. Гиппиуса2562. Правда, как теперь требовалось, доклады делались с привлечением общественности: «работников Пролеткульта, Облпрофсовета, рабочих собирателей». По материалам прежних экспедиций на Север руководитель Фольклорного кабинета В. М. Жирмунский сделал доклад «Дифференциация песенного репертуара в связи с классовым расслоением в деревне». Следует особо отметить «западную группу» Исторического сектора, также сохранившую определенную долю независимости. Здесь были заслушаны доклады Н. Н. Пунина «Натурализм во французской живописи», И. И. Соллертинского «Вагнерианство на Западе», Б. А. Васильева «Китайский театр эпохи капитализма» и Н. И. Конрада «Японский театр эпохи капитализма». Приставки к заглавию – «эпохи капитализма», – как и классовый подход в докладе Жирмунского, были уже обязательны.

Что касается «русской группы», то в ней практиковалась прежняя марксистская критика, причем теперь ей уже подвергались монографии коллег-марксистов, совсем в прежнем стиле «линчевания»: Вольпе критиковал концепцию книги Горбачева «Литература и капитализм», Острецов и Андрузский – книгу Маца «Искусство эпохи зрелого капитализма на Западе» и т. д. Как сказано в заключительной части «Отчета», работа в ударном году «велась под знаком преодоления механистического материализма, теории организованного капитализма, правой опасности в искусствознании (Маца), против меньшевистской концепции Переверзева, левых формалистских загибов (Богдановщина, Пролеткультовцы, Леф), против буржуазной идеологии формализма». В духе обязательной самокритики указывалось на необходимость «в будущем работу поставить еще на большую высоту, требуя обязательно письменных докладов, более четкой методологической и политической заостренности их»2563.

Через три дня после того, как «Постановление» по докладу Тесленко было утверждено, то есть 23 ноября 1930 года, в Институте на заседании Директората (так теперь называлась группа коммунистов, возглавлявших Институт – Серебряков, Малахов, Рафалович, Тоболькевич и Янковский) выступил командированный от ЛОКА Крепс с информацией о создании в Ленинграде Института истории литературы при Ленинградском отделении Коммунистической академии. При этом он высказал предложение слить ИРК (Институт речевой культуры) и ГИИИ в Ленинградское отделение и создать

Судя по сохранившимся документам, в Институте было еще два заседания Директората, где по-прежнему шла перетасовка постов. На заседании Комиссии по реорганизации РАНИМХИРК было постановлено, в связи с организацией Ленинградского отделения ГАИС,

вызвать на 11 часов 30‑го декабря Директора Ленинградского Государственного Института Истории Искусств тов. Серебрякова со всеми необходимыми материалами, совместно с коим выработать положение и штаты, а также персональный список оставляемых научных работников Ленинградского филиала2565.

Положения, списки и штаты утрясти так и не удалось2566, поскольку весной 1931 года судьба Института была окончательно решена: постановлением Совнаркома за № 436 от 10 апреля 1931 года он был слит наряду с четырьмя московскими научными учреждениями (в том числе и с ГАХН) в ГАИС. Вот этот документ, подлинник которого сохранился в фонде ГУСа:

Об организации Государственной Академии Искусствознания и Государственного Научно-исследовательского института языка

Совет народных Комиссаров РСФСР ПОСТАНОВЛЯЕТ:

1. Государственный институт археологии и искусствознания, Государственный институт литературы и языка, Государственный институт музыкальной науки, Государственную академию художественных наук (в Москве) и Государственный институт истории искусств (в Ленинграде), входящие в состав РАНИОН, – ликвидировать.

2. Утвердить организованные Наркомпросом на базе указанных в п<араграфе> 1 настоящего постановления институтов:

1) Государственную Академию искусствознания, с соответствующими отделениями по линии отдельных видов искусства и

2) Государственный Научно-исследовательский институт языка.

Зам Председателя Совета Народных Комиссаров РСФСР Т. Рыскулов

Управделами Совета Народных Комиссаров и Экономического Совета РСФСР

Герасимов2567.

Обращает на себя внимание правка этого документа: за машинописным текстом: «1) Государственную Академию искусствознания ГАИС» сделана рукописная приписка «с соответствующими отделениями по линии отдельных видов искусства». Итак, чиновники Совнаркома наконец поняли, что необходимо вернуться к прежней работоспособной структуре отделов, традиционно объединявшей работу ученых по специальности, поскольку в условиях насильственного разрушения этой структуры, которое вопреки всякому здравому смыслу с неимоверными усилиями и под все более усиливающимся нажимом вышестоящих инстанций осуществляли институты, научная работа была совершенно невозможна.

***

Собственно, здесь можно было бы поставить точку. Но представляется небезынтересным привести несколько отрывочных сведений о дальнейшей работе перешедших в ГАИС из Института сотрудников.

8, 18 и 28 мая 1931 года Гвоздев делает здесь доклад «Формально-социологическая школа в искусствознании», предполагающий покаяние2568.

В кратком отчете за 1‑й квартал 1931 года указывалось, что «тов. Мокульский проявил поворот в сторону марксизма», а тов. Всеволодский-Гернгросс после критики его доклада («Социологические предпосылки крепостного театра») «признал свою методологическую беспомощность»; что тов. Извеков «занимает все еще механистические позиции»2569, а Гвоздев «выступил по поручению Обл. РАБИСа на общегородском митинге работников искусств и науки по поводу процесса меньшевиков»2570.

На Литературоведческой секции ГАИС читаются курсы, в частности Жирмунский читает лекции по истории немецкой литературы XIX века. В отчете ГАИС за 1932 год он (вместе с Гвоздевым, Мокульским, Извековым и Арнольди) оказался в числе ударников производства2571. Ударничество ему отчасти присваивается за то, что он «много внимания и труда уделяет учебной работе с аспирантами»2572. Среди докладчиков на секции появляются имена будущих серьезных советских литературоведов другого поколения: Д. Е. Максимова, В. В. Гиппиуса, В. Г. Адмони, Н. Я. Берковского, Б. Г. Реизова2573. Здесь есть и «востребованные современностью» доклады (Р. Мессер о Ставском2574, А. Ревякин «Литература пролетарствующего крестьянства до Октября»2575 и т. д.). Среди докладчиков в Секции литературоведения встречаются и имена учеников и ставленников Назаренко (Перепеч, Камегулов, Ухмылова)2576. Однако молодых сотрудников Словесного разряда ГИИИ, заклейменных печатью «формалистов», как и их знаменитых учителей, в списках докладчиков нет и не могло быть.

Теперь наступление начинается на травивших их институтских марксистов, о чем свидетельствуют темы «методологического смотра на Марксистском секторе»: «Идеализм и механицизм в эстетических и литературоведческих взглядах Аксельрода и Андрузского», «Меньшевистские установки в работах Добрынина»2577. Вообще, ГАИС неустанно занимается «критикой буржуазных искусствоведческих концепций» (Гвоздева, Асафьева-Глебова), «разоблачает буржуазные и мелкобуржуазные влияния на некоторых искусствоведов-марксистов (Маца, Фриче, Луначарского, Плеханова)»2578, Острецов делает доклад «Контрабанда троцкизма в изо-искусстве»2579, Г. Лелевич – «Беллетристика Богданова как выражение ультралевого оппортунизма»2580, а Ацаркина докладывает на тему «Письмо Сталина и положение на фронтах производственных искусств»2581. Здесь же в отчете указано, что все научные сотрудники делятся на три группы, к первой из которых относятся «старые специалисты с большим знанием материала, еще не способные обеспечить в работе проведение методологии марксизма-ленинизма, но охотно работающие под руководством более выдержанных работников» (среди таких специалистов названы Асафьев-Глебов и Ф. И. Шмит)2582.

Итак, в 1932 году Шмит признан «исправляющимся», а уже в 1933‑м он будет арестован и, после вторичного ареста в 1937 году, погибнет в лагере. Его злейший враг Я. А. Назаренко 1 апреля 1932 года был исключен из партии за «систематическое извращение марксистско-ленинских установок в своей научной деятельности, за примиренческое отношение к антипартийным поступкам и выступлениям». Тогда же он был уволен из ГАИС, как осуществлявший «оппортунистическое руководство»2583. Ниже мы приводим документ, из которого следует, что за этим «партийным товарищем» тянулись куда более тяжкие прегрешения (по советским абсурдным меркам), чем за Шмитом. Но каким-то загадочным образом он вывернулся, и не только ни разу не был арестован2584, но и с завидным постоянством трижды (до 1935 года) восстанавливал свое «честное партийное имя» и членство в ВКП(б). После изгнания из ГАИС ему удалось пристроиться в качестве профессора в Педагогический институт имени Герцена. Оттуда он летом 1935 года снова был «вычищен», а в начале 1936 года, перебравшись в Москву, попытался найти работу в Гослитмузее, написав заявление на имя директора В. Д. Бонч-Бруевича, славившегося тем, что пригревал неблагонадежных. Однако устроиться в музее ему не удалось. К его заявлению приложена выписка из «секретного» документа под названием «Копия решения Партколлегии КПК от 21.23.IX.35 г. <так!> (протокол № 912, п. 147) по делу НАЗАРЕНКО Якова Антоновича», поступившая в Гослитмузей 2 февраля 1936 года из Комиссии партийного контроля при ЦК ВКП(б). Приведем целиком этот выразительный документ:

СЛУШАЛИ:

Назаренко, Яков Антонович, г. р. 1893, член ВКП(б) с 1920 г. (п. б. № 0152786), образование высшее, сын сапожника, сам служащий (научный работник). В старой армии служил в чине прапорщика. В 1919 г. работал в Харькове в белогвардейской газете «Кадетское дело».

В 1922 г. Назаренко подавал заявление о выходе из партии, в 1922 г. получил выговор за венчание в церкви.

В 1926 г. исключался из партии за скрытие своего участия в белогвардейском еженедельнике «Муза» <так!>, в котором поместил контр-революц. статью о Леониде Андрееве.

В 1927 г. Обл. К<онтрольная> К<омиссия> Ленинграда восстановила. В 1929 г. во время чистки Назаренко снова из партии исключен. В 1930 г. Лен. Обл. К<онтрольной> К<омиссией> восстановлен с объявлением ему выговора за нетактичное поведение на Президиуме РКК. В 1932 г. поставлено на вид за антипартийные, антиленинские ошибки в научной работе.

В 1932 г. комиссией по чистке Назаренко снова исключен из партии за проявление оппортунизма и систематическое извращение марксистско-ленинских установок в своей научной деятельности, за примиренческое отношение к антипартийным поступкам и выступлениям.

Райкомиссия по чистке Окт. р-на постановила «считать Назаренко проверенным и дело передать в РКК для

Парторганизация Пед. ВУЗ’а им. Герцена 1/1 – и Смольнинск. РК ВКП(б) 27.III. 1935 г. исключили Назаренко из партии.

Партколлегия по Лен. области 10.VI 1935 г. подтвердила решение РК ВКП (б) об исключении Назаренко из партии.

Апеллирует.

(Докл. т. Потерин, присутствует Назаренко)

ПОСТАНОВИЛИ:

Подтвердить решение Партколлегии по Лен. Области об исключении Назаренко из ВКП(б), за активное участие в контрреволюционных изданиях и как не доказавшего преданность партии.

За Секретаря партколлегии <подпись нрзб.>2585.

Последние обвинения («активное участие в контрреволюционных изданиях» и недостаточная «преданность партии») в 1936 году были очень серьезными. Назаренко чутьем уловил приближение Большого террора и на двадцать лет исчез из обеих столиц – отсиделся в провинции2586.

И наконец, стоит напомнить, что в начале 1930‑х годов Г. Е. Горбачев и его друг и корреспондент Г. Лелевич достигают вершин своей «академической карьеры»: Горбачев становится ученым секретарем Пушкинского Дома, а Лелевич – ученым секретарем ГАИС. Однако в 1934 году оба эти верных рапповца, также как их соратник лапповец А. Д. Камегулов, преданные борцы за чистоту пролетарского искусства, ратовавшие за внедрение марксистского метода и доблестно искоренявшие формализм, – будут арестованы и через несколько лет как «троцкистские и прочие двурушники» расстреляны в застенках НКВД. Сталинская репрессивная машина с ее тоталитарной непредсказуемостью уничтожала и желанные, и нежеланные «для официоза приношения на алтарь советской гуманитарной науки»2587.

Приложение.Моя научная школа: отрывки воспоминаний2588

Память высвечивает отдельные события, многое уходит в небытие. Хочу зафиксировать то, что еще помню из моего ученичества у Лотмана, и по мере сил воссоздать образ учителя.

В первый раз я оказалась в Тарту в мае 1967 года. Меня пригласил поехать на Вторую Блоковскую конференцию («Александр Блок и литература его времени») Дмитрий Евгеньевич Максимов – желанный гость в Тарту, а уговорила – старшая сестра Лена, которая там была на первой конференции (в 1962 году) с группой ленинградских поэтов2589. Идея синтеза современной поэзии и науки о Блоке была любимой идеей Максимова (который сам был вполне декадентским поэтом), но в дальнейшем подобных попыток не повторялось.

В первый же день конференции я почувствовала особую атмосферу, «гравитационное поле» (по выражению Бориса Михайловича Гаспарова) научной жизни тартуского филологического сообщества, то, что входило в понятие «кафедра» (то есть сообщество ученых кафедры русской литературы). Конечно, необычной для меня была и повседневная жизнь маленького средневекового городка, основным населением которого было студенчество. В голову приходили ассоциации – дерптское буршество, Языков, Машенька Протасова-Мойер, классические университетские традиции – на что намекало, например, латинское изречение«Otium reficit vires»(«Отдых восстанавливает силы») на Ангельском мосту, перекинутом через дорогу с одной стороны холма Тоомемяги на другую. На этом высоком живописном холме располагался большой красивый парк и полуразрушенный готический Домский собор (Toomkirik), в котором в те годы находилась научная библиотека. На этом холме мы проводили большую часть университетской жизни, просиживая все вечера в библиотеке, а в парке на скамейке под вековыми деревьями просматривали конспекты, готовясь к занятиям и экзаменам. Прямо под холмом было главное здание университета.

Но прежде всего на конференции меня поразил стиль научного общения хозяев с гостями: поверх возрастных и социальных барьеров, уважительное, непринужденно-коллегиальное, доброжелательное и начисто лишенное иерархичности (научной и человеческой). Насколько это было органично во взаимоотношениях сотрудников кафедры со студентами, я почувствовала и в дальнейшем: осенью этого года я поступила на историко-филологический факультет, и нас, студентов первого курса, начали называть коллегами уже на вступительных экзаменах, а на собеседовании Павел Семенович Рейфман вел со мной разговор на равных, расспрашивая, какой областью филологии и каким периодом я хотела бы заняться. Эти первые впечатления контрастировали с обстановкой на филфаке ЛГУ, куда я еще школьницей ходила слушать лекции тогдашних университетских профессоров.

Однако, при всей открытости, «кафедралы» воспринимались как «посвященные», как будто пользовались особым кодом. Установившийсяmodus vivendiпозволял им по мере сил и возможностей не соприкасаться, как бы не замечать «зараженного» идеологией пространства советской науки, сохранять интеллектуальную независимость и свободу в выборе тем спецкурсов, семинаров, студенческих работ и научных методов, вопреки диктату спускавшихся «свыше» идеологических догматов.

В целом от конференции осталось ощущение насыщенности и праздничности. Такое же впечатление складывалось и потом от всех тартуских конференций, которые я и многие студенты старались не пропускать. И уже с первого курса мы, наиболее научно ориентированные студенты, начали принимать участие в подготовке знаменитых ежегодных апрельских студенческих научных конференций: отбирали доклады, рассылали приглашения, составляли и редактировали ротапринтные студенческие сборники.

Лотман присутствовал на многих заседаниях этой блоковской конференции (как и в дальнейшем на других научных заседаниях и конференциях), но специального доклада не делал. В памяти сохранилось несколько эпизодов. Сильное впечатление произвел доклад Зары Григорьевны Минц, который был посвящен структурному описанию смыслового пространства лирики Блока. Он был построен на пространственных антитезах («верх – низ», «далекий – близкий» и т. д.). В определенной мере это была манифестация методов и приемов ранней тартуской школы. Меня поразило, как убедительно в докладе тексты Блока подтверждали эту картину и давали ключ к осмыслению эволюции поэта. Помню, на этом первом заседании мы сидели рядом с Тамарой Юрьевной Хмельницкой, и, когда доклад кончился, она, повернувшись ко мне, с восторгом (все-таки учеба у формалистов давала себя знать!) воскликнула: «Какой замечательно интересный, оригинальный и „работающий“ подход!»

«Структуральных» докладов на этой конференции, кажется, больше не было. Превалировали доклады с традиционным историко-литературным подходом и сообщения, построенные на эмпирическом, архивном или эмигрантском (тогда малодоступном для рядовых исследователей) материале по русскому символизму. Из методологически нового, но показавшегося мне скучным – был стиховедческий доклад Петра Александровича Руднева, с которым мы тогда познакомились. Он тоже впервые был в Тарту, мы часто сидели рядом, делились впечатлениями и оценками – но его подсчеты и метрические таблицы лирики Блока, которые он развесил на длинной доске в аудитории (речь, кажется, шла о специфике дольников у Блока), меня, глупую школьницу, тогда не вдохновили. Через год Руднев был приглашен преподавателем в Тарту. И извиняет меня только то, что, последовав советам ЮрМиха (такое студенческие сокращение использовалось повсеместно), я вместе с некоторыми другими учениками профессора (моими ближайшими подругами-однокурсницами) записалась в семинар по стиховедению, что, надо сказать, было необычайно полезным.

Второй ярко запомнившийся эпизод был связан с докладом Виктора Андрониковича Мануйлова о Черубине де Габриак. Он открыл тогда этот занятный сюжет литературной мистификации, закончившийся дуэлью между Волошиным и Гумилевым из‑за поэтессы Е. И. Дмитриевой. Для присутствующих материал был неизвестен – и все слушали с огромным интересом. В конце доклада Виктор Андроникович процитировал описание Дмитриевой из воспоминаний Сергея Маковского, разочарованного и раздосадованного первой встречей с ней. Реальная поэтесса, на фоне созданной экстравагантной романтической маски таинственной испанской красавицы-католички, показалась ему женщиной не только заурядной, но и «на редкость некрасивой». Докладчик пустил по рядам фотопортрет Дмитриевой, и Зара Григорьевна, сидевшая за столом передо мной, долго его рассматривала, а потом, передавая портрет, обратилась ко мне: «Ну посмотрите, это ведь неправда: она даже очень красивая! Как вам кажется?» Я ответила, что, действительно, мила – и, увидев вблизи огромные глаза ЗГ, подумала: вот кто по-настоящему красавица! Тронула ее живая непосредственность, естественность, даже какая-то детская доверчивость. Такой она была всегда, не случайно за ней среди студентов закрепилось нежное имя Зарочка.

Из не имеющих отношения к науке впечатлений – запомнился образ прибывшей на эту конференцию Н. А. Павлович;

Последний эпизод этой поездки стоит перед глазами. Мы, несколько ленинградцев, уезжали на дневном автобусе: Галя Шабельская, Виктор Андроникович, Тамара Юрьевна, Борис Федорович Егоров. Провожал ЮрМих, который о чем-то весело перешучивался с БорФедом. Все уже начали входить в подъехавший «Икарус»2590 (мужчины пропускали дам вперед) – как вдруг я обнаружила, что в карманчике сумки, куда я положила обратный билет, его нет, и в растерянности произнесла: «Кажется, я потеряла билет»… И увидела, как Лотман мгновенно вскочил на ступеньку автобуса, и, достав из кармана купюру, повернулся ко мне со словами: «Проходите и садитесь, это поправимо», явно собираясь купить мне новый билет. К счастью, тут же билет нашелся. Можно себе представить, как я неловко себя чувствовала (мы не были знакомы), но и ЮрМих смущенно теребил усы. И в этом жесте был он весь. «Рыцарственная живость душевного альтруизма», так точно определил эту черту его характера Б. Ф. Егоров2591. Юношеская порывистость и импульсивная стремительность были свойственны ему в эти годы в высшей степени, что контрастировало с некоторой старомодной учтивостью, которая выражалась, например, в том, как он подавал уходящим гостям пальто (и дамам, и мужчинам), и в том, как он мгновенно вскакивал, когда к нему подходила с вопросом студентка. Общение с ним не было сплошной благостью, а подчас порождало смешанные чувства: аура доброжелательного благородства не отменяла не только неожиданной шутки, но и подчас хлесткой иронии. ЮрМих не выносил неуёмных комплиментов в свой адрес, снижая пафос самоиронией или уводящей в сторону ассоциативной шуткой. Еще он с настороженностью относился к снобам, считая снобизм проявлением неуважения, формой презрения к окружающим (слушателям, читателям, коллегам).

В области филологии историко-филологический факультет Тартуского университета в те годы был уникальным явлением среди советских университетов, а может быть, и учебных заведений мира2592. Однако теперь, полвека спустя, мне кажется, что в выборе университета я руководствовалась не только идеей получения серьезных научных знаний, сколько желанием быть сопричастной кафедральному содружеству.

Научное общение с Лотманом было родом интеллектуального счастья. Вспоминаю ту радость, которую я испытывала перед его лекциями и спецкурсами, хотя для нас общение с ЮрМихом не было редкостью. Мы часто после лекций подходили к нему с вопросами: во время лекций вопросы с места задавать было не принято, чтобы не мешать продуманному и артистически изящному монологу. Чаще беседы происходили не в аудитории, а в маленьком рабочем кабинете профессора – смежной комнатке с кафедрой – или дома, куда он приглашал своих учеников для бесед о будущих научных работах. Вспоминаю на первых порах холодок в груди, перед тем как позвонить в дверь квартиры Лотмано́в (так называли, именно с ударением на последнем слоге, обитателей дома).

Спецкурсы Лотмана обычно проходили в пустом главном здании в вечерние часы. Они заканчивались довольно поздно, не будучи ограничены обязательным сдвоенным академическим часом. Часто мы, слушатели-ученики, гурьбой провожали ЮрМиха домой – тем более, что тогда он жил почти на пути нашего маршрута в общежитие. При этом – будучи молодыми и в какой-то мере сосредоточенными на своих проблемах – мы, вероятно, злоупотребляли радушием профессора. Так, ЮрМих предложил нам пользоваться его библиотекой, поскольку в научной и так называемой семинарской (университетской) библиотеках имелись существенные лакуны, в частности, не было книг 1920–1930‑х годов, например очень нужных нам работ формалистов и пушкинистов (русские книги в отделившуюся от Советской России Эстонию официально не поступали). ЮрМих предоставлял нам свою библиотеку, а так как домашнего телефона у него не было (а других тогда не существовало), то как-то само собой сложилось, что мы заходили, не всегда заранее договорившись, когда горел свет в окнах его квартиры, выходивших на улицу Кастани (а потом на улицу Бурденко), то есть когда его обитатели были дома. «Чертог сиял», – процитировал он однажды, подходя с нами к крыльцу и оглядывая ярко освещенные окна.

И вот, возвращаясь после закрытия научной библиотеки (то есть после десяти часов вечера) и проходя мимо дома профессора, я иногда пользовалась этим разрешением и заходила в неурочный час за какой-нибудь, действительно, нужной книгой. На мои извинения («Простите, что отрываю, хотела попросить такую-то книгу на несколько дней»), книга тут же снималась ЮрМихом с полки и вручалась мне со словами: «Отрывайте меня, Ксана, отрывайте – это иногда полезно», произносившимися с небольшим лотмановским заиканием и польским проглатыванием буквы «л». Обычно Лотмана́ меня сразу не отпускали, а тащили за стол и заставляли что-то съесть, твердо веря (и не без основания), что «все студенты всегда голодные как волки» (слова Зарочки). Причем часто к плите подскакивал сам профессор, и, вооружившись фартуком, буквально в мгновение ока готовил в ночи свое коронное блюдо – маленькие и очень вкусные блинчики с яблоками. Помню, как развеселил ЮрМиха рассказ о моем кулинарном конфузе, когда я попыталась дома испечь такие же – и все блины получились комом, а мама, смеясь, заметила: «Питаю надежду, что филологическим наукам у Лотмана ты обучаешься успешней, чем кулинарным».

В один из таких визитов на первом курсе я застала сценку, когда Гриша, средний сын Лотмана (тогда школьник), прервав наш разговор, попросил отца объяснить ему задачу по стереометрии. Я предложила помочь. ЮрМих несколько недоверчиво спросил: «А вы сможете?» – и я, для пущей убедительности, призналась, что училась в математической школе и еще не окончательно все забыла. ЮрМих взмахнул руками и с энтузиазмом воскликнул что-то вроде: «Ксана, почему вы раньше это скрывали?» И потом прозвучало имя Винера, слово «кибернетика» и, кажется, что-то вроде «применение теории нелинейных задач и случайных процессов в сфере культуры…». Я растерялась и честно призналась, что для меня кибернетика – неведомая сфера, ибо вершин высшей математики даже в спецшколе постичь не можно. А вот позаниматься с Гришей моей любимой стереометрией я смогу, чем вызвала смущенно-благодарную усмешку профессора. И в этом тоже был Лотман – в этом завышенном представлении о возможностях ученика.

Телевизионные «беседы» Лотмана о русской культуре, записанные в последние годы жизни, в целом дают представление о его лекторской манере и о магии чтения им художественных текстов. Но мне кажется, что лекции и доклады, прочитанные молодым профессором, которые мне посчастливилось слушать в тартуских аудиториях, были значительно более интеллектуально насыщенными и элегантно-артистическими. Лотман любил читать лекции. Как-то его старшая сестра, композитор и музыковед Инна Михайловна Образцова, сказала мне, что «без лекций ему жизнь не в жизнь». Да и сам ЮрМих признавался, что «не смог бы заниматься научной работой без педагогической <…> У меня, как правило, мысль рождается, когда я говорю»2593. Он, безусловно, обладал артикуляционным мышлением и на лекциях и докладах проверял свои идеи (многие из которых тут же возникали), выстраивая логику изложения и систему доказательств. Поражала работа его мысли, ее непредсказуемые ходы, которые подчас завершались парадоксальным, но убедительным выводом или неожиданным финалом-загадкой, решение которой откладывалось до следующего занятия («А почему это так, мы поговорим на следующей лекции»). Самое важное в его лекциях была напряженная атмосфера поиска научной истины, когда наука в конечном счете предстает как организация материала в борьбе с хаосом идей, фактов, гипотез, ибо наука, так же как искусство, является вечной борьбой с автоматизмом догм, банальностью и инерцией, то есть борьбой с небытием. Но при этом лекции вовсе не были чистыми экспромтами – ко всем занятиям Лотман очень серьезно готовился, отбирал материал, подыскивал цитаты, делая закладки в книгах, которые перед началом лекции выкладывались на кафедре.

Нашему курсу (поступления 1967 года) необычайно повезло. Мы

Из курса по древнерусской литературе мне особо запомнились лекции Лотмана о «Слове о полку Игореве». Несколько часов было посвящено вопросу о подлинности текста, сохранившегося лишь в позднем списке. Помню, как подробно излагались Лотманом доказательства представителей «скептического направления» – Андре Мазона и А. А. Зимина, считавших «Слово» поздней подделкой, мистификацией жуликоватого коллекционера А. И. Мусина-Пушкина. Напомню, что выступление Зимина на древнерусском секторе Пушкинского Дома в 1963 году было воспринято чиновниками от науки как посягательство на святыню, разразился скандал, и репринтное издание доклада было упрятано в спецхран2594, а упоминание имени ученого в науке считалось «неудобным». Но ЮрМих подробно излагал точку зрения Мазона и Зимина, и доказательства казались неопровержимыми. Однако на следующих лекциях все аргументы «скептиков» разбивались еще более весомыми доказательствами подлинности «Слова», которые строились на анализе особенностей языка и менталитета человека Киевской Руси, человека конца XII века, отразившихся в тексте «Слова». Лингвистические доводы о древности языка приводились с отсылками на Р. Якобсона, а из «семантических» ЮрМих, среди прочего, приводил свои собственные доказательства: подробно останавливаясь на понятии нелинейного времени в восприятии человека Киевской Руси2595, а также выявляя иную модель мира в его сознании, частным проявлением которой являлась особая семантика противопоставленных друг другу понятий «честь» и «слава»2596. Оппозиция их иллюстрировалась на письменных источниках Киевской Руси, и прослеживалась в тексте «Слова».

Из древнерусского курса мне еще запомнились лекции о борьбе двух церковных партий XV–XVI веков – «иосифлян» и «нестяжателей». С необычайной художественной яркостью были обрисованы Лотманом образы глав этих направлений, личности двух представителей духовенства того времени – Иосифа Волоцкого и Нила Сорского. При исторической точности описания этих фигур они казались универсальными: воспринимались на фоне вечной борьбы в православии духовного начала с прагматизмом, поборников личной свободной веры и государственников, сакрализующих мирские власти. Однако надо заметить, что поверхностных аллюзий и двусмысленностей Лотман в лекциях не допускал, видимо считая их акцентировку профанацией, историческим дилетантизмом, заигрыванием с аудиторией. Лекции были сугубо научными, требовавшими внимания и напряжения мысли. Помню его сердитую реакцию на наше хихиканье («Коллеги, прошу внимания, кажется, я не сказал ничего смешного») на одной из лекций, когда он выразительно процитировал слова Ломоносова, обращенные к Екатерине II: «Государыня, в Сибири места много» (речь шла не о тюрьмах и ссылках, а о планах освоения сибирских земель). Но, возможно, в какой-то мере такая реакция была вызвана опасением привлечь излишнее внимание со стороны наблюдающих органов.

В этой связи вспоминается забавная история, случившаяся с моим мужем, Альбином Конечным, жителем Таллинна, когда в начала 1960‑х годов, прослышав про лекции Лотмана, он приехал их послушать. За несколько минут до начала лекции он пришел на кафедру, чтобы попросить разрешения присутствовать на занятиях, но на кафедре была только Зара Григорьевна, которая дружелюбно разрешила («Конечно, конечно»). Альбин все же решил подождать около аудитории вместе с группой студентов. Лотман немного запаздывал (это с ним случалось, когда лекции начинались в утренние часы) и потом как метеор вбежал в аудиторию, Альбин и студенты вбежали вслед, и лекция тут же началась. Альбин время от времени чувствовал на себе настороженный взгляд Лотмана и после лекции подошел к нему извиниться, что не испросил разрешения. ЮрМих выразил неудовольствие и довольно жестко заметил, чтобы в следующий раз такого не повторилось. Через десять лет, когда я познакомила Альбина с ЮрМихом, муж напомнил профессору эту первую встречу, и в качестве оправдания и объяснения мы услышали историю, случившуюся с ним самим, которая давала представление об условиях, в которых работала советская профессура. История была следующая.

Вернувшись с фронта, Лотман восстановился на филфаке ЛГУ и ревностно стал посещать все занятия. Его старшая сестра Лида уже защитила диссертацию на этом же филфаке. Как-то они встретили на Невском проспекте (где тогда проживало все семейство Лотмано́в) Бялого, старшего коллегу и в прошлом научного руководителя Лидии. «Григорий Абрамович, хочу вам представить моего брата Юру!» – произнесла Лидия Михайловна, и в этот момент с милейшим Г. А. случилось нечто странное, он схватил руку ЮрМиха, стал ее долго и лихорадочно трясти и жать, повторяя: «Брат… какое счастье». Наконец, все разъяснилось. ЮрМих уже тогда отрастил усы, а на лекции сидел за первым столом в солдатской гимнастерке, так как другой одежды у него не было. «Я давно заметил этого человека, который сидит за первым столом на моих лекциях, внимательно слушает и все записывает. А так как внешний вид вашего брата… хм… ну сами понимаете, то я перестроил лекции: мне давно надо было читать курс по Достоевскому, а я все гоню и гоню Чернышевского!»

Из лекций по XVIII веку мне больше всего запомнились лекции о Н. И. Новикове, где опровергалось бытовавшее в советской филологии тенденциозное представление о «двух» Новиковых: Новикове-просветителе, молодом и прогрессивном, и о позднем Новикове – «мракобесе», масоне и алхимике. ЮрМих убедительно доказывал предвзятость и примитивность этого противопоставления, показав, что между русским масонством и просветительством (в частности, просветительством французским) существовали сложные диалектические отношения. Возможно, лекции по Новикову мне запомнились еще и потому, что именно этой осенью 1968 года (на моем втором курсе) в Тарту состоялась конференция, посвященная 150-летию со дня смерти Н. И. Новикова, и ЮрМих сделал на ней блистательный доклад. Помню, как после доклада ко мне подошел Илья Захарович Серман2597 и сказал: «Ксана, а вы понимаете, у какого великого ученого вы учитесь? Обязательно конспектируйте все его лекции». Слова эти контрастировали с комическим высказыванием приехавшей на конференцию его коллеги, Галины Николаевны Моисеевой, которая куафюрой и комплекцией парадоксальным образом смахивала на карикатуру Екатерины II. После доклада она поднялась на кафедру и в некоторой восторженной ажитации воскликнула: «Юрий Михайлович! Ваш доклад был настолько необычным, настолько интересным, что я просто ничего не поняла!»2598

Что касается начала XIX века, то, кроме обязательных лекций, эта эпоха освещалась дополнительно на спецкурсах Лотмана. Наш выпуск прослушал спецкурсы по Карамзину, Пушкину и замечательный двухлетний курс по Гоголю, который как бы продолжал программный лекционный курс, завершившийся пушкинской эпохой. По сути дела, это была законченная монография о творчестве Гоголя. Очень жаль, что ЮрМиху, как и его учителю Г. А. Гуковскому, не удалось подготовить и издать эти лекции в виде монографии.

Лотман читал у нас также анализ поэтического текста и текстологию. Возможно, курс по текстологии был оформлен как отдельный спецкурс, но может быть, предварял собой спецкурс по Пушкину – я точно не помню. Во всяком случае, он строился на пушкинском материале. Сначала ЮрМих излагал историю разных способов подачи черновиков Пушкина, которая была представлена как полемика между ранней академической пушкинистикой, завершившейся известной монографией Модеста Гофмана2599, и новым подходом к подаче рукописей в работах замечательной плеяды текстологов 1920–1930‑х годов, участников юбилейного академического издания Пушкина. Гофман, поставивший вопрос о «каноническом» тексте и утверждавший, что «систематическое изучение рукописей Пушкина еще не началось», справедливо указывал в качестве основного порока старой пушкинистики злоупотребление конъектурами, когда издатели вставляли недостающие слова и строки в незавершенные наброски из более ранних черновиков. Гофман

Курс же по анализу поэтического текста был практическим (казалось бы, должно было быть наоборот?). После нескольких вводных лекций профессора мы сами должны были готовить имманентный анализ заданного для разбора стихотворения, а на следующем занятии ЮрМих предлагал кому-нибудь из студентов представить свой разбор с тем, чтобы остальные слушатели могли дополнять анализ своими вариантами или предложить свой альтернативный анализ. Надо напомнить, что Лотман в это время работал над книгой «Анализ поэтического текста» (1972) – и его занятия с нами (как это часто бывало) становились своего рода лабораторией, предварительной разработкой этой области науки. Помню, что меня он вызвал сделать анализ стихотворения Пастернака «Ночь» («Идет без проволочек…», 1957). Я помнила его наизусть – и когда перечитывала перед занятием, заметила, что текст построен на резкой смене оптики – сужения и расширения пространства, смене расстояний между предметами, планетами и персонажами стихотворения, на соединении противоположностей: далекое – близкое, космическое – домашнее (взлетевший в небо самолет становится «крестиком на ткани и меткой на белье»), конкретное – размытое («крытый черепицей» чердак – «уточняется» как «прекрасное далеко»), на пересечении взглядов: взгляд художника с чердака на небосвод пересекается со взглядом планет на землю – «Венера или Марс» глядят на афиши, причем не просто на афиши, а выбирая конкретный спектакль («Глядят, какой в афише объявлен новый фарс»). На этом занятном сдвиге я построила анализ, который понравился ЮрМиху. «Очень интересно, тонко и остроумно», – резюмировал он, и это была высшая похвала. А после лекции он подошел ко мне и предложил выступить с этим анализом на предстоящей студенческой конференции, что я и сделала. Доклад живо обсуждался, поскольку тогда этот подход был внове для приехавших из разных советских вузов студентов. Кстати, в последние годы мне приходилось помогать друзьям, итальянским славистам-поэтам, переводившим Пастернака. Они задавали вопросы, и я поняла, насколько подобный имманентный подход помогает дешифровать на первый взгляд непонятные стихотворения этого поэта (в силу подчеркнутой несочетаемости семантических контекстов).

Лотман был блистательным полемистом, поэтому наши дискуссии («без всяких снисхождений») с оппонентами-«кафедралами» на защитах курсовых и дипломных работ очень его воодушевляли. Мои защиты курсовых проходили гладко. На третьем курсе оппонент (Павел Семенович Рейфман) уж как-то слишком расхвалил работу («Об исторических взглядах Жуковского»), назвав ее «настоящим и серьезным научным исследованием», и был вполне удовлетворен моими ответами на его вопросы. Не задавала вопросов и Елена Душечкина, оппонент моей курсовой на четвертом курсе. А вот ярко запомнилась настоящая защита моей близкой подруги Ларисы Петиной «К проблеме неоклассицизма в русской литературе начала XIX в.», которую она писала на четвертом курсе и которая легла в основу ее дипломной работы «Русские альманахи 20‑х годов XIX века (литературная позиция А. А. Дельвига – издателя „Северных цветов“)». Оппонент курсовой – тогда молодой преподаватель Игорь Аполлонович Чернов, работавшей над диссертацией о барокко в русской литературе и считавший себя специалистом в области «литературных стилей», начал возражать, делать резкие замечания и, как мне показалось, просто придираться. Однако Лариса, ничуть не оробев, отвечала ему весомо, со знанием дела. Я видела, что ЮрМих, сидевший как на иголках, был готов в любую минуту броситься в бой и поддержать свою ученицу, но это не понадобилось. После защиты он подошел к нам, толпившимся в коридоре рядом с аудиторией, где синклит оппонентов выставлял оценки за наши первые научные опусы, гусарским жестом подкрутил усы и довольным тоном произнес: «Эх! Какова была битва наших с кабардинцами!»2601

Вот что ЮрМих откровенно не любил – это принимать экзамены. Он явно мучился, не слушал лепета студента и, чтобы не заснуть, раскачивался на одной ножке стула, придерживаясь за край стола. Помню, что мне все время мучительно хотелось поймать профессора (казалось, он вот-вот упадет), но в последнюю минуту стул с грохотом благополучно приземлялся на все четыре ножки, и Лотман быстрым росчерком вписывал в зачетку пятерку. На старших курсах он откровенно и совсем не «педагогически» признавался в этом. «Согласитесь, Ксана, что экзамены и для экзаменующегося, и для экзаменатора – кара небесная. Абсурдная ситуация, когда ученик мучительно и косноязычно бормочет текст конспекта твоих же лекций, подчас перевирая мысли, а преподаватель должен это слушать (бумеранг возвращается)». Он предлагал заменить этот «казенный рудимент худших гимназических времен» – исполненным достоинства собеседованием преподавателя со студентом, когда можно понять, что́ студент прочел, как понял произведение, что́ его заинтересовало. А нам, ревностно посещавшим все его лекции, он позволял себе выставлять пятерки за спецкурсы и семинары автоматом, без экзаменов, правда, не афишируя это правонарушение.

В связи с экзаменами мне вспоминается один занятный эпизод. На первом курсе зимой я попала в больницу, и меня по ошибке увезли в инфекционную клинику, где я застряла на две карантинные недели. Чувствовала я себя прекрасно, друзья принесли мне учебники и мои конспекты – и я готовилась к экзаменам и параллельно читала взятую из библиотеки «Поэтику» Веселовского. Когда я вышла из больницы, прошла бо́льшая часть сессии, и я успевала попасть только на последний, третий день экзамена по фольклору, который вел у нас Вальмар Теодорович Адамс – поэт и доцент. Его лекции были для нас необычайно познавательны, но не с научной точки зрения (к фольклору они имели минимальное отношение). Особенное восхищение вызывала у нас сама фигура лектора, репрезентировавшая эпоху Серебряного века: помню, как он появлялся на пороге 204‑й аудитории, высокий, элегантный, с пластикой Вертинского, артистическим жестом бросал на рояль шляпу, шарф и плащ и, как бы исполняя пируэт, с полуфразы начинал говорить. Адамс «танцевал» лекцию начиная от доски, в танце передвигаясь по периметру всей аудитории, – и мне, только что прочитавшей «Пленный дух», он представлялся инкарнацией Андрея Белого в описании Цветаевой, также танцевавшего в аудитории, с таким же пухом легких волос на голове и прекрасной дореволюционной фонетикой русского языка. В «цветаевский» образ Андрея Белого вписывались даже небольшие следы пареза на левой щеке, делавшие остроносое лицо Адамса немного птичьим: «старинный, изящный, изысканный, птичий – смесь магистра с фокусником, в двойном, тройном, четвертном танце…» И своим чистейшим русским языком эстонско-русский поэт-эгофутурист почти весь академический час рассказывал новеллы из своей юности: об участии с Иваском и Игорем Северяниным в тартуском литературном кружке «Раки на суше», о своем знаменитом друге поэте-эгофутуристе, об ученичестве в Праге, о поездке в 30‑х годах в фашистскую Германию и т. д. И только к концу часа он спохватывался и без особого энтузиазма касался тех или иных фольклорных сюжетов.

Итак, я оказалась среди тех, кто экзаменовался у Адамса в последний день, и тут выяснилось, что в первый день Вальмар Теодорович ставил всем пятерки, во второй четверки,

При выходе с экзамена меня поджидал Санька Рейфман (мой незабвенный верный друг), который потащил меня к профессору: Лотман слышал о моей болезни и попросил зайти, чтобы узнать, удалось ли мне распланировать пропущенные экзамены. Конечно, я не смогла удержаться и рассказала ЮрМиху в лицах об этом смешном происшествии. Но ЮрМих вдруг нахмурился, и сурово произнес: «Но если доцент Адамс просил не рассказывать… то как же можно, Ксана…» Однако тут же, лукаво взглянув на мою растерянную физиономию, попросил показать зачетку – и произнес что-то вроде: «Н-да» или «Вот тебе и на…», недоверчиво кашлянув и усмехнувшись в усы.

Самым запомнившимся из пятилетнего общения с профессором был наш семинар. Он заслуживает особого рассказа. А дело было так. В конце второго курса ЮрМих после лекции подошел к нам, его ученикам, и сообщил, что хотел бы организовать некий семинар и пригласить нас принять в нем участие. Приглашения получили и его студенты первого курса. После лекций мы «с душевным неким восхищеньем» (Державин), а попросту с нескрываемой радостью подошли к дверям кафедры. Ядро составляли мои сокурсницы: Люба Киселева, Светлана Кульюс, Лариса Петина, Вадим и Татьяна Муллины, Ирина Душечкина (Рейфман), из первокурсников были Марина Давыденко, Ирина Мондрусова; в следующем году присоединились Ирина Паперно, Мария Плюханова, Юрий Сидяков, Наталья Бабицкая, Анна Мисюк.

«Семинар по быту» (так мы его называли) был задуман Юрием Михайловичем в период, когда структуральный подход претерпевал эволюцию: от «понимания текста как языка» к изучению группы текстов, порождающих свой особый язык, к «вторичным моделирующим системам». Я имею в виду возникший интерес Лотмана к семиотике культуры и семиотике поведения, и, как всегда, чтобы как следует обдумать и сформулировать новый подход, он время от времени после занятий приглашал нас на чтение своих неофициальных лекций, где пытался продемонстрировать различные подходы к механизму культуры. Иногда было сложно воспринимать на слух эти теоретические и еще сыроватые методологические конструкты. И ЮрМих, чувствуя это, подходил к нам, немногочисленным слушателям, и несколько смущенно спрашивал: «Не очень я заврался?» или: «Очень все было мутно или что-то можно разобрать?..»

Создание семинара явилось попыткой расширения культурного поля, на котором должны были выявляться и проверяться семиокультурные механизмы. Мне кажется, что Лотману также могла импонировать параллель между нашим семинаром и «семинаром по литературному быту», созданным в конце 1920‑х годов Эйхенбаумом и Тыняновым (обоих он считал своими учителями, хоть у Тынянова поучиться не успел) как попытка преодоления формально-имманентного подхода к материалу.

Наши семинарские занятия предполагали не теоретизирование, а сбор и накопление эмпирического материала, касающегося специфики быта эпохи царствования Павла I. На первом организационном занятии Лотман высказал несколько предварительных соображений и вскользь заметил, что идея создать «павловский семинар» пришла в голову Владимиру Николаевичу Топорову (высоко чтимому ЮрМихом), с которым он встречался этим летом в Москве. Выбор этого царствования не был случаен. Павловское правление, приходившееся на самый рубеж столетий, было кратким (4,5 года), то есть обозримым, и особо интересным в плане изучения механизма функционирования культуры, на скрещении двух противоположных тенденций – регулирования быта и поведения традициями и культурными кодами, которые воспринимались социумом как естественные регуляторы, с одной стороны, и поведения человека в ситуации жесткой регламентации многочисленными рескриптами и указами, исходившими от этого странного императора, часто противоречащими друг другу и воспринимавшимися как нечто чуждое и неестественное – с другой.

Итак, мы дружно засели за чтение мемуаров, писем и дневников конца XVIII – начала XIX века (в обязательный список входили Жихарев и Вигель), из которых выписывали бытовые детали для составления в будущем «бытового темника». Одновременно были розданы темы рефератов, касающихся общих регулирующих механизмов дворянского быта конца XVIII века. Помню, у меня была тема об орденах XVIII–XIX веков, с выявлением нового их семантического наполнения в павловскую эпоху. И я старательно штудировала орденские статуты, имевшиеся в научной библиотеке Тарту, а в зимние каникулы просиживала по двенадцать часов в ЗОФе Публички за изучением отсутствующих в Тарту материалов. Темы всех докладов этого первого года, к сожалению, воспроизвести не могу. Помню, что еще были доклады о дуэльных кодексах, правилах карточных игр, языке цветов, геральдике (доклад Марины Давыденко о русских родовых гербах с рисунками на доске помню до сих пор). Что касается последовательности чинов (штатских и военных), то при изучении быта Табель о рангах надо было помнить как таблицу умножения. Затем каждый взялся за чисто бытовую тему. Я выбрала усадебные театры павловской эпохи и в следующем году сделала небольшое сообщение-реферат. Мой реферат пересекался с рефератом Любы Киселевой о крепостном театре и, в частности, о биографии Параши Жемчуговой. До сего времени у меня чудом сохранился библиотечный ящик с библиографическими карточками по этой театральной теме.

В начале лета, после окончания занятий на третьем курсе, ЮрМих пригласил нас к себе, трогательно и возвышенно благодарил «за совместную очень интересную и полезную семинарскую работу» года и предложил летом (в августе) устроить, так сказать, «полевые занятия» по изучению быта конца XVIII – начала XIX века. Эти летние «практики», которые продолжались и в последующие годы, были, пожалуй, самыми яркими и запомнившимися эпизодами нашей семинарской работы (или скорее – отдыха).

ЮрМих заранее подготовился к этим «полевым работам», договариваясь (или лично, или через московских и петербургских друзей и знакомых) со специалистами и хранителями бытовых коллекций в музеях и усадьбах. Эти летние поездки повторялись и все последующие годы нашего обучения. Не помню, в каком именно году какие поездки были, но помню, что лекции проходили в запасниках Русского музея и Эрмитажа (в Ленинграде), Исторического музея (в Москве) и пр., с демонстрацией тут же находившегося «материала». Помню, что были, например, лекции с демонстрацией мужского и женского светского и придворного платья на рубеже XVIII–XIX веков, мебели этой эпохи, экипажей. Запомнилась лекция о модных рисунках тканей, шалей и штофа для обоев в конце XVIII века, а в Золотой кладовой нам прочли лекцию об особой технике украшения табакерок, шкатулок, вееров и оружия конца XVIII века, причем особо ценным было украшение, когда в более

Сколько Лотман возился с нами, и как много он нам дал! Кажется, следующим летом он устроил поездки по Подмосковью. Посещение усадьбы Юсуповых – Архангельского мне особенно запомнилось, может быть потому, что я взяла театральную тему. Большое впечатление произвел на нас прекрасно сохранившийся усадебный театр, построенный по проекту архитектора Пьетро Гонзаго, и его реквизиты – находившиеся в полной сохранности огромные свитки перспективных декораций, выполненных под руководством этого итальянского художника-перспективиста. Были мы и в Кусково, и в Коломне, и на Бородинском поле, куда ездили с замечательным военным историком и источниковедом Петром Андреевичем Зайончковским, который, к слову сказать, привел нас потом к себе домой и показал комнату, целиком заставленную картотечными кубами, – это была его будущая многотомная библиография «История дореволюционной России в дневниках и воспоминаниях: Аннотированный указатель книг и публикаций в журналах» (1976–1989, в 13 книгах). Помню, на Бородинском поле мы стояли у храма Спаса Нерукотворного, воздвигнутого вдовой М. М. Тучковой мужу А. А. Тучкову (Тучкову IV), геройски погибшему в этой битве, и ЮрМих нам на совершенно пустом Бородинском поле устроил лекцию обо всех четырех братьях Тучковых и их боевых подвигах. Вспомнилось и стихотворение Цветаевой «Генералам двенадцатого года»2602. А на другой день, осматривая тогда стоящий в развалинах Царицынский дворец, Лотман нам показывал скрытые в архитектурной лепнине масонские знаки, объясняя, что Василий Баженов, как и многие архитекторы XVIII века – русские и европейские (в том числе и Гонзаго), – был масоном. Все эти сведения были нам особенно интересны: они накладывались на те знания о русском масонстве, которые мы худо-бедно почерпнули и из лекционных курсов и спецкурсов Лотмана, и из собственных занятий Пушкиным, Карамзиным, Жуковским… Кстати, специально коллекции масонских атрибутов нам показали сотрудники Казанского собора.

К моему глубокому сожалению, все материалы этих летних «экспедиций» затерялись при переездах. Сохранилась только фотография посещения кладбища Донского монастыря, на которой мы стоим у могилы П. А. Чаадаева. Помню, что потом мы подошли к могиле Василия Львовича Пушкина и рядом увидели могилу его сестры, Анны Львовны (тетки поэта) – и ЮрМих радостно провозгласил, всплеснув руками: «Ах, тетенька, ах, Анна Львовна…» – и далее целиком прочитал это написанное Пушкиным в соавторстве с Дельвигом шуточное послание. Особым даром Лотмана была необычайная память: он мог цитировать не только стихотворные тексты от Симеона Полоцкого до Заболоцкого, но и прозаические – из «Слова о полку», летописей, Четьих миней, из «Жития протопопа Аввакума». Что касается крупных поэтов XVIII века, Карамзина, Пушкина и поэтов его круга, а также Гоголя, казалось, что он знал наизусть полный корпус их текстов.

Но ярче всего из одного из наших выездов в Москву (кажется, это было лето 1970 года) запомнилось посещение Рогожского старообрядческого погоста. Помню, что нас пригласил к себе Борис Андреевич Успенский, у которого ЮрМих в Москве обычно останавливался. Он предложил побывать в Рогожской слободе, напомнив, что Павел I чтил эту старообрядческую общину и приглашал во дворец церковный хор Рогожского Покровского храма, для исполнения службы по крюкам в дониконовом чине. Оказалось, что Б. А. уже договорился с дьяконом этого Покровского храма – «Женечкой», который нам покажет и расскажет «много интересного».

Только теперь я поняла, что это был известный впоследствии протоиерей Евгений Алексеевич Бобков2603, один из образованнейших священников, бывший другом диссидентской московской интеллигенции, знакомцем отца Александра Меня, редкий интеллектуал и ревностный хранитель старообрядческой культуры: собиратель старообрядческих книг и певческих рукописей, специалист по старообрядческой музыке и иконописи, библиофил, тот самый священник-подвижник, который через несколько лет после нашего знакомства попал в опалу, был выслан из Москвы, а в 1985 году погиб при загадочных обстоятельствах. Но эти трагические события развернулись через много лет после нашего знакомства.

Тогда мы выразили искреннее желание познакомиться со старообрядческой культурой. Однако, внимательно посмотрев на девиц в мини-юбочках (следствие моды и жаркого лета), Б. А. покачал головой и сказал, что надо бы нам выглядеть подобающим посещению старообрядцев образом и где-то поискать платья с длинными подолами и рукавами, а также обязательно повязать платки на голову, убрав под косынку все волосы. Иначе, сказал он, вас, может быть, на погост и пустят, но на службу нет. Но мы и сами понимали, что нельзя входить в чужой монастырь… и т. д. У моей московской тети (у нее я остановилась с моими подругами), к нашему счастью, оказался сундук, сохранившийся от мамы и бабушки, – и тут нашлось все, что нам было надо: длинные старомодные платья 20–30‑х годов в полоску, горошек и с цветочками (напомню, что тогда были в моде мини-юбки и кримпленовые платья с крупным рисунком); нашлись и штапельные однотонные длинные платки. Примерка и переодевания были необычайно веселыми. Все это выглядело уморительным «машкерадом», особенно когда мы на следующее утро, облачившись в сии одеяния, вошли в метро «Динамо», стараясь из всех сил держаться солидно, глядя в пол, чтобы не прыснуть. На нас с интересом смотрел весь вагон, а некоторые любопытствующие москвичи все же подходили и спрашивали, что это за фильм будут снимать.

Старообрядцы же нас сразу приняли за своих, спросили, откуда мы, и очень удивились, что «в Эстонии тоже есть старообрядцы». Женечка оказался темноволосый, кудрявый, необычайно интеллигентный молодой человек, мне казалось, что почти наш ровесник (ему тогда было тридцать лет). Он не без приключений закончил юридический факультет МГУ, но из аспирантуры все же был отчислен за религиозные взгляды. С нами он был необычайно дружественен и открыт, с удовольствием делился знаниями, рассказывал о технике реставрации старых икон, как надо растирать яичный желток для красок при создании образов в технике дониконовой иконописи, какова техника пения по крюкам, много рассказывал об истории Рогожской слободы и этого погоста, где был похоронен его отец. Мы благополучно отстояли службу в храме Покрова Богородицы (архитектор Козаков), услышали вживую это самое пение по крюкам, а потом Женечка провел нас по храму, показав самые замечательные хранящиеся там дониконовские рукописные книги, старые и новые (то есть послениконовские) иконы с характерной символикой огня.

Потом мы поехали к Борису Андреевичу, чтобы поблагодарить его за интереснейшую поездку, а также показаться ему «ряжеными». Наше преображение, действительно, произвело на него сильное впечатление, а ЮрМих, подливая масла в огонь, артистически возвел очи долу и воскликнул: «Душа радуется, глядя на сие благолепие, а то ведь срам какой, и во всем виноват Никон – кобель борзой!» С грустью должна добавить, что после смерти Женечки разразился попавший на страницы газет скандал, связанный с грабежом на Рогожском погосте: группа милиционеров (или людей, одетых в милицейскую форму) при свете дня на грузовиках вывезла самые ценные иконы из храма. Я не нашла сведений о том, что они были найдены и возвращены. Недавно в Москве была выставка к годовщине сожжения Аввакума – и там были представлены старообрядческие иконы из разных уголков страны, из музеев, храмов и частных коллекций. Выяснить, были ли там иконы из Покровского Рогожского храма, мне не представилось возможным. Однако у каждого из нас остался скромный каталог, который нам при прощании подарил Женечка, с черно-белыми иллюстрациями наиболее значительных икон Покровского храма.

Из «петербургских практик» этого и следующего года помню замечательные прогулки с Лотманом по Невскому и набережным, его рассказы о каждом «историческом» доме. Запомнились слова ЮрМиха в ответ на наше возмущение по поводу нелепых перестроек и надстроек, встречавшихся на нашем пути: «Надо постараться „снимать“ эти пласты, не засорять свое

Помню неудавшуюся попытку проникнуть на территорию Михайловского замка, где тогда располагалось закрытое НИИ. Переговоры Лотмана с охранником ни к чему не привели. Теперь дворец доступен (филиал Русского музея) и выглядит внутри лакированным новоделом, а тогда, может статься, еще кое-где сохранился старый интерьер и половицы, по которым ступали Павел I и его убийцы… Одним словом, мы смогли посмотреть на дворец только со стороны Фонтанки, отыскав глазами окно под шпилем церкви, где располагалась спальня несчастного императора.

Нельзя специально не остановиться на занятиях в Эрмитажных кладовых по военному костюму рубежа XVIII–XIX веков, которые несколько дней подряд проводил с нами Владислав Михайлович Глинка, знаток и хранитель военного мундира (заметим, что за время правления Павла цвет и покрой мундиров были изменены не менее девяти раз). Уже позже, когда мы подружились (возьму на себя смелость воспользоваться этим словом) с этим обаятельнейшим человеком, он рассказал нам предысторию нашего знакомства. Однажды летним вечером раздался звонок в дверь – и какой-то человек небольшого роста, «с буденовскими усами», стоя на пороге, протянул руку и представился: «Лотман». Владиславу Михайловичу тогда эта фамилия, по-видимому, ничего не сказала, и он с удивлением спросил: «Чем могу служить?» Однако посетитель, ничуть не растерявшись, сразу с порога попросил его провести для своих студентов занятия по военному мундиру. В общем, со слов Владислава Михайловича, ему ничего не оставалось, как сразу согласиться, пригласить загадочного посетителя в кабинет и обо всем расспросить. Учтивейшая дружба между этими учеными мужами, несмотря на возрастные различия, установилась мгновенно. А после этих занятий в Эрмитаже Владислав Михайлович пригласил нас (всех семинаристов) к себе домой, усадил за кофе (с огромным количеством припасенных из «Норда» пирожных) и устроил «экзамен» по слайдам (видимо, подготовленным для эрмитажного альбома) с портретами известных и неизвестных военных той эпохи (надо было распознать по мундиру – часть/полк, звание и ордена). Вообще, посещения Владислава Михайловича случались с той поры не однажды, и как же мы были счастливы его рассказами о работе в Музее дворянского быта в Фонтанном доме (в начале 1930‑х годов музей был ликвидирован) и о старых сотрудниках Эрмитажа, в частности о работе с Александром Бенуа.

Глинка устраивал нам поездки по пригородным дворцам и усадьбам. И поскольку его везде знали, он договаривался об экскурсиях в выходные дни того или иного музея, когда в парках и музее не было народу. В первую очередь это был Павловский дворец, где опять мы встретились с Гонзаго (декорации которого так нас поразили в Архангельском) – с его галереей и иллюзионистическими плафонами в Большом Павловском дворце и с распланированным Гонзаго парком. По парку нас водил легендарный хранитель павловского музея А. М. Кучумов, рассказывая обо всех работах Гонзаго по обустройству Павловского парка, о панорамных росписях им парковых павильонов. Рассказывал он, как работают современные парковые садовники, группируя заросли кустарников, высаживая вместо старых, умирающих, новые определенные виды деревьев, образующих купы на полянах, чтобы сохранить гонзаговскую панораму-декорацию и задуманную им цветовую гамму. Помню, как Глинка обратился к Кучумову, указывая на какую-то ограду: «Похоже, тут Росси прошелся» – и далее по дороге: «А тут – Воронихин». И Кучумов радостно кивал. А потом мы с ЮрМихом несколько часов гуляли по парку вдоль Славянки, вспоминая Жуковского. Из этой прогулки запомнился один смешной эпизод, где профессор показал нам артистический трюк. Во время прогулки мы зверски проголодались и зашли в какой-то летний павильон-ресторанчик, битком набитый посетителями. Мест не было, но вдоль одной из стен зала тянулся большой уже сервированный для кого-то стол. ЮрМих повелел нам занять места, и оказалось, что стол накрыт ровно на столько кувертов, сколько было семинаристов вместе с ЮрМихом. Но как только мы расселись, появился ретивый официант и, обращаясь к ЮрМиху на повышенных тонах, спросил, кто это нам разрешил сесть за накрытый стол. И тут профессор преобразился, он величественно взглянул на крикуна, поднял брови и усы, выдержал паузу и произнес с непередаваемой интонацией: «Сам!» – подняв указательный палец кверху. Официант ретировался и принес меню.

После отъезда Лотмана обратно в Москву, с нами, «семинаристами», оставшимися в Ленинграде, Глинка устраивал замечательные прогулки по городу и Островам. И еще помню, как Владислав Михайлович приезжал в Тарту и читал блистательный курс по методике идентификации парадных портретов неизвестных лиц XVIII–XIX веков – по мундиру и орденам.

Семинар просуществовал еще пару лет и после окончания мной и моими сокурсниками университета (1972), но встречаться мы стали уже не так регулярно, наезжая из разных городов в Тарту, чтобы заслушать очередной доклад. Проводили занятия и летом в Ленинграде. Но в силу понятных обстоятельств встречи становились все реже и мало-помалу совсем прекратились. Из последних помню заседание у нас дома с докладом Ирины Паперно, кажется, о двуязычном (американо-русском) писателе конца XVIII – начала XIX века, А. Г. Евстафьеве. Собрались мы вечером, после занятий в архивах и библиотеке, были очень голодными и доклад заслушали под поедание холодного борща и умеренное возлияние, снявшее усталость. За напитком бегали ЮрМих с моим мужем. И это было весело, празднично и как-то естественно (Боже, в какие ханжеские времена мы теперь живем!).

Результатом семинара была статья «О дешифровке позиции мемуариста (Павел Первый в записках Н. А. Саблукова)», написанная Ириной Паперно и мной2604, и тезисы упомянутого доклада Ирины в очередном сборнике студенческих работ (Ирина была тогда еще студенткой). Изначальная цель – создание единого семиотического конструкта на собранном материале – оказалась трудно реализуемой. Во-первых, материал был слишком разнолик, во-вторых, к середине 1970‑х годов резко изменилась политика изданий провинциальных научных сборников: сократились листажи тартуских изданий, и каждый тоненький том ученых записок, застрявший в цензурных тенетах, надо было «пробивать» месяцами, а то и годами. Но главная причина была в том, что каждый включился в свою работу, и семинар отошел в прошлое. Однако занятия не прошли даром: павловская эпоха заняла достойное место в размышлениях Лотмана, в частности в уже упомянутых телевизионных «беседах» и статьях по бытовому поведению русского дворянства, театру и театральности XVIII–XIX веков и пр., изданных отчасти при жизни Лотмана, но собранных воедино и целиком после смерти профессора в книге «Беседы о русской культуре» (1994). Имели эти занятия и боковую ветку: мой муж, подружившийся с ЮрМихом и присутствующий на наших летних сборищах, начал серьезно заниматься городским бытом, собирая архивные материалы по старому Петербургу. Сначала он устроил в Петропавловской крепости (где работал) выставку по истории народных гуляний и балаганных представлений в Петербурге, а затем выпустил полтора десятка книг по «былому Петербургу» и библиографию, отчасти выполнив за нас поставленную перед семинаром задачу. Кстати, ЮрМих и Зарочка специально приезжали на эту выставку, оставив в книге посетителей свой эмоциональный отзыв2605.

К беседам, лекциям, статьям и книгам ЮрМиха на редкость подходит слово «питательный». Мы заражались его идеями, следовали за манерой изложения, восхищались парадоксальными поворотами его мысли, ее точностью и честностью. Сегодня, во время тотальной научной конъюнктуры и халтуры: диссертаций (для карьеры), пустых статей (для отчетов), бессмысленных докладов (для галочек) и конференций (для получения грантов), а также бессовестного плагиата – понимаешь, как нам повезло с самого начала нашей студенческой жизни. Учителя показали нам высочайшую планку настоящей науки, суровой требовательности к себе и бескомпромиссного поиска истины. Собственно, это и называется «научной школой». Сам ЮрМих так описал этот механизм, вспоминая своих учителей:

Когда существует ядро ученых высшего класса, бескорыстной преданности науке, широкой эрудиции,

Беседы с профессором заряжали желанием работать. Серьезная (даже торжественная) атмосфера индивидуальных бесед с учениками, вера в силы и возможности «юного коллеги», в важность и научную ценность его исследований – окрыляли. Помню беседу, которая произошла у меня с Лотманом в начале пятого курса, когда он прочитал тезисы моей второй курсовой работы, о проблеме «Запад – Восток» в русской литературе 1840‑х годов, которые я принесла на кафедру для публикации в очередном студенческом сборнике2607. ЮрМих попросил меня задержаться и сразу заговорил о том, что видит качественный сдвиг в моих научных изысканиях и хотел бы поговорить со мной (был назван день и час) о теме моего диплома и дальнейшей работы. Я уже собралась уходить, как он неожиданно и очень серьезно заговорил о том, что мне надо заранее думать об аспирантуре, поскольку в Тарту в ближайшие годы на кафедре мест не будет, и стал предлагать написать рекомендательные письма в Пушкинский Дом. Это была абсолютная утопия, что я и отметила: мне как студентке Тарту при директорстве «методолога» советского литературоведения А. С. Бушмина и яростного антисемита Ф. Я. Приймы дорога туда была заказана. ЮрМих промолчал и, тяжело вздохнув, согласился, с грустью заметив, что это «единственное место, где можно заниматься чистой наукой». Однако мне не хотелось загодя думать о карьере, и в ответ на эти мои слова ЮрМих понимающе улыбнулся…

Разговор о дипломной работе был самой замечательной из всех моих научных бесед с профессором. Обидно, что его невозможно воспроизвести и повторить – никакой портативной (да и не портативной) записывающей техники тогда в домах не было. Помню посторонние детали – например, как, проводив меня в кабинет, ЮрМих попросил не прикасаться к разложенным на полу, столах и всех горизонтальных поверхностях раскрытым книгам. Краем глаза заметила машинку с текстом, брошенным на середине листа. Все свидетельствовало о прерванной моим приходом работе. Я извинилась и предложила поговорить о дипломе в другое время. Но ЮрМих нахмурился, сказал, что встреча запланирована, и сразу, безо всяких предисловий, приступил к разговору, к которому он явно готовился и который длился более двух часов. То есть это был не разговор и не беседа, а блистательная лекция, редко прерываемая моими вопросами и соображениями.

Помню, что, вернувшись в ночи в общежитие в состоянии, не побоюсь этого слова, эйфории, я попыталась пересказать Свете Кульюс (которая еще не спала) то, что запомнила из мыслей профессора, и она (умница), после того как я легла спать, попробовала записать мой рассказ. Фрагмент ее записи на оборванном листочке она мне недавно прислала, но, к сожалению, из этих кратких заметок величественная картина размышлений Лотмана никак не вырисовывается. Запись только подтвердила мои смутные воспоминания, что Лотман дополнил, расцветил и развернул упомянутые тезисы. Речь шла о системе ориентиров мирового пространства (Север – Юг, Запад – Восток), в которую по-разному, с разным наполнением в разные эпохи и разными мыслителями, писателями и историческими деятелями (русскими и западными) помещалась Россия. Меня в очередной раз поразила широта его эрудиции, которая наполняла радостным ощущением удивительной яркости, многообразия и бесконечности мира. В конце разговора Лотман предложил мне взять для диплома тему по творчеству Лермонтова, которым он тогда еще специально не занимался2608 и которого считал самым загадочным из русских писателей. На материале всего корпуса поэтических, прозаических и эпистолярных текстов поэта он предложил мне проследить эволюцию представлений Лермонтова об исторической судьбе России и национальном характере, рассмотрев это на фоне комплекса идей, волновавших русское общество в 1830–1840‑е годы, то есть попытаться реконструировать эволюцию модели Запада и Востока в творчестве поэта на расширенном материале, отталкиваясь от моих наработок в последней курсовой.

Первые главы дипломной работы я занесла ЮрМиху зимой после студенческих каникул, а когда через несколько дней зашла для обсуждения написанного, он неожиданно снял с полки только что вышедшую подготовленную им в «Библиотеке поэта» книгу «Поэты 1790–1810‑х годов», сказал, что хочет мне ее подарить, и тут же сделал надпись; «Дорогой Ксане – бесспорно будущему ученому – с самыми сердечными чувствами». Под инскриптом стоит дата: «8.II.72». В дальнейшем ЮрМих дарил мне с мужем все свои книги с разными трогательными надписями, но, читая этот первый инскрипт, я вспоминаю то чувство радости и одновременно тяжести от груза возложенных на меня профессором научных надежд.

Последний раз в качестве ученицы-студентки я пришла к ЮрМиху летом 1972 года, чтобы проститься – уже после защиты дипломной работы и торжественного вручения дипломов. Свою alma mater я покидала навсегда. Было и грустно, и весело: за этот дипломный очень тяжелый год я соскучилась по Петербургу, мечтала отдохнуть дома и мыслями была уже в дороге. ЮрМих, как всегда, сел vis-à-vis от меня, сдвинул брови, как это делал обычно, когда готовился к серьезному разговору, после некоторого молчания и откашливания вдруг сказал, несколько заикаясь (это был признак его смущения и волнения), но решительно (и даже грозно), что считает мой диплом готовой кандидатской диссертацией и предлагает, подвергнув его косметической отделке, готовиться к кандидатским экзаменам и, не откладывая все в долгий ящик, – к защите. И прибавил (что меня удивило), что ничего не надо перерабатывать, только пополнить список литературы трудами Ленина. От неожиданности я сразу не нашла, что сказать, но потом, подумав, все же ответила как можно убедительней, что, во-первых, не считаю уровень моего диплома соответствующим уровню диссертации (что было совершенной истиной), а во-вторых, я не припомню работ Ленина, посвященных Лермонтову и Востоку. Конечно, ответ был дерзким, но Лотман не обиделся. После совместного неловкого молчания он слегка крякнул, потеребил усы – и перевел разговор на другую тему. «Вот посмотрите, Ксана, на подаренные вами розы (я подарила их ЮрМиху сразу после защиты). Они стоят уже неделю – и как будто только что срезаны. Говорят, что это свидетельство отношения к дарителю»… Милый, милый ЮрМих, он не хотел меня отпускать в свободное плаванье без каких-то научных преференций. И даже предложил «сделку с дьяволом», но, видимо, понял, что ссылки на «классиков марксизма-ленинизма» для моего поколения были уже невозможны.

Лотман следил за судьбой и научными работами своих учеников. При наших встречах в Публичке, в Ленинке, в московских и петербургских архивах, после взаимных радостных приветствий, он всегда предлагал попить кофе, расспрашивал о занятиях (первый вопрос был: «Ксана, чем вы сейчас занимаетесь?»), поддерживал начинания, по-прежнему давая советы («Очень интересно, а не думали ли вы, Ксана, посмотреть на эту проблему вот с какой стороны…»). Его научную щедрость трудно переоценить…

В конце 70‑х годов затевалось блоковское «Литнаследство», и Зара Григорьевна предложила нам (мне и моему мужу) обследовать Исторический архив (теперь ЦГИА СПб) – на предмет выявления там биографических материалов о Блоке. И мы засели за фронтальный просмотр материалов по Введенской гимназии и историко-филологическому отделению Петербургского университета, где учился Блок. Помню, как лоб в лоб столкнулась с ЮрМихом в Публичке и выслушала его полушутливые-полузапальчивые укоризны за «измену» началу XIX века («а знаете, что делают с перебежчиками…»). Но потом, увидев мое смущение (я не ожидала таких упреков), сразу сменил тему. «А как Блок учился в гимназии?» – «Прескверно, был троечником почти по всем предметам, а иногда по древним языкам проскакивали и двойки». – «Какое счастье, – ЮрМих прижал руки к груди, издав притворный вздох облегченья, – кажется, теперь я готов простить и Заре Григорьевне и вам занятия этим поэтом. Нормальная и понятная реакция. Помню,

«Сейчас ваша научная работа находится на акмэ», – эти слова ЮрМих торжественно произнес во время нашей последней встречи, когда мы с мужем в августе 1993 года приехали в Тарту. На вопрос по телефону (наконец-то у Лотмана установили домашний телефон), нельзя ли будет повидаться с ним, он ответил: «Окажите честь», и сама интонация свидетельствовала, что приглашение не было данью простой вежливости. Сжалось сердце, когда издалека мы увидели его исхудавшую от тяжелой болезни фигуру на фоне августовских, начинающих желтеть деревьев, казавшихся еще более золотыми от яркого солнца. Так было трогательно, что ЮрМих вышел нас встречать на аллею парка Тяхтвере, где была его последняя квартира. Он долго нас не отпускал, видимо понимая, что мы больше не увидимся, заинтересованно расспрашивал о задуманных «свершениях», но когда мы попытались узнать, чем же сейчас занят он сам, ЮрМих (как это часто бывало) отшутился: «Да вот тут что-то набредил…»

Через два месяца его не стало.

P. S. В последние годы моего студенчества вышло сразу несколько переводов замечательных детских книг, и все мы цитировали «Мэри Поппинс» и «Винни-Пуха», а ЮрМих уверял, что ослик Иа-Иа списан с него. Как-то он спросил меня, нравится ли мне «Карлсон»2610. Я честно призналась, что «Мэри Поппинс» и «Винни-Пух» мне нравятся больше, а в «Карлсоне» немножко раздражает бюргерский быт, да и сам Карлсон какой-то монструозный. «Ну что вы, Ксана, – эта книга совсем не о том, она о неизбывном человеческом одиночестве. Ведь Карлсон – это фантом, фантазия одинокого Малыша. А помните этот рисунок в комнате Карлсона: на большом пустом листе картона внизу нарисован крохотный петух. И рисунок называется: „Очень одинокий петух“».

Прощание с ЮрМихом происходило в ауле – большом актовом зале университета, где обычно проходили концерты западных музыкантов, которые через Тарту направлялись в Москву и Петербург. В боковой, смежной с аулой комнате распорядители похорон повязали мне на руку черную ленту, и с бывшими однокурсницами-«семинаристками» я вошла в аулу сменить караул у гроба. За боковыми колоннами и на балконе толпились друзья и ученики. Поразило, каким крохотным и одиноким казался ЮрМих в центре этого огромного пустого пространства. И вспомнился наш разговор о рисунке Карлсона…

Учеба в Тарту и наш семинар, несомненно, были самыми счастливыми годами моей жизни. Вспоминается фраза Лотмана в одном из поздних интервью: «В памяти нет разницы между живыми и мертвыми: все живы, со всеми можно говорить, выслушивать их укоры и одобрения»2611. И вот сейчас, по завершении какой-нибудь статьи или работы, мне так хочется услышать: «А не думали ли вы, Ксана…»

Впервые: Новое литературное обозрение. 1992. № 1. С. 242–246.

Вяземский П. А.Стихотворения / Вступ. статья Л. Я. Гинзбург. Сост., подгот. текста и примеч. К. А. Кумпан. Л., 1986 («Библиотека поэта», большая серия).

Полное собрание сочинений князя П. А. Вяземского. СПб., 1880. Т. 3. С. 390.

Там же. С. VII.

Вяземский П. А.Избранные стихотворения / Ред., статья и коммент. В. С. Нечаевой. М.; Л., 1935. C. 420.

Там же. C. 544.

Вяземский П. А.Стихотворения / Вступ. статья, подгот. текста и примеч. Л. Я. Гинзбург. Л., 1958. С. 136 («Библиотека поэта», большая серия);Вяземский П. А.Сочинения: В 2 т. Т. 1: Стихотворения / Сост., подгот. текста и коммент. М. И. Гиллельсона. М., 1982. С. 133.

Русская эпиграмма второй половины XVII – начала XX в. / Сост., подгот. текста и примеч. В. Е. Васильева, М. И. Гиллельсона, Н. Г. Захарченко. Л., 1975. С. 283 («Библиотека поэта», большая серия).

Вяземский П. А.Стихотворения / Вступ. статья, подгот. текста и примеч. Л. Я. Гинзбург. С. 459.

Вяземский П. А.Сочинения: В 2 т. Т. 1: Стихотворения / Сост., подгот. текста и коммент. М. И. Гиллельсона. С. 407; Русская эпиграмма второй половины XVII – начала XX в. С. 735.

Вяземский П. А.Избранные стихотворения… С. 544;Вяземский П. А.Стихотворения… С. 450; Русская эпиграмма второй половины XVII – начала XX в. С. 735.

Стихотворения на листе переписаны в такой последовательности: 1) «Работая пером, как топором…»; 2) «Чтоб Вас оставить, Вас я вижу…»; 3) «Тебе, одной тебе / Быть Антигоной можно…»; 4) настоящее четверостишие; 5) «Жужжащий враль, едва приметный слуху…».

Интересно отметить, что в каталоге РГАЛИ атрибуция этого автографа «приведена в соответствие» с публикациями: в первом стихе фигурирует «семья», далее отмечено, что это «эпиграмма», рукопись которой представляет собой «копию 1825 г.».

Русская эпиграмма (XVIII – начало XX века) / Вступ. статья М. И. Гиллельсона. Сост. и примеч. М. И. Гиллельсона и К. А. Кумпан. Подгот. текста К. А. Кумпан. Л., 1988 («Библиотека поэта», большая серия).

Томашевский Б. В.Писатель и книга: Очерк текстологии. 2‑е изд. М., 1959. С. 228–229.

Впервые: Русская литература. 1990. № 1. С 164–171.

Из письма П. И. Бартенева Я. К. Гроту от 5 октября 1862 года (СПбФ АРАН. Ф. 137. Оп. 3. № 55. Л. 43 об.).

РГБ. Отдел редкой книги. Шифр МК XII. А. 7/8.

Там же. С. 339.

Вяземский П. А.Полн. собр. соч. СПб., 1878. Т. I. С. LV–LVI.

СПбФ АРАН. Ф. 137. Оп. 3. № 55. Л. 46.

Юбилей пятидесятилетней литературной деятельности академика Петра Андреевича Вяземского. СПб., 1861. С. 12.

РГАЛИ. Ф. 195. Оп. 1. № 2193. Л. 2. Далее письма Лонгинова к Вяземскому из этой единицы хранения цитируются без повторения ссылок.

РГБ. Ф. 63.1.1 (первая тетрадь); РГАЛИ. Ф. 195. Оп. 1. № 891 и 892 (вторая и третья тетради).

Русское слово. 1861. № 4. С. 29.

Русский вестник. 1861. № 4. С. 102 (вторая пагинация).

РГАЛИ. № 23138. Л. 1 об. – 2. Далее письма Вяземского Лонгинову из этой единицы хранения цитируются без повторения ссылок.

См. анонс издания в заметке Лонгинова «Толки и недоразумения» (Русский вестник. 1861. № 6. С. 121).

РГАЛИ. Ф. 195. Оп. 1. № 1133. Л. 4.

ИРЛИ. № 23514.

Автографы их в виде отдельной тетрадочки сохранились в архиве Лонгинова (ИРЛИ. № 23536).

В расшитом виде листы из нее находятся в различных единицах хранения фонда Лонгинова; указанные шесть автографов составили отдельную единицу хранения: ИРЛИ. № 23531.

ИРЛИ. № 23514. Л. 3–5 об.

РГАЛИ. Ф. 195. Оп. 1. № 1176. Л. 1–4.

Помета под стихотворением «Роза

См. помету в записной книжке под этим числом: «Лонгинову с рукописью Межова» (ЦГАЛИ. Ф. 195. Оп. 1. № 1133. Л. 4).

РГАЛИ. Ф. 195. Оп. 1. № 886. Л. 27–28 об.

ИРЛИ. № 23545. Л. 3–4.

РГАЛИ. Ф. 195. Оп. 1. № 1176. Л. 5–6 об.

Текст официального ответа, посланного на запрос П. А. Плетнева (ИРЛИ. Ф. 234. Оп. 3. № 136. Л. 238).

Из письма Вяземского Я. К. Гроту от 5 (17) апреля 1877 года (Старина и новизна. 1909. Кн. 13. С. 31–32).

ЛО ААН. Ф. 137. Оп. 3. № 57. Л. 24.

10 февраля 1864 года датировано письмо Лонгинова Вяземскому, которое, по всей видимости, является ответом на авторский запрос о судьбе книги; тогда же Лонгинов посылает автору сборник (РГАЛИ. Ф. 195. Оп. 1. № 2193. Л. 22 об.–23).

Автоэпиграмма из недатированного письма Вяземского П. И. Бартеневу (РГАЛИ. Ф. 46. Оп. 1. № 569. Л. 68).

Письмо от 5 декабря 1878 года (РГАЛИ. Ф. 195. Оп. 1. № 3984. Л. 13–14).

Впервые: И время и место: Историко-филологический сборник к 60-летию Александра Львовича Осповата. М., 2008. C. 276–302.

Московский вестник. 1828. № 8. С. 405, 408. Н. И. Надеждин назвал критику Булгарина «перебранкой, основанной на одних личностях, спекулятивных расчетах и тому подобном не литературном деле», на чем-то «постороннем» (Атеней. 1829. № 9. С. 287–288, 293). Ср. замечание Белинского: «Никогда, ни прежде, ни теперь не оставлял он никого в покое, но ко всем придирался, всех зацеплял <…>, но лишь попробуй кто ответить ему – и пошла перепалка, пошли споры из ничего»(Белинский В. Г.Полн. собр. соч.: В 13 т. М., 1956. Т. 9. С. 620). На это издание мы ссылаемся в тех случаях, когда цитируемая статья не была опубликована при жизни критика.

Греч Н. И.Фаддей Венедиктович Булгарин, 1789–1859 // Русская старина. 1871. T. IV. С. 493.

В какой-то мере Булгарин вынужден был таким образом вуалировать полемику в связи с высочайше объявленным ему запретом (1830) печатать литературные критики в газете. В «Сыне отечества» (1831. Т. 20. № 22. С. 117) издатели утверждали, что якобы они сами «положили правилом не печатать в „Северной пчеле“ спорных статей».

Литературная газета. 1830. 22 марта. № 17. С. 144.

Предположение о прототипе персонажа см.:Кузовкина Т.Феномен Булгарина: Проблема литературной тактики. Тарту, 2007. С. 16–17.

На самом деле Булгарин четко себе представлял социальный статус читателей «Отечественных записок». В своем доносе (1846) на журнал он писал: «…безрассудное юношество <…> кантонисты, семинаристы, дети бедных чиновников и проч. и проч. почитаютОтечественные запискисвоимЕвангелием,а Краевского и первого его министра Белинского (выгнанного московского студента) –апостолами»(Видок Фиглярин: Письма и агентурные записки Ф. В. Булгарина в III Отделение. М., 1998. С. 493).

Булгарин Ф.Очерки русских нравов, или Лицевая сторона и изнанка рода человеческого. СПб., 1843. C. 41–42.

Не считая выделенной цитаты («Прямой талант везде защитников найдет») – стих из поэмы В. Л. Пушкина «Опасный сосед».

Булгарин Ф.Дурные времена: Очерки русских нравов. СПб., 2007. С. 332; коммент. С. В. Денисенко и А. С. Страховой.

См.:Мельгунов Н. А.Шеллинг: Из путевых записок // Отечественные записки. 1839. T. III. № 5. С. 112–128;Шеллинг Ф. В.Первая лекция в Берлине 15 ноября 1841 года // Там же. 1842. T. XX. С. 65–70.

См.:Сакулин П. Н.Из истории русского идеализма: Князь В. Ф. Одоевский. М., 1913. Т. 1. Ч. 1. С. 276–293; см. также:Мещеряков В. П.А. С. Грибоедов и полемика «Мнемозины» с «Литературными листками» // Русская литература. 1980. № 3. С. 163–172. Попытку проанализировать эту полемику как столкновение различных философских систем см.:Акимова Н. Н.Ф. В. Булгарин: философия здравомыслящего человека // Литература и философия: Сб. научных статей. СПб., 2000. С. 33–38;Акимова Н. Н.Ф. В. Булгарин: литературная репутация и культурный миф. Хабаровск, 2002. С. 22–30.

Мнемозина. 1824. Ч. III. С. 182, 183.

Соревнователь просвещения и благотворения. 1821. Ч. 16. № 1. С. 75. Как установлено, Булгарин не был самостоятелен в критике Канта и упрощенно пересказывал некоторые положения польского философа Яна Снядецкого; см.:Акимова Н. Н.Ф. В. Булгарин: литературная репутация… С. 25.

Литературные листки. 1824. № 15. С. 79.

Мнемозина. 1824. Ч. II. С. 74–75.

Подробней см.:Сакулин П. Н.Указ. соч. С. 291–292;Акимова Н. Н.Ф. В. Булгарин: литературная репутация… С. 29–30.

Северная пчела. 1825. 22 октября. № 127.

Булгарин, возможно, знал, что Одоевский начал знакомить друзей с новой философией и даже задумал трактат о законах искусства, еще не читая Шеллинга; см.:Сакулин П. Н.Указ. соч. С. 132–134.

Так, в статье «Афоризмы любомудрия» Одоевский на примере треугольников объясняет понятия «Отвлеченность» и «Вещественность» и далее пишет: «Идея сего совершенного единства Отвлеченного с Вещественным – естьАбсолют»(Мнемозина. Ч. II. С. 82). А в следующей статье «Секта идеалистико-елеастическая…» он, говоря о «предвечном существе» Ксенофана (которое явно экстраполируется на «абсолют» Шеллинга), приводит цитату: «Сие существо предвечное, единое должно быть неизменяемо; ибо оно естьвсеи вместеничто:оно ни одного особенного свойства в себе не заключает, но все без исключения в себе содержит» (Там же. Ч. IV. С. 175).

Цитата из незаконченной статьи – ответа Одоевского на «брань» Булгарина; см.:Сакулин П. Н.Указ. соч. С. 172.

[Одоевский В. Ф.] Записки для моего праправнука о литературе нашего времени и о прочем // Отечественные записки. 1842. T. XX. № 2. Отд. VIII. С. 95.

Литературные прибавления к «Русскому инвалиду». 1837. № 1. С. 4–15.

В донесении «О ценсуре и коммунисме в России» (1848) Булгарин объявляет последователей Шеллинга и Гегеля («шеллингистов и гегелистов») приверженцами «противохристианского пантеисма», упоминая в этой связи Краевского и Одоевского; см.: Видок Фиглярин… С. 545, 546. В позднем очерке «Путешествие к антиподам» среди пасквильных персонажей выведены Краевский и Одоевский; см.:Булгарин Ф.Комары: Всякая всячина. СПб., 1842.

Северный архив. 1825. № 11. С. 368–373.

Николай Полевой: Материалы по истории русской литературы и журналистики тридцатых годов. Л., 1934. С. 153.

Видок Фиглярин… С. 490.

Там же. С. 491.

«Чиновники, не служащие в службе, или матушкины сынки, то есть задняя шеренга фаланги, покровительствуемой слепою фортуной. Из этих счастливцев большая часть не умеет прочесть Псалтыри, напечатанной славянскими

К позднему очерку мы вернемся ниже. Что касается нападок на любомудров в «Сцене из частной жизни», то здесь в салонной беседе, происходящей якобы в 2028 году, выясняется, что произведениями Булгарина «о нравах» продолжают интересоваться через 200 лет и в словаре имеется статья о его ратоборстве с неучами-критиками, труды которых, в отличие от булгаринских, «утонули в Лете». Критики охарактеризованы в той же стилистике, что и в статьях против «Мнемозины»: «…бросились стремглав на литературное поприще без предварительного учения», «бредили о философии и о науках несносный вздор, судили о словесности наперекор здравому смыслу»(Булгарин Ф.Соч. СПб., 1828. Т. 4. Ч. 8. С. 267, 263).

Северная пчела. 1825. 26 ноября. № 142. Первое из обвинений отсылает к стихам «Евгения Онегина», в которых отражен интерес к политической экономии молодежи в 1818–1820 годах; второе намекает на политические общества с республиканской программой, с членами которых в ноябре 1825 года Булгарин был (как будто бы?) в приятельских отношениях.

Булгарин походя задевает шеллингианство и в более поздних очерках, например в «Солопнице» («Я не хвастаю глубокими познаниями в любомудрии и откровенно признаюсь, что, обозрев все философские секты и мнения, нахожу, что истинная премудрость заключается в одном Евангелии») и в очерке «Обед» («„Северная пчела“ <…> не усыпляет вас высокотрансцендентальною философиею», но «говорит с вами чисто и правильно»). См.: Северная пчела. 1832. 21 января. № 16; 1840. 10 января. № 7.

Булгарин Ф.Соч. СПб., 1828. Т. 4. Ч. 8. С. 238–254. Как и «Сцена из частной жизни», он был впервые опубликован в собрании и, вероятно, тогда же (конец 1827 года) написан (цензурное разрешение тома – 31 декабря 1827 года).

Имя героя также отсылает к полемике с «Мнемозиной»: это имя недоросля из нравоучительных опусов в «Литературных листках», которое использовал Одоевский, переадресовав его Булгарину (Мнемозина. Ч. III. С. 180).

Известно, что Полевой «изучал» Шеллинга по французским переводам и компиляциям.

Возможно, кабинет Ванечки пародирует «кабинет Фауста» – комнату Одоевского, в которой собирались любомудры. Вместо реторт и колб в пасквиле фигурируют пустые бутылки из-под шампанского, но, например, такая деталь, как неумеренное курение трубок, точно воспроизводит обязательный атрибут этих «вечеринок» (см. акцентировку этой детали в рассказе «Новый год»).

Северная пчела. 1831. 8 апреля. № 78; 10 апреля. № 80; 30 апреля. № 94; 1 мая. № 95.

Там же. 1831. 30 апреля. № 94.

По всей видимости, Булгарин знал, что перевод этой главы был сделан юным Одоевским.

О расшифровке имен в этом «разговоре» см.:Бобров Е.Заметки по истории русской литературы и просвещения XIX века. VI: Полемика М. Г. Павлова с братьями Полевыми // Сборник Учено-литературного общества при Императорском Юрьевском университете. Юрьев, 1908. С. 136;Сакулин П. Н.Указ. соч. С. 123.

Полис все время повторяет, что «в философии заключены высшие взгляды», что это «высшая наука», ставящая «самые высшие вопросы» (Атеней. 1828. № 2. С. 4, 8 и др.).

Такая характеристика журнала и его сотрудников встречается неоднократно в статьях Н. И. Надеждина.

Атеней. 1828. № 1. С. 6.

Там же. С. 8. К пояснению формулы «0 + и –» обращается оппонент Павлова М. А. Максимович в ответе на эту статью; см.: Московский телеграф. 1828. № 7. С. 354.

Атеней. 1828. № 11. С. 335–336. Ср. в первом разговоре восхищение Кенофона словами «объективность, субъективность, бесконечное, конечное», которые, как он считает, «прибавляютясностив изложении понятий» (Там же. № 1. С. 3).

Сын отечества и Северный архив. 1829. Т. III. № 17. Отд. IV. С. 172–173.

Атеней. 1829. № 9. С. 285–297.

Отвечая на это замечание, Павлов указывает, что «в Германии известны философские сочинения Шеллинга только печатные», и далее называет источник этих слухов о тетрадях – прошлогодний «Московский телеграф» (Атеней. 1829. № 9. С. 293–294). Действительно, Максимович, выступивший с комментариями на «Ответ на возражение М. Т.», писал, что «подобные гиероглифы ходили в рукописях» (Московский телеграф. 1828. № 10. С. 235). Однако Павлов ошибается, связывая слова Греча с этой антикритикой: фраза о тетрадках и компендиях восходит, как мы видели, к рецензии Булгарина на последнюю часть «Мнемозины».

Сын отечества и Северный архив. 1830. Т. 11. № 15. С. 163–169. Каждый из отрывков, опубликованных в этом и других номерах «Сына отечества», метит в определенного противника. Так, «Введение в биографию Патрикеича» («подражание остроумию Вольтера, умноженное на выдержку мысли г-жи Сталь») явно имеет в виду Вяземского и «Литературную газету», в третьем номере которой было опубликовано «Введение к жизнеописанию Фонвизина». Пародия на «новый роман в Скоттском роде» – «Справщик», вероятно, намекает на Загоскина, исторический роман которого сравнивали с романами великого шотландца. Стихотворения альманаха «Альдебаран» пародируют поэтический отдел альманаха «Северные цветы»; см.: Там же. 1830. № 14, 16, 17.

Сын отечества и Северный архив. 1830. Т. 11. № 16. С. 244.

Литературная газета. 1830. 21 апреля. № 23.

Сын отечества и Северный архив. 1830. Т. 11. № 14. С. 117–121.

Так, Надеждин, сравнивая роман Загоскина с неудачным, с его точки зрения, романом Булгарина «Иван Выжигин», писал: «…не таков исторический роман г. Загоскина. Замысловатый план, верная обрисовка характеров, много поэтических оттенков, прекрасный слог» (Атеней. 1830. № 1. С. 95 и след.). В «Московском вестнике», кроме положительного отклика (№ 1. С. 75–90), где подчеркнуто первенство Загоскина в жанре исторического романа, анонсируется перевод романа на французский язык (№ 2. С. 227), здесь же вышли «замечания на разбор» этого романа в «Северной пчеле», оценка которой признана необъективной (№ 4. С. 423–227). Краткая рецензия на роман Загоскина в журнале Полевого более сдержанна, но и в ней указано, что Загоскину, а не Булгарину принадлежит «честь» «появления в свет» первого русского исторического романа (Московский телеграф. 1829. № 24. С. 462).

100

В рецензии «Атенея» роман Булгарина «Димитрий Самозванец» назван «вялым и мертвенным»; отмечая «изящный слог», рецензент тем не менее подчеркивает, что роман «не носит на себе ни одной черты истинного художника, не одушевлен ни одной искрой могучего таланта» (Атеней. 1830. Март. № 6. С. 551). В «Московском вестнике» (1830. Март. № 6. С. 174–192) помещены две рецензии, во второй из которых, написанной М. А. Максимовичем (подпись: W. W.), отмечены недостатки плана («события не связаны внутренней необходимостью»), «невыдержанность характеров» и «скука при чтении» (с. 181–192).

101

Сын отечества и Северный архив. 1830. Т. 11. № 16. С. 244. См. ответ в заметке «Нечто о литературных распрях и приговорах» (Атеней. 1830. № 11. С. 347–349).

102

Московский телеграф. 1831. Ч. 37. № 1. С. 92.

103

Булгарин отвечает, что его газета всегда «сообщала свое собственное мнение», «вела открытый бой с гордым невежеством» (любомудрами), здесь же он напоминает о подвигах «Литературных листков», в свое время высказавших «знаменитым литераторам всю правду» (круг «друзей-поэтов») (Северная пчела. 1831. 15 января. № 11).

104

Московский телеграф. 1831. Ч. XXXVI. № 4. С. 525–526.

105

Множественное число здесь скрывало конкретного адресата – Полевого. Полевой отметил этот выпад в статье о «Русском театре», указав, что «наши ученые жестоко восстают против всего нового, даже против новых понятий, для коих необходимы новые слова. Усердие их простирается до того, что ныне они стараются осмеять дажевысшие взгляды,ибо горько расставаться им со своиминизменнымивзглядами» (Там же. № 5. С. 128).

106

Северная пчела. 1831. 16 апреля. № 85.

107

Литературная газета. 1831. 26 апреля. № 24. С. 197–198.

108

Назвав Фридриха Аста, труды которого пропагандировались и Погодиным в «Московском вестнике», и Полевым в «Московском телеграфе», Греч, как можно предположить, пытается завуалировать имя противника. Однако именно последнего оппоненты обвиняли в несерьезном использовании идей этого историка-шеллингианца; см., например:Надеждин Н. И.Литературная критика. Эстетика. М., 1972. С. 106–107. О том, что Полевой «не изучал» Аста и Шеллинга, «а перелистывал» и повторял то, «что говорилось о них во французских журналах», позже писал Белинский (Московский наблюдатель. 1840. № 8. С. 178–179).

109

Сын отечества и Северный архив. 1831. № 18. С. 213–214.

110

Косвенным свидетельством тому, что адресат выпада – Полевой, служит рассуждение о винных парах. Булгарин в обычной своей манере переадресует Полевому остроумные намеки в его «Новом живописце общества и литературы». В «Объявлении об обществе приспособления точных наук к словесности», где, патетически именуя «наш век» «паровым» (ср. бесконечные публикации о необходимости железных дорог в «Северной пчеле» начала 1831 года) и указывая, что «пары всех родов играют важнейшую роль», Полевой пишет: «Винные пары <…> есть великий двигатель в словесном, гражданском и политическом мирах. В России особенно, ни один талант, не говоря уже о гениях, не может существовать без этого сгораемого. Вследствие чего, общество, ограничиваясь одною словесностью, желает знать, для хозяйственных соображений: сколько и какого вина, водки и полугара потребно для произведения, например, поэмы, стихотворной повести или известного вида прозаического сочинения» (Московский телеграф. 1831. № 4. С. 58–59). Булгарин применяет шутку о винных парах к сфере «политической экономии».

111

«Они в Лете на том свете!» – так не без злорадства констатирует Булгарин исчезновение этих изданий (Северная пчела. 1838. 14 октября. № 232).

112

См., например: Северная пчела. 1838. 12 октября. № 230. 17 октября. № 234.

113

Московский наблюдатель. 1838. Ч. XV1. Март. Кн. 1.

114

Отвечая на этот выпад в «Журнальной заметке», опубликованной в следующей части «Московского наблюдателя» (1838. Ч. XVII. Май. Кн. 1. С. 144–156), Белинский писал: «Что касается до того, что г. Булгарин называет наш журнал продолжением „Мнемозины“, то мы принимаем это обвинение за комплимент» (с. 152), тем самым подчеркивая преемственность философической линии русской журналистики.

115

Северная пчела. 1838. 23 июня. № 140.

116

Например, в «Письме Ф. Б. из Лифляндии к А. Н. Гречу» Булгарин пишет: «Здесь все дышит ученостью, но еще не дошли до такой степениабсолюта,как критики „Отечественных записок“, которые, как мы слышали, наверное будут переводится на русский язык» (Северная пчела. 1842. 12 августа. № 178). Кроме того, газета не устает повторять о падении «могущества Гегелевой школы» (Там же. 9 января. № 6. 26 сентября. № 215).

117

Белинский В. Г.Указ. соч. Т. 9. С. 649.

118

Рейтблат А. И.Гоголь и Булгарин: К истории литературных взаимоотношений // Н. В. Гоголь: Материалы и исследования. М., 1995. См. также дополнение к библиографии статей Булгарина о Гоголе:Кузовкина Т.Гоголь и Булгарин: «Диалог» в историко-литературном контексте // Труды по русской и славянской филологии. Литературоведение. Тарту. 1999. <Вып.> III. С. 11.

119

Отечественные записки. 1842. T. XXI. № 4. Отд. VI. С. 85.

120

Северная пчела. 1842. 22 июня. № 137.

121

Там же. 1842. 30 мая. № 119; 13 июня. № 130.

122

Там же. 1842. 16 декабря. № 282.

123

Там же. 1842. 12 декабря. № 279.

124

Кони Ф.Титулярные советники в домашнем быту. СПб., 1837. С. 81.

125

Литературная газета. 1840. 27 января. № 8. Стб. 184. Водевиль этот сопровождал шедшую в этот вечер историческую драму в переводе П. Г. Ободовского, и Белинский сделал сравнение не в пользу последней, что вызвало глумление Булгарина (см. далее).

126

Пантеон русских и всех европейских театров. 1840. № 10.

127

Отечественные записки. 1840. T. XIII. Отд. VI. С. 45.

128

Экспромт Булгарина на рождение журнала «Пантеон» и его «родителя» Ф. А. Кони был прочитан на дружеском обеде: «Друзья, родителя поздравим / И воспоем мы Пантеон! / К вину желание добавим, / Чтоб как вино был сладок он! / Он толст, и свеж, и крепок в теле, / Его и черт не загрызет! / И где уж только Кони в деле, / Там верно славно повезет!» (опубликован по семейному архиву Кони А. М. Брянским: Русский библиофил. 1916. № 2. С. 56).

129

Литературная газета. 1840. 28 августа. № 69. Стб. 1565–1566.

130

Там же. 1841. 30 января. № 15. С. 51–52.

131

Там же. 1841. 13 февраля. № 18. С. 72.

132

Так статья называется в оглавлении; внутри журнала она идет без названия под рубрикой «Журналистика» (Литературная газета. 1841. 28 октября. № 122. С. 487–488).

133

Там же. 1843. 14 февраля. № 7. С. 136.

134

Булгарин Ф.Комары: Всякая всячина. СПб., 1842. C. 10–11.

135

Литературная газета. 1842. 10 мая. № 18. С. 364–365.

136

Отечественные записки. 1842. T. XXII. № 5. Отд. VI. С. 1–9.

137

Северная пчела. 1842. 19 декабря. С. 285.

138

Отечественные записки. 1842. Т. 25. Отд. VIII. C. 111.

139

Не случайно в ироническом отклике на «Очерки русских нравов» Некрасов, имея в виду реплики любителей словесности в «Русской ресторации», писал: «Не считая нужным защищаться против того,

140

Московский наблюдатель. 1838. Март. № 2. С. 277.

141

Надеждин Н. И.Литературная критика. Эстетика. M., 1972. С. 112.

142

Московский наблюдатель. 1838. Ч. XVIII. Кн. 1. С. 98.

143

Литературная газета. 1840. 27 января. № 8. С. 179.

144

Например, в очерке «Осень в деревне»: «В деревне правильнее судят о русских писателях. В деревне кто читает, тот и рассуждает, а в столице ктовсеосуждает, тот именноничегоне читает» (Северная пчела. 1838. 28 сентября. № 218). В таком же значении используются выделенные слова в очерке «Ничто» (1833), например, в плоской шутке: «…Не смею назвать <дамские украшения>ничем,потому что ценность их часто поглощаетвсеимение мужа» (цит. по второму изданию альманаха: Новоселье. СПб., 1845. Ч. 1. С. 410).

145

Новогодник: Собрание сочинений в прозе и стихах современных русских писателей. СПб., 1839. С. 353.

146

Таков был подзаголовок «Московского наблюдателя», издателем которого Краевский, кстати, не был. Соединение всех вражеских журналов, как мы видели, было характерно для полемики Булгарина. Впрочем, «Отечественные записки» носили столь же энциклопедический характер.

147

Не случайно Краевский откликнулся на очерк в рецензии на «Новогодник». В ней он обвиняет автора, который, «подслушиваясь и прислушиваясь и поняв только вполовину то, что говорили при нем умные и ученые люди, имевшие неосторожность пускать его в свое общество, начал <…> ругать тех же самых добрых и скромных людей, которым обязан и за немногие обрывки знания, унесенные им из их беседы» (Отечественные записки. 1839. T. III. № 4. Отд. VII. С. 13–14). В этом же очерке возникает шарж на некоего «актера», который стал «эхом партии»; здесь Булгарин в первый раз задевает Кони.

148

Отечественные записки. 1841. Т. XVIII. № 9. С. 20–21.

149

Катков в этой сноске объясняет гетевское понятие «царства Матерей» в статье Ретшера (Московский наблюдатель. 1838. Ч. XVII. Май. Кн. 2. С. 187–188).

150

Северная пчела. 1843. 9 января. № 6.

151

«Очерки русских нравов», где опубликована «Русская ресторация», прошли цензуру 22 декабря 1842 года; можно предположить, что «Русская ресторация» была написана за несколько дней до этого, во всяком случае, после постановки «Женитьбы» (9 декабря) и, вероятно, после рецензии на нее Зотова (16 декабря).

152

Отечественные записки. 1843. Т. XXVI. № 1. Отд. V. С. 1–26; Белинский уничижительно отзывается о булгаринских «Картинках русских нравов» (среди книг, «не имеющих никакого достоинства»), упоминая «Историю Суворова» Полевого, намекает, что и «другая история Суворова» (т. е. булгаринская) «грозит скоро появиться» в свет, называет сборник «Комары» «плевелами на поле русской литературы» и дает уничтожающую характеристику «хулителей» «Мертвых душ», которые «сатиру считали своей монополией <…> и вдруг остроты их <сделались> не смешны, картины ни на что не похожи <…> их уже не читают <…> они уже употребляются вместо какого-то аршина для измерения бездарности» (с. 21, 14).

153

Северная пчела. 1843. 23 января. № 18.

154

Отечественные записки. 1843. T. XXVI. № 2. Отд. VI. С. 43–44.

155

Там же. Отд. VIII. С. 115.

156

Впервые: Литературное наследство. Т. 92. Кн. 4. М., 1987. С. 596–619 (совм. с А. М. Конечным). Приложение II впервые опубл. под загл.: О преподавании древних языков во Введенской гимназии: (Еще раз к вопросу «Блок и античность») // Александр Блок: Исследования и материалы. Л., 1991. С. 151–157.

157

Блок А.<Краткая автобиография> // Блок Александр. Собр. соч.: В 8 т. Т. 7. М.; Л., 1963. С. 432. Далее ссылки на это собрание даются в тексте с указанием тома римскими цифрами и страницы – арабскими. Ссылки даются только если указанное произведение / текст письма Блока еще не было переиздано в соответствующем томе более авторитетного выходящего сейчас академического полного собрания сочинений Блока. Ссылки на примыкающий к этому восьмитомному изданию том «Записных книжек», в той части, которая не вошла в т. 13 «Полного собрания сочинений» (т. е. после 1914 г.), вводятся сокращенно: ЗК с указанием страницы.

158

Минц З. Г.Рукописные журналы Блока-ребенка // Блоковский сборник. <Вып.> 2. Тарту, 1972. С. 292. Далее: Блоковский сб., 2.

159

Блоковский сб., 2. С. 434–443.

160

Обе книги М. А. Бекетовой, а также ее статья «Веселость и юмор Блока» вошли в состав книги:Бекетова М. А.Воспоминания об Александре Блоке. М.: Правда, 1990. Далее мы ссылаемся на страницы этого издания.

161

Аттестат зрелости находится в студенческом деле Блока (ЦГИА СПб. Ф. 14. Оп. 3. Ед. хр. 35242. Л. 46–47).

162

Гослитмузей им. В. И. Даля. Ф. 8. Ед. хр. 4558. Свидетельство поступило в музей в 1948 г. от Г. П. Блока (сообщено М. Г. Ватолиной).

163

Письма Александра Блока к родным / С примеч. М. Бекетовой. Т. 1. Л.; М., 1927. С. 37. Далее: Письма к родным. I, с указанием страницы.

164

См. о них:Бекетова М. А.Воспоминания об Александре Блоке. С. 223–224;Орлов В. Н.Гамаюн. Л., 1980. С. 56–57; фрагменты одной из книжечек, опубл. В. Н. Орловым: Детская литература. 1980. № 11.

165

ЛН. Т. 27/28. С. 508, 563.

166

С 1862 по 1882 год была прогимназией; в 1883 году преобразована в гимназию; в 1913 году переименована в Санкт-Петербургскую гимназию императора Петра Великого (IX классическую).

167

Из неопубликованных воспоминаний гимназического товарища Блока //Немеровская О., Вольпе Ц.Судьба Блока. Л., 1930. С. 21.

168

Ныне: Большой проспект П. С., дом 37; здание сохранилось.

169

Годовая плата за обучение во Введенской гимназии в 1890‑х годах составляла 50 руб., в то время как в остальных – 60 руб., кроме VI гимназии (70 руб.) и X (52 руб.) (ЦГИА СПб. Ф. 303. Оп. 2. Ед. хр. 1372. Л. 3 об.–4; РГИА СПб. Ф. 733. Оп. 165. Ед. хр. 1134).

170

VI, 41; Письма к родным I. С. 36.

171

Письма к родным I. С. 36.

172

Немеровская О., Вольпе Ц.Судьба Блока. С. 21.

173

Княжнин В. Н.Александр Александрович Блок. Пг., 1922. С. 28.

174

Там же.

175

Там же. С. 30. Ср. образ директора в «Исповеди язычника» (VI, 43–44). Алексей ИвановичДавиденков(1853–?) был назначен на должность директора в январе 1893 года (перемещен из Нарвской гимназии); пребывал в этой должности до января

176

Правила для учеников С.-Петербургской Введенской гимназии. СПб., 1888. Эти правила помещались в ученических дневниках и являлись извлечениями из министерского циркуляра «Правила для учеников гимназий и прогимназий <…> утвержденных <…> 4 мая 1874 г.».

177

Например, по сравнению c V гимназией, в которой учился В. Н. Княжнин (РО РНБ. Ф. 353. Арх. В. Н. Княжнина. Ед. хр. 1).

178

ЦГИА СПб. Ф. 303. Оп. 2. Ед. хр. 1033. Л. 1.

179

Там же. Ед. хр. 1237. Л. 2–2 об.

180

ЦГИА СПб. Ф. 303. Оп. 2. Ед. хр. 1151, 1313.

181

Княжнин В. Н.Александр Александрович Блок. С. 27–29. Известный цирковой борец Иван Владимирович Лебедев (1879–1950), окончивший в 1898 году III гимназию, в своих неопубликованных воспоминаниях «Записки счастливца» пишет, что компания уличных подростков на Невском проспекте называлась «гайда»; а на Большом проспекте Петербургской стороны – «рощинцы» (ИРЛИ. Ф. 757. Арх. А. Г. Лебедевой; фонд в обработке). Гимназистов по цвету мундира звали «синей говядиной» (Княжнин В. Н.Александр Александрович Блок. С. 29).

182

См. об этом:Динзе В.Очерки по истории среднешкольного движения. СПб., 1909. С. 27. Вероятно, политика коснулась гимназии позднее, в 1905 году (см.: ЦГИА СПб. Ф. 2189, личный фонд Ю. М. Васильева, учащегося Введенской гимназии, члена школьных подпольных организаций).

183

Генелин Ш. И.Очерки по истории средней школы в России второй половины XIX века. М., 1954. С. 150.

184

ЦГИА СПб. Ф. 303. Оп. 2. Ед. хр. 1237. Л. 26; ср.: Сборник постановлений и распоряжений по гимназиям и прогимназиям ведомства Министерства народного просвещения. СПб., 1874. С. 206–207.

185

ЦГИА СПб. Ф. 303. Оп. 2. Ед. хр. 1237; Краткий отчет о состоянии С.-Петербургской Введенской гимназии. СПб., 1894, 1896, 1897; ср.:Генелин Ш. И.Очерки… С. 152.

186

ЦГИА СПб. Ф. 303. Оп. 2. Ед. хр. 1150; «Краткий отчет…» СПб., 1894, 1896, 1897.

187

ЦГИА СПб. Ф. 303. Оп. 2. Ед. хр. 1150, Л. 88 об; «Краткий отчет…» СПб., 1897. С. 19.

188

В 1896/97 учебном году уроки декламации не были возобновлены из‑за ухода преподавателя Никольского («Краткий отчет…» С. 20).

189

Бекетова М. А.Воспоминания об Александре Блоке. С. 258. Этот факт не нашел подтверждения в документах гимназии.

190

По существующему положению преподаватель мог вносить изменения в рекомендованную программу. В этом случае он обязан был представить собственную программу с обоснованием на обсуждение педсовета (Генелин Ш. И.Очерки… С. 156).

191

Сергей АлександровичСмирнов(1866–?), сын секретаря Мокшанского уездного полицейского управления. Окончил Пензенскую гимназию (1886) и Петербургский историко-филологический институт (1890). Сверхштатный преподаватель латинского языка (1890), а с 1891 года – помощник классного наставника и штатный преподаватель древних языков во Введенской гимназии; отстранен от должности в 1918 г. (ЦГИА СПб. Ф. 303. Оп. 2. Ед. хр. 642).

192

Владимир ВладимировичЯковлев(1855–1918), сын коллежского секретаря. Окончил петербургскую Ларинскую гимназию (1877) и историко-филологический факультет Петербургского университета (1884) (ЦГИА СПб. Ф. 303. Оп. 3. Ед. хр. 19855).

193

Княжнин В. Н.Александр Александрович Блок. С. 30.

194

Самуил СеменовичНаркевич(1862–?) – выпускник Петербургской духовной академии (1888); преподаватель Закона Божьего во Введенской (1888–1900) и Покровской (с 1897 года) гимназиях, а также в гимназии и реальном училище К. Мея (с 1888 г.); в 1888–1900 годах – священник церкви Кирилла и Мефодия – прихода Введенской гимназии (ЦГИА СПб. Ф. 303. Оп. 2. Ед. хр. 492).

195

Иван ДмитриевичЯковлев(1862–?) окончил Петербургский университет со «степенью кандидата» (1890); во Введенской гимназии преподавал математику с 1891 по 1896 год (ЦГИА СПб. Ф. 303. Оп. 2. Ед. хр. 728).

196

Людвиг КарловичЯкобсон(1868 – после 1920) – выпускник Дерптского университета (1891), преподаватель немецкого языка во Введенской гимназии (1891–1919) (ЦГИА СПб. Ф. 303. Оп. 2. Ед. хр. 727).

197

Евгений АлександровичРоговский(1855–?), сын врача. После окончания Петербургского университета со «степенью кандидата» (1882) занимал при нем должность приват-доцента и одновременно преподавал физику в Покровской (1885–1904) и Введенской (1891–1904) гимназиях; помощник редактора «Журнала русского физико-химического общества» (1885–1904), профессор физики Харьковского университета (с 1904 года); действительный член Русского астрономического и Французского физического обществ; автор многочисленных работ и рефератов по физике и астрономии (ЦГИА СПб. Ф. 303. Оп. 2. Ед. хр. 725; Физико-математический факультет Харьковского университета за первые сто лет его существования (1805–1905). Харьков, 1908. Отд. III. С. 92–93).

198

Княжнин В. Н.Александр Александрович Блок. С. 31.

199

Павел ГригорьевичМижуев(1861–1931), сын морского обер-офицера. После окончания Морского училища служил во флоте (1877–1885); принимал участие в морских экспедициях, в 1885 году, выйдя в запас, сдал экзамен при Петербургском учебном округе «на звание учителя французского языка». Преподавал в VI гимназии (с 1895 года) и во Введенской (по найму, 1885–1898). Впоследствии, заведуя библиотекой в Технологическом институте (1902–1924), читал лекции как профессор в различных высших учебных заведениях Петербурга; известен также своими реформами в области библиотечного дела (ЦГИА СПб. Ф. 303. Оп. 2. Ед. хр. 168; Там же. Ф. 492. Оп. 2. Ед. хр. 7234;Венгеров С. А.Краткий биографический словарь писателей и ученых. Т. II. Пг., 1916. С. 106; Наука в России. Вып. I. Пг., 1920; Вып. III. Пг., 1923).

200

Генелин Ш. И.Очерки… С. 155.

201

Княжнин В. Н.Александр Александрович Блок. С. 31.

202

Антон Егорович (Георгиевич)Суровцев(1864–?), из архангельских мещан. По окончании Петербургского университета (1887) преподавал в учительском институте (1888–1889), Нарвской (1889–1894) и Введенской (1894–1903) гимназиях (ЦГИА СПб. Ф. 303. Оп. 2. Ед. хр. 1030).

203

Княжнин В. Н.Александр Александрович Блок. С. 33.

204

ЦГИА СПб. Ф. 303. Оп. 2. Ед. хр. 1237. Л. 29.

205

Княжнин В. Н.Александр Александрович Блок. С. 32.

206

Там же.

207

Суровцев А. Г.Иван Владимирович Лопухин. Его масонская и государственная деятельность: Биографический очерк. СПб., 1901.

208

Суровцев А. Г.На досуге. Заметки старого учителя о новых учебных книгах по русскому языку и о новой повести в стихах. СПб., 1913. С. 38–39.

209

Письма к родным. I. C. 32.

210

Там же. C. 37.

211

Иван ЯковлевичКиприанович(1848–1908) после окончания Петербургского университета (1873) преподавал в Архангельской гимназии (1873–1875), штатный помощник классных наставников в III петербургской прогимназии и преподаватель русского языка (по найму) во II реальном училище (1875–1878); заслуженный преподаватель русского языка во Введенской гимназии (1878–1908) (ЦГИА СПб. Ф. 303. Оп. 1. Ед. хр. 279). Автор учебников «Синтаксис русского языка, сличенный с синтаксисом классических и церковно-славянских языков» (СПб., 1887); «Учебник русской грамматики для низших классов. Часть I. Этимология» (СПб., 1891).

212

Алянский С. А.

213

Журнал Министерства народного просвещения. 1891. Апрель. Ч. CCLXXIV. С. 47–48.

214

Княжнин В. Н.Александр Александрович Блок. С. 32.

215

ЦГИА СПб. Ф. 303. Оп. 2. Ед. хр. 1237. Л. 3 об; Ф. 139. Оп. 1. Ед. хр. 8321. Л. 665 об.

216

Бекетова М. А.Воспоминания об Александре Блоке. С. 42; ср. в рукописи, где вместо Киприановича назван Суровцев: «…учитель русского языка Суровцев почему-то написал в журнале, что Блоку нужна помощь в русском языке» (ИРЛИ. Ф. Арх. М. А. Бекетовой. Ед. хр. 11. Тетр. 1. Л. 29 об.).

217

Алянский С. А.Встречи с Александром Блоком. С. 31.

218

Там же.

219

Арношт (Эрнест) ФедоровичВлашимский(1846–1916) родился в Чехии, в семье деревенского учителя. После окончания Пражского университета (1867) сдает экзамен при Петербургском университете «на звание учителя древних языков»; в 1888 году принял русское подданство; преподавал в Тамбовской (1875–1879) и во Введенской (1879–1912) гимназиях; в 1900 году ему присвоена должность старшего учителя столичных гимназий (ЦГИА СПб. Ф. 303. Оп. 1. Ед. хр. 300).

220

Бекетова М. А.Воспоминания об Александре Блоке. С. 42.

221

Княжнин В. Н.Александр Александрович Блок. С. 28.

222

Ныне: Петроградская набережная, 44 (здание перестроено в 1934–1939 годах).

223

Бекетова М. А.Воспоминания об Александре Блоке. С. 41–42.

224

Там же. С. 220–222.

225

О детском творчестве и круге чтения юного Блока см.:Минц З. Г.Рукописные журналы Блока-ребенка;Бекетова М. А.Воспоминания об Александре Блоке. С. 223–224;Дикман М. И.Детский журнал Блока «Вестник» // ЛН. Т. 96. Кн. 1. С. 203–221.

226

ИРЛИ. Ф. 654. Арх. А. А. Блока. Оп. 4. Ед. хр. 15; опубл. в кн.:Турков А.Александр Блок. М., 1969. С. 8.

227

Бекетова М. А.Воспоминания об Александре Блоке. С. 224. Уже во время учения в гимназии «присутствие в доме сестры Софьи Андр<еевны> гувернанток-француженок таки заставило» Блока «говорить по-французски и читать французские книжки. Он говорил с ошибками и неизящно, но мог вполне удовлетворительно объясняться и выражать свои мысли» (Там же. С. 41).

228

Гослитмузей им. В. И. Даля. Ф. 8. Ед. хр. 4558.

229

Вячеслав МихайловичГрибовский(1866–1924), сын чиновника, родился в г. Сувалки. После окончания Введенской гимназии (1887) и юридического факультета (1891) – приват-доцент (с 1897 года), доктор государственного права (с 1900 года), ординарный профессор Петербургского и позже Новороссийского университетов; в последние годы – профессор Высшей школы Латвии (ЦГИА СПб. Ф. 303. Оп. 1. Ед. хр. 292; Там же. Ф. 14. Оп. 3. Ед. хр. 26081).

230

Письмо Блока к отцу от 3 июня 1908 г. (Письма к родным. I. С. 215).

231

Характерно в этой связи письмо Грибовского к В. М. Владиславлеву из Парижа, куда он был послан в 1895 году «для усовершенствования в науках»; он сообщает в нем о визитах к академику Леметру и иезуиту отцу Нирлите, о поездке в замок к Доде и настойчивых поисках поэта Верлена, о занятиях в Национальной библиотеке и работе над повестью «из средневековой жизни» (ИРЛИ. P. II. Оп. 3. Ед. хр. 7. Л. 4–4 об.).

232

См.: письмо Грибовского к О. К. Нотовичу от 29 марта 1890 г. (ИРЛИ. Ф. 207. Арх. О. К. Нотовича. Ед. хр. 73) и автобиографию Грибовского (Там же. Ф. 357. Арх. В. И. Яковлева. Оп. 5. Ед. хр. 36. Л. 1–2 об.).

233

Письма к родным. I. С. 215.

234

Грибовскому принадлежат популярные в свое время книги: «Студенческие рассказы» (СПб., 1898), «В годы юности. Повести и рассказы» (СПб., 1902), а также экспромты, буриме и эпиграммы (ИРЛИ. Ф. 123. Собр. А. Е. Бурцева. Оп. 1. Ед. хр. 294; Альбом обеденных благоглупостей российских беллетристов. РО РНБ. Ф. 494. Собр. Д. Л. Мордовцева. Ед. хр. 1). Он сотрудничал в журналах «Север», «Вестник всемирной литературы», «Исторический вестник» и др., в газете «Новое время» (ИРЛИ. Ф. 357. Арх. В. И. Яковлева. Оп. 5. Ед. хр. 36). Об участии Грибовского в «пятницах» и «вечерах» Случевского см.: РО РНБ. ф. 703, арх. К. К. Случевского. Ед. хр. 2; Там же. Ф. 124. Собр. П. Л. Вакселя. Ед. хр. 1338. Подробней о Грибовском-литераторе см. в нашей статье:Кумпан К. А.Грибовский Вячеслав Михайлович // Русские писатели. 1800–1917: Биографический словарь. Т. 2. М., 1992. С. 21. Краткую справку о Грибовском см. также: Незабытые могилы. Российское зарубежье. 1917–1967: В 6 т. / Сост. В. Н. Чуваков. Т. 2. Г–З. М., 1999. С. 223.

235

В. М. Грибовский – автор многочисленных статей и рецензий по истории и государственному праву (РО РНБ. Ф. 874. Арх. С. Н. Шубинского. Оп. 1. Ед. хр. 84, 88, 92, 108 и др.), а также книг: «Народ и власть в Византийском государстве» (СПб., 1897); «Сборник русских законодательных памятников XVIII столетия» (СПб., 1900); «Высший суд и надзор в России в первую половину царствования императрицы Екатерины Второй» (СПб., 1901); «Государственное устройство и управление Российской империи» (Одесса, 1912); «Древнерусское право» (В 2 т. Пг., 1915–1917); и др.

236

Директор петербургской Славянской гимназии; член комитета по народному образованию; начальник III (законодательного) отделения канцелярии Министерства путей сообщения (РО РНБ. Ф. 152. Арх. К. А. Воинского. Оп. 2. Ед. хр. 272; ИРЛИ. Ф. 273. Арх. П. В. Быкова. Оп. 1. Ед. хр. 184, 352).

237

Упоминание о студенте Грибовском см.:Бекетова М. А.Воспоминания об Александре Блоке. С. 41;Грибовская Мар.Воспоминания об Александре Блоке // Александр Блок в воспоминаниях современников. Т. 1. М., 1980. С. 81.

238

Платон НиколаевичКраснов(1866–1924) начал бывать у Бекетовых с 1884 года, а в 1891‑м женился на Е. А. Бекетовой (ИРЛП. Ф. 654. Оп. 4. Ед. хр. 13. Л. 65).

239

Грибовская Мар.Воспоминания об Александре Блоке. С. 81.

240

Княжнин В. Н.Александр Александрович Блок. С. 24.

241

ЦГИА СПб. Ф. 14. Оп. 3. Ед. хр. 26081. Л. 26.

242

Бекетова М. А.Воспоминания об Александре Блоке. С. 41; ср.:Грибовская Мар.Воспоминания об Александре Блоке. С. 81.

243

См. упоминания о Грибовском: «Что выйдет из Грибовского – писатель или чиновник?» («Касьян», запись 29 февраля 1896 года – ИРЛИ. Ф. 654. Арх. А. А. Блока. Оп 4. Ед. хр. 15. Л. 18 об.); письма А. А. Кублицкой-Пиоттух к Бекетовым (Там же. Оп. 8. Ед. хр. 15. Л. 4 об., 6 об., 20 об.).

244

В «Вестнике» (1894, № 5) помещено стихотворение Грибовского «Ранний час» (опубл.: «Рижский курьер». 1921. 7 сентября. № 208).

245

Письма к родным. I. C. 48; VIII. 11. Вл. Пяст, описывая встречу Блока с Грибовским после 1905 года, отмечает «сухой» тон ответов Блока на вопросы «его гимназического репетитора» (Пяст Вл.Воспоминания о Блоке. Пб., 1923. С. 31). Позже, в письме к отцу (1908), характеризуя Грибовского с явной симпатией, Блок писал о своем скептическом отношении к нему во времена студенчества (Письма к родным. I. С. 215). См. ироническое упоминание Блоком Грибовского в стихотворении (1901) «К Бальмонту» (I, 555–556) и в письмах к отцу 1900 года (Письма к родным. I. С. 52, 56). О взаимоотношениях Грибовского со студентами во время волнений в университете см. в его брошюре: «Из истории студенческих движений 1899 года» (Берлин, 1901).

246

«Дело об ученике Александре Блоке» (собрание В. Н. Орлова; настоящее местонахождение не установлено).

247

248

Павлович Н. А.Воспоминания об Александре Блоке // Блоковский сборник <Вып.> 1. Тарту, 1964. С. 463; То же: «Прометей». 1977, № 11. С. 229; ср.: «Огонек». 1946. № 28. С. 26.

249

Бекетова М. А.Воспоминания об Александре Блоке. С. 42.

250

Там же.

251

Бекетова М. А.Воспоминания об Александре Блоке. С. 231; гимназия упоминается только в письме к матери (1892, июнь, до 22. Шахматово): «Я соскучился о III-ем классе, о тебе, о Францике…» (Письма к родным. I. С. 12).

252

ИРЛИ. Ф. 654. Арх. А. А. Блока. Оп. 4. Ед. хр. 15. Л. 13 об.–14 (частично приведено в кн.:Турков А.Александр Блок. С. 8).

253

ЦГИА СПб. Ф. 303. Оп. 2. Ед. хр. 729. Л. 41, 48, 70.

254

Там же. Ед. хр. 782. Л. 11–13, 40–41.

255

Там же. Ед. хр. 790. Л. 16 об.–17 об.

256

Там же. Ед. хр. 873.

257

Там же. Ед. хр. 884. Л. 110–113; 25 мая 1893 года Блок переводится в IV класс (Там же. Ед. хр. 887. Л. 15–15 об.).

258

ИРЛИ. Ф. 757. Арх. А. Г. Лебедевой (запись рассказа датирована 27 сентября 1961 года). Николай ФедоровичБарабанов(1880–1975) – актер (сценический псевдоним Икар), преподаватель ритма, пластики и танца. Учился во Введенской гимназии (1890–1900), окончил в 1902 году гимназию Видемана. С 1903 по 1906 год – студент 1‑го курса юридического факультета Петербургского университета. Впоследствии член РТО (с 1909 года), актер (имитатор балерин) в театре «Кривое зеркало» (1908–1915); с 1922 по 1947 год жил за границей (работал в римском театре «Пантомимы» и парижском театре «Одеон»); руководитель кружков художественной самодеятельности с 1947 года; последние годы (1953–1975) жил в ленинградском Доме ветеранов сцены. Известен и как коллекционер вееров (см. об этом: Нева. 1960. № 10; Советский Союз. 1961. № 2; и др.). С Блоком учился только во II и III классах; в III классе был оставлен на второй год (Дело Н. Ф. Барабанова в Доме ветеранов сцены; ЦГИА СПб. Ф. 303. Оп. 2. Ед. хр. 648; Там же. Ф. 14. Оп. 3. Ед. хр. 41746).

259

Фамилия Барабанова часто встречается в кондуитных журналах Введенской гимназии, но нет ни одной записи о его рисунках на уроках.

260

Ср.: «Помню его классически правильное, бледное, спокойное лицо с ясными задумчивыми глазами» (Немеровская О., Вольпе Ц.Судьба Блока. С. 23).

261

Барабанов оставался также по два года в IV и VI классах и был отчислен по неуспеваемости в 1900 году (ЦГИА СПб. Ф. 303. Оп. 2. Ед. хр. 648. Л. 4).

262

Ср.: «В трамвае я встретился с Барабановым-Икаром. Мы хохотали всю дорогу, он – от простой веселости, а я от того, что не мог смотреть на него без смеха. С гимназии он потолстел, но ничего актерского в нем нет. Танцевать стал случайно и непосредственно» (Письма к родным. II. С. 103); «Третьего дня я был в „Кривом зеркале“ и восхищен Барабановым (Икаром)» (Там же. С. 118); в опубликованных к тому времени дневниках и записных книжках Барабанов не упоминается.

263

Записи от 4 октября 1893 г. и 15 октября 1894 г. (ЦГИА СПб. Ф. 303. Оп. 2. Ед. хр. 891.

264

Немеровская О., Вольпе Ц.Судьба Блока. С. 23.

265

Средний вывод у Блока: I четверть – 3⅜, III – 3½ (ЦГИА СПб. Ф. 303. Оп. 2. Ед. хр. 888).

266

Бекетова М. А.Воспоминания об Александре Блоке. С. 44. Этот факт нашел отражение в протоколе заседания педсовета от 20 декабря 1893 года, где отмечалось, что корью «переболело не менее 34 человек, из которых каждый пропустил средним числом 108 уроков»; среди болевших упоминается Блок (ЦГИА СПб. Ф. 303. Оп. 2. Ед. хр. 887. Л. 80).

267

Письма к родным. I. С. 18; в списках учащихся против фамилии Блока помета: «отметки не по всем предметам» (ЦГИА СПб. Ф. 303. Оп. 2. Ед. хр. 888. Л. 20–20 об.).

268

Ср.:Бекетова М. А.Воспоминания об Александре Блоке. С. 249; 27 мая 1894 года Блок переведен в V класс (ЦГИА СПб. Ф. 303. Оп. 2. Ед. хр. 1033. Л. 37).

269

Бекетова М. А.Воспоминания об Александре Блоке. С. 44–45.

270

См. переводы П. Н. Краснова: Из Тибулла. «К Немезиде. Элегия первая» // Журнал министерства народного просвещения. 1886. Декабрь;Сенека. Избранные письма к Люцилию. СПб., 1893.

271

Первый номер «Вестника» вышел в январе 1894 года, последний – в январе 1897‑го (ИРЛИ. Ф. 654. Арх. А. А. Блока. Оп. 1. Ед. хр. 164; см. о нем:Дикман М. И.Детский журнал Блока «Вестник» // ЛН. Т. 96. Кн. 1. С. 203–221. К своему участию в «Вестнике» Блок относился с удивительной серьезностью. С. Соловьев, который познакомился с ним как раз в эти годы, вспоминает, что его «поразила и пленила» в этом «вялом и флегматичном» гимназисте «любовь к технике литературного дела и особенная аккуратность» (Соловьев С.Воспоминания об Александре Блоке // Александр Блок в воспоминаниях современников. Т. 1. С. 110).

272

Отрывки из «Орфея и Эвридики» Овидия («Вестник». 1895. № 5, 6, 8, 9), из «Энеиды» Горация («Вестник». 1897, январь).

273

Приводим стихотворение П. Н. Краснова «Спасительный звонок (идиллия)»:

Над грамматикой латинской

Блок давно уж чуть не спал:

Силой воли исполинской

Он всхрапнуть себе мешал.

Был урок уже последний;

Блок почти торжествовал;

Ибо знал уроки «средне»,

Но никто не вызывал.

Вдруг сквозь сон как будто слышит

Он: «К доске идите, Блок!!!..»

Встал он, дышит и не дышит;

Но… раздался тут звонок.

Прозвучал он, как нарочно…

Тотчас Блок стал резв и мил

И пошел веселый, точно

Рыба быстрая Кирилл.

(«Вестник». 1894. № 2)

См. также стихотворное примечание Е. Г. Бекетовой к пьесе Блока «Король Пингвинов» (Вестник». 1894. № 5); стихотворение П. Н. Краснова «Тень Цезаря» («Вестник». 1894. № 9; опубл. в кн.:Бекетова М. А.Воспоминания об Александре Блоке. М., 1990. С. 45).

274

Бекетова М. А.Воспоминания об Александре Блоке. С. 42; ср.: Письма к родным. I. С. 34. На списке «Орфея и Эвридики», хранящемся в РГАЛИ (Ф. 55. Оп. 1. Ед. хр. 77. Л. 1), имеется помета А. А. Кублицкой-Пиоттух о том, что этот перевод был удостоен «почетного отзыва преподавателя латинского языка С. А. Смирнова». Однако в V классе, когда по программе проходили Овидия, латинский язык у Блока преподавал не С. А. Смирнов, а А. Ф. Влашимский (ЦГИА СПб. Ф. 303. Оп. 2. Ед. хр. 1150).

275

Блоковский сб. 2. С. 434.

276

Блок в переписке Блоков и Качаловых // ЛН. Т. 96. Кн. 1. С. 282.

277

Блоковский сб. 2. С. 435.

278

Письма к родным. I. С. 25.

279

Письмо А. А. Кублицкой-Пиоттух к Бекетовым от 16 мая 1895 г. (Блоковский сб. 2. С. 436).

280

Бекетова М. А.Воспоминания об

281

ИРЛИ. Ф. 462. Арх. М. А. Бекетовой. Ед. хр. 11. Тетр. 1. Л. 29 об.–30.

282

Письмо от 12 мая 1895 года (Блоковский сб. 2. С. 436).

283

Письмо от 9 мая 1895 г. (Блоковский сб. 2. С. 435; уточнено по рукописи).

284

ЦГИА СПб. Ф. 303. Оп. 2. Ед. хр. 115. Л. 27–27 об.

285

Блоковский сб. 2. С. 436.

286

Письмо от 25 августа (Блоковский сб. 2. С. 437; ср. письмо Блока к Е. Г. Бекетовой от 2 сентября 1895 года: «Тем не менее тут вовсе не скучно: в гимназии довольно весело» (Письма к родным. I. С. 26).

В своих воспоминаниях С. М. Алянский приводит рассказ Блока о «случае, нашумевшем на всю гимназию». В VI классе во время перемены один из учеников, играя со стулом, выронил его в окно, за что весь класс был наказан четверкой по поведению (Алянский С.Встречи с Александром Блоком. С. 32). В кондуитном журнале и протоколах заседаний педсовета за 1895/1896 год этот инцидент не упомянут.

287

ИРЛИ. Ф. 462. Арх. М. А. Бекетовой. Ед. хр. 11. Тетр. 1. Л. 18 об.;Бекетова М. А.Воспоминания об Александре Блоке. С. 46; ср.: Там же. С. 231.

288

«Вестник». 1895. № 11.

289

Там же. 1896. Январь.

290

ЦГИА СПб. Ф. 303. Оп. 2. Ед. хр. 1237. Л. 1 об., 73 об.

291

Об интересе Блока к театру в эти годы см. также:Бекетова М. А.Воспоминания об Александре Блоке. С. 46. Сам поэт впоследствии придавал огромное значение этой «с ранних лет зреющей любви к театру» (VII. 432).

292

«Касьян». Запись 29 февраля 1896 года; опубл.:Орлов В. Н.Гамаюн. С. 60.

293

Бекетова М. А.Воспоминания об Александре Блоке. С. 233.

294

Тутолмина С. Н.Мои воспоминания об Александре Блоке // Александр Блок в воспоминаниях современников. Т. 1. С. 92.

295

ИРЛИ. Ф. 462. Арх. М. А. Бекетовой. Ед. хр. 11. Тетр. 1. Л. 13 об.

296

Бекетова М. А.Воспоминания об Александре Блоке. С. 617–624.

297

Минц З. Г.Из писем А. А. Кублицкой-Пиоттух к Бекетовым // Блоковский сб. 2. С. 432.

298

С. А. и А. Ф. Кублицкие-Пиоттух жили на Фурштатской улице, 43 (Весь Петербург на 1900 г. III раздел. С. 309).

299

Клейгельс Николай Васильевич, генерал от кавалерии, с 1895 года санкт-петербургский градоначальник.

300

ИРЛИ. Ф. 654. Арх. А. А. Блока. Оп. 1. Ед. хр. 381. Адресат письма (титулярный советник Штосс) и адрес (Кокушкин мост, кв. 27) – из повести Лермонтова «Штосс».

301

II, 13; Письма к родным. I. С. 66.

302

См. об этом во вступительной статье З. Г. Минц к публикации писем А. А. Кублицкой-Пиоттух к Бекетовым (Блоковский сб. 2. С. 431–432).

303

Письмо к матери от 20 августа 1897 года (Письма к родным. I. С. 35); ср.: «Теперешней своей жизнью я очень доволен, особенно тем, конечно, что развязался с гимназией, которая смертельно мне надоела, а образования дала мало, разве „общее“» (Письмо к отцу от 18 октября 1898 года – VIII, 7).

304

2 сентября 1895 года Блок писал Е. Г. Бекетовой: «Завтра я отправлюсь, вероятно, в Лесной к Кучерову» (Письма к родным. I. С. 27). Лев МихайловичКучеров(1879–?), сын статского советника, родился в Петербурге, учился в гимназиях Гуревича (1889–1893) и во Введенской (1893–1898). В 1904 году окончил естественное отделение Петербургского университета (ЦГИА СПб. Ф. 303. Оп. 2. Ед. хр. 942; Ф. 14. Оп. 3. Ед. хр. 34924). О студенческих отношениях Блока и Л. Кучерова сведений нет. См. о нем запись от 12 июня 1916 года: «Встреча с Л. Кучеровым – сапер, в комиссии, состоящей из генералов, подает практические советы, женился» (ЗК, 306).

305

Братья Лев и Михаил Кучеровы жили по адресу: Лесной институт, кв. 4 (ЦГИА СПб. Ф. 303. Оп. 2. Ед. хр. 942. Л. 1). Михаил Кучеров (1881–1936) поступил во II класс гимназии в 1893 году (Там же. Ед. хр. 939); упоминание о нем:Блок А. А.Полное собрание сочинений и писем. Т. 13. М., 2022. С. 474. Далее:Блок А. А.ПСС, т. 13, с указ. страницы.

306

Бекетова М. А.Воспоминания об Александре Блоке. С. 42.

307

Бекетова М. А.Воспоминания об Александре Блоке. С. 43.

308

Леонид ФедоровичФосс(1878–?), сын инженера-механика, родился в Москве, учился в гимназиях Екатеринославской (1890–1891), III московской (1891–1893), VI петербургской (1893–1895) и Введенской (1895–1898) (ЦГИА СПб. Ф. 303. Оп. 2. Ед. хр. 1215). После окончания гимназии поступил в Институт путей сообщений (ЦГИА СПб. Ф. 381 Оп. 3. Ед. хр. 4. Л. 93 об.); личное дело студента не обнаружено.

309

Бекетова М. А.Воспоминания об Александре Блоке. С. 43.

310

ЦГИА СПб. Ф. 303. Оп. 2. Ед. хр. 1369. Л. 8 об, 9; Ед. хр. 1322. Л. 29; Ед. хр. 1372. Л. 69 об., 70. В штрафном журнале Фосс записан за опоздания на молитву, уход с молебна, пропуски уроков, прогулки вечером по Невскому проспекту (вместе с Гуном) и т. д. Интересна запись от 18 ноября 1897 года: «Вынул из рамки список книг для чтения. Написал на спинке рамки, из которой вынут был список книг: „Читать все то, что кто хочет“»; наказан карцером на 4 часа (Там же. Ед. хр. 1313. Л. 131).

311

Николай ВасильевичГун(1878–1902), сын надворного советника (Вильгельм Гун служил в Военно-медицинском управлении и скончался еще до поступления сына в гимназию), родился в Петербурге, учился во Введенской гимназии (1888–1898) с приготовительного класса (пробыл два года во II классе). В 1898 году поступил на физико-математический факультет Петербургского университета; намеревался перейти в Электротехнический и Горный институты; с 1900 года учился на юридическом факультете университета (ЦГИА СПб. Ф. 303. Оп. 2. Ед. хр. 509; Ф. 14. Оп. 3. Ед. хр. 35651).

312

Бекетова М. А.Воспоминания об Александре Блоке. С. 43.

313

ЦГИА СПб. Ф. 303. Оп. 2. Ед. хр. 1237, 888, 1322, 1372, 1369. Отметки Гуна в аттестате зрелости: Закон Божий и немецкий язык – 5, математическая география – 4, остальные предметы – 3 (Там же. Ед. хр. 509. Л. 10). В характеристике на Гуна, выданной гимназией по запросу университета в августе 1898 года, говорится: «Ученик с небогатыми умственными способностями, не всегда серьезно относился к своим обязанностям, поэтому не всегда успевал в предметах гимназического курса; относительно поведения можно было изредка замечать некоторое легкомыслие, впрочем, дурных качеств в этом молодом человеке никогда не обнаруживалось. Материально совсем не обеспечен» (Там же. Ф. 14. Оп. 27. Ед. хр. 342. Л. 90).

314

ЦГИА СПб. Ф. 303. Оп. 2. Ед. хр. 729, 1033, 1150, 1372.

315

В штрафном журнале Гун записан за пропуск урока, отсутствие ранца и дневника. Остальные проступки «вне стен» гимназии: прогулки по Невскому проспекту после 10 часов вечера, ношение студенческой тужурки и тросточки (Там же. Ед. хр. 1151, 1313).

316

Кублицкий Ф. А.Саша Блок. Из воспоминаний детства и юности // Александр Блок в воспоминаниях

317

Отцу Фосса принадлежал дом номер 5 по Лицейской улице (ныне – улица Рентгена) улице (ЦГИА СПб. Ф. 303. Оп. 2. Ед. хр. 1215. Л. 1); Гун проживал недалеко: Съезжинская улица, дом 12/21, кв. 3 (Там же. Ед. хр. 509. Л. 1). Но друзья вряд ли бывали у него, так как мать Гуна, нуждаясь в средствах, «пускала жильцов за плату» (ЦГИА СПб. Ф. 14. Оп. 3. Ед. хр. 35651).

318

Бекетова М. А.Воспоминания об Александре Блоке. С. 43; ср.: Там же. С. 255.

319

Там же. С. 43.

320

VII, 339; Гун упоминается в письмах Блока: к отцу от 18 октября 1898 года (VIII. 8) и к С. А. Кублицкой-Пиоттух от 23 ноября 1900 года (Письма к родным. I. С. 58).

321

ЦГИА СПб. Ф. 14. Оп. 3. Ед. хр. 35651. Л. 32.

322

ИРЛИ. Ф. 462. Арх. М. А. Бекетовой. Ед. хр. 12, нумерация листов отсутствует; ср.:Бекетова М. А.Воспоминания об Александре Блоке. С. 43.

323

Это событие интересно сопоставить с записями Блока о самоубийстве в 1902 году (Блок А. А.ПСС, т. 13, с. 62; см. также VII, 39–40, 53–54, 58, 59); см. записку от 7 ноября (ЛН. Т. 27/28. С. 370).

324

О том, что Блок выдержал испытания и был переведен в VIII класс, см.: Краткий отчет о состоянии С.-Петербургской Введенской гимназии. СПб., 1897. С. 38.

325

ЦГИА СПб. Ф. 303. Оп. 3. Ед. хр. 1313. Л. 51.

326

«Дело об ученике Александре Блоке» (собрание В. Н. Орлова; настоящее местонахождение не установлено).

327

Там же.

328

См. вступительную статью Л. В. Жаравиной к письмам Блока К. М. Садовской (Блоковский сб. 2. С. 309–315);Орлов В. Н.Гамаюн. С. 66–72.

329

Письма от 19, 20 и 21 августа 1897 г. (Письма к родным. I. С. 32–37).

Павел ПетровичГалкин(1879–?), сын отставного коллежского советника, родился Парголове, во Введенской гимназии учился с первого класса (1889–1898). В 1898 году поступил на естественное отделение Петербургского ун-та (ЦГИА СПб. Ф. 303. Оп. 3. Ед. хр. 567; Ф. 14. Оп. 3. Ед. хр. 35126).

Александр ВасильевичЛейкин(1880–?), сын купца, потомственного почетного гражданина, родился в Петербурге, во Введенской гимназии учился с приготовительного класса (1889–1898). В 1902 году окончил юридический факультет Петербургского университета (ЦГИА СПб. Ф. 303. Оп. 3. Ед. хр. 582; Ф. 14. Оп. 3. Ед. хр. 35064).

Галкин и Лейкин учились с Блоком со второго класса; были лучшими учениками, особенно Лейкин (в IV и V классах переводился без экзаменов с наградой); в кондуитах не встречаются. Блок упоминает их только в гимназических письмах.

330

ЦГИА СПб. Ф. 303. Оп. 2. Ед. хр. 1313. Л. 134 об.

331

Там же. Ед. хр. 1322. Л. 3.

332

ИРЛИ. Ф. 462. Арх. М. А. Бекетовой. Ед. хр. 152. Л. 1–2. Предпоследний катрен стихотворения Блок приводит в автобиографии (VII, 10).

333

ЦГИА СПб. Ф. 303. Оп. 2. Ед. хр. 1369. Л. 2 об., 8 об., 9. В графе «интерес к учению» против фамилии Блока записано: «С большим интересом занимался всеми предметами».

334

На аттестате зрелости имеются пометы, что испытания проходили: 28, 29 и 30 апреля; 1, 8, 15, 20, 26, 28, 29 мая (ЦГИА СПб. Ф. 14. Ед. хр. 35242. Л. 46 об.). О Блоке в период выпускных экзаменов см. в письмах А. А. Кублицкой-Пиоттух к Бекетовым от 7, 16 и 21 мая 1898 года (Блоковский сб. 2. С. 439–440).

335

ЦГИА СПб. Ф. 303. Оп. 2. Ед. хр. 1372. Л. 69 об., 70. В аттестате зрелости, который был присужден 30 мая 1898 года, следующие отметки: Закон Божий – 4; русский язык с церковнославянским и словесность – 4; логика – 4; латинский язык —3; греческий —3; математика – 4; математическая география – 5; физика – 3; история – 4; география – 3; французский язык – 4; немецкий – 3 (Там же. Ф. 14. Оп. 3. Ед. хр. 35242. Л. 46, 46 об., 47).

336

Сведения и характеристики на лиц, окончивших гимназию С.-Петербургского округа в 1898 г. (ЦГИА СПб. Ф. 14. Оп. 27. Ед. хр. 342. Л. 74).

337

Бекетова М. А.Воспоминания об Александре Блоке. С. 43. О поездке Блока с Гуном в Москву см. также: письмо А. А. Кублицкой-Пиоттух к Бекетовым от 21 мая 1898 г. (Блоковский сб. 2. С. 440); письмо Блока к матери от <4> и 5 июня 1898 г. (Письма к родным. I. С. 39, 40). В 1920 г. Блок переписывает в дневник романсы из «Полного сборника романсов и песен в исполнении А. Д. Вяльцевой, В. Паниной, М. А. Каринской» и в скобках отмечает: «Это научил меня любить в молодости Кока Гун…» (VII, 377).

338

РГАЛИ. Ф. 55. Оп. 1. Ед. хр. 233а.

339

Соловьев С.Воспоминания об Александре Блоке // Александр Блок в воспоминаниях современников. Т. 1. С. 112; ср. портрет Блока в письме О. М. Соловьевой к А. А. Кублицкой-Пиоттух от августа 1898 года: «Я <…> нахожу, что он очень красив <…> совершенно Ван Диковский портрет <…> сначала он показался мне похож на Филиппа IV в молодости, портрет Веласкеса» (ЛН. Т. 92. Кн. 3. С. 168).

340

См. перевод Блока «Сказания о Кожемяке» («Вестник». 1895. № 7).

341

См.:Магомедова Д. М.Блок и античность: (К постановке вопроса) // Вестник Моск. ун-та. Сер. 9. Филология. 1980. № 6. С. 42–49.

342

См. ниже нашу статью «Александр Блок – ученик университета». См. также:Иезуитоеа Л. А., Скворцова Н. В.Александр Блок в Петербургском университете // Очерки по истории Ленинградского университета. Л., 1982. Вып. 4. С. 52–86;Анпеткова-Шарова Г. Г., Григорьян К. Н.Студенческие работы Блока об античных авторах // Рус. лит. 1980. № 3. С. 200–214;Магомедова Д. М.Блок: Перевод «Amores» III, 5 Овидия // Вестник Моск. ун-та. Сер. 9. Филология. 1980. № 6. С. 51;Вулих Н. В.«Amores» Овидия в интерпретации Блока // Александр Блок: Исследования и материалы. Л., 1991. С. 142–150.

343

Бекетова М. А.Воспоминания об Александре Блоке. С. 538.

344

Бекетова М. А.Книга о Блоке: (Детство) // ИРЛИ. Ф. 462. Арх. М. А. Бекетовой. Ед. хр. 11. Тетр. 1. Л. 118 об. См. там же: «…учитель, преподававший <классические> языки, оценил и заметил это редкое пристрастие» (Л. 29 об.). Ср. также указания тетки поэта на его особую любовь к Овидию с гимназических лет (Бекетова М. А.Воспоминания об Александре Блоке. С. 42).

345

См. об этом в письме Блока к отцу от 8 февраля 1902 года (Письма Александра Блока к родным. [Т. 1]. С. 71).

346

Текст погиб в Шахматове; о нем Блок упоминает в автобиографии (VII. 431).

347

Журнал Министерства народного просвещения. 1891. № 2. С. 64.

348

Кроме беглого упоминания гимназического перевода Блоком «Одиссеи» Гомера в мемуарах М. А. Бекетовой (Бекетова М. А.Воспоминания об Александре Блоке. С. 538).

349

Точнее: отрывки

350

Собрание В. Н. Орлова (настоящее местонахождение не установлено); упоминание о них см.:Орлов Вл.Детская записная книжка Александра Блока (1894 г.) // Детская литератур а. 1980. № 11. С. 29.

351

Правила и программы классических гимназий и прогимназий Министерства народного просвещения. М., 1892.

352

Книга со студенческими пометами сохранилась в библиотеке Блока (библиотека ИРЛИ, шифр: 94 1/101; ББО. Т. 2. С. 176–177).

353

Второе издание этой книги (СПб., 1896) Блок купил в 1901 году; со студенческими пометами оно сохранилось в библиотеке поэта (библиотека ИРЛИ, шифр: 94 1/97; ББО. Т. 2. С. 277–284).

354

Впервые: Известия АН СССР. Серия литературы и языка. 1983. № 2. С. 163–178.

355

Иезуитова Л. А. Скворцова Н. В.Александр Блок в Петербургском университете // Очерки по истории Ленинградского университета. Т. 4. Л., 1982. С. 52.

356

ЛН. Т. 92. Кн. 1. С. 448; Письма Александра Блока к родным. T. I. Л., 1927. С. 128. – Далее:Письма к родным.

357

Громов А. А. Встуденческие годы // Александр Блок в воспоминаниях современников. T. I. М., 1980. С. 404. – Далее:Громов.

358

ОР РНБ. Ф 585. Арх. С. Ф. Платонова. Оп. 1. Ед. хр. 481. Л. 38.

359

Дело о приостановлении в университете лекций // ЦГИА СПб. Ф. 14. Оп. 3. Д. 16323. «Правильных лекционных и практических занятий в весеннем полугодии 1905 г. в Университете не было вовсе» (Отчет о состоянии <…> С.-Петербургского университета на 1905 год. СПб., 1906. С. 42).

360

«Хожу на квартиры профессоров для чтения Саввиной Книги, Летописи и пр.», – сообщает Блок в письме к А. Белому от 19 февраля 1905 года (Андрей Белый и Александр Блок. Переписка / Публ., предисловия и комментарий А. В. Лаврова. М., 2001. С. 202). – Далее:Переписка.Речь идет о занятиях палеографией и старославянским языком у А. И. Соболевского (об этом ниже).

361

«…государственные комиссии окончательно прекратили свою деятельность, и возможность держать экзамен нет ни малейшей», – сообщал поэт отцу 28 марта 1905 года (Блок А.Собр. соч. Т. VIII. М; Л., 1962. С. 121). Далее ссылки даются в тексте с указанием тома и страницы.

362

ЦГИА СПб. Ф. 139. Оп. 1. Д. 10198. Л. 46–46 об.

363

Письма к родным.С. 140.

364

ЦГИА СПб. Ф. 14. Оп. 3. Д. 16323. Л. 36.

365

ИРЛИ. Арх. И. А. Шляпкина. Ф. 341. Оп. 1. Ед. хр. 1149. Л. 8.

366

«Был у Шляпкина и слышал от него много интересного», – сообщал Блок матери 9 сентября 1905 года (Письма к родным.С. 145).

367

Там же. С. 147, 146.

368

Бандуров Борис Александрович (1880–1934), учился на курс старше Блока; ему был зачтен восьмой семестр, поэтому он единственный из этой группы держал экзамен в декабре; в дальнейшем был оставлен при университете для сдачи магистерских экзаменов (ЦГИА СПб. Ф. 14. Оп. 3. Д. 37832 и 16093. Л. 36). Об остальных соучениках Блока см. в статье:Иезуитова Л. А., Скворцова Н. В.Указ. соч.

369

ИРЛИ. Ф. 341. Арх. И. А. Шляпкина. Оп. 1. Ед. хр. 1149. Л. 9.

370

ЦГИА СПб. Ф. 14. Оп. 3. Д. 16083. Л. 25 об.

371

«Сегодня (13) днем я получил от Н. А. Редько извещение о том, что „по постановлению Совета наши экзамены будут перенесены на декабрь“», – сообщает Блок в письме к Громову (Громов.С. 406).

372

Отчет о состоянии <…> С.-Петербургского университета за 1905 г. С. 42.

373

Адрес А. А. Громова (Громов.С. 406).

374

ИРЛИ. Ф. 341. Арх. И. А. Шляпкина. Оп. 1. Ед. хр. 1149. Л. 10–11. Далее следует конфиденциальный постскриптум Громова, не имеющий отношения к тексту коллективного письма.

375

ЦГИА СПб. Ф. 14. Оп. 3. Д. 16323. Л. 71. В этот день состоялась студенческая сходка, закончившаяся политической демонстрацией (Там же. Л. 77–77 об.). Занятия реально прекратились уже 3 октября (Отчет о состоянии <…> С.-Петербургского университета за 1905 год. С. 42).

376

Громов. С. 408.

377

«Мне кажется, нам теперь было бы приятнее всего получить зачет семестра, если даже не будет экзаменов. В противном случае мы останемся на неопределенное время между небом и землей» (письмо к Громову от 28 октября 1905 г.–Громов. С. 407).

378

Там же. С. 406.

379

ЦГИА СПб. Ф. 14. Оп. 3. Д. 35242. Л. 6. Первые два слова оторваны.

380

ЦГИА СПб. Ф. 14. Оп. 1. Д. 9925. Л. 25.

381

ЦГИА СПб. Ф. 14. Оп. 3. Д. 16093. Л. 39.

382

В тексте «Прошения» о допущении к экзаменам Блок указывает крайние даты испытаний: «С 4 марта по май 1906 года» (ЦГИА СПб. Ф. 14. Оп. 3. Д. 35242. Л. 56).

383

Датированы только письменные испытания (см. ниже); устные же экзамены сдавались выпускниками в разные дни: каждый листок «Протокола» пестрит различными чернилами и почерками.

384

При реконструкции учебной литературы, кроме оговоренных источников, использовался список рекомендованных пособий, помещенный в «Обозрении преподавания наук в <…> С.-Петербургском университете за 1903/04 и за 1904/05 уч. гг.» (СПб., 1904, 1905). Реконструкция источников не претендует на исчерпывающую полноту, поскольку до нас не дошел список конспектов и пособий, купленных Блоком осенью 1904 года у К. А. Сасс-Тиссовского(Письма к родным. С. 128). Литература эта, по всей видимости, погибла в Шахматове (см.: Список рукописей, оставшихся в Шахматове // ЛН. Т. 27/28. С. 566).

385

ЦГИА СПб. Ф. 14. Оп. 22. Д. 17. Л. 138. Согласно «экзаменационным требованиям по древним языкам», «испытуемый должен указать одну трагедию или комедию <…>, которые были для него предметом особого изучения, а также обнаружить знакомство с Пиитикою <…> Аристотеля» (Правила, требования и программы в комиссии Историко-филологической… СПб., 1899. С. 27).

386

Письма к родным. С. 148.

387

Софокл. Электра. Трагедия. Ч. 1–2. СПб., 1895. Книга со следами подготовки к экзамену (переводом слов и выражений над текстом) сохранилась в библиотеке Блока (Библиотека ИРЛИ. Шифр: 94 1/96; Библиотека А. А. Блока. Описание / Сост. О. В. Миллер, Н. А. Колобова, С. Я. Вовина. Под ред. К. П. Лукирской. Кн. 2. Л., 1986. С. 285. Далее: ББО, с указанием тома и страницы).

388

ИРЛИ. Ф. 654. Оп. 1. Ед. хр. 176. Л 3536. Перечень материалов в папке см.:Магомедова Д. М.А. Блок. Перевод «Amores» III, 5 Овидия // Вестник МГУ. Серия 9. Филология. 1980. № 6. С. 50.

389

ЦГИА СПб. Ф. 14. Оп. 22. Д. 17. Л. 139.

390

Разбор комедии Теренция Блок слушал в последний год

Пользуемся случаем внести некоторые коррективы в имеющиеся сведения о занятиях Блока античной литературой на младших курсах (см. об этом:Иезуитова Л. А., Скворцова И. В.Александр Блок в Петербургском университете. С. 63, 64, 70;Магомедова Д. М.Блок и античность // Вестник МГУ. Серия 9. Филология. 1980. № 6. С. 44–45;Анпеткова-Шарова Г. Г., Григорьян К. Н.Студенческие работы Блока // Русская литература. 1980. № 3. С. 200, 201).

Удалось установить экзаменационные тексты первого курса. К испытанию «из греческого» Блок готовил трагедию Софокла «Царь Эдип» по изданию:Софокл. Царь Эдип. С введ., прим., 29 рис. и ключом к лирич. размерам. Объяснил Ф. Зелинский. Ч. 1–2. Царское село, 1896. Книга сохранилась в библиотеке Блока (ИРЛИ. 94 1/97: ББО. Т. 2. С. 277–284); о ее покупке см.:Блок А. А.Полн. собр. соч.: В 20 т. Т. 13. Записные книжки (1901–1914). М., 2022. С. 16; книжка 1, л. 15. Далее ссылки на это издание даются сокращено:Блок А. А.ПСС, с указанием тома и страницы, а при записной книжке – ее номера и листа в ней). Перевод этой трагедии значится в экзаменационном листке: «Soph. Oed. 1237 сл.» (ЦГИА СПб. Ф. 14. Оп. 3. Д. 16082. Л. 17 об.). К экзамену по латинскому языку поэт разбирал «Речи против Катилины» Цицерона и «Энеиду» Вергилия (Блок А. А.ПСС. Т. 13. С. 16; книжка 1, л. 15). Все три экзаменационных текста фрагментарно изучались в гимназии (Дело со списком руководств и пособий, употребляемых во Введенской гимназии // ЦГИА СПб. Ф. 303. Оп. 2. Ед. хр. 1015).

На семинаре у И. И. Холодняка на первом курсе Блок переводит 20‑ю оду из второй книги «Стихотворений» Горация (Блок А. А.ПСС. Т. 13. С. 16; книжка 1, л. 15); таким образом, опубликованный стихотворный перевод «Liber II, Carmen XX» (1, 541) является зачетной семинарской работой.

Осенью второго курса Блок посещает семинар Е. М. Придика, на котором разбиралась третья книга «Истории» Полибия (см. помету о переводе 33‑й главы «Истории» Полибия на л. 2 третьей записной книжки Блока –Блок А. А.ПСС. Т. 13. С. 59). Не имея возможности в рамках настоящего сообщения более подробно обосновать реконструкцию семинарских и лекционных занятий Блока, уточним лишь датировку и темы рефератов. На первом курсе (т. е. в 1901/02 учебном году) поэт пишет рефераты по Анакреону и о «Георгиках» Вергилия, а на втором – об «Amores» Овидия и «Птицах» Аристофана.

391

Подвергавшиеся испытанию должны были «обнаружить близкое знакомство с <…> посланием к Писонам Горация» (Правила, требования и программы в комиссии Историко-филологической… С. 27).

392

Письма к родным.С. 93.

393

Q. Horatii Flacci. De arte poetica. Лекции проф. Ф. Ф. Зелинского. СПб., 1898/99.

394

Громов.С. 406.

395

Блок А. А.ПСС. Т. 13. C. 177 (книжка 11, л. 63).

396

Q. Ho ratii Flacci. De arte poetica… С. 16, 17.

397

О свойственном поэту «личном» восприятии античной культуры см. в указ, статье:Магомедова Д. М.Блок и античность… С. 42–49.

398

Одновременно оба эти предмета Блок сдавал на первом курсе (ЦГАЛИ СПб. Ф. 14. Оп. 3. Д. 16082. Л. 69 об.) и собирался сдавать в сентябре 1905 г.(Письма к родным. С. 144).

399

ЦГАЛИ СПб. Ф. 14. Оп. 22. Д. 17. Л. 140, 141.

400

Общий курс по истории русского языка Блок слушал также на первом курсе, на третьем же он слушал специальный раздел – «Русский исторический синтаксис». Курс по фонетике старославянского языка он также слушал дважды: в первом семестре первого курса и на третьем курсе.

401

В цитированном выше письме И. А. Шляпкину под «русским языком» подразумевается диалектология: этот курс, объявленный А. И. Соболевским в 1904/05 учебном году, не был дочитан. Ниже мы приводим перечень рекомендованных профессором пособий, которые, судя по пометам Блока, были им приобретены для подготовки к экзаменам:Соболевский А. И.Древний церковно-славянский язык. Фонетика. М., 1891 (помету о покупке см.:Блок А. А.ПСС. Т. 13. С. 15, книжка 1, л. 13 об.);Соболевский А. И.Лекции по истории русского языка. СПб., 1891 (внесена в рукописный каталог 1910 г.: ИРЛИ. Ф. 654. Оп. 1. Ед. хр. 388. Л. 167 об.);Соболевский А. И.Русская диалектология: Лекции проф. А. И. Соболевского. СПб.: Литография А. Руднева, 1890 (СПб. ун-т). Последние литографированные лекции, вероятнее всего, упоминаются среди списка пособий, которые Блок намеревался достать к экзаменам (запись: «[Соболевский Диалектология]», см.:Блок А. А.ПСС. Т. 13. С. 139, книжка 7, л. 42); указанное нами в первом варианте статьи книжное издание:Соболевский А. И.Опыт русской диалектологии. Вып. 1. СПб., 1897 (см.: Известия Академии наук СССР. Сер. лит-ры и языка. Т. 42. 1983. № 2. С. 174), как и книга, указанная комментаторами нового издания «Записных книжек» Блока, а именно:Соболевский А. И.Очерк русской диалектологии. СПб., 1892 (Блок А. А.ПСС. Т. 13. С. 537), представляются менее вероятными, так как Блок, судя, в частности, и по указанному списку, предпочитал при подготовке к экзамену пользоваться именно литографированными «лекциями» своих профессоров, которые тогда были широко распространены.

402

Полное собрание русских летописей, изданное по высочайшему повелению Археографическою комиссиею. T. I. СПб., 1846.

403

Саввина книга, недельное евангелие, переписанное попом Саввой в XI в. / Издана со снимками В. Н. Щепкиным: Памятники старославянского языка. T. I. Вып. 2. М., 1903.

404

По-видимому, в цитируемом выше письме к И. А. Шляпкину под «славянским языком» подразумевались практические занятия у Соболевского.

405

Смерть Авраама (Из полууставной рукописи XVI в. Троицко-Сергеевой лавры, № 730) // Памятники отреченной русской литературы, собраны и изданы Н. Тихонравовым. T. I. СПб., 1863. С. 79–90. Реферат был закончен 11 февраля 1904 года; именно по его поводу в записной книжке имеется помета: «Ср<еда>. – Университет <…> Конч<ен?> реферат» (Блок А. А.ПСС. Т. 13. С. 126, книжка 7, л. 13 об.). По средам у Соболевского были практические занятия, но 18 февраля в связи со студенческими выступлениями семинар не состоялся. Блок зачеркнул помету «рефер<ат>» и вписал: «[сходка] скандалы» (Там же, л. 14). Реферат был им сдан только через две недели – в среду 25 (а не 11 февраля). «25 Ср<еда>, – отмечает он в той же книжке. – Рефер<ат> Соболевскому» (Там же).

406

К периоду обучения Блока в университете текст жития воспроизводился по поздним рукописям в № 23 трудов Общества любителей древней письменности (Житие и хождение Иоанна Богослова. СПб., 1878) и по древнейшим рукописям в № 31 «Трудов» Общества Амфилохием Казанским-Сергиевским (Хождение и вознесение господа нашего Иисуса Христа, св. апостола и евангелиста Иоанна учение и представление… СПб., 1879). В воспоминаниях Громова ошибочно указана другая тема реферата (Громов.С. 404).

407

Полукурсовые испытания по русскому и церковнославянскому языкам (11 мая 1902 г.) Блок также выдержал не блестяще и получил тройку(Письма к родным.С. 75; ср.: ЦГИА СПб. Ф. 14. Оп. 3. Д. 16082. Л. 69 об.).

408

Ведомости отметкам, полученным экзаменовавшимися в комиссии в 1906 г. // ЦГИА СПб. Ф. 14. Оп. 20. Д. 33. Л. 3 об.–4.

409

И. А. Бодуэн де Куртенэ читал на третьем курсе лекции по «сравнительному языкознанию славянского языкового мира в связи с другими языками», а на

410

ЦГИА СПб. Ф. 14. Оп. 22. Д. 17. Л. 143.

411

Миллер В. Ф., Кнауэр Ф. И.Руководство к изучению санскрита (грамматика, тексты и словарь). СПб., 1891. С. 3–10 (2‑я паг.). На экзамене Блок разбирал восьмое двустишье (cloka) первой песни о Нале.

412

Бодуэн де Куртенэ И. А.Сравнительная грамматика славянских языков в связи с другими индоевропейскими языками / Составил студент А. Шилов. СПб., 1902. О покупке рекомендованного профессором пособия у издателя см. помету в седьмой записной книжке: «Лекции Бод<уэна> де Курт<енэ> – у Шилова 1.50» (Блок А. А.ПСС. Т. 13. С. 139).

413

Громов.С. 406. Об этом же свидетельствуют зафиксированные в протоколах общие тексты для разбора, выбранные Блоком и Громовым по латинскому, старославянскому, русскому и санскриту (ЦГИА СПб. Ф. 14. Оп. 22. Д. 17. Л. 139, 140, 141, 143).

414

Переписка.С. 175.

415

Н. В. Недоброво, обучавшийся на курс младше Блока, был переведен в сентябре 1905 года вместе с сокурсниками на последний курс (ЦГИА СПб. Ф. 14. Оп. 3. Д. 16093. Л. 25 об.) и допущен весной 1906 года к сдаче выпускных экзаменов (Там же. Д. 41674); он проходит в тех же протоколах испытаний, но, судя по расположению записей, сдавал большинство экзаменов в другие дни.

416

«Саша занимается к экзаменам с Недоброво» (Блоковский сборник. <Вып. I>. Тарту, 1964. С. 402).

417

По зарубежной литературе Блок слушал только средневековье. В качестве подвопроса к первому объемному вопросу в «Программе» по зарубежной литературе значится «Три эпохи в литературной истории Chansons de Geste» (ИРЛИ. Ф. 341. Оп. 1. Ед. хр. 2607. Л. 27 об.). Интересно сопоставить протокольные записи с пометой в ахматовском дневнике, сделанной со слов «Н. В. Недоброво, который вместе с Блоком готовился и держал экзамен», о заданном Блоку вопросе на экзамене «Что такое Chansons de Geste?» (ЛН. Т. 92. Кн. 2. С. 293). Запись, таким образом, уточняет, к какому экзамену готовился Блок совместно с Недоброво, то есть служит косвенным обоснованием нашей гипотетической хронологии экзаменов.

418

ЦГИА СПб. Ф. 14. Оп. 22. Д. 17. Л. 145.

419

См. помету в седьмой записной книжке: «Н. И. Стороженко. Лекции по ист<ории> зап. евр. литер<атуры>. М., 1903. Ц. 2 р. (у Суворина)», и далее «Лекции Брауна (ср<едние> века)» (Блок А. А.ПСС. Т. 13. С. 140, л. 42).

420

ЛН. Т. 92. Кн. 1. С. 507.

421

Стороженко Н. И.Очерк истории западноевропейской литературы. Изд. 2‑е. М., 1910. На титульном листе помета о покупке: «Март 1912» (Библиотека ИРЛИ, шифр: 94 2/81. ББО. Т. 2. С. 288–289).

422

Письма к родным. С. 153.

423

ЦГИА СПб. Ф. 14. Оп. 22. Д. 17. Л. 146.

424

В библиотеке Блока из студенческих книг сохранились «Этика» Спинозы (СПб., 1886; ИРЛИ, шифр: 94 9/7; ББО. Т. 1. С. 288) и «Метафизические размышления» Декарта, со вступительной статьей А. И. Введенского (СПб., 1901; ИРЛИ, шифр: 94 1/90; ББО. Т. 1. С. 257–260). В университетские годы Блок проработал также следующие труды по предмету:Фалькенберг Р. Ф.История новой философии (от Николая Кузанского до нашего времени). СПб., 1898 (или другое издание – см. помету, свидетельствующую о проработке книги этого автора, в девятой записной книжке:Блок А. А.ПСС. Т. 13. С. 158, л. 20 об.–21);Виндельбанд В.История новой философии в ее связи с общей культурой и отдельными науками. Т. 1–2. СПб., 1902–1903 (см. запись о покупке книги в шестой записной книжке от 17 сентября 1903 года:Блок А. А.ПСС. Т. 13. С. 107, л. 68 об.; сохранилась в библиотеке Блока – ИРЛИ, шифр: 94 1/87; ББО. Т. 1. С. 155–159). Кроме произведений самого Канта, Блок тогда же прочел соответствующий том Куно Фишера:Фишер К.История новой философии. Т. 4. Иммануил Кант и его учение. СПб., 1901 (о покупке книги см. запись в первой записной книжке:Блок А. А.ПСС. Т. 13. С. 18, л. 17; с многочисленными пометами Блока сохранилась в библиотеке поэта (ИРЛИ, шифр: 94 1/141; ББО. Т. 2. С. 337–354).

425

См., например:Введенский А. И.О мистицизме и критицизме в теории познания В. С. Соловьева //Введенский А. И.Философские очерки. СПб., 1901. С. 39–698; книгу Введенского Блок, по всей видимости, прочел на младших курсах (см. название этой книги в первой записной книжке от конца июля 1902 года, которое сразу следует за упоминанием сочинения Вл. Соловьева «Три разговора»:Блок А. А.ПСС. Т. 13. С. 37; ЗК № 1. Л. 72). Список этих книг предполагался для летнего чтения.

426

А. И. Введенский в лекциях отмечал, что характер Канта «вполне гармонировал с его философией» (Введенский А. И.Лекции по истории новой философии. СПб., 1896. С. 56, 2‑я паг.). О модификациях образа Канта в творчестве Блока см. в статье:Владимирова <Душечкина> И. В., Григорьев <Альтшуллер> М. Г., Кумпан К. А.А. А. Блок и русская культура XVIII века // Блоковский сб., IV. Тарту, 1981. С. 46–47 (далее: А. А. Блок и русская культура XVIII века, с указ. страницы).

427

Листок со списком тем вшит в папку с протоколами: ЦГИА СПб. Ф. 14. Оп. 22. Д. 17. Л. 136.

428

Например, А. А. Громов писал курсовое сочинение о Сумарокове (ИРЛИ. Ф. 341. Оп. 1. Ед. хр. 1149. Л. 1–2), и можно предполагать, что для его ответа предназначалась четвертая тема.

429

См. публикацию черновых материалов к сочинению Блока в статье: А. А. Блок и русская культура XVIII века. С. 58–99.

430

ЦГАЛИ. Ф. 14. Оп. 20. Д. 33. Л. 3 об.–4.

431

Письма к родным. С. 153–154. Вероятно, устный экзамен Блок держал между 15 и 25 апреля (см. упоминание о «последнем трудном экзамене» у Блока в письмах Л. Д. Блок к Белому от 10 и 15 апреля: ЛН. Т. 92. Кн. III. С. 244, 245).

432

Литографированные конспекты этого курса сохранились частично в фонде Шляпкина (ОР РНБ. Ф. 865. Ед. хр. 49–51), частично в книжном фонде РНБ (шифр: 97/252).

433

Письма к родным. С. 92, 95.

434

Список тем по истории новой русской литературы, предложенный Шляпкиным своим семинаристам см. в статье: А. А. Блок и русская культурам XVIII века. С. 35–36.

435

Шляпкин И. А.Из неизданных бумаг Пушкина. СПб., 1903.

436

В 1903/04 учебном году Шляпкин приступил к работе над биографией позднего Жуковского (РО ГПБ. Ф. 865. Ед. хр. 145).

437

Обозрение преподавания наук в Имп. С.-Петербургском университете на 1904/1905 учебн. год. СПб., 1904. С. 12.

438

Программы курсов истории русской литературы (ИРЛИ. Ф. 341. Оп. 1. Ед. хр. 60. Л. 1–5).

439

Например, третий вопрос, по Татищеву, надо было отвечать, исходя из оценки его «взглядов на просвещение», а четвертый формулировался как «Взгляд Кантемира на образование», пятый – о влиянии на русскую педагогику трактата Руссо «О воспитании» и т. д.

440

А. А. Громов назвал семинар Шляпкина «хаотически-интересным» (Громов. С. 405).

441

О колебании в выборе темы между «Сказаниями об иконах Богородицы» и «Письмами Жуковского» подробнее см. в статье: А. А. Блок и русская культура XVIII. С. 34–35. В письмах к отцу(Письма к родным.С. 95; VIII, 111) Блок называет свою студенческую работу «кандидатским сочинением», однако Шляпкин ее зачел как рядовое «курсовое сочинение».

442

О чем Блок упоминает в «Списке моих работ» (ИРЛИ. Ф. 654. Оп. 1. Ед. хр. 373. Л. 1), датируя занятия весной 1903 года. Атрибуция и датировка этих документов – специальный вопрос, выходящий за рамки настоящего сообщения. Отметим лишь, что все студенческие работы в «Списке» датированы неверно.

443

ЦГИА СПб. Ф. 14. Оп. 3. Д. 16090. Л. 51. Перебои в университетских занятиях, вызванные студенческими беспорядками, не способствовали своевременной подаче сочинений. Впрочем, перенос курсовой работы на VII семестр «при уважительных причинах» предусматривался и «Правилами для студентов <…> С.-Петербургского университета» (СПб., 1902. С. 35).

444

ИРЛИ. Ф. 654. Оп. 1. Ед. хр. 178 (единица неверно атрибутирована).

445

ЦГИА СПб. Ф. 14. Оп. 22. Д. 33. Л. 142.

446

См. библиографию и конспекты основных работ по русскому масонству XVIII века в черновых материалах к сочинению в статье: А. А. Блок и русская культура XVIII века. С. 72–99.

447

Подготовке к экзамену по окончании второго курса мешали предсвадебные хлопоты (см. письма Блока к невесте: ЛН. Т. 89. С. 129–135). 12 мая поэт подает прошение о разрешении вступить в брак ректору университета (ЦГИА СПб. Ф. 14. Оп. 3. Д. 35242. Л. 10), а 20 мая сдает экзамен Шляпкину (ЦГИА СПб. Ф. 139. Оп. 1. Д. 9624; ср.: ОР РНБ. Ф. 585. Арх. С. Ф. Платонова. Оп. 1. Ед. хр. 483. Л. 90 об. – расписание полукурсовых испытаний).

448

ЦГИА СПб. Ф. 14. Оп. 3. Д. 16087. Л. 87; Д. 16080. Л. 2.

449

Блоковское изложение концепции мифологической школы (и школы компаративистов) см. в указанной рецензии на книгу А. Н. Веселовского (Блок А. А.ПСС. Т. 7. С. 160–165). Интересно отметить, что перечень имен и стиль изложения в этой части рецензии восходят к конспектам Шляпкина. Возможно, книга Веселовского разбиралась на семинаре профессора.

450

См. помету в шестой записной книжке от 18 октября 1903 года: «Лекции Шляпкина 1.10» (Блок А. А.ПСС. Т. 13. С. 102, л. 60). Речь, по всей видимости, идет, как и в аналогичных случаях, о покупке литографированных конспектов.

451

Текст конспектов приобретает особое значение в связи с тем, что материалы к статье «Поэзия заговоров и заклинаний» погибли в Шахматове (ЛН, т. 27/28, с. 566). О влиянии идей «мифологов» на фольклористику Блока см. в нашей статье «Заметки об источниках „Поэзии заговоров и заклинаний“» (наст. том. С. 000–000).

452

«Испытуемые <…> по славянскому отделению» должны были держать «письменный ответ»: «один по церковно-славянскому или славянской филологии, другой по истории русской словесности или западноевропейских литератур» (Правила, требования и программы в комиссии Историко-филологической… С. 7).

453

Тема «Мицкевич и Пушкин» освещалась и на лекциях Шляпкина (см. ее упоминание среди экзаменационных вопросов: ЦГИА СПб. Ф. 14. Оп. 22. Д. 33. Л. 142).

454

Листок со списком тем, написанных П. А. Лавровым, вшит в папку с протоколами: ЦГИА СПб. Ф. 14. Оп. 22. Д. 17. Л. 130.

455

Текст сочинения Блока «Значение Вука Караджича в сербской литературе» без комментария и атрибутировки был опубликован: Вопросы языкознания. 1963. № 4. С. 113–114.

456

ЦГИА СПб. Ф. 14. Оп. 3. Д. 35242. Л. 57. О том, что Блок получил «весьма» по обоим письменным экзаменам, он писал отцу 5 мая (VIII, 153). В «Ведомостях отметкам…», вероятно, ошибочно вписано «удовлетворительно)» (ЦГИА СПб. Ф. 14. Оп. 20. Д. 33. Л. 3 об.–4).

457

Неопубликованные конспекты лекций Лаврова по истории славянских литератур см. в его фонде (СПбФ АРАН. Ф. 284).

458

Александр Блок в воспоминаниях современников. T. I. М., 1980. С. 326.

459

Блок А. А.ПСС. Т. 13. С. 98–99, л. 56–58.

460

Брандт Р. Ф.Краткая фонетика и морфология польского языка. М., 1894;Флоринский Т. Д.Лекции по славянскому языкознанию. Ч. 1–2. Киев, 1895–1897. В седьмую записную книжку эти пособия внесены с пометой Блока: «Взять из Семин<арской библиотеки?>)» (Блок А. А.ПСС. Т. 13. С. 139, л. 42).

461

Блок А. А.ПСС. Т. 13. С. 107 (Записная книжка № 6, л. 68). Речь идет о приобретении в Славянском обществе следующих изданий: Српске народне пjесме. Скупно их и на свиjет издао Вук Стеф. Караџић. (В библиотеке Блока имелся второй том издания 1845 года или более позднее каноническое издание: ИРЛИ. Ф. 654. Оп. 1. Ед. хр. 388. Л. 87; Ед. хр. 389. Л. 17 – рукописные каталоги библиотеки); Дифференцированный сербско-русский словарь / Сост. Л. А. Мичатек. СПб., 1903. В начале словаря помещена «Краткая грамматика сербского языка» П. А. Лаврова, упомянутая Блоком.

462

Пыпин А. Н., Спасович В. Д.История славянских литератур. T. 1–2. СПб., 1879–1881; илиПыпин А. Н., Спасович В. Д.Обзор истории славянских литератур. СПб., 1865. Какое-то из этих изданий имелось в библиотеке Блока (ИРЛИ. Ф. 654. Оп. 1. Ед. хр. 388. Л. 146 – рукописный каталог библиотеки).

463

ЦГИА СПб. Ф. 14. Оп. 22. Д. 17. Л. 144.

464

Српске народне пjесме. Скупно их и на свиjет издао Вук Стеф. Караџић. Книга друга. Б. м., 1875. С. 288–289.

465

О покупке журналов со статьей В. И. Ламанского см. помету в шестой записной книжке (Блок А. А.ПСС. Т. 13. С. 107, л. 67 об.). Речь идет о работе:Ламанский В. И.Славянское житие св. Кирилла как религиозно-эпическое произведение и исторический источник // ЖМНП. 1903. № 3–7, 12; 1904, № 1, 4, 5. О деятельности солунских братьев Блок писал сочинение в средних классах гимназии (см. в наст. сборнике нашу статью «Александр Блок во Введенской гимназии», с. 103).

466

О записи на 21 недельный час Блок сообщает в письме к матери от 30 августа 1903 года (Письма к родным. С. 93); здесь же он перечисляет лекции и преподавателей, к которым записался на V семестр.

467

24 недельных часа рекомендовалось посетить славистам четвертого курса в «Обозрении преподавания наук <…> на 1904/05 уч. г.» (СПб., 1904. С. 29).

468

Княжнин В.Александр Александрович Блок. Пг., 1922. С. 53.

469

Следом за В. Н. Княжниным эти курсы как прослушанные Блоком называются в работах:Магомедова Д. М.Блок и античность. С. 45;Иезуитова Л. А., Скворцова Н. В.Указ. соч. С. 84

470

Набрасывая в конце 1917 года план будущего многотомного издания, поэт выделил их в особый раздел (РО ИРЛИ. Ф. 654. Оп. 1. Ед. хр. 373. Л. 23), и, следуя авторской воле, издатели первого научного собрания сочинений включили их в отдельный объемистый том(Александр Блок.Собрание сочинений, Т. XI. История литературы. 1903–1921. Л., 1934). В отдельный том выделены эти статьи и в двадцатитомном академическом собрании (том готовится к изданию).

471

Впервые: Блоковский сборник V.

472

Померанцева Э. В.Александр Блок и фольклор // Русский фольклор. Материалы и исследования. T. III. М.; Л., 1958. С. 209. Эти соображения, не подвергаясь проверке, повторяются в исследованиях более позднего времени, см. напр.:Григорьев А. Л.Мифы в поэзии и прозе русских символистов // Литература и мифология. Л., 1975. С. 71.

473

Единственная отсылка к Афанасьеву в статье о заговорах – парафраза из статьи «Наузы» (ср.:Блок А.Собр. соч.: В 8 т. Т. V. М.; Л., 1962. С. 45 иАфанасьев А. Н.Наузы. Пример влияния языка на образование народных верований. М., 1865. С. 22–23; далее ссылки на это восьмитомное собрание сочинений Блока дается в скобках в тексте с указанием только тома и страницы). Вычленение солярного мифа в «заговорах на становление руды» в «Поэтических воззрениях» встречается в ином контексте (ср.:Афанасьев А. Н.Поэтические воззрения славян на природу. Т. 1. М., 1865. С. 109–110).

474

Исследование Афанасьева рекомендовалось и кратко реферировалось на лекциях И. А. Шляпкина, которые Блок слушал на втором курсе университета (см. литогр. курс Шляпкина // РО РНБ. Ф. 865. Ед. хр. 49. Л. 150 и сл.), а книга С. В. Максимова имелась в библиотеке поэта (см.: Библиотека А. А. Блока. Описание / Сост. О. В. Миллер, Н. А. Колобова, С. Я. Вовина. Под ред. К. П. Лукирской. Кн. 3. Л., 1986. С. 238; далее: ББО, с указ. тома и страницы); Блок мог познакомиться с нею сразу по выходе, когда она имела резонанс в символистских кругах; вероятно, к ней, в определенной мере, восходят образы низшей мифологии «второго тома».

475

«Сосуществование» в прозе Блока обеих «стилевых линий» отмечено Д. Е. Максимовым в его книге «Поэзия и проза Блока» (Л., 1981. С. 321–322).

476

На «языковом» аспекте мифологических теорий подробно останавливался в своих лекциях И. А. Шляпкин (РО РНБ. Ф. 865. Ед. хр. 49. Л. 144 и др.). «Мифологическая школа» в качестве первого вопроса «досталась» Блоку на выпускном экзамене по словесности (см. в нашей статье «Александр Блок – выпускник университета» – с. 152 наст. сборника).

477

Ср.:Веселовский А. Н.Разыскания в области русского духовного стиха. СПб., 1885. С. 324–325.

478

Миллер Вс.Ассирийские заклинания и русские народные заговоры // Русская мысль, 1896. № 7. С. 79.

479

Буслаев Ф.О народной поэзии в древнерусской литературе. М., 1859. С. 26–27.

480

Морозов П. О.Заговоры // Галахов А. История русской словесности древней и новой. Т. 1. СПб., 1880. С. 154–157. Наличие в блоковской статье нескольких незакавыченных цитат из учебника позволяет привлечь его в качестве «ближайшего» источника.

481

Аничков Е. В.Весенняя обрядовая песня на западе и у славян. Ч. I. (От обряда к песне). СПб., 1903. С. 167. Аничков цитирует Фрэзера, что осталось незамеченным Блоком.

482

Потебня А.Малорусская народная песня по списку XVI века. Воронеж, 1877. С. 21.

483

Фраза из кн.:Потебня А. Онекоторых символах в славянской народной поэзии. Харьков, 1860. С. 31–32. Мысль Потебни подвергалась критике в работе И. Крушевского «Заговоры как вид русской народной поэзии» (Варшавские университетские известия. 1876. № 3. С. 29) и в более поздней работе самого Потебни, которую цитирует Блок(Потебня А.Малорусская народная песня. С. 20).

484

Галахов А.История русской словесности. Т. I. C. 156 (ИРЛИ, шифр 94 1/501; ББО. Т. 1. С. 166).

485

Ср.: История русской литературы / Под ред. Е. В. Аничкова, А. К. Бороздина, Д. Н. Овсянико-Куликовского. Т. 1. М., 1908. С. 90). В отличие от исследователя, Блок склонялся к отождествлению заговора и молитвы; здесь же он сочувственно цитирует текст «духовного стиха» и комментарий Буслаева о близости заклинания и молитвы в народном сознании и приводит также без ссылки – сведения из Щапова о существовании двоеверных заговоров у старообрядцев. Отождествление заговора и молитвы придерживался в своих лекциях и Шляпкин (РО РНБ. Ф. 865. Ед. хр. 49. Л. 270).

486

Факт, отмеченный в поэзии Блока, см.:Тименчик Р. Д.Принципы цитирования у Ахматовой в сопоставлении с Блоком // Творчество А. А. Блока и русская культура XX века. Тарту, 1975. С. 126.

487

Потебня А.Малорусская народная песня. С. 25. Об источнике цитаты свидетельствует как контекст (она следует после ссылки на Потебню и пересказа его объяснения зачинов типа «встану я»), так и полное словесное совпадение: в сборниках заговоров, наиболее часто цитированных Блоком, встречаются другие варианты зачина, ср.: «Оболокусь я оболоками <…> обтычусь частыми звездами», «Покроюсь облаками…» (Майков Л.Великорусские заклинания. СПб., 1869. С. 26–27, № 42 и С. 114, № 285).

488

Потебня А.Малорусская народная песня. С. 25.

489

Подтверждение мысли о магическом восприятии слова древним человеком Блок встречал в работах Афанасьева, Крушевского и Аничкова, цитировавшего Фрэзера.

490

Блок А. А.Полное собр. соч.: В 20 т. Т. 2. М., 1997. С. 45. Далее:Блок А. А.ПСС, с указанием тома и страницы.

491

Ронен О.К истории акмеистических текстов. Ощущение строфы и подтекст // Slavica Hierosolymitana. 1978. V. III. Р. 70. См. также:Чуковский К.Книга об Александре Блоке. Берлин, 1922. С. 56.

492

Напомним, что в культурном контексте эпохи, в частности в кружке «соловьевцев», «маг» ассоциировался с образом поэта-символиста брюсовского лагеря. Ср. также общесимволистское отождествление поэта и теурга.

493

Ключом к использованию приема могут служить слова из более ранней статьи Блока о том, что символисту нужно не «оправдывать» народную поэзию, а «снова потонуть в народной душе» (Блок А. А.ПСС. Т. 7. С. 14).

494

Потебня А.О некоторых символах. С. 76.

495

Из рассказа П. П. Чубинского Блок изымает пояснительные слова «как полагали» (ср.: V, 44 и Труды этнографическо-статистической экспедиции в западнорусский край <…> собранные П. П. Чубинским. Т. 1. Вып. 2. СПб., 1877. С. 360), а во введении к «Белорусскому сборнику» E. Р. Романова – канцелярский оборот «как говорилось выше» (ср.: V, 40 и «Белорусский сборник». Витебск, 1891. С. VII).

496

На Блока мог повлиять способ подачи текстов в фольклорных сборниках, где голос собирателя принципиально исключается из текста. Но возможно, здесь сказывается влияние ранних фольклористических исследований (например, Даля).

497

Запольский М.Чародейство в северо-западном крае // Этнографическое обозрение. 1890. № 2. С. 55–57.

498

В статье «Безвременье», писавшейся одновременно со статьей о заговорах, сам Гоголь назван «колдуном» (Блок А. А.ПСС. Т. 7. С. 28).

499

Галахов А.История русской словесности. Т. I. C. 88, 110 (ИРЛИ, шифр 94. 1/501; ББО. Т. I. С. 165).

500

Там же. С. 158 (ББО. Т. I. С. 166).

501

Возводя рассказ о русалке к книге С. В. Максимова, исследователь допустил явную неточность(Померанцева Э. В.Александр Блок и фольклор. С. 209): блоковский пересказ поверья соединяет записи Ефименки (см. примеч. 5 на с. 170) и Чубинского.

502

Об аналогичном типе полигенетических цитат в лирике Блока см.:Минц З. Г.Функция реминисценций в поэтике А. Блока // Минц З. Г. Поэтика Александра Блока. СПб., 1999. С. 371–380.

503

Запольский М.Чародейство в северо-западном крае. С. 63. (Выделено здесь и в следующей цитате мной. –К. К.)

504

Даль В. И.О поверьях, суеверьях и предрассудках русского народа. СПб.; М., 1880. С. 76.

505

Даль В. И.О поверьях, суеверьях и предрассудках русского народа. С. 112.

506

Забылин М.Русский народ, его обычаи, обряды, предания, суеверия и поэзия. М., 1880. С. 398, 401–402.

507

Сахаров И. П.Сказания русского народа. T. 1. Кн. 2. СПб., 1841. С. 37. Блок в начале статьи ссылается на эту книгу Сахарова, но почти ею не пользуется, цитируя тексты заговоров по забылинским пересказам, повторяя его неточности и купюры.

508

Труды этнографическо-статистической экспедиции. Т. 1. Вып. 1. С. 33.

509

Ефименко П.Сборник малороссийских заклинаний. М., 1874. С. 67;Он же.Материалы по этнографии русского населения Архангельской губернии. Вып. I. М., 1877. С. 176 (Труды общества любителей естествознания, антропологии и этнографии, т. XXX).

510

Об отражении в цикле реальных образов зимы 1906/1907 года см.:Минц З. Г.Поэтика Александра Блока. СПб., 1999. С. 98 и др.

511

Блок А. А.ПСС. Т. 2. С. 79.

512

См. также замечание Д. Е. Максимова о возможном влиянии русской сказки и «бытовавшей тогда в народном обиходе» «низшей мифологии» на блоковский «миф о России»(Максимов Д. Е.О мифопоэтическом начале в лирике Блока // Блоковский сборник, III. Тарту, 1979. С. 20–21).

513

Щапов А. П.Исторические очерки народного миросозерцания и суеверия (православного и старообрядческого). СПб., 1863. С. 32 (отт. из ЖМНП, ч. 117, 118). Из Щапова Блок выписывает легенду о голубях-ангелах и о траве «имени Архангел» (V, 38).

514

Даль В. И.О поверьях, суеверьях и предрассудках. С. 3–4.

515

Щапов А. П.Исторические очерки народного миросозерцания и суеверия (православного и старообрядческого). С. 32.

516

«Мутный взор колдуна, чарование злаков, ведьмы и черти в снеговых столбах на дороге, девушка, точащая под снегом лезвие ножа на изменившего милого – все это подлинные образы наших поверий, заговоров и заклинаний (см. мою статью „О заговорах и заклинаниях“ в „Истории Русской Литературы“, изд. „Мир“, том I, „Народная Словесность“, под редакцией проф. Е. В. Аничкова» (Блок А. А.Собрание стихотворений. Кн. 2. Нечаянная Радость. М., 1911. С. [156]; приведено в комментарии к этому стихотворению:Блок А. А.ПСС. С. 2. С. 681).

517

Там же. С. 79.

518

О замещении понятия России в лирике третьего тома пейзажем по принципу синекдохи см. подробней:Левинтон Г. А., Смирнов И. П.«На поле Куликовом» Блока и памятники куликовского цикла // ТОДРЛ. Т. XXXIV. Л., 1979. С. 78.

519

См., например:Минц З. Г.А. Блок и В. Иванов // Минц З. Г. Блок и русский символизм. СПб., 2004. С. 629.

520

Мысль получает образное развитие в статье «Девушка розовой калитки и муравьиный царь», где к выписанному из Рыбникова поверью «Как стать невидимкой», которое Блок приводит и в статье о заговорах, даются воображаемые комментарии профессора: «Ну, это знаете, неинтересно. Какое-то народное суеверие, продукт народной темноты» (Блок А. А.ПСС. Т. 7. С. 36).

521

Полемизируя с подобной установкой, Даль писал о необходимости изучать народную медицину и, в частности, заговоры в целях «знакомства с духом и с бытом народа» (Даль В. И.О поверьях, суеверьях и предрассудках, с. 2). Ср. блоковские рассуждения на эту тему с мыслью Буслаева: «Миновало то время, бесплодное для изучения народности, когда с иронией и даже с презрением относились люди, – впрочем, образованные, – к народным вымыслам и поэтическим суевериям народного воображения»(Буслаев Ф.О народной поэзии в древнерусской литературе, с. 2).

522

Ср. образ современного человека из народа в статье «Девушка розовой калитки и муравьиный царь». Это все тот же «человек легенды», «светловзор», у которого под поверхностной модернизацией проступает вечное древнее сознание. Негативные оценки русской легенды («отвратительный поползень») и пословицы («пошлость») в этой статье – не только полемика со славянофильской идеализацией фольклора (с О. Миллером), но и усложнение славянофильской антитезы Запада и России: внешняя красота (изящество, «легкость») западной легенды противопоставляется здесь глубинной красоте и «добру» русского поверья.

523

Включение в понятие «фольклор» только архаики прослеживается в академической науке вплоть до 1910‑х гг. Такого понимания придерживался, в частности, в своих лекциях и Шляпкин, скептически отзывавшийся о деятельности Д. К. Зеленина как собирателя и исследователя частушек (РО РНБ. Ф. 865. № 49. Л. 285). Критика этой «романтической традиции» в фольклористике впервые прозвучала в работах П. Г. Богатырева и Р. О. Якобсона (см., напр.:Якобсон Р., Богатырев П.Славянская филология в России за годы войны и революции. [Берлин], 1923. С. 35).

524

Щапов А. П.Исторические очерки. С. 4–5 (2‑я паг.).

525

При пересказах народных поверий они также иногда пользовались приемом сказа (см., напр., записи Даля о русалках, домовых и т. д.).

526

Примеры подобного использования научных цитат встречаются и в статье о заговорах, см., напр., введение цитаты из Потебни фразой: «В таком же духе пытается объяснить атмосферу заклинаний и наука» (V, 48) или цитаты о роли ритма Аничкова – Ницше (V, 53).

527

См.:Кумпан К. А., Осповат А. Л.«Предшественник – современник»: Блок в работе над изданием «Стихотворений» Аполлона Григорьева // Литературное обозрение. 1980. № 10. С. 56–58.

528

Впервые: Блоковский сборник VII. Тарту. 1986. С. 62–75 (первая часть); Блоковский сборник XIII: Русская культура XX века: Метрополия и диаспора. Тарту. 1996. С. 15–38 (вторая часть).

529

Гроссман Л.Блок и Пушкин // Гроссман Л. Собр. соч. М., 1928. Т. 4. С. 287–298;Г<ессен> С.Комментарий Блока к стихотворениям Пушкина // Временник Пушкинской комиссии. М.; Л., 1936. Вып. 1. С. 384–385;Розанов И.Александр Блок и Пушкин // Книга и пролетарская революция. 1936. № 7. С. 125–132;Минц З. Г.Блок и Пушкин // Минц З. Г. Александр Блок и русские писатели. СПб., 2000. С. 145–261 (далее:Минц, с указанием страницы);Ланда Е.Примечания к стихотворениям Пушкина // Ланда Е. Мелодия книги: Александр Блок – редактор. М., 1982. С. 15–31 (далее:Ланда Е., с указанием страницы).

530

Минц З. Г.С. 185–190.

531

Минц З. Г.С. 187;Ланда Е.С. 31.

532

Дымшиц А. Л.Александр Блок в работе над Пушкиным // Литературный архив. Л., 1938. Вып. 1. С. 353.

533

Пушкин. Сборник первый / Под ред. Н. К. Пиксанова. М., 1924. С. 316;Лернер Н.Блок и Пушкин // Литературное приложение (№ 3) к «Ленинградской правде» (1928. 11 февраля. № 36).

534

Из письма Венгерова Брюсову от 13 апреля 1906 г. // ИРЛИ. Ф. 444. Оп. 1. Ед. хр. 52. Л. 1.

535

Впервые в рецензии:Брюсов В.Что дает академическое издание Пушкина? // Русский архив. 1899. № 12. С. 618–631.

536

Опубл.: Литературный архив. Л., 1938. Вып. 1. С. 302–351.

537

Там же. С. 306.

538

Литературный архив. Л., 1938. Вып. 1. С. 307; ср. почти дословное повторение текстологических установок в следующем письме Брюсова (Там же. С. 309). В советском юбилейном академическом издании лицейские стихотворения, опубликованные после окончания лицея, напечатаны в отделе основного текста дважды: в последней лицейской обработке (т. II) и под годом публикации (поздняя редакция).

539

Письмо Брюсова от 15 апреля 1906 г. // Литературный архив. С. 304.

540

Письмо Венгерова Брюсову от 17 мая 1906 г. // ИРЛИ. Арх. В. Я. Брюсова. Ф. 444. Оп. 1. Ед. хр. 52. Л. 3 об.

541

Письмо от 24 мая 1906 г. // Там же. Л. 7 об.

542

Там же.

543

Весы. 1906. № 6. С. 58–59.

544

Письмо от 24 мая 1906 г. // ИРЛИ. Ф. 444. Оп. 1. Ед. хр. 52. Л. 7.

545

Письмо от 26 мая 1906 г. // Литературный архив. С. 306.

546

Письмо от 29 мая 1906 г. // ИРЛИ. Ф. 444. Оп. 1. Ед. хр. 52. Л. 11 об.

547

Письмо от 2 июня 1906 г. // Литературный архив. С. 309.

548

ИРЛИ. Ф. 444. Оп. 1. Ед. хр. 52. Л. 14 об.

549

Письмо Венгерова Брюсову от 2 декабря 1906 г. // Там же. Л. 30.

550

Литературный архив. С. 318.

551

Этим объясняется несоответствие некоторых брюсовских комментариев основному тексту, на что Брюсов указывает Венгерову в письме от 25 мая 1907 г. (Там же. С. 324).

552

Редактор указывает, что, публикуя лицейские стихотворения, выходит из «конфликта» в текстологическом вопросе, «руководствуясь эстетическими соображениями» (Пушкин. Библиотека великих писателей / Под ред. С. А. Венгерова. СПб., 1907. Т. I. С. V; далее ссылки на это издание даются сокращенно: Пушкин, т. I, с указанием страницы).

553

Русская старина. 1907. Апрель (библиографич. страница б. н.).

554

См. письмо Венгерова Алексею Веселовскому от 29 декабря 1906 г. // ИРЛИ. Ф. 377. Оп. 4. Ед. хр. 74/7. Копировальная книга писем. Том № 7. Л. 476. Письма Венгерова ученым-филологам мы позволили себе пересказывать и цитировать по копировальным книгам, не сверяя их с подлинниками, так как возможные небольшие стилистические расхождения в данном случае не имеют значения.

555

См. письмо П. О. Морозова Венгерову от 28 июня <1907 г.>, где говорится о подготовке текстологических примечаний к стихотворениям № 9–18 (РО ИР ЛИ. Ф. 377. Оп. 4. Ед. хр. 1563. Л. 40).

556

Литературный архив. С. 325.

557

В фонде Венгерова имеется единица под названием «Пушкин. История текста», в которой большая часть незаполненных листов, что свидетельствует о начальной стадии текстологической работы (ИРЛИ. Ф. 377. Оп. 3. Ед. хр. 349).

558

См. свидетельство одного из комментаторов первого тома Н. К. Пиксанова (Пушкин. Сборник первый. С. 317).

559

Морозов П.Строгая критика. // ЖМНП. 1907. № 10. С. 461–471. Ср. также полемический ответ Брюсова:Брюсов В.Защитнику авторитета // Весы. 1907. № 11. С. 65–70.

560

Весы. 1907. № 7. С. 69; Критическое обозрение. 1907. Вып. 3. С. 37–38.

561

Садовской Б.(Рец.) // Весы. 1907. № 7. С. 65. Ср.:Измайлов А.(Рец.) // Биржевые ведомости. 1907. 24 января. № 9711; рецензент отмечает восстановление Венгеровым цензурных купюр.

562

Гор<нфель>д А.(Рец.) // Товарищ. 1907. 30 марта. № 229.

563

Пушкин. Т. I. С. V.

564

Вечернее прибавление к «Правительственному вестнику». 1907. 4 января. № 7; Вестник Европы. 1907. № 3. С. 357–358; Исторический вестник. 1907. № 2. С. 688.

565

Пушкин. Сборник первый. С. 316.

566

Минц З. Г., с. 186.

567

Письмо Венгерова А. Л. Липовскому от 17 мая 1906 г. // ИРЛИ. Ф. 377. Оп. 4. Ед. хр. 74/7. Копировальная книга писем. Том № 7. Л. 182 об.

568

Письмо от 17 мая 1906 г. // Там же. Л. 180.

569

См., например, упоминание в письме Венгерова к Э. Л. Радлову от 3 мая 1906 г. о его «постоянных сношениях» с «известным пушкинистом Лернером» в связи с «роскошным изданием Пушкина» (ИРЛИ. Ф. 377. Оп. 4. Ед. хр. 74/7. Копировальная книга писем. Том № 7. Л. 138).

570

Письмо Н. О. Лернера Венгерову от 27 июня 1906 г. (ИРЛИ. Ф. 377. Оп. 4. Ед. хр. 1335. Л. 6).

571

См. об этом в письме Венгерова Брюсову от 17 мая 1906 г. // ИРЛИ. Ф. 444. Оп. 1. Ед. хр. 52. Л. 3 об.

572

См. его рецензию на первый выпуск издания (Исторический вестник. 1907. № 2. С. 689).

573

Пушкин. Т. I. С. III.

574

Такая структура комментария намечена в письме Венгерова Брюсову от 17 мая 1906 г. (ИРЛИ. Ф. 444. Оп. 1. Ед. хр. 52. Л. 4).

575

Литературный архив. С. 304.

576

Исторический вестник. 1907. № 2. С. 689.

577

Критическое обозрение. 1907. № 1. С. 31.

578

Исторический вестник. 1907. № 2. С. 689.

579

Лернер Н.Блок и Пушкин // Литературное приложение (№ 3) к «Ленинградской правде» (1928. 11 февраля. № 36).

580

«Я пересмотрел два тома сочинений Пушкина по академическому изданию, – писал А. И. Малеин Венгерову 4 июня 1906 г., – и нахожу, что к моей специальности подходят всего четыре стихотворения…» // ИРЛИ. Ф. 377. Оп. 4. Ед. хр. 1431. Л. 3. См. также следующие письма от 24 июня, 19 июля и 29 августа 1906 г. (л. 4–6), сопровождающие посылку комментариев.

581

См. письмо Венгерова Е. В. Балабановой от 27 мая 1906 г. // ИРЛИ. Ф. 377. Оп. 4. Ед. хр. 74/7. Копировальная книга писем. Том № 7. Л. 218–219 об.

582

ИРЛИ. Ф. 444. Оп. I. Ед. хр. 52. Л. 3 об.

583

См. открытку Н. О. Лернера Венгерову из Одессы от 30 января 1907 г. // ИРЛИ. Ф. 377. Оп. 4. Ед. хр. 1335. Л. 17.

584

РГАЛИ. Ф. 55. Оп. 1. Ед. хр. 186. Л. 4.

585

См. об этом в письме Венгерова И. А. Шляпкину от 10 мая 1906 г. // ИРЛИ. Ф. 377. Оп. 4. Ед. хр. 74/7. Копировальная книга писем. Том № 7. Л. 164–165 об.

586

РГАЛИ. Ф. 55. Оп. 1. Ед. хр. 186. Л. 4.

587

Письмо Блока Венгерову от 2 января 1907 г. // Литературный архив. С. 354.

588

В рукописи (автографе) блоковских примечаний (ИРЛИ. Ф. 377. Оп. 3. Ед. хр. 345) под названием каждого из комментируемых стихотворений Блок указал по второму майковскому изданию Пушкина номера страниц того или иного текста и страницу примечаний к нему.

589

Литературный архив. С. 354.

590

Там же.

591

См. указание на скорое возвращение этого тома в письме к Верховскому от 31 января 1907 г.:Блок А. А.Собр. соч. М.; Л., 1963. Т. VIII. С. 179.

592

«Хотел Вас пригласить к себе во вторник, – писал Венгеров Блоку 21 января 1907 г., в ответ на его записку от 14 января с просьбой назначить день для разговора „о стихах 1816–17 годов“ (Литературный архив, с. 355), – но теперь, в виду того, что во вторник будут хоронить Дмитрия Ивановича, буду Вас ждать в четверг вечером», то есть 25 января (РГАЛИ. Ф. 55. Оп. 1. Ед. хр. 186. Л. 5).

593

Из пятнадцати стихотворений 1816 года, выбранных Блоком (письмо от 6 января), восемь были уже распределены: пять из них («Фавн и пастушка», «Фиал Анакреона», «Уныние», «Певец», «К молодой вдове») делал Лернер и три («Наездники», «Сон», «Друзьям») были уже откомментированы Брюсовым. Три из них Венгеров вычеркнул прямо в блоковском письме («Наездники», «Сон», «К молодой вдове»), остальные, запамятовав, возможно, оставил за Блоком. Таким образом, первоначальный список утвержденных за поэтом текстов был следующий: «Фавн и пастушка», «Амур и Гименей», «Фиал Анакреона», «Окно», «Наслаждение», «Желание», «Уныние», «Певец», «Осеннее утро», «Друзьям», «Я думал, что любовь…», «Слово милой».

594

Так формулирует Венгеров содержание последнего раздела комментария в письме Брюсову от 17 мая (РО ИРЛИ. Ф. 444. Оп. 1. Ед. хр. 52. Л. 4).

595

Запись начата на обороте листа, датированного «24 января». Приводим ее целиком, чтобы составить более полное представление о начале работы Блока над венгеровским Пушкиным, тем более что комментаторами академического полного собрания сочинений Блока эта запись оставлена без комментария.

«Пушкин

Отец, мать, дядя, бабушка, няня. Сестра О<льга> С<ергеевна>, гувернантки и гувернеры. Вольтер и Парни. Вержье, Грекур, Виданд, Шапель, Грессе, Лафорг <?>, Шолье, Мольер, Вергилий, Тасс, Камоэнс, Оссиан, Расин, Руссо, Ювенал.

Комедийки – подраж<ание> Мольеру, „L’Escamoteure“, басни, подраж<ание> Лафонтену, „La Tolyade“ (поэма), ранние недошедшие русские стихи (рассказ М. Макарова в „Современнике“ 1843, т. XXIX, стр. 380–81).

Открытие Лицея 19.X.1811. Директ<ор> В. Ф. Малиновский. Н. Ф. Кошанский русск<ая> и лат<инская> словесность. А. П. Куницын молодой адъюнкт (нравств<енные> науки). Пушкин в Лицей через А. И. Тургенева. Галич. И. И. Кайданов. Д. И. де Будри. Журналы: „Вестник“ (1811), „Для удовольствия и пользы“ (1812) и „Неопытное перо“. 1813. „Юные пловцы“ и „Лицейский мудрец“. Каррикатурный журнал. „Лицейская антология“, собр<анная> Илличевским. Стихи на Кюхельбекера, собр<анные> Пущиным („Жертва Мому“). „Роскошь полузнаний“ в Лицее (выражение Уварова).

Характер, отзывы о лиц<еисте> Пушкине. Любовь. М. Д. Мертваго. Фрейлина Е. П. Бакунина (рассказывает Комовский). „К ней“ (Эльвина, милый друг), „К Морфею“, „Мой милый друг…“ (Уныние или Разлука), „Медлительно влекутся“, „Любовь одна – веселье…“

Оконч<ил> курс лицея – июнь 1817.

„Гаври<и>лиада“ – 1822.

„Рыцарская баллада“ (упомин<ает> Гаевский), „Описание розы“ и наконец „О Делия драгая“ (набросок, отделанный Илличевским)» (Блок А. А.ПСС. Т. 13. С. 218; записная книжка № 16, л. 23 об. – 24). Ср.:Пушкин. Т. I. С. 32–62.

596

«Медлительно влекутся…» (в списке под названием «Желание») и «Уныние».

597

Блок А. А.ПСС. Т. 13. С. 224; записная книжка № 16, л. 29.

598

Современник. 1863. № 7. С. 129–177; № 8. С. 349–399.

599

Литературный архив. С. 355–356.

600

«Послание к кн. Горчакову», «Сон» (уже откомментировано Брюсовым и вычеркнуто Венгеровым в первом списке), «Любовь одна – веселье жизни хладной», «К Морфею», «Пробуждение» (уже откомментировано Брюсовым), «К письму», «К ней», «Месяц» (уже откомментировано Брюсовым), «Я видел смерть…», «Счастлив, кто в страсти…» (уже откомментировано Брюсовым), «К Наташе», «Кж. В. М. Волконской», «Опять я ваш…», «Слово милой», «Лиле», «К молодой вдове» (откомментировано Лернером и вычеркнуто Венгеровым в первом списке).

601

«Фавн и пастушка», «Амур и Гименей», «Фиал Анакреона». В дальнейшем Венгеров все же оставляет за Блоком второе стихотворение.

602

Интересно отметить, что под таким же углом зрения рассматривает лицейскую лирику Пушкина и Брюсов, выделяя в ней три «бакунинских цикла»(Брюсов В.Первая любовь Пушкина //Пушкин. Т. I. С. 283). В какой-то мере циклизация лицейской лирики была свойственна и пушкинистике того времени, с ее стремлением всю элегическую лирику 1815–17 годов адресовать Бакуниной.

603

Литературный архив. С. 356.

604

См. примеч. 2 на с. 179.

605

Библиотека ИРЛИ. – Шифр: 94 1/271 (см.: Библиотека А. А. Блока. Описание / Сост. О. В. Миллер, Н. А. Колобова, С. Я. Вовина. Под ред. К. П. Лукирской. Кн. 2. Л., 1986. С. 205. Далее: ББО, с указанием тома и страницы).

606

Ср.:Блок А.Собр. соч. Л., 1934. Т. 11. С. 354, 356, 358–359. Далее ссылки на это издание будут даваться внутри текста, с обозначением только тома (римскими цифрами) и страницы (арабскими).

607

Литературный архив. С. 356.

608

Блок А.Собр. соч.: В 8 т. М.; Л., 1963. Т. 8. С. 179. Далее ссылки на это восьмитомное собрание даются в сносках (в отличие от раннего собрания сочинений 1930‑х гг.) следующим образом:Блок А.Собр. соч., с указанием тома и страницы.

609

Библиотека ИРЛИ. Шифр: 94 1/40III (ББО. Т. 1. С. 31).

610

Отчеркнутые в томе Белинского цитаты относятся к стихотворениям первоначального (январского) списка, в дальнейшем отредактированного Блоком и Венгеровым.

611

Современник. 1863. № 7. С. 175; № 8. С. 382.

612

Там же. № 7. С. 174.

613

Уже на стадии корректуры Венгеров проделал большую работу по унификации текстов разных комментаторов, которая была вызвана изначальной зыбкостью структуры примечаний; у Блока он вставил шифры при перечислении рукописей, изъял из некоторых примечаний ранние редакции, которые полагал отнести в специальный раздел «История текста», вставил переотсылки на другие примечания и т. д. Другая часть правки связана с текстологическими новациями. Напомним, что Блок не мог учесть результатов текстологической работы Венгерова, шедшей параллельно с комментированием.

614

Комментарий к «Амуру и Гименею» был опубликован Венгеровым под двумя именами: «Б<лок> Л<ернер>».

615

ЖМНП. 1905. № 10; из этой тетради Венгеров пополнил список рукописных источников и ввел еще одну гипотезу об адресате послания «К Наташе».

616

Пушкин. Т. I. С. 354.

617

При публикации этого примечания в т. XI собрания сочинений Блока (с. 324) правка редактора ошибочно введена в блоковский текст.

618

Пушкин. Т. I. С. 346.

619

Там же. С. 342.

620

Г<ессен> С.Комментарий А. Блока к стихотворениям Пушкина. С. 385. В это время вышел 11‑й том указанного собрания сочинений Блока, где впервые по автографам был опубликован аутентичный текст примечаний, который исследователь сравнил с текстом венгеровского издания.

621

Блок А. А.ПСС. Т. 8. С. 97. В этом смысле интересна правка Брюсовым текста комментария Блока к «Посланию к кн. А. М. Горчакову»: Брюсов безжалостно вычеркивает обширный пересказ и цитирование Блоком комментария Майкова (что занимает почти целую полосу набора), где исследователь довольно произвольно трактует душевные переживания Пушкина автобиографического характера и мечтательную любовь, якобы отразившиеся в этом стихотворении (см. абзац со слов «Послание, – говорит Майков» до «свежеиспытанного чувства – к Е. П. Бакуниной» (см л. 17 в папке с брюсовскими материалами к венгеровскому

622

Минц З. Г.С. 190.

623

Ланда Е.С. 28.

624

Минц З. Г.С. 190.

625

Белинский В. Г.Сочинения Александра Пушкина. Статья четвертая // Белинский В. Г. Сочинения: В 4 т. СПб., 1896. Т. 3. Стб. 339–444.

626

См. комментарий Венгерова к стихотворению «Красавице, которая нюхала табак» (Пушкин. Т. I. С. 124), вошедший в первый выпуск первого тома (об использовании Блоком этого источника наряду с другими изданиями Пушкина – см. выше) и примечание Майкова к стихотворению «К Наташе» (Пушкин А. С.Сочинения. С. 317). Говоря о «педантизме» (Венгеров) и «сомнениях» (Майков) Шевырева, оба комментатора приводят ту самую цитату из Шевырева, которую Блок предваряет фразой о его «педантических сомнениях».

627

Минц З. Г.С. 190.

628

См. об этом в рецензии А. Измайлова на первый выпуск венгеровского Пушкина (Биржевые ведомости. 1907. 24 января. № 9711).

629

Ланда Е.С. 30.

630

Об этом Венгеров, в частности, писал в очерке «От редакции» (Пушкин. Т. I. С. III); статья о Кюхельбекере (Н. А. Котляревского), предназначавшаяся для первого тома, была помещена лишь в шестом.

631

Ланда Е.С. 29–30.

632

Об этом см. в статье З. Г. Минц, указавшей на резкое неприятие Блоком «„подтаскивания“ пушкинского творчества под трафареты „гражданской скорби“» (Минц З. Г.С. 190).

633

Положительную оценку такого объединения как первой попытки синтетического «научно-художественного» подхода к Пушкину см. в статье В. Водовозова (Товарищ. 1907. 9 января. № 419); априорно отрицательную – в анонимной рецензии на первый том (Ежемесячное приложение к «Ниве». 1907. № 12. С. 626).

634

См. утверждение С. Ауслендера, что, благодаря участию в издании символистов, с его страниц встает «новый Пушкин» (Речь. 1909. 27 июля. № 203).

635

Русь. 1907. 26 октября. № 286.

636

Пушкин. Т. I. С. 280, 332, 440.

637

О проходящей здесь границе между «предформалистическими» тенденциями и блоковским осознанием творческого акта см. ниже.

638

Пушкин. Т. I. С. 332, 342.

639

Там же. С. 156. Об этом же свидетельствует синонимия в названии последнего раздела комментария в письме Венгерова Брюсову от 17 мая 1906 года, где он именуется то «эстетическими замечаниями», то «эстетическими оценками» (ИРЛИ. Ф. 444. Ед. хр. 52. Л. 3 об.).

640

Пушкин. Т. I. С. 74, 204, 270. Подбор аналогичных «эстетико-оценочных суждений» из комментария Лернера приводит Ю. Н. Тынянов в статье «Мнимый Пушкин»; этим «наукообразным спекуляциям» он противопоставляет приемы строгого стилистического анализа пушкинских текстов (Тынянов Ю. Н.Поэтика. История литературы. Кино. М., 1977. С. 81–82).

641

О Брюсове-пушкинисте см.:Литвин Э. С.В. Я. Брюсов о Пушкине // Брюсовские чтения 1963 года. Ереван, 1964; здесь же на с. 210 дается суммарная оценка примечаний в венгеровском издании, которые, как справедливо отмечает исследователь, «по своему методу <…> еще близки ранним работам Брюсова».

642

Пушкин. Т. I. С. 348, 280.

643

Цитата уточнена по автографу (ИРЛИ. Ф. 377. Оп. 3. Ед. хр. 345. Л. 4).

644

Минц З. Г.С. 189;Ланда Е.С. 28.

645

Пушкин. Т. I. С. 362.

646

Ср. с характеристикой А. Я. Цинговатова: «Суждения самого Блока всегда скупы, осторожны, строги, чутки, точны, умышленно засушены» (Стенограмма доклада «Пушкин в сознании Блока» на заседании Общества любителей Российской словесности от 6 мая 1923 г. // Пушкин: Сб. первый. М., 1924. С. 315).

647

ИРЛИ. Ф. 377. Оп. 3. Ед. хр. 345. Л. 23 – комментарий к стихотворению «Окно» и: Там же. Л. 43 и 44 – комментарий к «Лиле». Судя по почерку, можно предположить, что карандашная правка в наборной рукописи сделана Лернером, который, как мы указывали ранее, с самого начала противился введению подобной «эстетической критики» в комментарий.

648

Например, выпадающая из строгого стиля примечаний поэта характеристика доноса Каразина («столь же гнусный, как и глупый по своей полной необоснованности») или маловразумительная трактовка аллегорического смысла стихотворения «Именины»: «Дитя крылато – очевидно Купидон, и который рано или поздно напомнит о себе „Дружбе, грации и молодости“» (Пушкин. Т. I. С. 430–432, 406).

649

Там же. С. 368.

650

О влиянии изменения принципа отбора текстов на структуру блоковских примечаний см. выше.

651

Минц З. Г.С. 253.

652

Сходная психологическая ситуация сложилась, например, во время работы Блока над рецензией на сборник «Прозрачность» (1904) В. И. Иванова, в период, когда поэт находился еще вне «магического круга» его поэзии; формальные особенности стихотворной техники Иванова выдвинуты в ней на первый план.

653

Блок А. А.ПСС. Т. 8. С. 27.

654

Блок А. А.ПСС. Т. 7. С. 120.

655

Там же. С. 81.

656

Блок А.Собр. соч. Т. 6. С. 161, 163.

657

Ср. с заметками в записной книжке и высказываниями в письмах Блока 1909 года: «Искусство есть только космос – творческий дух, оформливающий хаос (душевный и телесный мир)» (Блок А. А.Собр. соч. Т. 8. С. 292); «Форма искусства есть образующий дух творческий порядок <…>Хорошим художникомя признаю лишь того, ктоизданного хаоса <…> творит космос» (Блок А. А.ПСС. Т. 13. С. 319, записная книжка № 28, л. 14, 1909). Сохранившиеся черновики стихотворений Блока дают представление об особенно напряженной и мучительной работе Блока над стихом, начиная с цикла «Распутья».

658

Творчество Брюсова Блок в это время расценивал как огромную и трудоемкую работу по выработке новой формы символистской поэзии на рубеже веков («Три вопроса», 1907).

659

Мысль о родстве Сологуба с Пушкиным встречается в статье Блока «Письма о поэзии»: «Сологубу, как и Пушкину, свойственно порою шутить и забавляться формами…» (Блок А. А.ПСС. Т. 7. С. 42).

660

Ср. интересное замечание З. Г. Минц о появлении при этих сопоставлениях редких для Блока «формальных подсчетов» (Минц З. Г.С. 234–235).

661

Блок А.Собр. соч. Т. 7. С. 77. Курсив мой –К. К.

662

Блок А. А.ПСС. Т. 8. С. 68.

663

Блок А.Собр. соч. Т. 7. С. 364. Ср. в «Катилине» анализ «галлиамба» Катулла: в самом «движении стиха» этого «латинского Пушкина» Блок ощущает воздействие творящего духа эпохи: «ритм и размеры стихов поэта были внушены ему его временем» (Блок А.Собр. соч. Т. 6. С. 80–83).

664

Бернштейн С.Мои встречи с Блоком // Александр Блок в воспоминаниях современников. М., 1980. Т. 2. С. 354–355.

665

Блок А.Собр. соч. Т. 6. С. 474. В речи к актерам (1919) Блок приветствует сдвиги в эстетическом сознании общества, когда «даже среди ученых, не только среди поэтов, начинают придавать самостоятельное значение стиху, производить наблюдения над его жизнью» (Там же. С. 355). Фраза содержит намек на знакомство Блока с новыми методами науки, которые он мог вынести, в частности, из бесед с представителями ОПОЯЗа, и симпатии к ним. По словам того же С. И. Бернштейна, поэт «слыхал» о работе КИРХа и был «заинтересован ею» (Бернштейн С.Мои встречи с Блоком. С. 355).

666

Блок А.Собр. соч. Т. 6. С. 128.

667

Белый Андрей.Символизм. М., 1910. С. 241.

668

Гроссман Л.Собр. соч.: В 5 т. Т. I. М., 1928. С. 293;Цинговатов А. Я.Стенограмма доклада… С. 314.

669

Впервые: Русская литература. 2021. № 1. С. 124–144 (часть 1); Русская литература. 2021. № 2. С. 104–133 (часть 2, с главы «Учителя»); Русский модернизм и его наследие: Коллективная монография в честь 70-летия и памяти Н. А. Богомолова. М., 2021. С. 55–77 (Приложение. Субстрат хрестоматийных гимназических текстов в juvenilia Мережковского).

Выражаю глубокую благодарность Е. Л. Ермолаевой, В. А. Мильчиной и Л. Г. Семеновой за помощь в работе.

670

См.:Зобнин Ю. В.Дмитрий Мережковский. Жизнь и деяния. М., 2008. С. 10–43;Холиков А.Дмитрий Мережковский: Из жизни до эмиграции: 1865–1919. СПб., 2010. С. 8–16. В этих работах учитываются и некоторые архивные сведения из нашей статьи и примечаний в книге:Мережковский Д. С.Стихотворения и поэмы / Вступ. статья, сост., примеч. и подгот. текста К. А. Кумпан. СПб., 2000. Далее стихотворения цитируются по академическому изданию:Мережковский Д. С.Собрание сочинений: В 20 т. Т. I. Кн. 1–2: Стихотворения и поэмы. / Подгот. текста, вступ. статья и примеч. К. А. Кумпан. М., 2022, с указанием номера книги римскими цифрами и страницы – арабскими.

671

В книге В. Н. Быстрова «Дмитрий Мережковский и Зинаида Гиппиус. Петербургская биография» (СПб., 2009. С. 3–23) эти источники дополнены несколькими краткими цитатами (без ссылок, что диктуется популярным жанром книги): из прозаического наброска Мережковского-гимназиста «Детство» (РНБ. Ф. 150. (Архив К. К. Владимирова). № 378) и из опубликованных, но не попавших в поле зрения исследователей, воспоминаний бывших учеников Третьей гимназии в издании: За сто лет (Петербургская б<ывшая> третья гимназия): Воспоминания, статьи и материалы / Сост. Н. А. Соколов. Пг., 1923. К последнему источнику мы будем прибегать неоднократно.

672

Гиппиус З. Н.Дмитрий Мережковский. Париж, 1951. Эти мемуары в редакции секретаря Мережковского В. А. Злобина многократно переиздавалась в России в 1990‑х годах.

673

«Автобиографическая заметка» многократно перепечатывалась при жизни писателя в дореволюционных изданиях с незначительными стилистическими расхождениями, см.: Русское слово. 1913. 19 марта, № 65; Русская литература XX века: 1890–1910 / Под ред. С. А. Венгерова. М., 1914. Т. 1. С. 288–294;Мережковский Д. С.Полн. собр. соч.: В 24 т. М., 1914. Т. 24. С. 107–116, а также в эмигрантской прессе: Иллюстрированная Россия (Париж). 1935. № 50; Сегодня (Рига). 1935, 15 дек.; Новое русское слово (Нью-Йорк). 1941. 11 дек. № 10523.

674

Если не считать краткую раннюю автобиографическую справку в письме Ф. Ф. Фидлеру от 4 апреля 1888 года (РГАЛИ. Ф. 518. Оп. 1. № 156) и бессодержательную анкету от 13 апреля 1915 года, где на ряд вопросов содержится отсылка к той же «Автобиографической заметке» (ИРЛИ. Р. I. Оп. 17. № 41). Несколько изъятых из печатного варианта сведений содержится в рукописном варианте «Автобиографической заметки» (ИРЛИ. № 24384); отчасти они учтены в статье:Холиков А.«Автобиографическая заметка» и стратегия самосотворения во втором прижизненном «Полном собрании сочинений» Д. С. Мережковского // Toronto Slavic Quarterly. 2016. № 57. Р. 11–25 (http://sites.utoronto.ca/tsq/57/Kholikov57.pdf).

675

Заметим, что эта оппозиция также присутствовала уже в детском сочинении поэта «Деревенская жизнь сравнительно с городской» (РНБ. Ф. 150 (Арх. К. К. Владимирова). № 378).

676

См. в «Автобиографической заметке»: «С товарищами я мало сходился» (Русская литература XX века. С. 290). Отметим, что для многих соучеников Мережковского по Третьей гимназии именно дружба осталась самым светлым гимназическим воспоминанием, см., например, воспоминания бывшего ее выпускника, известного педагога Л. Н. Модзалевского (Из педагогической автобиографии Л. Н. Модзалевского // За сто лет. С. 50); см. также роман выпускника этой гимназии, А. Яроша, «До университета: Из жизни средней школы» (СПб., 1905), где, по свидетельству бывших учеников, воссоздан дух Третьей гимназии, как дух особого дружества, и довольно точно нарисованы портреты учителей и надзирателей (Страхович В.Листки из воспоминаний // За сто лет. С. 144).

677

Отсутствие связей между детьми акцентируется в XV и XVI октавах первой песни. В «Автобиографической заметке» Мережковский корректирует акцентировку отчужденности, указывая: «В детстве мы жили довольно дружно» (Русская литература XX века. С. 289).

678

В «Автобиографической заметке» Мережковский смягчает эту оценку отца: «Мне теперь кажется, что в нем было много хорошего» (Там же).

679

Такие декадентские чувства, как «наслаждение волею преступной», герой испытал, взбираясь с братьями на крышу дома (строфа LXIX – II, 32), а размышление о любви к греху («С младенчества людей пленяет грех») предшествует рассказу о воровстве с дачных огородов незрелого крыжовника (строфа LXXX – II, 35).

680

Гиппиус З.Собр. соч.: В 15 т. М., 2019. Т. 16 (дополнительный). Он и мы: Дмитрий Мережковский. Его жизнь и работа / Предисловие, подгот. текста и комм. Р. А. Городницкого и А. И. Серкова. С. 28.

681

Подготовка летописи объявлена группой научных сотрудников ИМЛИ, см.: https://istina.msu.ru/projects/58536237/.

682

Оппель В. А.Классическое образование и 3‑я С.-Петербургская классическая гимназия // За сто лет. С. 130.

683

См.: Третья Санкт-Петербургская мужская гимназия и ее выпускники. 1823–1918 гг.: Историко-биографический справочник / Сост. Б. В. Федоров. СПб., 2011. С. 6; Из воспоминаний Викт. П. Острогорского // За сто лет. С. 74. Острогорский Виктор Петрович (1840–1902) – известный педагог.

684

Русская литература XX века. С. 290.

685

Одна из объемных тетрадей с гимназическими стихотворениями была подарена в 1895 году известному коллекционеру рукописей Ф. Ф. Фидлеру с надписью: «Дорогому Федору Федоровичу Фидлеру на вечные времена и на добрую память этот первый детский лепет, стихотворения, никогда не напечатанные и не предназначенные для печати, дарятся Д. С. Мережковским» (ИРЛИ. Ф. 649. Оп. 4. № 234).

686

См. стихи в заключительной части поэмы «Старинные октавы»:

А может быть и то: под слоем пыли

Меж тех, чьи книги только мышь грызет,

Кого давно на чердаке забыли,

Историк важный и меня найдет…

(II, 71)

687

Список предметов устанавливается по рукописным «Программам преподавания по всем предметам гимназии на оба полугодия», сохранившимся в фонде Третьей гимназии за 1876/77 и 1877/78 учебные годы (ЦГИА СПб. Ф. 439. Оп. 1. № 5058 и 5089) и уточняется по журналам четвертных отметок, а также по экзаменационным ведомостям; журналы сохранились в фонде гимназии только за 6–8‑й классы обучения Мережковского, с 1880/81 по 1882/83 учебный год (Там же. № 1712, 1743 и 5313), а экзаменационные ведомости – за все 8 лет, с 1875/76 по 1882/83 учебный год (Там же. № 2299, 2303, 2302, 2301, 2300, 2304, 2305, 2306).

688

Там же. № 5315. Л. 15.

689

См. в первой песне «Старинных октав» описание изысканного завтрака, который Дмитрию готовила мать – и который для него был овеян материнской

На завтрак белый рябчика кусок,

Обсахаренный вкусный померанец,

Любимую конфету, пирожок

Она тихонько прятала мне в ранец;

Когда я в классе вынимал платок

С ее духами, вспыхивал румянец

Любви стыдливой на моих щеках,

Сияла гордость детская в очах.

(II, 40)

690

Возможно, этим обстоятельством (а не только относительной близостью к дому и хорошей репутацией) руководствовался при выборе гимназии для своих детей С. И. Мережковский, который, как известно, не отличался щедростью.

691

Очерк истории гимназии см. в кн.: Третья Санкт-Петербургская мужская гимназия и ее выпускники. С. 6–13.

692

ИРЛИ. № 24382. Л. 8. Юрий Георгиевич Корибут-Кубитович (1863–1918), сын подполковника Г. Д. Корибут-Кубитовича (ум. 1872), учился с 1873‑го, с приготовительного класса, по 1883 год. Его мать, урожденная Дягилева, была родной сестрой Анны Павловны Философовой, он воспитывался в семье дяди Владимира Дмитриевича Философова, главного военного прокурора Российской империи и члена Государственного совета. По окончании юридического факультета Петербургского университета (ЦГИА СПб. Ф. 14. Оп. 3. № 23275) служил в лейб-гвардии Волынском полку.

693

«С товарищами я мало сходился: был нелюдим и застенчив. Несколько ближе – и то не очень – сошелся с Евг. Соловьевым, впоследствии публицистом и критиком (теперь уже покойным); но и с ним – не по сходству, а по противоположности: он был скептик, я уже и тогда немного мистик» (Русская литература XX века. С. 290). Имеется в виду Евгений Андреевич Соловьев (1866–1901), пансионер в гимназии; по окончании историко-филологического факультета Петербургского университета (учился вместе с Мережковским) учительствовал в Сибири, в 1890‑е годы известный литературный критик-фельетонист и публицист, печатавшийся под разными псевдонимами, в частности под псевдонимом Скриба в «Русской жизни» и «Новостях»; в последние годы жизни преподавал историю в той же Третьей гимназии.

694

Список этого выпуска см.: Третья Санкт-Петербургская мужская гимназия и ее выпускники. С. 625.

695

Почетный академик А. Ф. Кони о Петербургской 3‑й гимназии // За сто лет. С. 150.

696

Оппель В. А.Классическое образование и 3‑я С.-Петербургская классическая гимназия. С. 130, 141.

697

Страхович В.Листки из воспоминаний. С. 141–142. В. О. Страхович учился в гимназии на 10 лет позднее Мережковского, но никаких серьезных изменений в методе преподавания до 1893 года в гимназии не произошло. Теми же остались и почти все преподаватели.

698

Холиков А.«Автобиографическая заметка» и стратегия самосотворения во втором прижизненном «Полном собрании сочинений» Д. С. Мережковского // http://sites.utoronto.ca/tsq/57/Kholikov57.pdf.

699

Н. Я. Чистович поступил в гимназию в 1870 году (см.: Третья Санкт-Петербургская мужская гимназия и ее выпускники. С. 464–465), то есть учился на пять лет раньше Мережковского.

700

Воспоминания профессора Н. Я. Чистовича // За сто лет. С. 94. Заметим, что Мережковский уже в конце четвертого класса втянулся в занятия: в одном из школьных сочинений он дает такую оценку гимназических занятий: «Но не одними каникулами и праздниками разнообразятся занятия: в них самих еще больше различных видов и оттенков. Это целый фантастический мир, который, по мере того как его узнаешь и стараешься понять, делается все более заманчивым и привлекательным. В труде есть свои недостатки и неудовольствия, но зато взамен этого, сколько он дает нам радостей, как разнообразит нашу жизнь!» («Сравнение первой половины года со второй» // ИРЛИ. № 24360. Тетрадь для изложений Д. Мережковского, уч<еника> IV кл<асса> прих<одящего> 3‑й СПГ. 1878/1879 г. Л. 31).

701

По выражению Блока в «Исповеди язычника» (Блок А.Собр. соч.: В 8 т. М.; Л., 1962. Т. 6. С. 41).

702

ИРЛИ. № 24360а. Л. 129.

703

ЦГИА СПб. Ф. 439. Оп. 1. № 5089. Л. 21–23.

704

ИРЛИ. № 24360а. Л. 2 – 2 об., 7, 13–14, 53 об. Возможно, текст штудировался по изданию: Xenophontis. Cyropaedia / Текст со словарем сост. для гимназий Я. Кремером, преподавателем древних языков при 4 Московской гимназии. М., 1870 (2‑е изд. – 1877).

705

ЦГИА СПб. Ф. 439. Оп. 1. № 5089. Л. 18 – 20 об.

706

Там же. №. 5058. Л. 24 об. – 25.

707

Воспоминания профессора Н. Я. Чистовича. С. 95.

708

О программе по всеобщей и русской истории см. ниже.

709

Прошение подшито в папку «Дело об экзаменах и выпуске воспитанников. 1883 г.» (ЦГИА СПб. Ф. 439. Оп. 1. № 5313. Л. 15).

710

Там же. № 2298. Л. 29 об.

711

Список школьных сочинений Мережковского см. ниже.

712

См. в «Программе по латыни» во втором классе: «Главнейшие правила синтаксиса в сжатой форме, из синтаксических правил обратится <так!> особое внимание на косвенный вопрос, последовательность времен, обороты acc<usativus> и nom<inaivus> с<um> inf<initivo> и abl<ativus> abs<olutus>, а так же союзы ut, ne, quin, quominus, quam etc.» (ЦГИА СПб. Ф. 439. Оп. 1. № 5089. Л. 18 об.).

713

Имеется в виду многократно переиздававшийся учебник: Латинская грамматика с примерами и упражнениями, латинской хрестоматией и словарями латинско-русским и русско-латинским. Сост. по Р. Кюнеру и доп. Я. Кремер. Ч. 1–2. М., 1868 (9‑е изд. – 1887); указанный текст см., например, в пятом издании (М., 1873. Ч. 1. С. 209).

714

ЦГИА СПб. Ф. 439. Оп. 1. № 5089. Л. 18 об. – 19.

715

См. личное дело Александра Кеммерлинга: ЦГИА СПб. Ф. 439. Оп. 1. Д. 167. Л. 1 об. Укажем на допущенную нами ошибку в комментарии к этой поэме в издании:Мережковский Д. С.Стихотворения и поэмы. СПб., 2000. С. 878 (здесь этот педагог идентифицирован как В. Х. Лемониус, см. о нем ниже).

716

См. ниже отметки Мережковского за третий класс и ссылку на источник в примеч. 2 на с. 250.

717

Оппель В. А.Классическое образование и 3‑я С.-Петербургская классическая гимназия. С. 137.

718

Эти сведения восходят ко второй книге «Истории» Геродота.

719

Ордин Б.Из воспоминаний о 3‑й С.-Петербургской гимназии // За сто лет. С. 121. Историк и переводчик Борис Кесаревич Ордин (1866 – после 1935, репрессирован) учился в гимназии на год младше Мережковского (золотой медалист) и потом окончил тот же историко-филологический факультет, что и Мережковский; после революции был сотрудником Публичной библиотеки.

720

Страхович В.Листки из воспоминаний. С. 143.

721

Этот факт подтверждает, со слов мужа, и З. Н. Гиппиус (Гиппиус З.Собр. соч. Т. 16 (дополнительный). С. 31).

722

Эти даты по формулярному списку Сергея Ивановича Мережковского впервые введены в научный обиход в книге:Золотоносов М. Н.Братья Мережковские. М., 2003. С. 17 (глава «Отец»). С. И. Мережковский и позже уезжал в Ливадию, в частности был там все первое полугодие следующего учебного года и коротко летом 1880 года, но столь долгих отлучек уже не было. Заметим, что в этом учебном году Мережковский оказался первым учеником класса по сумме общих баллов. Может быть, в качестве поощрения успехов отец этим летом, вняв просьбам

723

ЦГИА СПб. Ф. 439. Оп. 1. № 2299. Л. 116–120.

724

Там же. № 2303. Л. 96.

725

Там же. № 2302. Л. 97.

726

Между отметками по латыни и греческому внизу стоит подпись: «Кеммерлинг».

727

Там же. № 2301. Л. 83–88, 91.

728

Герман (Георгий Васильевич) Бюриг преподавал у Мережковского с шестого класса. Возможно, он замещал педагога на экзамене. См. о нем ниже.

729

Зобнин Ю. В.Дмитрий Мережковский. С. 12.

730

ЦГИА СПб. Ф. 439. Оп. 1. Д. 5315. Л. 15.

731

Воспоминания профессора Н. Я. Чистовича. С. 91. Если ведомости не были подписаны родителями или опекуном, ученики несли наказание, как гласят записи в «Кондуитном журнале» (ЦГИА СПб. Ф. 439. Оп. 1. № 2344).

732

ИРЛИ. № 24270. Л. 61. Опубликовано в примечании к поэме (II, 712).

733

Из пятерых братьев Мережковского двое учились в других учебных заведениях: старший, упомянутый в плане Константин (1855–1921), закончил Училище правоведения (см. о нем подробно в книге М. Н. Золотоносова «Братья Мережковские»), следующий, Владимир (1857–?) – Павловское военное училище.

734

См. в «Экзаменационных списках и ведомостях за 1874–1875 уч. г.» прочерк против фамилии «Мережковский Сергей» (ЦГИА СПб. Ф. 439. Оп. 1. № 2298. Л. 67), а в «Экзаменационных списках и ведомостях за 1875/1876 уч. г.» отмечено, что он учится во втором классе второй год (Там же. № 2299. Л. 103). В связи с какими обстоятельствами он оказался не аттестован, установить не удалось.

735

См. в «Экзаменационных списках и ведомостях за 1877/1878 уч. г.» (Там же. № 2302. Л. 78).

736

Биографические сведения о нем см.:Золотоносов М. Н.Братья Мережковские. С. 20.

737

Для поступления во второй класс следовало знать программу первого класса, то есть сдать 5 экзаменов; Закон Божий, русский, математику, латынь и географию; по всем предметам Александр получил тройки, кроме географии, которую сдал на четверку (см.: «Экзаменационные списки и ведомости за 1873–1874 г.» – ЦГИА СПб. Ф. 439. Оп. 1. № 2297. Л. 143 об.).

738

См. в «Экзаменационных списках и ведомостях за 1875/1876 уч. г.» (Там же. № 2299. Л. 86).

739

См. в «Экзаменационных списках и ведомостях за 1878/1879 уч. г.» (Там же. № 2301. Л. 66).

740

Александр имел три пятерки, одну четверку и остальные тройки; пятерки – по Закону Божию, немецкому и французскому, а четверку – по греческому (Там же. № 1743. Л. 5 об. – 6). Отметки в аттестате Дмитрия см. во второй части статьи.

741

См.: Третья Санкт-Петербургская мужская гимназия и ее выпускники. С. 285.

742

ЦГИА СПб. Ф. 439. Оп. 1. № 2303. Л. 36.

743

Там же. № 2301. Л. 17 об. – 18.

744

Вильд Георгий Георгиевич (1816–?) – с 1857 по 1888 год учитель французского языка в Третьей гимназии (Там же. № 66).

745

Дружинин В. Г.Гимназические годы И. А. Шляпкина // За сто лет. С. 104.

746

ИРЛИ. № 24360а.

747

В младших классах французский у Мережковского преподавал А. И. Тепфер, а в старших – Вильд. У менее требовательного Тепфера Мережковский получал во всех классах четверку (см. выше), у Вильда в пятом классе – тройку, в шестом и седьмом – четверки, а в последнем – пятерку (см. отметки во второй части статьи).

748

Тетради с черновиками и со стихотворениями гимназиста Дмитрия Мережковского испещрены подобными рисунками.

749

Такую же непоследовательность можно заметить и в характеристике брата Саши, когда в конце второй песни появляется рассказ об их совместных увлекательных летних играх и прогулках на Елагином острове:

LXXVII

Катались мы на лодке с братом Сашей:

Покинув весла, зонтик дождевой

Мы ставили, как парус, в лодке нашей;

Казался купол неба над водой

Лазурной опрокинутою чашей,

И на пустынной отмели порой

С гниющим остовом ладьи рыбачьей

Картофель мы пекли в золе горячей.

(II, 63)

750

ИРЛИ. № 24270. Л. 61. Опубл. в примеч. к поэме (II, 712).

751

В «Прошении об увольнении» П. П. Семенников писал: «…Те мои качества, которые, по моему убеждению, составляет главное и, может быть, единственное мое достоинство, являются в глазах Вашего Превосходительства существенными недостатками» (ЦГИА СПб. Ф. 439. Оп. 1. Д. 334. Л. 46). После увольнения из Третьей гимназии Семенников преподавал в гимназии и реальном училище Я. Г. Гуревича (1887–1895); его сын Владимир Петрович Семёнников (1885–1936) был известным специалистом по русской литературе и книжному делу XVIII века. Архив отца и сына см.: ИРЛИ. Ф. 275.

752

Дружинин В. Г.Гимназические годы И. А. Шляпкина. С. 104.

753

Анненский И. Ф.Письма. Т. I: 1869–1905 / Сост. и коммент. А. И. Червякова. СПб., 2007. С. 125–136. Семенников снабжал Анненского нужными ему книгами, а поэт и «классик» посылал ему библиографические справки по публикациям новых работ «классиков».

754

Дружинин В. Г.Гимназические годы И. А. Шляпкина. С. 104. См. здесь же рассказ о том, как его выпуск (1879 г.) по окончании учебы устроил неофициальное и трогательное чествование Семенникова как любимого преподавателя, и лучший ученик произнес речь, а класс «поднес ему на память серебряный подстаканник на блюдце, на котором были выгравированы фамилии всего выпуска».

755

Оппель В. А.Классическое образование и 3‑я С.-Петербургская классическая гимназия // За сто лет. С. 137.

756

См. его личное дело: ЦГИА СПб. Ф. 439. Оп. 1. Д. 216. Л. 8–20. О Лемониусе см. также:Смышляева В. П.Российские филологи-классики XIX века. «Германовское» направление: материалы для биографического словаря. СПб., 2015. С. 261–262.

757

ЦГИА СПб. Ф. 439. Оп. 1. Д. 216. Л. 43–45, 62–65.

758

Там же. Л. 67–70, 73.

759

ЦГИА СПб. Ф. 439. Оп. 1. Д. 216. Л. 71–72.

760

В отличие от многих учителей, которым приходилось нести большую педагогическую нагрузку ради куска хлеба, Лемониус до назначения его директором имел на руках только одного сына, остальные шестеро детей – четыре дочери и два сына – родились уже после того, как он занял пост директора гимназии (Там же. Л. 220), то есть прекратил преподавать по совместительству.

761

См. медицинскую справку: Там же. Л. 30.

762

Там же. Л. 125.

763

Там же. Л. 143–144.

764

Там же. Л. 147–149.

765

Там же. Л. 153, 155 и др.

766

Там же. Л. 326.

767

Оппель В. А.Классическое образование и 3‑я С.-Петербургская классическая гимназия. С. 138.

768

Эта характеристика корреспондирует с процитированным стихом поэмы: «Но до сих пор пред ним благоговею».

769

Ордин Б.Из воспоминаний о 3‑й С.-Петербургской гимназии. C. 115.

770

Из воспоминаний К. К. Сент-Илера // За сто лет. С. 40.

771

Воспоминания профессора Н. Я. Чистовича. С. 96.

772

Ордин Б.Из воспоминаний о 3‑й С.-Петербургской гимназии. C. 116.

773

ЦГИА СПб. Ф. 349. Оп. 1. Д. 5089. Л. 23.

774

Там же. Д. 2306. Л. 25. На экзаменах по латыни и греческому требовалось читать à livre ouvert фрагменты из изучаемого в гимназии произведения, но не те, что разбирались на уроках.

775

Ордин Б.Из воспоминаний о 3‑й С.-Петербургской гимназии. С. 116. Рябинкин Сергей Николаевич (1867–1901), в будущем юрист и чиновник Министерства путей сообщения (см.: Третья Санкт-Петербургская мужская гимназия и ее выпускники. С. 378).

776

Воспоминания профессора Н. Я. Чистовича. С. 96.

777

Оппель В. А.Классическое образование и 3‑я С.-Петербургская классическая гимназия. С. 138.

778

«О проскениях: Диссертация филологическая и археологическая» (лат.). Проскения (греч. παρασκήνιον), в античном театре – строение, которое примыкало к ске́не (постройке для переодевания актеров) справа и слева; использовалось для хранения театрального реквизита.

779

См. ст. 745: «ἀπαππαπαππαῖ, παππαπαππαπαππαπαῖ» и ст. 754: «παππαπαππαπαῖ» (παπαῖ – «ах!», «увы!»).

780

См. ст. 792: «Φεῦ, παπαῖ».

781

См. ст. 790: «Ἔχετε τὸ πρᾶγμα· μὴ φύγητε μηδαμῇ / Ἀτταταῖ» (ἀτταταῖ – «ах!», «ох!» (восклицание, выражающее боль)). Имеются в виду стихи из «Эписодия второго» с жалобами Филоктета на боль в ужаленной змеей ноге.

782

Точнее: «Νύμφαι τ’ ἔνυδροι λειμωνιάδες». Стихи в финале трагедии, в которых Филоктет, покидающий остров Лемнос, произносит молитву земле и местным богам острова, в том числе и луговым нимфам.

783

Ордин Б.Из воспоминаний о 3‑й С.-Петербургской гимназии. С. 116–117.

784

См. квитанции с записями на эти лекции в студенческом деле Д. С. Мережковского (ЦГИА СПб. Ф. 14. Оп. 3. Д. 23357. Л. 76).

785

Дружинин В. Г.Гимназические годы И. А. Шляпкина. С. 101.

786

Ордин Б.Из воспоминаний о 3‑й С.-Петербургской гимназии. С. 117.

787

Речь идет о Михаиле Николаевиче Баумгарте (1865–?), сыне генерала, в будущем чиновнике особых поручений (см.: Третья Санкт-Петербургская мужская гимназия и ее выпускники. С. 72).

788

Ордин Б.Из воспоминаний о 3‑й С.-Петербургской гимназии. С. 120.

789

Там же.

790

ИРЛИ. № 24384. Л. 7.

791

ЦГИА СПб. Ф. 439. Оп. 1. Д. 170. О Кесслере см. также:Смышляева В. П.Российские филологи-классики XIX века. С. 204–205.

792

ЦГИА СПб. Ф. 439. Оп. 1. Д. 170. Л. 68–71. Позже (с 1883 года) гимназия Ф. Ф. Бычкова стала гимназией Я. Г. Гуревича.

793

Там же. Л. 86. Смышляева указывает, что Кесслер преподавал не в Историко-филологическом институте, а в гимназии при нем, но документы личного дела это не подтверждают.

794

Там же. Л. 102 об.

795

Там же. Л. 6 и 6 об.

796

Там же. Л. 58 – 58 об. и 60–61.

797

Там же. Л. 8 и 8 об.

798

ЦГИА СПб. Ф. 439. Оп. 1. Д. 170. Л. 84.

799

В прошении, в частности, указано, что вдова имеет на руках трех малолетних детей, причем один ребенок – инвалид.

800

Там же. Л. 102 – 102 об.

801

Далее в воспоминаниях Дружинин рассказывает об инциденте с шуточной поэмой записного классного поэта, которая называлась «Война гимназистов с чертями за освобождение Кесслера из ада»; поэма попалась в руки к латинисту, но не только не вызвала нареканий (несмотря на то, что переписывалась автором на его уроке), а доставила «большое развлечение» ему и другим учителям гимназии (Дружинин В. Г.Гимназические годы И. А. Шляпкина. С. 103–104).

802

См. ниже, примечание к стиху: «Писал он ряд ученейших грамматик».

803

«Хранили благоговейное молчание» (лат.). Переделка крылатого выражения «favete linguis», восходящего к ритуальной фразе, которой сопровождалось жертвоприношение у римлян.

804

Ордин Б.Из воспоминаний о 3‑й С.-Петербургской гимназии. С. 119.

805

См. его подпись классного наставника в экзаменационной ведомости за седьмой класс (ЦГИА СПб. Ф. 439. Оп. 1 Д. 2305. Л. 39).

806

Там же. Л. 19 об. – 20 об.

807

В тетради с черновыми упражнениями и изложениями по разным предметам Мережковского-пятиклассника имеется изложение третьей книги «Записок о Гальской войне», под заглавием «Битва Цезаря с Венетами» (ИРЛИ. № 24360а. Л. 28 – 34 об.).

808

ЦГИА СПб. Ф. 439. Оп. 1. Д. 5058. Л. 24 об. – 25.

809

Перечень текстов, которые разбирались на уроках латыни в пятом классе, см. на с. 240–241.

810

Вергилий. «Энеида», кн. I.

811

Возможно, были использованы издания: 1) Речи Цицерона за поэта А. Архия. Объяснил Ю. Френкель. Изд. 3‑е и доп. М., 1877 (текст на лат. яз.). 2) Речи за поэта А. Архия и за Кв. Лигария. Текст на лат. яз., подстрочный пер. и словарь для учащихся без помощи учителя. Сост. М. Д. Гофман. Одесса, 1875.

812

Вергилий. «Энеида», кн. IX и X.

813

Имеется в виду вторая книга «История от основания города» («Ab Urbe condita») Тита Ливия.

814

Политический трактат Цицерона «Об обязанностях».

815

Какие именно оды Горация проходили на уроках Кесслера, установить не удалось.

816

Какие сатиры и послания Горация читались на уроках Кесслера, установить не удалось. Чтобы дополнить список текстов по латыни, изучавшихся в Третьей гимназии, укажем, что у Кеммерлинга в третьем классе читалось сочинение Корнелия Непота «О знаменитых мужах» («De viris illustribus») и указывалось, что в примечаниях к чтению Непота «будут сообщаемы географические, исторические и особенно стилистические сведения» (ЦГИА СПб. Ф. 439. Оп. 1 Д. 5089. Л. 19). Отметим, что биографию Аристида из этой книги Мережковский в четвертом классе пересказывал в качестве изложения на уроках словесности (см. список сочинений Мережковского ниже).

817

818

Аттестат из студенческого дела Мережковского см. ниже.

819

Воспоминания профессора Н. Я. Чистовича. С. 94.

820

К переложениям и подражаниям, связанным с чтением и разбором «Метаморфоз» Овидия на занятиях Э. Э. Кесслера в пятом классе, относятся три поэтических текста Мережковского, касающиеся изложения мифа о Фаэтоне во второй книге этой поэмы: первый – стихотворение под заглавием «Климена и Элиады» (II, 681), которое можно соотнести со стихами 333–366 указанной книги; второй – под заглавием «Горесть Климены» (II, 283) – являющийся сокращенной переработкой первого стихотворения (соотносится со стихами 333–339); третий – стихотворный перевод начала второй книги (ст. 1–11), под заглавием «Фаэтон» (II, 603). См. об этом в Приложении к наст. статье.

821

Известен стихотворный перевод знаменитой восемнадцатой оды Горация из второй книги (Carmina II 18), сделанный Мережковским в последнем классе гимназии и вскоре опубликованный под заглавием «Из Горация» (Иностранная литература. 1883. № 7. С. 354–356); позже поэт включил его в свой первый сборник «Стихотворения» (СПб., 1888. С 245–247; см.: I, 150). Поэт слушал также курс по Горацию в 8‑м семестре в университете у В. И. Модестова, о чем свидетельствует сохранившаяся в студенческом деле квитанция об оплате курса (ЦГИА СПб. Ф. 14. Оп. 3. Д. 23357. Л. 76). Среди бумаг Мережковского сохранился перевод еще одной, десятой, оды Горация из той же второй книги («Дни твои пройдут вереницей ясной…» – II, 160).

822

ЦГИА СПб. Ф. 439. Оп. 1. Д. 42. Л. 2, 4–6.

823

Там же. Л. 19–27, 30–31, 34, 39–40.

824

Там же. Л. 28–29.

825

Там же. Л. 54, 58.

826

По воспоминаниям В. Д. Набокова, также учившегося в Третьей гимназии, но на 10 лет позже Мережковского, он в седьмом классе проходил на уроках греческого Платона (Набоков В. Д.Петербургская гимназия сорок лет тому назад. Страничка воспоминаний // За сто лет. С. 128).

827

Возможно, текст читался и разбирался по изд.: Xenophontis. Memorabilia / Текст со словарем сост. для гимназий Я. Кремером… М., 1870 (2‑е изд. – 1876).

828

ЦГИА СПб. Ф. 349. Оп. 1. Д. 5089. Л. 22 об. – 23. «Олинфские речи» достались Мережковскому и на выпускном экзамене по греческому (см. ниже). Возможно, текст читался и разбирался по изданию: Demosthenis orations philippicae quattuor (Olynthiacae III, Philippica I). Текст со словарем сост. для гимназий Я. Кремером. М., 1873 (2‑е изд. – 1875).

829

О чем свидетельствует сохранившаяся в студенческом деле квитанция об оплате курса по Платону у В. К. Ернштедта в 7‑м семестре (ЦГИА СПб. Ф. 14. Оп. 3. Д. 23357. Л. 75).

830

Воспоминания профессора Н. Я. Чистовича. С. 97.

831

Имеется в виду «Νεκρικοὶ διάλογοι».

832

Ордин Б.Из воспоминаний о 3‑й С.-Петербургской гимназии. C. 118.

833

Бюриг – «великолепно охарактеризованный и описанный в книжке А. Яроша „До университета“» (Страхович В.Листки из воспоминаний. С. 144); здесь Бюриг фигурирует под именем «Бирег» (см.:Ярош А.До университета. Из истории средней школы. СПб., 1905).

834

Там же. С. 44–45.

835

Из воспоминаний Вик. П. Острогорского. С. 77.

836

Список отметок Мережковского за 1–4‑й классы см. выше; отметки за старшие классы см. ниже.

837

ЦГИА СПб. Ф. 439. Оп. 1. Д. № 303.

838

Ордин Б.Из воспоминаний о 3‑й С.-Петербургской гимназии. С. 122.

839

Там же. С. 122–123. Впрочем, были ученики, которые положительно оценивали педагогическую методику Попова. Например, будущий профессор медицины признавался: «Говорят, он не хватал звезд с неба… Может быть, это и так, но <…> объяснения выходили наглядными, вразумительными и воспринимаемыми» (Оппель В. А.Классическое образование и 3‑я С.‑Петербургская классическая гимназия. С. 138).

840

«Говорили, что В. А. Попов, преподаватель космографии, далее тридцатой страницы учебника сам не знает» (Страхович В.Листки из воспоминаний. С. 141). Математическая география, которая была в программах, представляла собой один из разделов космографии.

841

Ордин Б.Из воспоминаний о 3‑й С.-Петербургской гимназии. С. 123.

842

Там же.

843

См.: Воспоминания профессора Н. Я. Чистовича. С. 91. В 1881 году инспектором Третьей гимназии был назначен Александр Федорович Крутков (1844–?), с 1872 года преподаватель греческого языка в третьей гимназии (см. его личное дело; ЦГИА СПб. Ф. 439. Оп. 1. Д. 193. Л. 2–3, 39).

844

ЦГИА СПб. Ф. 439. Оп. 1. Д. 2344. Вообще, наказание карцером встречается в кондуите крайне редко. Так сурово могли наказать воспитанника за неблаговидные поступки: за курение, за обман, за приставание к барышне на улице (Л. 3, 4, 10). Однако такие провинности, как уход с уроков, дерзкий тон по отношению к учителю, даже бои подушками, вследствие чего оказались выбиты стекла в спальне пансионеров (Л. 2), карцером, судя по записям в кондуите, не наказывались. Чаще всего практиковались для пансионеров оставление после уроков, лишение обеда или ужина, запрещение прогулок и игр во дворе, а самым суровым наказанием было запрещение на выходные дни вернуться домой.

845

См. их описание: «Карцеры были у нас двоякие: 4 темных в верхнем этаже и 4 светлых в нижнем. Карцеры были маленькие. Темные карцеры были устроены в проходной комнате между коридором, в который выходили классы, и клозетом. У этой комнаты часть была отделена деревянной стеной, и отгороженная часть была разделена поперечными перегородками на 4 стойла или конуры, в которых были лишь маленькие скамейки, на которых можно было только сидеть, но нельзя было лежать. Стена, отделявшая карцер от проходной комнаты, имела 4 запирающихся двери и не доходила до потолка, а на высоте выше человеческого роста переходила в деревянную решетку, через которую только и мог проходить слабый свет в карцер, а так как сама передняя комната была без окон, погруженная в постоянный полумрак, то и в карцере было совсем темно. Сидеть в этих темных карцерах считалось самым серьезным наказанием. В нижнем этаже было тоже 4 карцера, но те были светлые, и заключенные могли в них читать» (Воспоминания профессора Н. Я. Чистовича. С. 91).

846

Там же. С. 92.

847

Отметим, что описанный Мережковским инцидент, как факт реальной биографии поэта, повторяли все биографы писателя (см. литературу вопроса в начале статьи в примеч. 2 и 3 на с. 220).

848

Говение и причащение в гимназических церквах были введены с 1875 года. Так что рассказ о сомнениях и покаяниях в грехах героя поэмы перед первой исповедью относится к первому классу.

849

См. его личное дело: ЦГИА СПб. Ф. 439. Оп. 1. Д. 62. По некоторым сведениям, позже, будучи священником при Главном управлении уделов, он крестил В. В. Набокова (см. о нем подробней: zelenogorsk-spb.cerkov.ru/lyudi-v-istorii-xrama).

850

Ордин Б.Из воспоминаний о 3‑й С.-Петербургской гимназии. С. 120.

851

Мы имеем в виду такие стихотворения, как «Москва» (II, 241), «О Русь-страдалица, о наша мать святая…» (II, 302) и «Плач народа по Освободителе» (II, 495). Текст последнего стихотворения имеет помету позднего Мережковского: «Мерзость. Как я мог написать?!! Впрочем, мальчишка» (ИРЛИ. № 24269. Л. 153 об. – 154).

852

Русская литература XX века. С. 290. Отметим ряд неточностей в этом фрагменте из автобиографии: 1) «Слово о полку Игореве» изучали в старших классах (см. программу далее); 2) первое стихотворение Мережковского было другим («Когда поэта вдохновенье…), и оно датируется «1879 Весною» (II, 233), то есть начинающему поэту не было 14 лет. О гимназическом творчестве Мережковского в нашей статье «…Ряд сборников его поэзии кажутся стройными вехами пройденного им пути» (см. c. 344–362 в наст. сборнике).

853

См. его диплом в личном деле: ЦГИА СПб. Ф. 439. Оп. 1. Д. 257. Л. 12.

854

Там же. Л. 1.

855

См. его формулярный список из Архангельской гимназии с указанием семейного положения: Там же. Л. 8–11.

856

Там же. Л. 18.

857

Николай Егорович Вестенрик (1835–1877), по всей видимости, вел у Мережковского русский язык в двух младших классах. См. его личное дело: ЦГИА СПб. Ф. 439. Оп. 1. Д. 61.

858

ЦГИА СПб. Ф. 439. Оп. 1. Д. 257. Л. 80.

859

Мережковский Д. С.Записная книжка 1891 г. / Публ. М. Ю. Кореневой // Пути и миражи русской культуры. СПб., 1994. С. 349.

860

Ордин Б.Из воспоминаний о 3‑й С.-Петербургской гимназии. С. 122.

861

Воспоминания профессора Н. Я. Чистовича. С. 95.

862

Дружинин В. Г.Гимназические годы И. А. Шляпкина. С. 103.

863

Ордин Б.Из воспоминаний о 3‑й С.-Петербургской гимназии. С. 122.

864

См. ниже список произведений, изучавшихся в рамках министерской программы.

865

См.: Третья Санкт-Петербургская мужская гимназия и ее выпускники. С. 620.

866

Из воспоминаний Вик. П. Острогорского. С. 80.

867

Из воспоминаний Вик. П. Острогорского. С. 82–83.

868

Стоюнин В. Я.Преподавание русской литературы. Изд. 5‑е. СПб., 1898. С. 6.

869

Там же. С. 10.

870

Ордин Б.Из воспоминаний о 3‑й С.-Петербургской гимназии. С. 125.

871

Лятский М. А.Критико-биографический очерк // Мережковский Д. С. Полное собрание сочинений: В 17 т. СПб., 1911. Т. 1. С. V.

872

Там же.

873

ИРЛИ, № 24384. Л. 13 (рукописный вариант «Автобиографической заметки»).

874

Этот сборник был подарен Ф. Ф. Фидлеру и сохранился в его фонде: ИРЛИ. Ф. 649. Оп. 4. Ед. хр. 234.

875

В программе по словесности предлагались: «разборы планов <…> произведений и изложение их содержания письменно и устно <…>. Составление рассуждений по выработанному в классе плану письменно и устно. <…> Письменное изложение переведенного в классах древних языков» (ЦГИА СПб. Ф. 439. Оп. 1. Д. 5089. Л. 10 – 10 об.).

876

Тетрадь для изложений Д. Мережковского, уч<еника> 3 кл<асса> пр<иходящего> 3‑й г<имназии>. 1878 г. // ИРЛИ. № 24360. Л. 2–4. Тексты, с правкой учителя.

877

Там же. Л. 4 об. – 7. Тексты, с правкой учителя.

878

Там же. Л. 8 об. – 12. Первый текст, с правкой учителя.

879

Тетрадь для изложений Д. Мережковского, уч<еника> IV кл<асса> прих<одящего> 3‑й СПГ. 1878/1879 г. // ИРЛИ. № 24360. Л. 22–23. Текст, с правкой учителем ошибок и стиля.

880

Там же. Л. 23–25.

881

Там же. Л. 25 об. – 29 об. По всей видимости, это пересказ третьей главы первой части «О знаменитых иноземных полководцах» из сочинения Корнелия Непота, которую проходили в третьем классе на уроках латыни. Текст, с правкой учителя. Отметки с двумя (несколькими) минусами или несколькими плюсами практиковались в гимназиях.

882

Там же. Л. 30–31. Текст, с правкой учителя.

883

Там же. Л. 32 об. – 39.

884

Тетрадь для сочинений Д. Мережковского, уч<еника> 5 кл<асса> прих<одящего> 3‑й СПГ. <1879/1880 г.> // ИРЛИ. № 24360. Л. 62 – 67 об. В общей тетради для черновых работ по всем предметам Мережковского-пятиклассника (ИРЛИ. № 24360а) на л. 37 – 37 об. переписан текст этой песни, а на л. 93 сверху для памяти записано: «Разбор „Ах ты поле мое поле!“ к четвергу 20 ноября <1879>».

885

ИРЛИ. № 24360. Л. 68–72. Текст с многочисленной правкой учителя.

886

Черновик в тетради: ИРЛИ. № 24360а. Л. 46 – 46 об., 48 об. – 52. На л. 34 об. в этой же тетради записано начало плана сочинения: «Обстоятельно изложить сочинение Пушкина „Утопленник“. Какое важное значение суда в государстве. Насколько несовершенен наш суд. Это занимало литературу, и вот Пуш<кин>. Сцену <так!> в крестьянской избе».

887

ИРЛИ. № 24360а. Л. 69 – 70 об.

888

ИРЛИ. № 24356. Л. 1 – 2 об. Судя по программе по русскому языку, в Третьей гимназии «Оду на восшествие на престол Елизаветы Петровны» М. В. Ломоносова изучали в 7‑м классе (см. ниже).

889

ИРЛИ. № 24360. Л. 98–104. Судя по программе, 1‑я сатира Кантемира разбиралась в 7‑м классе (см. ниже). Однако Мережковский пишет сочинение по всем четырем (наиболее известным) сатирам, возможно, как внеклассное сочинение по предложению Мохначева.

890

ИРЛИ. № 24356. Л. 79 – 92 об. Сочинение переписано в отдельную тетрадь с надписью на обложке: «Мережковский. 1882 г.».

891

Стихотворение не входило в школьную программу. Писание планов – тезисы анализа («разборов») произведения широко практиковалось на уроках Мохначева.

892

ИРЛИ. № 24358.

893

«В последних классах гимназии я увлекся Мольером и составил из своих товарищей „мольеровский кружок“. Ни о какой политике у нас и речи не было, что не помешало мне получить однажды повестку из Третьего отделения. Нас всех пригласили в известное здание у Полицейского моста. Допрашивали и ни за что не хотели поверить, что мальчики лет 16–17-ти не занимались „свержением существующего строя“. Если меня не арестовали и не выслали – я этим обязан только положением отца. Мать сумела скрыть от него это происшествие» (Мережковский Д. С.Автобиографическая заметка // Русская литература XX века. С. 291). О том, что этот кружок собирался в квартире у Мережковских, см. в рукописном варианте «Автобиографической заметки» (ИРЛИ. № 24384. Л. 10).

894

См. отметки Мережковского в младших классах выше.

895

Отметки Мережковского за последние четыре класса см. ниже.

896

В тексте программы иногда одно и то же произведение повторяется дважды в разных классах.

897

ЦГИА СПб. Ф. 439. Оп. 1. Д. 5089. Л. 10 об – 11 об. Списки художественных текстов в «программе» появляются начиная с 6‑го класса. Мы компонуем их, нарушая композицию «программы», не по очередности классов, а по разделам словесности.

898

Напомним, что «Илиада», трагедия Софокла «Филоктет» и оды Горация разбирались на уроках Лемониуса и Кесслера в 8‑м классе.

899

Речь идет о переводе И. И. Дмитриева оды «Памятник» («К Мельпомене»), опубликованном в 1805 году под названием «Подражание Горацию».

900

Кантемир и Ломоносов отнесены к курсу «Преобразовательная эпоха».

901

Так озаглавил В. А. Жуковский стихотворение Пушкина «Вновь я посетил…» (1835) в подготовленном им посмертном издании Пушкина.

902

См.: Дело Якова Гуревича // ЦГИА СПб. Ф. 439. Оп. 1. Д. 110. Л. 3–4.

903

Гуревич Я. Г.История Греции и Рима (Курс систематический). Применительно к примерной программе для VIII класса гимназий. СПб., 1876. Для пятиклассников Гуревич предлагал читать этот объемный учебник с небольшой адаптацией (см.: Программа преподавания по истории в третьей гимназии на оба полугодия 1877–1878 уч. г. – ЦГИА СПб. Ф. 439. Оп. 1. Д. 5089. Л. 26 об.).

904

Дружинин В. Г.Гимназические годы И. А. Шляпкина. С. 104.

905

Воспоминания профессора Н. Я. Чистовича. С. 94.

906

Рождественский С. Е.Отечественная история в связи с всеобщею (среднею и новою): Курс средних учебных заведений. 4‑е изд., испр. СПб., 1876. В этой части программы перечислены следующие имена авторов и их труды по всеобщей истории, которые следует пояснить: 1. Гуревич Я. Г. Историческая хрестоматия по новой и новейшей истории. Пособие для учащихся и преподавателей. Т. 1–2. СПб., 1876–1880. Здесь речь идет о второй части первого тома: «Период реформации и реакции католицизма». 2. Ранке Леопольд фон (1795–1886), немецкий историограф, основатель исторической школы, автор фундаментального трехтомного труда «Римские папы» (1834–1836), шеститомной «Истории Германии эпохи реставрации» (1839–1847), а также не доведенной до конца многотомной «Всеобщей истории» (1880–1886). В рукописи ошибочно «Ганке». 3. Гейссер Людвиг (1818–1867), немецкий историк, автор четырехтомной «Истории реформации» (1868). 4. Прескотт Уильям Хихлинг (1796–1859), американский историк, автор монументальных работ по истории Испании XV–XVI вв. 5. Имеется в виду Мотли (Мотлей в произношении того времени) Джон Лотроп (John Lothrop Mothley, 1814–1877), американский историк, автор «Истории нидерландской революции и основания Республики соединенных провинций» (1874). В рукописи ошибочно: Матвея. 6. Грин Джон Ричард (1837–1883), британский историк, автор популярной «Краткой истории английского народа» (1874). 7. Маколей Томас Бабингтон (1800–1859), британский государственный деятель и историк, автор пятитомной «Истории Англии», над которой работал всю жизнь; она охватывает период с 1688 по 1702 годы.

907

Имеется в виду 1) сочинение Григория Карповича Котошихина (ум. 1667) «О России в царствование Алексея Михайловича» (1666–1667). 2. Голиков Иван Иванович (1735–1801), автор исследования «Деяния Петра Великого, мудрого преобразователя России» (1788–1789). 3. Корб Иоганн Георг (1672–1741), немецкий дипломат, будучи в Московии во время начала царствования Петра, оставил дневник с описанием событий того времени, в том числе стрелецкого бунта. 4. Бухгольц Иван Дмитриевич (1671?–1741), сподвижник Петра I, генерал-майор, один из первопроходцев Сибири и основатель Омской крепости. Имеются в виду его донесения из экспедиции. Имеется в виду кн.: Сборник писем и мемориалов Лейбница, относящихся к России и Петру Великому / Г. В. Лейбниц [авт. предисл. и изд.] В. И. Герье. СПб., 1873.

908

ЦГИА СПб. Ф. 439. Оп. 1. Д. 5089. Л. 26–27 об.

909

См.:«Подвиг Леонида»(ИРЛИ. № 24360. Л. 43–47), в отдельной тетради, подписанной: «Тетрадь для истории уч<еника> IV класса, прих<одящий, 1879 год>»; «Быт греков по Гомеру» (ИРЛИ. № 24351, черновой набросок); «История Древней Греции» (ИРЛИ. № 24360. Л. 118–132, отдельная тетрадь под загл.: «Конспекты по истории»), текст, в котором кратко изложены исторические события, включающие архаический период, историю Спарты и Афин. «Битва Цезаря с венетами» (ИРЛИ. № 24360а. Л. 28 – 34 об.) – черновик сочинения, записанный Мережковским в общей тетради, относящейся к работе над домашними заданиями по всем предметам в 5‑м классе. Первое сочинение было подготовлено в качестве повтора программы третьего класса, где изучался краткий курс древней и средней истории по учебнику:Беллярминов И. И.Элементарный курс всеобщей и русской истории. (Курс III и IV классов гражданских гимназий). 5‑е изд., доп. СПб., 1875 или 6‑е изд. СПб., 1876. Три последних сочинения написаны в 5‑м классе у Гуревича, где по новой программе предполагалось повторение и более углубленное, чем в третьем классе, изучение истории Древней Греции и Рима.

910

ЦГИА СПб. Ф. 439. Оп. 1. Д. 2300. Л. 68.

911

ЦГИА СПб. Ф. 439. Оп. 1. Д. 1712. Л. 9 об. – 10.

912

ЦГИА СПб. Ф. 439. Оп. 1. Д. 2304. Л. 65.

913

ЦГИА СПб. Ф. 439. Оп. 1. Д. 1727. Л. 6 об. – 7.

914

ЦГИА СПб. Ф. 439. Оп. 1. Д. 2305. Л. 39.

915

ЦГИА СПб. Ф. 439. Оп. 1. Д. 1743. Л. 5–6.

916

ЦГИА СПб. Ф. 439. Оп. 1. Д. 2306. Л. 17 – 17 об.

917

Там же. Л. 21, 23, 25, 27, 29.

918

Аттестат в студенческом деле Д. С. Мережковского: ЦГИА СПб. Ф. 14. Оп. 3. Д. 23357. Л. 44 – 44 об. и 44 а. См. копию аттестата: Там же. Ф. 439. Оп. 1. № 5313. Л. 14.

919

Я. Г. Гуревич возглавлял аттестационную комиссию.

920

На экзамен латинского языка в экзаменационный совет был приглашен профессор римской словесности Петербургского университета Иосиф Антонович Шебор, на экзамен по математике знаменитый математик, в будущем академик, тогда профессор физико-математического факультета Петербургского университета Андрей Александрович Марков, на экзамен по истории профессор всеобщей истории и античности в Петербургском университете Василий Васильевич Бауэр (ЦГИА СПб. Ф. 439. Оп. 1. Д. 5313. Л. 1, 3, 5).

921

Письма Д. С. Мережковского к С. Я. Надсону // Лавров А. В. Символисты и другие: Статьи. Разыскания. Публикации. М: Новое литературное обозрение, 2015. С. 735.

922

Так, например, в тетради с черновиками встречаются фрагменты из первой книги «Истории от основания города» Тита Ливия в переводе на французский (эпизоды о происхождении Ромула и Рема, о войне сабинян и Ромула, о царствовании Нумы Помпилия и т. д.) (ИРЛИ. № 24360а. Л. 37 об. – 38, 40 об., 44, 76 об.).

923

См., например, в ругательной рецензии Буренина на сборник «Символы» указание, что стихотворения Мережковского «извлечены из чужих песен и поэм, давно написанных и напечатанных в книгах» (Граф Алексис Жасминов[В. П. Буренин]. Литературный вечер у виконтессы Аврелии Иланг-Иланг // Новое Время. 1892. 28 февраля, № 5747. С. 2). Об этом пишет М. Плотников в положительной рецензии на тот же сборник, отмечая поразительное «разнообразие затрагиваемых тем, сюжетов, мотивов» в книге и необычайное многообразие стран, в которых автор «черпает свое вдохновение»: «под ясным небом Греции или Италии, на высотах Альп, в древней Индии, библейской Палестине, современном Париже, как и под туманным небом Петербурга» (Волжский вестник. 1892. 6 июня. № 139. С. 2–3).

924

Мережковскому-семикласснику принадлежит перевод

925

Ср. в оригинале:

at Clymene postquam dixit, quaecumque fuerunt

in tantis dicenda malis, lugubris et amens

et laniata sinus totum percensuit orbem

exanimesque artus primo, mox ossa requires

repperit ossa tamen peregrina condita ripa

incubuitque loco nomenque in marmore lectum

perfudit lacrimis et aperto pectore fovit.

926

Впервые: Отклик: Литературный сборник в пользу студентов и слушательниц Высших женских курсов города С. П. Б. СПб., 1881. С. 154–157, с подписью: «Д. Мережковский». Под беловым автографом текста стоит дата: «Февраль. 1881» (ИРЛИ. № 24269. Л. 137–139).

927

Эта «былина» датируется по расположению в тетради концом 1880 года, то есть написана в конце первого полугодия шестого класса.

928

См. в программе по словесности за шестой класс: ЦГИА СПб. Ф. 439. Оп. 1. Д. 5089. Л. 10 об.

929

Голова горит, не спится все,

Шепчет на ухо мне греза томная:

«За горами, за лесами дремучими

За степями, за песками сыпучими,

У того ль пустынного помория,

У того ли синего у взмория,

Там возрос ветвистый дуб, зеленый дуб,

А на нем гнездятся птицы райские,

А кто ляжет под зеленым дубом тем,

Сладким сном тому уснуть на веки вечные,

От лихой тоски-злодейки исцелитися,

Позабыть ему и горе-горькое.

и т. д. (написано 25 февраля 1881 г. – II, 487).

930

Датировано 30 апреля 1880 года, то есть написано в пятом классе.

931

Датировано августом 1880 года, то есть написано после окончания пятого класса.

932

Датировано 29 декабря 1880 года, то есть написано в шестом классе.

933

Полевой П. Н.Учебная русская хрестоматии с толкованиями. Ч. 3. СПб., 1872. С. 19–24. Эта былина попала в поле зрения поэтов: так Мережковский мог знать шуточное стихотворение «Поток-богатырь» А. К. Толстого (опубликованное в 1871 году под заглавием «Песня о Потоке-богатыре»), которое хоть и использует фольклорные лексику и образы, но также не имеет никакого отношения к жутковатому былинному сюжету.

934

ЦГИА СПб. Ф. 439. Оп. 1. Д. 5089. Л. 7 об.

935

См. автокомментарий к этому стихотворению: «По указанию стиха из народной былины: „Есть Михайло По́тык сын Иванович“ я решился сохранить ударение на первом слоге» (ИРЛИ. № 24269. Л. 127).

936

Карамзин Н. М.История Государства Российского. Т. IX. СПб., 1821. С. 167.

937

ЦГИА СПб. Ф. 439. Оп. 1. Д. 5089. Л. 26 об.

938

Напомним справедливое замечание В. В. Розанова о глубинном космополитизме Мережковского: «„международный человек“ по образованию и темам, без единой русской темки, без единой складочки русской души» (Розанов В. В.Среди иноязычных // Мир искусства. 1903. № 7/8. С. 70).

939

В тетради имеются записи с датами октября-декабря 1879 года.

940

«Однажды <нрзб.> войдя в некий монастырь в окрестностях Мадрида, заметил картину, которая поразила его c первого взгляда своей необычайной красотой. Он застыл в безмолвии, разглядывая с восхищением и благоговением потемневшее и полустертое полотно. После нескольких минут безмолвия он испустил крик восторга» (ИРЛИ. № 24360а. Л. 102).

941

ЦГИА СПб., Ф. 439. Оп. 1. Д. 5089. Л. 29 об.

942

Французская грамматика Ноэля и Шапсаля, с русским переводом. Изд. 6‑е. СПб.: С. Гуро, 1877.

943

«Повествования и упражнения для памяти в прозе и стихах или Сборник фрагментов, призванных облегчить практическое изучение французского языка» (фр.). Пособие выходило в Петербурге и Москве с 1875 г. и выдержало более десяти идентичных изданий.

944

«Пособие для оратора и чтеца и упражнений в декламации» (фр.). Седьмое его издание вышло в 1847 году. Здесь текст воспроизведен на с. 199–201.

945

Cours élémentaire de prononciation de lecture à haute voix et de recitation [Начальный курс произношения при чтении вслух и декламации] / Par Fréd. Hennebert. Tournay. 1842. P. 134–136. Этот сборник также перепечатывался на протяжении нескольких десятилетий.

946

«Содержание этого повествования, автор которого нам неизвестен, может быть оспорено. Рубенс был послан в Мадрид дважды по торговым делам, но вызывает сомнение, что его туда сопровождали ученики, особенно это касается Ван Дейка, который большую часть жизни провел в Англии. Во время своей первой миссии он (Рубенс) был еще не слишком знаменит. Вторая поездка была не позднее сентября 1627 г., ему тогда было пятьдесят лет» (пер. с фр. – Ibid. P. 134).

947

«Дорожник южных провинций» (фр.). Сами издатели в предисловии к первому номеру журнала напоминают читателям, что в Средние века «routiers» называли разбойников на большой дороге. И подобно этим бродягам, они пробегают по дорогам пятнадцати южных провинций, останавливаясь у ворот каждого владения, для изучения нравов, обычаев и истории этих мест. В следующем году этот журнал вышел в виде толстого сборника, где новелла была опубликована на страницах 495–496. См.: https://gallica.bnf.fr/ark:/12148/bpt6k6151197s/f6.image

948

Впервые:Мережковский Д. С.Собрание сочинений: В 20 т. Т. 1. Стихотворения и поэмы. Кн. 1. М., 2022. С. 763–900 (вступительная статья).

949

Гиппиус З.Собр. соч. Т. 16 (дополнительный). Он и мы: Дмитрий Мережковский. Его жизнь, его работа / Предисл., подгот. текста и коммент. Р. А. Городницкого и А. И. Серкова. М., 2019. С. 67–68. Далее:Гиппиус З.Он и мы (с указ. страницы).

950

Зобнин Ю. В.Дмитрий Мережковский. Жизнь и деяния. М., 2008;Быстров В. Н.Дмитрий Мережковский и Зинаида Гиппиус. Петербургская биография. СПб., 2009.

951

Холиков А.Дмитрий Мережковский: Из жизни до эмиграции: 1865–1919. СПб., 2010.

952

В книге В. Н. Быстрова указанные далее источники дополнены несколькими цитатами из опубликованных, но не попавших в поле зрения исследователей, воспоминаний бывших учеников Третьей гимназии из кн.: За сто лет (Петербургская б. третья гимназия): Воспоминания, статьи и материалы / Сост. Н. А. Соколов. Пг., 1923 (далее: За сто лет, с указ. страницы).

953

Гиппиус З. Н.Дмитрий Мережковский. Париж, 1951. В этой редакции книга переиздавалась в России в 1990‑х гг.

954

«Автобиографическая заметка» многократно перепечатывалась при жизни Мережковского в дореволюционных изданиях с незначительными стилистическими расхождениями, см.: Русское слово. 1913. 19 марта. № 65; Русская литература XX века: (1890–1910) / Под ред. С. А. Венгерова. М., 1914. Т. 1. С. 288–294 (далее: Русская литература XX века, с указ. страницы);Мережковский Д. С.Полн. собр. соч. М., 1914. Т. XXIV. С. 107–116 (далее: ПСС-II, с указанием тома и страницы), а также в эмигрантской прессе: Иллюстрированная Россия. 1935. № 50; Сегодня. 1935. 15 декабря; Новое русское слово (Нью-Йорк). 1941. 11 декабря. № 10523.

955

Ряд сведений содержится в ее рукописном варианте (ИРЛИ, № 24384); некоторые из них приведены в статье:Холиков А.«Автобиографическая заметка» и стратегия самосотворения во втором прижизненном «Полном собрании сочинений» Д. С. Мережковского // http://sites.utoronto.ca/tsq/57/Kholikov57.pdf 24.05.2020.

956

Более ранние исследования перечислены в нашей статье:Кумпан К. А.Д. С. Мережковский-поэт: (У истоков «нового религиозного сознания») // Мережковский Д. С. Стихотворения и поэмы / Вступ. статья, сост., примеч. и подгот. текста К. А. Кумпан. СПб., 2000. С. 92–93, примеч. 10 (далее:Кумпан К. А.Мережковский-поэт, с указ. страницы).

Сапожков С. В.Д. С. Мережковский: от поэзии «гражданской» к поэзии «символической» (о некоторых аспектах композиции первого сборника «Стихотворений» 1888 года) // Высшая школа: проблемы преподавания словесности. В 2 ч. Улан-Удэ, 2003. Ч. 2. С. 141–144;Он же.Поэзия 1880–1890‑х годов // История русской литературы XIX века. Часть 3: 1870–1890 годы / Под ред. В. И. Коровина. М., 2005. С. 339–377 (далее:Сапожков С. А.Поэзия 1880–1890‑х годов, с указ. страницы).

Бойчук А. Г.Мережковский-лирик (1880–1900‑е гг.) // Известия РАН. Сер: лит. и яз. 2001. № 5. С. 14–23.

957

Rosenthal B. G.Dmitri Sergeevich Merezhkovsky and the Silver Age: The development of a revolutionary mentality. The Hague. 1975. P. 25.

958

См. об этом подробнее:Кумпан К. А.Мережковский-поэт. С. 5–6.

959

Этот мотив прослеживается от писем к С. Я. Надсону – см., например, письмо от 11 июля 1883 г. (Письма Д. С. Мережковского к С. Я. Надсону // Лавров А. В. Символисты и другие: Статьи. Разыскания. Публикации. М.: Новое литературное обозрение, 2015. С. 646. Далее: Письма Д. С. Мережковского к С. Я. Надсону, с указ. страницы) до писем к М. Э. Эдзеховскому (см. письмо к нему от 7 декабря 1931 г. // Вильнюс. 1990. № 1. С. 152).

960

Письмо от 7 октября 1893 г // Русская литература. 1991. № 2. C. 159.

961

«Выход из „подполья“, преодоление одиночества – такова задача, и если она отразилась на моих „записках“ <так Мережковский называет все сочинения, включенные в ПСС. –К. К.>, то они могут быть не бесполезны» (Мережковский Д. М.Полн. собр. соч. СПб., 1911. Т. 1. С. II. Далее: ПСС-I); ср. в черновом письме к Ф. Сологубу от 7 января 1914 года: «Наш индивидуализм, наше одинокое самоутверждение личности есть, действительно, самоубийственный яд, и надо вместе искать противоядие» (ИРЛИ. № 24380). Автобиографически звучит в одном из последних эмигрантских эссе Мережковского утверждение, что выход Иоанна Креста из «черного колодца одиночества» указал ему путь «к будущей церкви Вселенской» (Новый журнал. 1961. № 65. С. 34–35).

962

Блок А. А.Собр. соч.: В 8 т. М., 1963. Т. VIII. C. 405.

963

Гиппиус З.Он и мы. С. 59.

964

Русская литература XX века. С. 289.

965

Там же. Безотрадная картина раннего детства в поэме корректируется наброском воспоминаний о ранних годах под названием «Детство», написанным, вероятно, в младших классах, где рисуется картина счастливого детства с его чудной поэзией, чистой детской любовью к материи и родным, с описанием детской молитвы, «полной безыскусственного восторга» со «слезами умиления» (РО РНБ. Ф. 150, Ед. хр. 384. Л. 11 об., 9 об.–9).

966

Именно на эту деформированную картину ориентируется Мережковский при оценке гимназии в «Автобиографической заметке», где подчеркивается процветающая в ней «убийственная зубрежка и выправка», «выживший из ума» директор и «карьеристы-учителя» (Русская литература XX века. С. 290).

967

См. об этом подробнее в нашей статье: «Д. С. Мережковский – ученик Третьей гимназии» (с. 220–330 наст. сборника).

968

Русская литература XX века. С. 290–291.

969

См. их описание в текстологической преамбуле к разделу «Juvenilia» в издании:Мережковский Д. С.Собр. соч.: В 20 т. Т. 1 <в двух книгах>. Кн. 2: Стихотворения и поэмы / Подгот. текста и примеч. К. А. Кумпан. М.: Дмитрий Сечин, 2022. С. 750–752. Далее ссылки на это издание будут указываться при цитировании в тексте статьи и в сносках сокращенно, с указанием номера книги этого первого тома римскими цифрами (I или II) и страницы – арабскими.

970

Русская литература XX века. С. 290–291.

971

Перечень сохранившихся школьных сочинений по словесности см. в нашей статье «Д. С. Мережковский – ученик Третьей гимназии» (с. 220–330 наст. сборника).

972

Аттестат зрелости, сохранившийся в студенческом деле Мережковского, опубл.: Там же. С. 305–306).

973

См. о нем: Там же. С. 288–297.

974

Русская литература XX века. С. 290.

975

«На днях я встретил моего гимназического учителя, которого не видел уже десять лет. Я помню его в гимназии еще совсем молодым человеком, помню с каким пафосом читал он нам либеральные монологи Чацкого» (Мережковский Д. С.Записная книжка 1891 г. / Публ. М. Ю. Кореневой // Пути и миражи русской культуры. СПб., 1994. С. 349; далее: Пути и миражи русской культуры, с указ. страницы).

976

Ордин Б.Из воспоминаний о 3‑й С.-Петербургской гимназии // За сто лет. С. 122.

977

Воспоминания профессора Н. Я. Чистовича // Там же. С. 95.

978

Из воспоминаний Вик. П. Острогорского // Там же. С. 80.

979

Стоюнин В. Я.Преподавание русской литературы. Изд. 5‑е. СПб., 1898. С. 6.

980

Там же. С. 10.

981

Из воспоминаний Вик. П. Острогорского // За сто лет. С. 82–83.

982

Ордин Б.Из воспоминаний о 3‑й С.-Петербургской гимназии // Там же. С. 125.

983

Лятский М. А.Критико-биографический очерк // ПСС-I. Т. 1. СПб., 1911. С. V.

984

Там же.

985

Об этом литографированном сборнике, впоследствии подаренном Ф. Ф. Фидлеру, см. в указанной выше текстологической преамбуле к разделу «Juvenilia» (II, 751–752). Пометы Мохначева приведены в комментариях к соответствующим стихотворениям в этом же издании.

986

В начале века, упрекая поэтов 1880‑х годов в забвении «тайны стихотворного языка», Брюсов указал, что «только с деятельности Мережковского и Н. Минского <…> начинает воскресать забытое учение о стихе» (Пентаур <Брюсов В. Я.Рец. на сб.:> Родная поэзия // Весы. 1906. № 10. С. 65–66).

987

См. о нем в статье «Д. С. Мережковский – ученик Третьей гимназии» (с. 298–301 наст. сборника),

988

Гуревич Я. Г.История Греции и Рима (Курс систематический). СПб., 1876. Этот учебник с небольшой адаптацией рекомендовался для пятого класса в Третьей гимназии (см.: Программа преподавания по истории – ЦГИА СПб. Ф. 439. Оп. 1. Д. 5089. Л. 26 об.).

989

Дружинин В. Г.Гимназические годы И. А. Шляпкина // За сто лет. С. 104. Гуревич был автором «Исторической хрестоматии по новой и новейшей истории» (Т. 1–2. СПб., 1876–1880).

990

Воспоминания профессора Н. Я. Чистовича // За сто лет. С. 94.

991

См. их перечень в статье «Д. С. Мережковский – ученик Третьей гимназии» (в наст. сборнике).

992

Дружинин В. Г.Гимназические годы И. А. Шляпкина. С. 103.

993

См. ЦГИА СПб. Ф. 439. Оп. 1. Д. 2301. Л. 87.

994

Аттестат в студенческом деле Д. С. Мережковского: ЦГИА СПб. Ф. 14.

995

Черновики этих французских переводов сочинений и изложений сохранились в тетради с домашними заданиями Мережковского-пятиклассника (ИРЛИ. № 24360а).

996

В черновике «Автобиографической записки», говоря о гимназии, автор отмечает: «Я был очень, очень одинок» (ИРЛИ. № 24384. Л. 7).

997

Там же. Л. 13.

998

Лятский М. А.Критико-биографический очерк. С. V. Ср. также с указаниями Мережковского в «Автобиографической заметке» о частых спорах с учившимся в его классе Е. Соловьевым «по вопросам самым метафизическим» (Русская литература XX века. С. 290). В рукописном варианте автобиографии он упоминает еще Ю. Г. Корибута-Кубитовича (ИРЛИ. № 24384. Л. 8). Как удалось установить, речь идет о двоюродном брате Д. В. Философова, воспитывавшемся в той же семье у своей тетки А. П. Философовой (см. подробней в статье «Д. С. Мережковский – ученик Третьей гимназии» на с. 243 наст. сборника).

999

Русская литература XX века. С. 291.

1000

См. в черновике «Автобиографической заметки»: http://sites.utoronto.ca/tsq/57/Kholikov57.pdf.

1001

ИРЛИ. № 24358.

1002

Имеется в виду издание:Кönnecke G.Bilderatlas zur Geschichte der deutschen Nationalliteratur. Marburg, 1895.

1003

Фидлер Ф. Ф.Из мира литераторов: Характеры и суждения / Изд. подгот. К. Азадовский. М., 2008. С. 112. Далее:Фидлер. Из мира литераторов (с указ. страницы).

1004

Подробнее об этом см.:Сапожков С.К. М. Фофанов и репинский кружок писателей // Новое литературное обозрение. 2011. № 48 и № 52.

1005

Русская литература XX века. С. 292.

1006

Это отметил первый исследователь творчества Мережковского: «Единственная область, которая выдает Мережковского с головой, – это лирика. В ней именно, в ее мотивах, в ее формах и обнажается его мироощущение – та самая основа, почва, на которой выросло его многообразное, чрезвычайно осложненное творчество» (Долинин А.Дмитрий Мережковский // Русская литература XX века (1890–1910): В 2 т. / Под ред. С. А. Венгерова. М.: ИД «XXI век – согласие», 2000. Т. 1. С. 282; далее:Долинин А.Дмитрий Мережковский, с указ. страницы).

1007

По терминологии З. Г. Минц в статье «Новые романтики» (см.:Минц З. Г.Избранные труды: В 3 т. Т. 3. СПб., 2004. С. 162–174. Далее:Минц З. Г.Новые романтики, с указанием страницы).

1008

Русская литература XX века. С. 289–290.

1009

На последней странице этой тетради, позже подаренной Ф. Ф. Фидлеру, имеется помета Мережковского 1895 г.: «Писаны в гимназии, первое „Розы“ в 4-ом классе, остальные 5–7 кл.» (ИРЛИ. Оп. 4. Ед. хр. 234. Л. 65).

1010

Об этом сохранилась дневниковая запись в этой же тетради, относящаяся к началу 1880 г. (см. примеч. № 38 – II, 756).

1011

См. его примеч. к дате «1882»: «Первое стихотворение Д. С. М. напечатано в <…> сборнике „Отклик“ (СПб., 1881)» (Русская литература XX века. С. 291).

1012

Фидлер. Из мира литераторов. С. 260.

1013

ИРЛИ. Ф. 649. Оп. 4. Ед. хр. 234.

1014

Запись конца 1879 года – ИРЛИ. № 24271. Л. 111. См. также запись в этой же тетради, относящуюся к началу 1880 года, свидетельствующую о серьезной рефлексии, присущей Мережковскому-пятикласснику: «Я жду восхода светила и его первого горячего луча, который бы расторг цепи мрака, тяготеющие надо мной, цепи пошлости, банальности. Как у меня много надежд. Случается, что я почти убежден в том, что он рассеется. Но что если (страшно подумать) я просто притворщик!.. Я встречал так мало сочувствия, у меня не было еще друга, который мог бы беспристрастно заглянуть в меня, но бывают минуты, когда я убежден, что не могу остаться ничтожным. Это светлые минуты, хотя (может быть) в них много преступного! Впрочем, все это, вероятно, детские бредни. <…> Кто ж я – величайшая глупость, пошлость, посредственность, безобразие, неестественность или противоположность этому – не знаю! Меч времени решит гордиев узел жизни…» (далее идет текст об отправке в редакцию стихотворений. – Там же. Л. 114 об. – 115).

1015

См. об этом в письме к С. Я. Надсону от 11 июля 1883 г. (Письма Д. С. Мережковского к С. Я. Надсону С. 647).

1016

Имя Пушкина, как образца для подражания, в поэме «Старинные октавы» названо не случайно, если вспомнить, что именно во время работы над поэмой Мережковский пишет свою знаменитую статью о поэте, лежащую у истоков символистского культа Пушкина (см. об этом далее).

1017

Мережковский Д. С.М. Ю. Лермонтов: Поэт сверхчеловечества // ПСС‑II. Т. 4. С. 378–379.

1018

Собирательный образ лирического героя Лермонтова создан в раннем отрывке «Куда? Зачем? Ты едешь странник…» (II, 571). Ср. в указанной статье «Поэт сверхчеловечества» лексическое совпадение с первым стихом отрывка: «…в творчестве его все непонятно – почему, зачем, куда, откуда» (Там же).

1019

См. задание, относящееся к первому году творчества: «Создать тип человека, борющегося с могучими страстями…» (ИРЛИ. № 24271. Л. 113 об.). Образ демонического героя воссоздан в стихотворении «Признание» (II, 417).

1020

Среди детских стихотворений имеется два текста под заглавием «Из Корана»: один датирован: «13 ноября 1880 г.» (II, 439), а другой – «2 марта 1881 г.» (II, 490–491).

1021

ИРЛИ. Ф. 649. Оп. 4. Ед. хр. 234. Ср. с фразой из автобиографической заметки Лермонтова 1830 года: «Когда я был трех лет, то была песня, от которой я плакал; ее не могу теперь вспомнить, но уверен, что если бы услыхал ее, она бы произвела прежнее действие».

1022

См.: II, 330, 614, 266, 250, 237, 311 и 616.

1023

ИРЛИ. № 24272. Л. 6.

1024

Именно со времени первой поездки на Южный берег Крыма летом 1879 года, как показывает просмотр поэтических тетрадей, начинается регулярное и необычайно продуктивное стихотворчество Мережковского.

1025

Кроме стихотворения «Розы», это «Сад Бахчисарая», «К Эмиль-Баиру», «Первая любовь», «Пейзаж Тавриды», «Таврический берег», «Увижу ль, край Тавриды отдаленный…», «На юг» (II, 246, 244, 247, 248, 265, 293).

1026

«Воззвание на пир», «Янтарная кисть винограда…» (II, 243, 573).

1027

«Плач Музы», «Нимфа», «Бесенок-Эрот», «Дриада» (II, 373, 459, 482, 520).

1028

«Призыв» (II, 507).

1029

«Пишу к тебе, мой друг…» (II, 591).

1030

В стихотворении «О, море, море, как блестишь…» (II, 587).

1031

Первые строки стихотворения «Звон» (II, 337).

1032

Эпиграф к стихотворению «Хочу я жизнь познать, упиться ей…» (II, 438) из стихотворения Н. М. Языкова «Поэту» (1831).

1033

Эпиграф на титульном листе тетради 1880 года (ИРЛИ. № 24269) из стихотворения Д. В. Веневитинова «Я чувствую, во мне горит…» (1826–1827).

1034

См. также стихотворения «Тайна», «Звезды», «Отгадка», «Я должен жить, пока узнаю…» (II, 420, 472, 478, 484).

1035

1036

См. раннюю редакцию указанного стихотворения и примеч. к нему: I, 545; 917–918.

1037

В этом стихотворении старшеклассника миф завершается поучительной аллегорией в народническом ключе.

1038

Произведения, восходящие к античным и древнеиндийским сюжетам, занимают определенное место также и среди произведений первого сборника: см.: I, 109, 111, 128–133, 136–138, 142–144, 150–151, 162, 168–170 и 173–174.

1039

См. названия некоторых детских стихотворений: «Сталь», «Признание», «Волна», «Ночь», «Море», «Чаша наслаждений», повторенных в зрелой лирике.

1040

Былины изучались по программе словесности шестого класса.

1041

См. об этом подробнее в приложении «Субстрат хрестоматийных гимназических текстов в juvenilia Мережковского» к статье «Д. С. Мережковский – ученик Третьей гимназии» (с. 311–316 наст. сборника).

1042

Показательно, что в первый сборник «Стихотворения» из всего массива детского творчества Мережковским были включены в переработанном виде только некоторые переводы (см. подробнее в нашей текстологической преамбуле к разделу «Juvenilia» – II, 752–753).

1043

Название его сохранилось в оглавлении тетради (ИРЛИ. Ф. 649. Оп. 4. Ед. хр. 234. Л. 65 об.). Текст автографа см. в тетради 1880 г. (ИРЛИ. № 24271. Л. 153 об. – 154).

1044

ИРЛИ. № 24269. Л. 133 об.

1045

Эти черты лирического героя поэмы приписывали реальному детскому сознанию Мережковского не только его биографы, но и некоторые исследователи; такой наивно «биографический» подход акцентируется, например, в главе о Мережковском в кн.:Щенникова Л. П.Русская поэзия 1880–1890‑х годов как культурно-исторический феномен. Екатеринбург, 2002. С. 325–380 (о поэме «Старинные октавы» см. на с. 332–333).

1046

См. также стихотворение «Дайте мне жизни и дайте любви…» (II, 542).

1047

См., например, записи дневникового характера в первой тетради Мережковского, относящиеся еще к 1879 году: «Я теперь ищу для себя идеала, в котором бы мог найти точку опоры для развития моего мнимого или истинного таланта, для того, чтобы найти образ, близкий мне самому, с которым бы я мог сдружиться уже навсегда <…> Я давно уже знал любовь, но все еще ожидаю; это не та, которая должна в первый раз зажечь мою душу могучим вдохновением…» (ИРЛИ. № 24271. Л. 114 об.).

1048

См. дело студента Д. С. Мережковского (ЦГИА СПб. Ф. 114. Оп. 3. Д. 23357. Л. 1). Свидетельство об окончании университета было ему выдано 7 июня 1887 г (Там же. Л. 73).

1049

Рукописный вариант автобиографии // ИРЛИ. № 24384. Л. 14.

1050

См. квитанции об оплате лекций, прослушанных в 7‑м семестре в деле студента-Мережковского: ЦГИА СПб. Ф. 14. Оп. 3. Д. 23357. Л. 75.

1051

См. конспекты лекций по логике, прослушанных в 1884/85 учебного году, в фонде Мережковского (ИРЛИ. № 24362).

1052

См. сохранившуюся в фонде Мережковского литографированную «Программу по истории философии» (ИРЛИ. № 24355), а также печатный курс:Владиславлев М. И.Лекции по истории философии. СПб., 1885. Апологетический образ профессора и разбор его трудов и лекций см. в некрологической брошюре его ученика:Введенский А. И.Научная деятельность М. И. Владиславлева. СПб., 1890.

1053

Вересаев В. В.В студенческие годы // Вересаев В. В. Собр. соч.: В 5 т. Т. 5. М., 1961. С 289. Далее:Вересаев В. В.В студенческие годы, с указ. страницы.

1054

Введенский А. И.Научная деятельность М. И. Владиславлева. С. 13.

1055

См. статьи Владиславлева «Современный материализм» (Эпоха. 1865. № 1) и «Материалистическая психология» (Отечественные записки. 1865. № 12). Критике материализма в психологии посвящена диссертация Владиславлева «Современные направления в науке о душе» (1866).

1056

См. его статью «Реформаторские попытки в психологии» (Эпоха. 1864. № 9), а также критику дарвинизма в статье «Новое сочинение Дарвина» (ЖМНП. 1873. № 4).

1057

Мережковский тогда учился на последнем курсе.

1058

Тихонова Э. В.У истоков создания школы философской психологии в Санкт-Петербургском университете: Михаил Иванович Владиславлев // Методология и история психологии. 2010. Т. 5. Вып. 2. С. 100–114.

1059

Вестник Европы. 1887. № 12. С. 904–907. Подробнее смысл намеков в стихе о Владиславлеве, который на лекции «провозглашал / Тот принцип, что почтенье к людям надо / Определять количеством оклада» (I, 248) см. в нашем примечании к поэме «Вера» (I, 968–969).

1060

См. подробнее:Калинников Л. А.Кант в поэзии и критике Д. С. Мережковского // Кантовский сборник. Калининград, 2005. Вып. 25. C. 90.

1061

Варнеке Б. В.Старые филологи. / Вступ. статья, подгот. текста и коммент. И. В. Тункиной // Вестник древней истории. 2013. № 4. С. 123–124. См. также близкую характеристику Ф. Ф. Соколова в воспоминаниях В. В. Вересаева (В студенческие годы. С. 201–202).

1062

См. конспект этих лекций, прослушанных в пятом семестре в архиве Мережковского // ИРЛИ. № 24360 (тетрадь 1885 г.), а также квитанции об оплате лекций, прослушанных в 6–8‑м семестрах в деле студента-Мережковского: ЦГИА СПб. Ф. 14. Оп. 3. Д. 23357. Л. 67, 75, 76).

1063

Об этом курсе Кареева можно судить по вышедшему несколько позднее изданию его «Истории Западной Европы: Новое время» (в 8 томах), первый том которого («Переход от средних веков к новому времени», 1892) был посвящен именно эпохе Возрождения с акцентом на итальянский Ренессанс.

1064

В. В. Вересаев, слушавший тот же курс, отмечает, что Замысловский «был глубоко бездарен, единственным его известным трудом» являлся «учебный атлас по русской истории» (Вересаев В. В.В студенческие годы. С. 253).

1065

См. эти литографированные лекции в книжном фонде РНБ.

1066

Исей из Халкиды (Исей Афинский), один из десяти канонических афинских ораторов, наставник Демосфена; сохранилось 11 его речей, написанных на аттическом диалекте, слог его отличался особой искусностью и тщательностью.

1067

В гимназии Мережковский имел по греческому неизменную тройку. Учителя по этому языку, карикатурно выведенные в «Старинных октавах» и в воспоминаниях выпускников гимназии, вряд ли могли пробудить у гимназистов интерес и любовь к эллинскому миру (см. подробнее в нашей статье «Д. С. Мережковский – ученик Третьей гимназии», с. 243–297 наст. сборника).

1068

В студенческом деле имеется «Свидетельство» о сдаче «устного испытания на степень кандидата» и утверждении в оном «по представлении в условленный срок диссертации по одобрении таковой историко-филологическим факультетом» (ЦГИА СПб. Ф. 14. Оп. 3. Д. 23357. Л 74). Само студенческое сочинение не сохранилось, но материалы к нему хранятся в фонде Мережковского (ИРЛИ. № 24348). По материалам этого сочинения написана, вероятно кардинально переработанная, статья «Монтань» (Русская мысль. 1893. № 2), более поздний вариант вошел в «Вечные спутники». О том, что Мережковский «блестяще» окончил университет «кандидатом», написав работу о Монтене, указывали осведомленные современники, – см. в биографии Лятского (Лятский М. А.Критико-биографический очерк. С. VI), а также в «Портретной галерее современных русских писателей»

1069

РГАЛИ. Ф. 518. Оп. 1. Ед. хр. 156.

1070

Орест Федорович Миллер (1833–1889) в годы обучения Мережковского на младших курсах (1883/1884 и 1884/1885) читал лекции по древнерусской литературе и фольклору, а также «Гоголевский период в русской литературе» (см. литографированные лекции этих курсов в фонде РНБ). Миллер, как известно, был первым биографом Достоевского и специалистом по истории славянофильства, к которому очень тяготел.

1071

Об «удивительно приятной» атмосфере этого кружка вспоминала Зинаида Гиппиус, которую Мережковский привез к О. Ф. Миллеру в первую их петербургскую зиму 1889 года (Гиппиус З.Он и мы. С. 61 и 62).

1072

Так определил его С. А. Венгеров в статье о нем в Энциклопедическом словаре Брокгауза – Ефрона (т. XIX. С. 305).

1073

О чтении Мережковским в Студенческом обществе своего стихотворения «Сакья-Муни» вспоминал И. М. Гревс (Гревс И. М.Из университетских лет // Былое. 1918. № 12. Кн. 6. С. 83).

1074

См. рукописный вариант «Автобиографической заметки» (ИРЛИ. № 24384. Л. 14).

1075

См. об этом:Гиппиус З.Он и мы. С. 61 и 62. Жена писателя подчеркивала, что здесь собирались суфражистки («стриженные курсистки») и студенчество в духе героев романа «Что делать?» Чернышевского. Очень вероятно, что курс Семевского по истории, где большое место уделялось критике крепостного права при Екатерине II, мог заинтересовать Мережковского, на младших курсах «сделавшегося народником» (см. об этом далее). О народническом радикализме поэта в какой-то мере свидетельствует сохранившийся в его фонде конспект «Исторических писем» идеолога народничества Петра Лаврова (ИРЛИ. № 24361. Л. 14–16).

1076

Русская литература XX века. С. 291. О репутации Мережковского как «спенсерианца» в 1888 году вспоминает З. Н. Гиппиус (Гиппиус З.Он и мы. С. 41). Как мы видели, перечисленные философы должны были изучаться и в курсе истории философии, вероятно, не без критического комментария Владиславлева.

1077

См. указание Мережковского на полемику в студенческие годы вокруг понятия «непознаваемое» Спенсера, на котором, с его точки зрения, «невозможно обосновать миросозерцание» (Русская литература ХX века. С. 291).

1078

Рукописный вариант автобиографии (http://sites.utoronto.ca/tsq/57/Kholikov57.pdf).

1079

Русская литература XX века. С. 291.

1080

Сапожков С. В.Мережковский-поэт // Литература в школе. 2000. № 8. С. 6.

1081

РГАЛИ. Ф. 518. Оп. 1. Ед. хр. 156.

1082

РО РНБ. Ф. 508. Оп. 1. Ед. хр. 11. Л. 6 об.

1083

Восемь из одиннадцати сохранившихся писем Мережковского к Надсону впервые были опубликованы А. В. Лавровым в журнале «Новое литературное обозрение» (1994. № 8. С. 174–192), а позже перепечатаны в его сборнике:Лавров А. В.Символисты и другие. М., 2015. С. 635–656; еще два письма Надсона к Мережковскому 1883 года впервые были напечатаны в журнале «Новый Путь» (1903. № 4) и затем перепечатаны во втором томе полного собрания сочинений Надсона (1917).

1084

Надсон С. Я.Полн. собр. соч. Пг., 1917. Т. 2. С. 479.

1085

Там же. С. 481.

1086

См. окончание одного из первых стихотворений Мережковского в ключе «скорбной» поэзии, написанного еще до знакомства поэтов («Наболело в душе, мрак и холод в уме…»), где излияния скорби завершаются неожиданным обращением к самому себе:

Замолчи моя песнь, замолчи наконец!..

Сердце бьется в груди слишком больно.

Ненавистен твой плач, заунывный певец!..

Без тебя уже горя довольно…

(II, 534)

1087

Надсон С. Я.Полн. собр. соч. Т. 2. С. 496.

1088

Там же. С. 526.

1089

См. рукописный вариант «Автобиографической заметки» (ИРЛИ. № 24384. Л. 12–13).

1090

Мережковский Д.О причинах упадка и о новых течениях современной русской литературы. СПб., 1893. Здесь и далее статья цитируется по изданию:Мережковский Д. С.Собр. соч.: В 20 т. Т. 9. О причинах упадка и о новых течениях современной русской литературы: Статьи 1880–1890‑х гг. / Сост., подгот. текста, послесл. А. А. Холикова; примеч. А. А. Холикова при участи О. А. Коростелева. М.: Дмитрий Сечин, 2029. Далее:Мережковский Д. С.О причинах упадка…, с указ. страницы. Фрагмент о Надсоне см. на с. 70 (в авторском примечании).

1091

В этой связи отметим, что предположение М. Ю. Кореневой о том, что в этих спорах Мережковский однозначно отрицал тенденциозное искусство и искал разумных доводов существования Бога (Пути и миражи русской культуры. С. 328 и др.), представляется нам анахронизмом: описанная позиция характерна для поэта 1890‑х годов (см. об этом в своем месте).

1092

См. указание первой публикации «в 1883 году» в автобиографии, посланной Ф. Ф. Фидлеру (РГАЛИ. Ф. 518. Оп. 1. Ед. хр. 156).

1093

См.: Записка А. Н. Плещеева, рекомендующая в члены Общества Литературного Фонда С. Я. Надсона и Д. С. Мережковского <1883> (ИРЛИ. № 2683). 31 октября 1890 года в письме к П. И. Вейнбергу Плещеев, возмущаясь, что Пушкинские премии присуждают только «старикам» или бездарностям, пишет: «А о бедном Мережковском даже не упомянули <…> Посовестились бы они» (ИРЛИ. Ф. 62. Оп. 1. Ед. хр. 27. Л. 48 об.), то есть считает его поэзию вполне достойной поощрения.

1094

Летом 1884 года Мережковский вместе с Надсоном гостил на даче Плещеева на Сиверской; их соседями по даче были Давыдовы, с которыми они, судя по письмам Надсона, часто виделись. Но возможно, Плещеев познакомил Мережковского с этой семьей еще раньше.

1095

В студенческом деле Мережковского имеется несколько документов, связанных с этой поездкой, среди которых: прошения Мережковского на имя ректора университета и на имя попечителя Санкт-Петербургского учебного округа с просьбой дать ему разрешение на увольнение в заграничный отпуск «по болезни», а также письмо попечителя директору с разрешением на отпуск и само «Свидетельство» об увольнении в отпуск; кроме того, тут имеется медицинское свидетельство, в котором сказано, что «г. Мережковский вследствие усиленных умственных занятий сделался очень малокровен и нервен» и что «для восстановления сил ему было бы необходимо в продолжение летнего времени дышать горным воздухом теплого климата» (ЦГИА СПб. Ф. 14. Оп. 3. Д. 23357. Л. 62, 55 об., 59–61).

1096

См. его характеристику в рукописном варианте автобиографии: «Хотя высокомерным холодом повевало от него, но это мне тоже нравилось: он казался мне недоступным героем, рыцарем без страха и упрека, маркизом Позою» (http://sites.utoronto.ca/tsq/57/Kholikov57.pdf). Индивидуалистическое начало лирики Мережковского, которое исследователи и современники безапелляционно возводили к Ницше, имело различные источники; для ранней поры наряду с Достоевским (и позднеромантической литературой) можно предположить и влияние личности Михайловского.

1097

Русская литература XX века. С. 292. Дата первой поездки уточнена по прошению о поездке в Костромскую губернию в студенческом деле (ЦГИА СПб. Ф. 114. Оп. З. Д. 23357. Л. 51).

1098

«Истинное христианство» Сютаева через десять лет в определенной мере могло отозваться в концепции «галилеянства» Мережковского.

1099

Русская литература XX века. С. 292.

1100

См. подробнее:Кульюс С., Гофайзен М.Русское шопенгауэрианство.

1101

См. подробней:Сапожков С.К. М. Фофанов и репинский кружок писателей. Статья первая // Новое литературное обозрение. 2001. № 48 (2). С. 192–219.

1102

Ясинский И. И.Роман моей жизни: Книга воспоминаний / Сост. и примеч. Т. В. Мисникевич, Л. Л. Пильд. Т. I. М., 2010. С. 309.

1103

Гиппиус З.Он и мы. С. 61 и 62.

1104

Ходасевич В.Памяти бар. В. И. Икскуль фон-Гилленбанд // Возрождение. 1928. 22 февраля.

1105

Гиппиус З.Живые лица // Гиппиус З. Живые лица: Воспоминания. Тбилиси, 1991. С. 61.

1106

Основную литературу о В. И. Икскуль см. в статье ней В. М. Боковой (Словарь русских писателей. 1800–1917. Т. 2. М., 1992. С. 410–411); ряд уточнений имеется в ее статье об Икскуль в альманахе «Лица» (Вып. 4. М.; СПб. 1994. С. 95–123; здесь же опубликованы некоторые письма баронессы и перепечатаны мемуары Ходасевича). О салоне Бокова упоминает вскользь. Из неучтенной литературы, где речь идет именно о раннем салоне баронессы, можно назвать «Литературные воспоминания» П. П. Перцова (М., 2002. С. 78–79; далее:Перцов П. П.Литературные воспоминания, с указ. страницы) и цитируемые ниже «Литературные воспоминания» Г. Брандеса.

1107

Об этом упоминает, например, А. Н. Бенуа, который называет баронессу «очаровательной чаровницей» (Бенуа А.Мои воспоминания. М., 1980. Т 1. С. 165–166).

1108

Ей тогда было 35 лет, но, по воспоминаниям П. П. Перцова, и в 40 лет она выглядела моложе своей двадцатилетней дочери (Перцов П. П.Литературные воспоминания. С. 78).

1109

Брандес Г.Собр. соч. СПб., 1896. Т. 19. С. 61–62.

1110

Гиппиус З.Он и мы. С. 59.

1111

РГБ. Ф. 439. Арх. В. А. Десницкого. К. 30. Ед. хр. 5.

1112

ИРЛИ. Ф. 402. Оп. 4. Ед. хр. 71. Л. 3.

1113

Интересные соображения о влиянии романа «Что делать?» на ménage à trois Мережковских см. в статьях Ольги Матич «Христианство Третьего Завета и традиции русского утопизма» (Д. С. Мережковский: Мысль и слово. М., 1999. С. 114–115) и «Dialectics of Cultural Return: Zinaida Gippius’ Personal Myth» (Cultural Mythologie of Russian Modernism. Berkeley; Los Angeles; Oxford, 1992. P. 60–66). См. также указание одного из оппонентов философской системы Мережковского, что в основу его религиозной концепции положены опытный разум, идеи эволюции видов и исторического прогресса (Лундберг Е.Мережковский и его новое христианство. СПб., 1914. С. 132).

1114

Книги и рукописи в собрании М. С. Лесмана. М., 1989. С. 379–380. Впервые под заглавием «Турнир поэтов» опубликовано: Летопись Дома литераторов. 1922. 15 января. № 1/2. С. 7.

1115

РО РНБ. Ф. 508. Арх. С. Я. Надсона. Оп. 1. Ед. хр. 16. Л. 17. Приведено в указанной статье М. Ю. Кореневой (Пути и миражи русской культуры. С. 327).

1116

См. подробней в преамбуле к сборнику «Стихотворения» (I, 914–917).

1117

Критики отмечали в этом сборнике «богатство и разнообразие затрагиваемых тем, сюжетов, мотивов» (Волжский вестник. 1892. 6 июня. № 139).

1118

Наблюдатель. 1888. № 1. С. 20 (2‑я паг.). В. Я. Брюсов также назвал его «одним из характернейших» в первом сборнике (Брюсов В.Далекое и близкое. М., 1912. С. 59).

1119

Ср., например, с началом одноименного стихотворения В. И. Немировича-Данченко («О нет, не думай…») или с первым стихом «Разочарованному» А. В. Круглова («Не говори, что жизнь пуста…»), который почти дословно повторен в ранней редакции «Поэту».

1120

Его, например, можно сопоставить со стихотворением А. П. Барыковой «Жрецу эстетики» (1884), где поэт обвиняется в том, что «поэзию обратил в игрушки» (ср. в стихотворении «Совесть»: «Играл ты, как дитя, в искусство и науку»). Близки и концовки обоих стихотворений: у Барыковой это риторический вопрос: «Достоин ли ты был названия поэта», у Мережковского конъюнктив и вопросительная интонация сменяются эмфатически звучащей восклицательной: «И смеешь ты себя, безумец, называть / Священным именем поэта!..».

1121

Тема «безвестной гибели» – одна из самых распространенных в народнических произведениях – от малоизвестного стихотворения Ф. В. Волховского «Нашим угнетателям» («Погибнем все мы незаметно, / Как погибает муравей») до знаменитого мачтетовского «Замучен тяжелой неволей…».

1122

Тема этого стихотворения – забвение истинного смысла христианства, проповедовавшего равенство и любовь, – также была актуальна в народнической поэзии. Она, например, проходит в стихотворении П. Л. Лаврова «Рождение Мессии» и Надсона «Христос!.. Где ты, Христос, сияющий лучами…».

1123

Ср. написанное в той же стилистике стихотворение «Пророк Исаия» (№ 115), относящееся к раннему поэтическому периоду, но включенное Мережковским во второй сборник.

1124

См. в разделе «Другие редакции и варианты» (I, 555) завершающие четыре стиха ранней редакции этого стихотворения, в которых содержится призыв к народу «проснуться» и «воспрянуть для праведного мщенья».

1125

На близость пейзажной лирики поэтов указывает тот факт, что в журнале «Наблюдатель» (1888, № 2) стихотворение Андреевского «Август» было опубликовано под заглавием «В бору» и под именем Мережковского.

1126

См., например, статью о Мережковском С. А. Венгерова в 19‑м томе Энциклопедического словаря Брокгауза – Ефрона. Оценка эта была повторена в монографии Бэдфорда (Bedford C. H.The Seeker D. S. Merezhkovsky. Lawrenc; Manhattan; Wichita, 1975. P. 18).

1127

Подобная «вторичность» вообще характерна для литературы конца века, в том числе и для символистской и постсимволистской; но обращение к «чужому слову» в «новой» поэзии было функционально иным, становясь «приемом» (в терминологии формалистов).

1128

Не случайно это одно из немногих стихотворений первого сборника, которое автор включил в свое итоговое «скорпионовское» издание избранных стихотворений 1904 года.

1129

См. текст в разделе «Другие редакции и варианты» (I, 548 – под № 5).

1130

См. подробнее:Сапожков С. В.С. Я. Надсон и «скорбные поэты» 1880‑х годов // История русской литературы XIX века. Часть 3: 1870–1890 годы / Под ред. В. И. Коровина. М., 2005. С. 343.

1131

«Мне стихи его казались гораздо хуже надсоновских» (Гиппиус З.Он и мы. С. 40).

1132

«Учеником Надсона» назвал Мережковского Брюсов (Брюсов В.Далекое и близкое. С. 59). П. Ф. Якубович также подчеркнул внутреннюю близость поэта к этому «певцу гражданской скорби» (Русское богатство. 1897. № 9. Отд. II. С. 2). А П. Н. Краснов с раздражением писал: «Первые стихотворения г. Мережковского <…> так искусно подражают манере этого поэта-нытика, что трудно иногда отличить одного поэта от другого» (Краснов П. Н.Русские декаденты // Труд. 1895. № 11. С. 459).

1133

См. рецензию Акима Волынского на «Символы», где все произведения Мережковского первого сборника он назвал «перепевами» Надсона (Северный вестник. 1892. № 4. Отд. 2. С. 62–67).

1134

Г. А. Бялый определяет Мережковского как «эпигона Надсона» (Бялый Г. А.Поэты 1880–1890‑х годов // Поэты 1880–1890‑х годов. Л., 1974. С. 43).

1135

Сапожков С. А.Явления «переходности» в художественном методе и стиле поэзии 1880–1890‑х годов // История русской литературы XIX века. Часть 3: 1870–1890 годы / Под ред. В. И. Коровина. М., 2005. С. 341.

1136

См. об этом: Письма Д. С. Мережковского к С. Я. Надсону. С. 644.

1137

Ср. также финальные строки раннего варианта стихотворения «На высоте», призывающие к созерцательной жизни, без «земных желаний и страстей» (см. № 47 в разделе «Другие редакции и варианты» – I, 554).

1138

Последнее стихотворение («Как летней засухой сожженная земля…») Г. А. Бялый расценил как призыв погрузиться в иррациональное и усмотрел в этом «контуры новой декадентской школы» (Поэты 1880–1890‑х годов. С. 47). Эта трактовка была повторена В. Марковым, назвавшим желания этого стихотворения «вполне декадентскими (и „крепюскуларными“)» (Markov V.Russian Crepuscular: Minskij, Merezhkovskij, Lohvickaja // Russian Literature and History. Jerusalem, 1989. P. 79).

1139

См. в рецензии К. Говорова (Еженедельное обозрение. 1888. № 213. Стб. 2657).

1140

Этот индивидуалистический акцент в личности «лирического героя» первого сборника с осуждением заметил один из читателей-современников, о чем свидетельствуют его пометы на экземпляре сборника «Стихотворения», приведенные в статье:Браун М.Русский читатель у истоков модернизма (из случайных наблюдений) // Annuaire de l’Institut de Philologie et d’Histoire Orientales et Slaves. Bruxelles, 1968. T. XVIII. P. 73–81.

1141

Брюсов В.Далекое и близкое. С. 59.

1142

См., например, стихотворение «Я вчера еще рад был отречься от счастья…».

1143

Русское богатство. 1888. № 1 С. 233; Наблюдатель. 1888. № 1. С. 20.

1144

Ежемесячное обозрение. 1888. № 213. Стб. 2693.

1145

Русская мысль. 1888. № 6. С. 276.

1146

См., например, запись в дневнике И. Л. Щеглова (Леонтьева) от 28 октября 1890 года: «Надсон убил Мережковского, Минского своей искренностью» (цит. по: ЛН. Т. 68. С. 481).

1147

К этим же текстам следует отнести большое произведение «Восточный миф», не включенное в первый сборник, но написанное параллельно с ним.

1148

Сюда относится и фрагмент перевода драмы Калидасы, озаглавленный «Орваси», и осетинская легенда «Старый Гуд», также написанная конце 1880‑х годов. К этой группе текстов можно прибавить и переводную «Легенду из Т. Тасса», также попавшую в отдел «Эскизы», где последние четыре стиха (о «благой силе» красоты и любви) не имеют аналога в тексте «Освобожденного Иерусалима» и являются сентенцией самого Мережковского.

1149

Это произведение, возможно из‑за цензурного перенабора сборника, оказалось в другом разделе книги. Ошибка была исправлена автором в сборниках избранных стихов (1904 и 1910) и в ПСС-I и ПСС-II.

1150

РГИА. Ф. 777. Оп. 4. Д. 115. Л. 3. Она позже будет повторена религиозными мыслителями в отношении положений доктрины Мережковского (о «святой плоти»), которые сочтут ее «кощунственным смешением и осквернением духа плотью» (Ильин И. А.Творчество Мережковского // Ильин И. А. Одинокий художник. М., 1993. С. 145). О критике концепции «святой плоти» другим религиозным философом см. в статье:Гайденко П.Соблазн «святой плоти» (Сергей Соловьев и русский Серебряный век) // Вопросы литературы. 1996. № 4.

1151

РГИА. Ф. 777. Оп. 4. Д. 115. Л. 3.

1152

Ср. слова Кириллова в романе Достоевского «Бесы»: «Всякий, кто хочет главной свободы, тот должен сметь убить себя» (Достоевский Ф. М.Полн. собр. соч. Л., 1974. Т. 10. С. 94). В статьях Мережковский неоднократно возвращался к этим запомнившимся ему словам «самого пророческого из созданных» Достоевским «образов» (Мережковский Д. С.Полн. собр. соч.: В 20т. Т. 10: Л. Толстой и Достоевский: Исследование. М., 2020. С. 508. Далее:Мережковский Д. С.Л. Толстой и Достоевский, с указ. страницы).

1153

Соответствующие замечания цензора приведены нами в примеч. к текстам № 6, 10, 20, 21 и 64 (I, 919, 920, 922, 923, 930).

1154

Гиппиус З.Он и мы. С. 56. В двух ранних поэмах «Вера» и «Смерть», где находят отражения коллизии первых дней знакомства Мережковского и Гиппиус, мужские (автобиографические) герои предстают неверующими и разочарованными, тогда как обе героини (Вера и Ольга) традиционно и глубоко верят в Бога. В этой связи вызывает недоумение голословное утверждение биографа: «ни о каких „духовных исканиях“, порождаемых сомнением в основе основ личного исповедания веры», у Мережковского «и речи не было» (Зобнин Ю. В.Дмитрий Мережковский. Жизнь и деяния. С. 25).

1155

Минц З. Г.«Новые романтики». С. 167.

1156

Русская мысль. 1888. № 6. С. 275.

1157

Брюсов В.Далекое и близкое. С. 59.

1158

Реминисценция из стихотворения Тютчева «О, этот Юг, о, эта Ницца!..» (1864): «Жизнь, как подстреленная птица».

1159

Интересно, что через несколько лет в статье «О причинах упадка и о новых течениях в современной русской литературе» Мережковский, отмечая «устарелый арсенал» фофановских эпитетов, приводит близкие эпитеты: «янтарные зори» и «бриллиантовые звезды» (Мережковский Д. С.О причинах упадка… С. 66).

1160

Еженедельное обозрение. 1888. № 213. Стб. 2658.

1161

Об этом Плещеев с горечью сообщал Вейнбергу в письме от 5 июня 1892 г. (ИРЛИ. Ф. 62. Оп. 1. Ед. хр. 27. Л. 6 об.).

1162

Краснянский В. В.Поэтические штампы в лирике Надсона // Проблемы структурной лингвистики. 1982. М., 1984. С. 239.

1163

О цитатном «субстрате» Тютчева в поэзии Мережковского см.:Гудзий Н. К.Тютчев в поэтической культуре русского символизма // Известия по русскому языку и словесности АН СССР. 1930. Т. III, кн. 2. С. 469–475.

1164

Брюсов В.Далекое и близкое. С. 59.

1165

Наиболее емко и объективно этот вопрос рассмотрен в статье:Лавров А. В.З. Н. Гиппиус и ее поэтический дневник // Гиппиус З. Н. Стихотворения. СПб., 1999. С. 9–12.

1166

См. главу «Проза любви» поэмы «Семейная идиллия».

1167

РО РНБ. Ф. 150. Ед. хр. 379. Л. 1 – 1 об. Цит. по автографу, поскольку в публикации опущены черновые варианты (ср.: Пути и миражи русской культуры. С. 343).

1168

Гиппиус З.Contes d’amour // Гиппиус З. Дневники: В 2 кн. Кн. 1. М., 1999. С. 38.

1169

В письме к В. В. Розанову он описывает институт брака как «пошлое, житейское, механически <…> утилитарное соединение целомудрия и сладострастия», умертвляющее мистический Эрос и порабощающее личность, а институт семьи называет «космическим началом всякого мещанства, всякой середины» (Российский литературоведческий журнал. 1994. № 5/6. С. 238 и 239; датировано здесь 1901 г.). Полемика с идеей Розанова о «святости брака» была продолжена в статьях: «Новый Вавилон» (Новый путь. 1904. № 3) и «Розанов» (Мережковский Д.Было и будет. Пг., 1915).

1170

См. оценку обеих поэм как «способа Aufhebung’a и преодоления» Мережковским «неурядиц и кризисов молодой семьи» в кн.:Толстая Е.Поэтика раздражения: Чехов в конце 1880‑х – начале 1890‑х годов. М., 1994. С. 175.

1171

Лавров А. В.З. Н. Гиппиус и ее поэтический дневник. С. 44.

1172

См. об этом:Гиппиус З.Дневники. Кн. 1. С. 35–88.

1173

См. письмо З. Н. Гиппиус Н. Минскому от января 1893 г. (Литературное наследство. Т. 106. Эпистолярное наследие З. Н. Гиппиус. Кн. 1. М., 2018. С. 245).

1174

Он указывает на эту «тайну» Мережковских в небольшой преамбуле к подборке писем к нему З. Н. Гиппиус (НИОР РГБ. Ф. 419. К. М 3872. Ед. хр. 1. Л. 1).

1175

РО РНБ. Ф. 322. Ед. хр. 4. Л. 161–162). Имеются намеки на это и в мемуарах Гиппиус, которая не случайно акцентировала внимание на том, что в первую брачную ночь Мережковский «ушел к себе в гостиницу довольно рано», а она «легла спать и забыла, что замужем» (Гиппиус З.Он и мы. С. 51).

1176

Слух о том, что З. Н. Гиппиус страдала диспареунией (отсутствием полового влечения) вследствие полового инфантилизма (недоразвитости половых органов), восходит к Д. В. Философову, который сообщил этот медицинский диагноз при личной встрече (в начале 1930‑х гг.) К. Ф. Тарановскому; нам он стал известен со слов ученика Тарановского О. Ронена.

1177

Лавров А. В.З. Н. Гиппиус и ее поэтический дневник. С. 9.

1178

Ясинский И. И.Роман моей жизни. С. 445.

1179

Об особом обаянии, молодости и «жажде жизни» Гиппиус А. Н. Плещеев неоднократно упоминает в письмах к П. И. Вейнбергу (см.: ИРЛИ. Ф. 62. Оп. 1. Ед. хр. 27. Л. 2, 65, 52 об.), А. С. Суворину (Письма русских писателей к А. С. Суворину. Л., 1927. С. 131). О дружеской близости с С. А. Андреевским Гиппиус пишет в мемуарной книге (Гиппиус З.Он и мы. С. 61, 67) и в специальных воспоминаниях о нем (Гиппиус З.Все непонятно (О Сергее Аркадьевиче Андреевском) // Звено. 1926. 9 и 16 мая. № 171, 172;Гиппиус З.Обиженная душа: О блестящем адвокате, литераторе и поэте // Сегодня. 1932. № 17).

1180

Ясинский И. И.Роман моей жизни. С. 446.

1181

Гиппиус З. Он и мы. С. 65.

1182

Русская литература XX века. С. 293.

1183

Гиппиус З.Он и мы. С. 68.

1184

Русская литература XX века. С. 293.

1185

Русское богатство. 1889. № 11.

1186

Северный вестник. 1889. № 8, 9. В переработанном виде и под заглавием «Сервантес» вошла в книгу «Вечные спутники» (СПб., 1897). В поздней редакции сняты народнические и позитивистские акценты, а именно: противопоставление двух главных героев романа как оппозиции «интеллигенции и народа», «романтического и рабочего миросозерцания», тэновское объяснение характера героя с позиций «расы, среды и момента», осуждение в характере Дон Кихота «крайнего индивидуализма» и критика его идеалов с позиций «трезвой позитивной мысли». Существенно разнятся и выводы статей. В журнальном варианте это сентенция: «будущее принадлежит не Дон Кихотам, а тем истинным героям, которые сумеют соединить чувство с разумом, <…> страстный порыв любви с трезвым спокойным расчетом пользы» (С. 41). В поздней редакции Мережковский в финале вскрывает глубинный символический смысл романа: «Горечь и ужас таится под легкой, сияющей оболочкой этого гениального произведения: оно похоже на воды глубоких озер – на поверхности веселая зыбь, блеск, отражение смеющихся долин, солнца и неба, а там, под волнами, – мрак и бездонный омут» (Мережковский Д. С.Собр. соч.: В 20 т. Т. 8: Вечные спутники. М., 2017. С. 99; далее:Мережковский Д. С.Вечные спутники, с указанием страницы; варианты ранней редакции в указанном собрании не учтены).

1187

Старый вопрос по поводу нового таланта // Северный вестник. 1888. № 11.

1188

Флобер в своих письмах // Северный вестник. 1888. № 12. Под заглавием «Флобер» вошла в книгу «Вечные спутники», также с изъятием пассажей, отмеченных юношеским пристрастием к позитивизму и народничеству, например рассуждения о «гениальной системе» О. Конта или сентенция о том, что Флобер не захотел «пожалеть людей не издали, а всем существом своим» (Северный вестник. 1888. № 12. С. 43, 47).

1189

Рассказы Вл. Короленко // Северный вестник. 1889. № 5.

1190

И. А. Гончаров // Труд. 1890. Т. 8. № 10/12. Статья включена в книги «О причинах упадка и о новых течениях в современной русской литературе» и «Вечные спутники» без существенных изменений.

О «Преступлении и наказании» Достоевского: Критический этюд // Русское обозрение. 1890. № 3. Под названием «Достоевский» вариант этой статьи вошел в книги «О причинах упадка» (тот же вариант) и «Вечные спутники». В поздней редакции Мережковский более четко прописывает религиозный аспект творчества Достоевского. Основной конфликт романа тоже рассматривается в иной терминологии. В ранней статье это конфликт между «принципом общей пользы» и «религиозной совестью», «позитивной и метафизической нравственностью», в поздней он расширен до конфликта между Добром и Злом, Ангелом и Дьяволом в душе человека.

А. Н. Майков // Труд. 1891. Кн. 9. № 4. При включении в кн. «О причинах упадка» (тот же вариант статьи в кн. «Вечные спутники») был расширен анализ античного и христианского мира в творчестве Майкова.

1191

Наблюдатель. 1891. № 12. С. 92–107. Из письма Мережковского Ясинскому следует, что 10 марта 1891 года рассказ был уже завершен, но в печати появился с опозданием из‑за цензурных препон (РГАЛИ. Ф. 581. Оп. 3. Ед. хр. 7. Л. 2–3).

1192

Ясинский И. И.Роман моей жизни. С. 445.

1193

Ради этой теории Строев приносит в жертву глубокое чувство любящей его незаурядной женщины, но в финале терпит фиаско: его «теория не выдерживает» жизни, и он вступает в случайную связь с проституткой.

1194

Толстая Е.Поэтика раздражения. Гл. 3.

1195

ПСС-II. Т. 16. С. 40.

1196

Чехов А. П.Полн. собр. соч. и писем: В 30 т. М., 1980. Т. 17. С. 8.

1197

Мережковский Д.Было и будет. Пг., 1915. С. 259.

1198

Письма русских писателей к А. С. Суворину. Л., 1927. С. 131.

1199

Толстовская окраска «учения» Клотальдо сохранилась в окончательной редакции лишь в реплике Царедворца (картина «Зал во дворце»): «Осмелюсь ли, синьоры, перед вами / Его преступное ученье изложить: / В деревню он зовет работать с мужиками, / На лоне любящей природы жить» и т. д.

1200

Следует вспомнить экспромт Андреевского, в котором акцентируется элитарность Мережковского; он был написан в конце 1888 года, как раз когда поэт работал над завершающей частью рукописной редакции драмы.

1201

Неприятие толстовского «опрощения» было неоднозначным. В черновом варианте статьи «О причинах упадка…» (1892) Мережковский прямо полемизирует с этой точкой зрения, подчеркивая, что «переодевание» Толстого вовсе не было забавой: «Толстой не из барской прихоти оделся в крестьянское платье. Полемический смех и шутки так же легки, как и бесплодны. Толстой не играл и не шутил, когда он боролся с мыслью о самоубийстве <…> Принимая этот облик русского земледельца, он следовал глубинному влечению сердца, а сердце его связано с первобытной глубиною русского народного духа» (ИРЛИ. № 24218. Гл. 1. Л. 26).

1202

Ср. в трактате «О причинах упадка» противопоставление двух типов образов-символов: «искусственно придуманных, которые «превращаются в мертвые аллегории», тем, что выливаются «из глубины действительности» (Мережковский Д. С.О причинах упадка… С. 33).

1203

В первой из них он прямо декларирует, что в отличие от тех романтических «мечтателей», которым «родней Восток и Рим, и Средние века», сам он «…решил, привычку побеждая, / Героя взять для повести моей / Из современных, будничных людей» (I, 244).

1204

Неискушенный рецензент счел большое число переносов за неряшливость автора, нежелание «тщательно отделывать свои произведения» (Русская мысль. 1892. № 7. С. 300).

1205

О подражании Пушкину писали тогдашние рецензенты (см.: Новости и Биржевая газета. 1892. 15 сентября. № 255. С. 2). Пародией на Пушкина назвал поэму «Смерть» В. П. Буренин, написавший той же строфой пародию на эту «пародию» (Новое время. 1891. 8 февраля. № 5369).

1206

Это противопоставление эпоса и элегической лирики повторялось в поэзии следующих десятилетий: см., например, введение к поэме Майкова «Машенька» (1845), которое начиналось стихами: «Куда как надоел элегий современных / Плаксивый тон…».

1207

О подобных проявлениях символистской модели «возвратности мигов», правда, без учетов настоящих поэм, см.:Паперно И.Пушкин в жизни человека Серебряного века // Culturel Mythologies of Russian Modernism. Berkeley; Los Angeles; Oxford, 1992. Р. 35, 39 и др. (перепеч. в сб.: Современное американское пушкиноведение. СПб., 1999). Характерная для литераторов Серебряного века необходимость установить живую связь между собой и Пушкиным, отмеченная в указанной статье, проявилась и в «Автобиографической заметке» Мережковского, где он описывает эпизод знакомства в Крыму с графиней Воронцовой «кажется, в 1879 году»: «Я тогда не знал, – пишет он, – что имею счастье целовать ту руку, которую полвека назад целовал Пушкин» (Русская литература XX века. С. 292).

1208

Обращение к «веселому» Пушкину было полемично по отношению к современной поэзии «безвременья» («Сердец разбитых стоны и признанья. / Нам, наконец, чувствительная ложь / И Надсону плохие подражанья / Наскучили!..» – I, 242), которая манифестировала забвение гармоничной поэтической образности, метрики, рифмы и жанровой специфики пушкинской поэзии.

1209

См. замечание З. Г. Минц о том, что обращение символистов к литературе начала XIX века подтверждает теорию литературной эволюции формалистов: это было обращением нового поколения «к „прадедам“ <…> через головы „отцов“ народнического десятилетия и культурно активных „дедов“ – шестидесятников – как полемика „на две стороны“» (Минц З. Г.Статья Н. Минского «Старинный спор» и ее место в становлении русского символизма // Минц З. Г. Избранные труды: В 3 т. Т. 3. СПб., 2004. С. 161).

1210

Брюсов В.Далекое и близкое. С. 60.

1211

См. остроумные соображения Н. А. Богомолова о том, что подтекстом полемики Сергея Забелина и его друга Климова об «Исповеди» Льва Толстого явилась, в определенной мере, инспирированная Ясинским и Н. Минским полемика вокруг этого произведения, нашедшая отражения в статье последнего «Старинный спор» (Богомолов Н. А.У истоков символизма // Блоковский сборник. [Вып.] 16: Александр Блок и русская литература первой половины ХX века. Тарту, 2003. С. 11–12).

1212

Гиппиус З.Он и мы. С. 67.

1213

В интимных дневниках она фиксирует эту фразу, сказанную влюбленному в нее А. Волынскому (см.:Гиппиус З.Дневники. Кн. 1. М., 1999. С. 48).

1214

Приветствуя возвращение автора «в мир наших будничных интересов», критик отмечал, что ему «пришлось снова открыть ту самую Америку, которая была открыта <…> в 30‑х годах» (Новости и Биржевая газета. 1890, 29 марта, № 87. С. 2), то есть говорил о реализме.

1215

В рукописном варианте статьи «Марк Аврелий» Мережковский приводит мысль Мюссе о влиянии века безверия на героя его поэмы «Ролла» (ИРЛИ. № 24366. Л. 2 об.). Кроме поздних романтиков, источником размышлений о влиянии «духа времени» могли быть труды Т. Карлейля, которые Мережковский читает в это время.

1216

На отсутствие «психологического анализа» указал в отрицательной рецензии на «Веру» А. С. Суворин (Новое время. 1890. 11 мая. № 5099). Об этом же писал Аким Волынский в рецензии на «Символы»: «Герой рассказа <поэмы „Вера“>, похоронив любимую девушку, сразу совершенно перерождается <…> Один удар – и глупый фразер обернулся блестящим, любящим и преданным отечеству ученым профессором» (Северный вестник. 1892. № 4. С. 66). О том, что «превращение» героя «Веры» «происходит почти целиком за кулисами, и мы видим только первый шаг к нему и его окончательную фазу», писал в своей рецензии на «Символы» П. П. Перцов (Русское богатство. 1892. № 11. С. 68).

1217

Пути и миражи русской культуры. С. 351.

1218

Труд. 1891. Т. 12. № 21. С. 261, 262. Цит. по:Мережковский Д. С.Вечные спутники. С. 33.

1219

Мережковкий Д. С.О причинах упадка… С. 42.

1220

Мережковский Д. С.Л. Толстой и Достоевский: Исследование // Мережковский Д. С. Собр. соч.: В 20 т. Т. 10. М., 2021. С. 358. Далее:Мережковский Д. С.Л. Толстой и Достоевский, с указ. страницы.

1221

Там же. С. 384.

1222

Среди прочих здесь имеется запись о непроницаемости смерти и об изменении с годами отношения к ней (Пути и миражи русской культуры. С. 348). Ср. с мыслью о смерти в стихотворении «Как от рождения слепой…».

1223

Труд. 1891. Т. 12. № 21. С. 261, 262. Цит. по:Мережковский Д. С.Вечные спутники. С. 33.

1224

Пути и миражи русской культуры. С. 351.

1225

Мережковский Д. С.Л. Толстой и Достоевский. С. 30.

1226

Мережковский Д. С.Л. Толстой и Достоевский. С. 249 и 291–293.

1227

Пути и миражи русской культуры. С. 348.

1228

Образ «утренней зари», рассвета здесь не случаен: он восходит к поэме А. А. Голенищева-Кутузова «Рассвет» (1882), которая явно была в поле зрения Мережковского в начале 1890‑х годов и в которой находит отражение то самое «нирваническое» предощущение смерти как «безнадежного и безотрадного счастья», о котором мы говорили. Мережковский особо выделяет «Рассвет» в трактате «О причинах упадка…», как поэму «совершенно непонятую и неоцененную критиками» (Мережковский Д. С.О причинах упадка…. С. 70). Герой «Рассвета», умирая, испытывает «великую отраду» от «исчезновения всего дольнего мира» в «невиданном рассвете» и благодарит судьбу за то, что «прозревшею душой» он успел понять «суетной игры суровую развязку». Это – то самое ощущение ничтожности предшествующей жизни и «нирванической» любви к Богу в момент умирания, о которой Мережковский размышляет в записной книжке и которая, как он считал в то время, была единственной панацеей от страха смерти.

1229

Мережковский Д. С.О причинах упадка… С. 33.

1230

См. о Париже в начале второй главы статьи «О причинах упадка…»: «Просто в бульварах, в толпе, в театрах, в рекламах, выставках, кафе, в этом непрерывном ропоте человеческого океана – чувствуется, что там есть жизнь» (Там же. С. 14).

1231

См. стихотворения «Возвращение» (I, 330) и «На древнем Форуме в Риме» (II, 114).

1232

О влиянии образа Франциска и идей поэмы Мережковского на русское «францисканство» рубежа веков, а также о создании в его образе «одной из парадигм русского религиозно-философского Ренессанса», см.:Медведев А.Св. Франциск Ассизский в творчестве Д. Мережковского и русская «францискиана» (Достоевский, Розанов, Дурылин) // https://docplayer.ru/39046603-Aleksandr-medvedev-sv-francisk-assizskiy-v-tvorchestve-d-merezhkovskogo-i-russkaya-franciskiana-dostoevskiy-rozanov-durylin.html.

1233

Тема всепрощающей любви звучит в сделанном тогда же, но не включенном в «Символы» стихотворном переложении легенды, взятой из Клемента Александринского, о жизни Иоанна Богослова – поэме «Пастырь Добрый».

1234

Та же тема земной любви звучит в не включенном в сборник переложении осетинского предания «Старый Гуд», сделанном в том же году.

1235

Отметим, что в этих стихотворениях сделан акцент на формальном ритмическом эксперименте, например в стихотворении «Все мгновенно, все неверно…» девять стихов держатся на двух рифмах.

1236

ИРЛИ. № 24361. Л. 96. К этому же циклу примыкает также оставшееся за рамками сборника стихотворение «Трепетные зори…» (II, 99).

1237

К этому кругу текстов можно отнести и «Смех богов» (I, 343).

1238

«Свободная любовь», «Мы в одной долине о любви мечтали…», «Ты поклялась мне в любви…», «Кто нам решит…», «О, нет, молю, не уходи!..».

1239

Например, выделенная Мережковским в античных трагедиях (в частности, в переводе эсхиловского «Скованного Прометея», помещенного в этом же сборнике) идея о непобедимости «слепой власти» Рока лежит в основе стихотворения «Помпея», а желание помериться с ней силой – в стихотворении «Везувий».

1240

Кроме «Марка Аврелия», к стихотворениям, предваряющим константные темы третьего сборника, следует отнести «Одиночество», «Что ты можешь? В бессильной борьбе…», «Волны».

1241

Впервые это выражение использовано Мережковским в статье «Флобер в своих письмах» (Северный вестник. 1888. № 12. С. 34; при публикации в «Вечных спутниках» этой переработанной статьи под заглавием «Флобер» автор снял фрагмент, где использовано выражение «алтарь „Неведомому Богу“», – см. его среди ранних вариантов статьи в примеч. к:Мережковский Д. С.Вечные спутники. С. 359). К этой евангельской формуле прибегали многие поэты, например Н. Минский в стихотворении «Холодные слова»; ее латинским вариантом (Deo ignoto) названо стихотворение поэта-народника А. Л. Боровиковского и т. д.

1242

Именно таким, зыбким, двоящимся и неоднозначным, новозаветный образ Неведомого Бога войдет в арсенал общей топики символизма, в частности в позднюю редакцию стихотворения Вяч. Иванова («Неведомому Богу», 1901), а затем в его исследование «Эллинская религия страдающего бога» и в статьи первого сборника эссе «По Звездам» (1909).

1243

Труд. 1891. № 24. С. 669. Эта фраза была переработана автором при включении статьи в сборник «Вечные спутники»: она не учтена в примеч. к с. 74 современного переиздания текста (Мережковский Д. С.Вечные спутники).

1244

См. посвященные этому стихотворению строки в главе «Новое искусство» поэмы «Конец века».

1245

См. в рукописной редакции статьи «О причинах упадка…» (ИРЛИ. № 24218. Гл. 3. Л. 8 об.). Существенные для эволюции Мережковского варианты этой ранней редакции, к сожалению, не учтены при публикации статьи в девятом томе нового двадцатитомного собрания сочинений.

1246

К этому же времени относится и перевод Пролога из «Фауста», вошедший в третий сборник Мережковского (I, 533–537).

1247

См. запись в дневнике Ф. Ф. Фидлера (от 22 января 1893 года), отметившего после разговора о литературе с Мережковским, что тот «знает в мельчайших деталях жизнь и творчество Гёте, которого называет богом» (Фидлер. Из мира литераторов. С. 112).

1248

Русское богатство. 1892. № 11. Отд. II. С. 69.

1249

Розанов В.Среди иноязычных // Мир искусства. 1903. № 7/8. С. 86. Здесь Розанов приводит подтверждающую его концепцию мысль Н. К. Михайловского, который писал: «…В каждой строке автора бьется одна и та же очевидно очень ценная мысль, но так и остается на степени скрытого пульса» (Там же. С. 70).

1250

Мережковский Д. С.О причинах упадка… С. 69.

1251

Скабичевский А. М.История новейшей русской литературы (1848–1890). СПб., 1891. С. 522–523.

1252

См. тексты, о которых говорится на с. ХХХ наст. статьи. Гиппиус отметила, что этот размер ввел тогда в поэзию К. Льдов, и неодобрительно оценила его: «Льдовскую полуритмическую прозу писать казалось легко, <…> а потому я этим жанром не прельстилась, хотя и сам Д<митрий> С<ергеевич> пробовал его в то время» (Гиппиус З.Он и мы. С. 45). Подробнее о стихотворной технике Мережковского см.:Орлицкий Ю. Б.Особенности стиха Д. С. Мережковского // Д. С. Мережковский. Писатель – критик – мыслитель. М., 2018. С. 214–224.

1253

Брюсов В.Из моей жизни. [М.], 1927. С. 76.

1254

Брюсов В.Дневники: 1891–1910. М., 1927. С. 13.

1255

Рудич В.Дмитрий Мережковский // История русской литературы. XX век: Серебряный век / Под ред. Ж. Нива, И. Сермана, В. Страды и Е. Эткинда. М., 1991. С. 215.

1256

ИРЛИ. № 24214. Л. 50. В автографе пьеса озаглавлена «Писатель» и датируется «1 ноября – 26 декабря 1891 года».

1257

Труд. 1893. № 1. С. 120.

1258

Как явствует из письма М. Н. Ермоловой от 24 августа 1892 года, Мережковский также собирался перевести «Алкестиду» Еврипида, обе «Электры» (Софокла и Еврипида) и обеих Еврипидовых «Ифигений» (Театр. 1993. № 7. С. 96). Уточнение датировок работы над трагедиями по письмам к различным корреспондентам см.:Кумпан К. А.Мережковский-поэт. С. 195–196 (сн. 224–228).

1259

Этими соображениями Мережковский делится с Ермоловой, которая заинтересовалась его переводами в связи с предстоящим бенефисом (Театр. 1993. № 7).

1260

Записная книжка 1891 года // Пути и миражи русской культуры. С. 343.

1261

Об усилении этого мотива в переводах Мережковского см.:Коренева М. Ю.Д. С. Мережковский и немецкая культура // На рубеже XIX и XX веков. Л., 1991. С. 58–59.

1262

Пути и миражи русской культуры. С. 343.

1263

О своем пути к Евангелию «через древнегреческие трагедии» Мережковский позже вспоминал в «Маленьких мыслях» (Мережковский Д. С.Было и будет. Пг., 1915. С. 352).

1264

Об этом проекте Мережковский писал Чехову 24 февраля 1892 г. (Письма Д. С. Мережковского А. П. Чехову / Подгот. текста и коммент А. М. Долотовой // Чеховиана. Чехов и Серебряный век. М., 1996. С. 265–266).

1265

25 августа 1892 года Плещеев сообщал Вейнбергу: «Мережковский пишет статью о падении русской литературы» (ИРЛИ. Ф. 62. Оп. 1. Ед. хр. 27).

1266

См. в письме Мережковского П. Н. Исакову от 23 октября 1892 г. (РГАЛИ. Ф. 327. Оп. 1. Ед. хр. 13); объявление о лекции в Литературном обществе см.: Новое время. 1892. 26 октября. № 5985.

1267

Извещение о «двух публичных лекциях» см.: Новости и Биржевая газета. 1892. 6 и 11 декабря; в той же газете от 6 декабря опубликована их программа (раздел «Хроника»).

1268

В брошюру «О причинах упадка и новых течениях современной русской литературы», кроме текста трактата, вошли в переработанном виде три старые статьи (о Майкове, Гончарове и Достоевском), что является рудиментом начального замысла сборника.

1269

Насколько подобное расширение культурных границ было непривычным, указывает фельетон «Нового времени», где вся лекция описывается как сваливание «в одну кучу дивного старца Гомера, философов Греции, художника Леонардо да Винчи, Данте, Шиллера, Гете, символических фигур Парфенона, Тургенева, Толстого, Достоевского, Гончарова, Эмиля Золя, мистиков и декадентов, гг. Протопопова и Скабичевского, Эдгара Поэ» (1892. 28 октября. № 5987). Ср. с оценкой Плещеева, который в письме к Вейнбергу от 14 ноября 1892 года также отметил: «Мережковский забросал „именами“ аудиторию» (ИРЛИ. Ф. 62. Оп. 1. Ед. хр. 27. Л. 55 об.).

1270

Как образно определила эту позицию

1271

Тагер Е. Б.Возникновение модернизма // Русская литература конца XIX – начала XX в.: Девяностые годы. М., 1968. С. 189, 190, 203;Иванова Е.Самоопределение русского символизма // Литературно-эстетические концепции в России конца XIX – начала XX в. М., 1975. С. 172.

1272

Отмечая, что Мережковский все надежды возлагает на «поэтов-символистов», один из рецензентов справедливо вопрошал: «Но кто же эти таинственные и столь прекрасные незнакомцы? Недоумеваем» (Русская мысль. 1893. № 2. Отд. III. С. 59). Даже через два года Брюсов писал о новом течении в сущности то же самое: «О символизме <…> нельзя говорить как о литературном течении с ясно обозначившимися стремлениями. Пока еще не только мы, русские символисты, идем ощупью, наугад, но и наши старшие братья – французы» (Арсений Г<урлянд> <В. Я. Брюсов>. Московские декаденты // Новости дня. 1894. 29 августа).

1273

Ср. с оценкой лекций современником: «Впервые <…> я встретил здесь признание автономности искусства, признание примата его в области эстетического начала и проповедь свободы искусства» (Перцов П. П.Литературные воспоминания. С. 88).

1274

Мережковский Д. С.О причинах упадка. С. 22.

1275

Там же. С. 25.

1276

Там же. С. 22.

1277

О крайней нетерпимости «прогрессивной молодежи», которая готова причислить «к лагерю реакционных эстетиков» любого, «говорящего во имя вечной культуры, во имя красоты», Мережковский писал в рукописном введении к лекции. При этом он всячески подчеркивал свою приверженность высоким «освободительным идеалам земной справедливости», что не отменяет, по его мнению, «любви к красоте» и «высокого религиозного преклонения перед тайною мира» (ИРЛИ. № 24349. Л. 1, 2 об.).

1278

В виде закурсивленной формулы «новая красота» встречается в рассуждениях о творчестве Некрасова, где она отождествляется с отраженной в нем «беспредельной любовью к народу» и его «свободной религией» (Мережковский Д. С.О причинах упадка. С. 49–50).

1279

Приписывая в пятой главе трактата Михайловскому «черту необычайной героической воли», критик тем самым включает его в новое искусство.

1280

В раннем варианте статьи о Майкове, перепечатанной в приложении к лекциям, критик пишет: «Есть такая красота в страдании, в грозе, даже в гибели, которой не могут дать никакое счастье, никакое упоение олимпийским созерцанием» (Мережковский Д.О причинах упадка и новых течениях современной русской литературы СПб., 1893. С. 113;

1281

В черновом варианте трактата эта тема неоднократно разрабатывалась. Так, например, критик говорит о поколении новых писателей: «Слабые и нежные дети вечерних сумерек! Но <…> у них достаточно в сердце огня и героизма <…>, и слабыми неокрепшими руками они поднимают знамя великого грядущего идеализма и не задумаются погибнуть под этим знаменем. У них мужество смерти» (ИРЛИ. № 24218. Гл. 4. Л. 27). Таким образом, мотив бессилия перед властью Рока, Судьбы и Смерти, столь характерный для второго сборника, начинает отступать на второй план и вскоре станет атрибутом христианской культуры, тогда как гибель героев, включенная в понятие «новой красоты», будет провозглашена «прекраснейшем, что есть на земле» (см. предисловие к трагедии «Эдип-царь» – Вестник иностранной литературы. 1894. № 1. С. 7).

1282

Пути и миражи русской культуры. С. 345. Курсив мой. —К. К.

1283

Там же. С. 355.

1284

Мережковский Д. С.О причинах упадка… С. 64.

1285

ИРЛИ. № 24208. Л. 27 об.

1286

Говорить о прямом воздействии Ницше на Мережковского в период работы над «Символами» или настоящим трактатом представляется преждевременным. Ср. утверждение Розенталь, усматривающей влияние Ницше на произведения Мережковского конца 1880‑х годов, в частности на драму «Сильвио» (Розенталь Б. Г.Стадии ницшеанства: Интеллектуальная эволюция Мережковского // Историко-философский ежегодник ’94. М., 1995. С. 191–192). В другой работе она постулирует (безо всяких доказательств): «…с Ницше Мережковский познакомился во время первого путешествия за границу» (Rosenthal B. G.Dmitri Sergeevich Merezhkovsky and the Silver Age. P. 18). Конечно, поэт мог слышать о Ницше и знать какие-то положения его философии, например, от своего приятеля по салону Икскуль – А. И. Урусова, раннего популяризатора философа в России, или из вторичных европейских источников. Но «зараженность» идеями Ницше ощущается лишь с первого романа.

1287

Напомним, что впервые тема столкновения языческого и христианского миров в традиционном разрешении встречается в гимназическом стихотворении Мережковского «Серапис».

1288

Труд. 1891. Т. 9. № 4. С. 374, 375, 380. Статья эта вошла в книгу «Вечные спутники», и оценка античной культуры как позитивизма вызвала недоумение Б. А. Грифцова, отметившего расхождение ее с оценкой эллинства в других статьях той же книги (Грифцов Б. А.Три мыслителя. В. Розанов, Д. Мережковский, Л. Шестов. М., 1911. С. 100; далее:Грифцов Б. А.Три мыслителя, с указ. страницы).

1289

Так определяет свой замысел сам автор (Мережковский Д. С.Отверженный. СПб., 1896. С. I).

1290

Определение символа из трактата «О причинах упадка…» (С. 37).

1291

Соболев А. Л.Д. С. Мережковский в работе над романом «Смерть богов. Юлиан Отступник» // Д. С. Мережковский. Мысль и слово. М., 1999. С. 31–50. Далее: Мысль и слово.

1292

Нетерпимому и жестокому Богу Откровения в первом романе противопоставляются образы милосердного и всепрощающего Бога у Оригена, а также широта и терпимость Симона Волхва и Климента Александрийского, пытавшегося примирить христианство с эллинским гуманизмом. В этой связи представляют интерес собственные замечания Мережковского к выпискам из указанных учений, сделанные в период работы над романом. Так, после выписок из Оригена и Климента он записывает: «Толпа церковников, умеренных и средних людей, ужаснулась перед высотой Клим. и Ориг. и отступила назад. Церковь произнесла анафему над Оригеном, т. е. чернь прокляла гения» (ИРЛИ. № 24373. Л. 61 об.). Не менее значима помета после записи использованной в романе мысли Симона Волхва о проявлении Духа Святого во всех религиях: «Великая современная идея. Ничего подобного нет даже в Н<овом> З<авете>» (л. 81 об.). А после записи, что он считал себя воплощением Бога-Отца, Мережковский замечает: «Это в истории едва ли не величайший пример человеческого индивидуализма» (л. 82). Мысли гностиков о собственном богоподобии и презрение их к добродетельным христианам, у которых «есть душа, как у живых тварей, но нет свободного духа человеческого» (л. 100 об.–101), явно заинтересовали Мережковского и, возможно, оказали воздействие на концепцию романа.

1293

См. записанное Ф. Ф. Фидлером в дневнике парадоксальное замечание Мережковского: «Шиллер мне отвратителен <…> Поэзия не бурный протест, а тихое отречение» (Фидлер. Из мира литераторов. С. 112).

1294

Мирра убежденно говорит сестре: «Когда умру, не думай, что меня нет», а Юлиан вспоминает слова своего учителя, что умерщвление Сократа не смогло отнять «свободу и счастье у бессмертной души его». И в последних словах императора-язычника звучит радость и вера приобщения к олимпийцам: «Радуюсь!.. Смерть – Солнце… Я – как ты, о Гелиос!..» (мотив Солнца как обязательного атрибута античного мира восходит к Ницше).

1295

О существовании в его сознании идеи о двух правдах (христианства и язычества) на первом этапе работы над трилогией вспоминал впоследствии сам автор (ПСС-II. Т. 1. C. VI).

1296

Из житий Святых Отцов Мережковский выписывает места, рисующие особые извращения аскетизма, способы самоистязания, придуманные знаменитыми отшельниками, их рассуждения о смысле умерщвления и порабощения плоти как единственном способе борьбы с Дьяволом и т. д. (ИРЛИ. № 24373. Л. 184, 188 и др.).

1297

Не случайно из «Генеалогии морали», которую Мережковский читает одновременно с конспектированием исторической литературы, он выписывает мысли, которые акцентируются в созданных им страшных образах христианских монахов: «Аскетизм есть жестокость, обращенная на себя. Самотерзание в аскетизме» (ИРЛИ. № 24208. Л. 27 об.).

1298

Напомним, что некоторые религиозные философы и исследователи считали, что критика христианского аскетизма в концепции Мережковского восходит к Розанову (см., напр.:Бердяев Н.Типы религиозных мыслителей // Русская мысль. 1916. № 7. С. 53; О новом религиозном сознании // Вопросы жизни. 1905. № 9. С. 170), что не соответствует действительности. Статьи Розанова по этому вопросу появились позже.

1299

Справедливым представляется утверждение приятеля Мережковского А. И. Урусова, что Ницше «уволил» Мережковского от «узколобого» народолюбия (Письмо А. И. Урусова С. А. Андреевскому от 5 мая 1900 г. // ИРЛИ. № 9886. Л. 16).

1300

Особую духовность обретает вообще все, что связано с античным миром в романе, в том числе и его быт. Описание греческой утвари и стройных линий амфор перекликается с описаниями развалин Помпеи в одноименном стихотворении.

1301

Образ «живого» и «теплого» античного мрамора, многократно повторяющийся в этих романах, станет сквозным символом Эллады в творчестве Мережковского 1890‑х годов.

1302

Это вызывало наибольшее возмущение ортодоксальных критиков трилогии: «Ложное истинно. А истинное ложно… Извращенное нормально. Нормальное извращено… Христос тождествен с языческим богом Дионисом… Зло есть добро. И все это высший гнозис», – писал о трилогии один из них (цит. по публ.:Ильин И. А.Мережковский-художник // Звезда. 1991. № 6. С. 205; в книге Ильина «Одинокий художник» этот фрагмент опубликован с лакунами.

1303

Книга готовилась в 1896 году и вышла в конце этого года: доклад цензора П. Матвеева о ней датирован 26 ноября (см.: РГИА. Ф. 777. Оп. 4. 1896 г. Д. 169). Основной костяк «Вечных спутников» составляют частично переработанные старые статьи («Марк Аврелий», «Кальдерон», «Сервантес», «Монтань», «Флобер», «Достоевский», «Гончаров», «Майков»), о которых мы уже упоминали.

1304

«Ибо каждый век, каждое поколение требуют объяснение великих писателей прошлого в своем свете, в своем духе, под своим углом зрения», – настаивал критик в предисловии к сборнику (Мережковский Д. С.Вечные спутники. С. 7–8).

1305

Там же.

1306

Там же. С. 16.

1307

Ранний вариант статьи под заглавием «О символизме „Дафниса и Хлои“», с датой: «1895. Рощино», опубликован в виде предисловия к изданию романа в переводе Мережковского (Лонгус. Дафнис и Хлоя. СПб., 1896. С. 5–42). Менее чем через год, включая статью в книгу «Вечные спутники», Мережковский ее существенно перерабатывает. Здесь мы ссылаемся на ранний вариант, где мысли автора звучат более откровенно (далее страницы приводятся по этому изданию).

1308

Там же. С. 12.

1309

Лонгус. Дафнис и Хлоя. С. 12–13.

1310

Там же. С. 10.

1311

Там же. С. 19, 20.

1312

Там же. С. 11. Отметим, кстати, взятые из стихотворения «Дети ночи» парафразы для характеристики здесь современных поэтов-символистов: «дерзновенны в мыслях» – «дерзновенны наши речи», «чуется пришествие Нового Мира» – «мы неведомое чуем <…> тоскуем о несозданных мирах».

1313

Там же. С. 15.

1314

Там же. С. 14–15.

1315

Там же. С. 21.

1316

Там же. С. 35, 36.

1317

Там же. С. 37.

1318

Там же. С. 35.

1319

Интересно отметить, что в этот «ницшеанский» период Мережковский восхваляет переходящее все пределы поведение не только в творчестве, но и в жизни. Ф. Ф. Фидлер записал в дневнике от 15 октября 1895 года разговор, где Мережковский, оправдывая своего друга И. И. Ясинского, изнасиловавшего гимназистку, декларирует: «Он мне импонирует, у него есть сила воли и мужество, ибо он поступает вопреки закону» (Фидлер. Из мира литераторов. С. 165). Ср. в стихотворении «Дети ночи»: «Мы для новой красоты / Нарушаем все законы, / Преступаем все черты».

1320

Лонгус. Дафнис и Хлоя. С. 13.

1321

На эти задачи обратил внимание один из рецензентов, который писал: «Итак, ни много ни мало: декадентство и символизм берутся решать между Олимпом и Голгофой, между язычеством и христианством» (Вестник Европы. 1896. № 6. С. 827).

1322

Статья была написана для сборника Перцова «Философские течения русской поэзии» (СПб., 1896). Включая ее в книгу «Вечные спутники», Мережковский несколько сокращает текст и «разрежает» ницшеанскую фразеологию. Однако для характеристики мировоззрения поэта 1895 года более показательным представляется ранний вариант в сборнике «Философские течения», на который мы и будем ссылаться.

1323

Лонгус. Дафнис и Хлоя. С. 44.

1324

Там же. С. 5.

1325

Там же. С. 10.

1326

Там же. С. 16.

1327

Там же. С. 15–16.

1328

Там же. С. 15.

1329

Там же. С. 17.

1330

Там же. С. 18.

1331

Эллинское отношение Пушкина к смерти Мережковский в статье сопоставляет с безобразным ужасом смерти в творчестве Льва Толстого (Там же. С. 20, 19), то есть с тем ужасом, который пережил сам.

1332

Там же. С. 60.

1333

Там же.

1334

Лонгус. Дафнис и Хлоя. С. 16.

1335

Там же. С. 73.

1336

Там же. С. 70.

1337

Мережковский Д.Не мир, но меч. СПб., 1908. С. 98. В сущности, это имел в виду Георгий Адамович, когда писал: «Без Мережковского русский модернизм мог бы оказаться декадентством в подлинном смысле слова» (Адамович Г.Одиночество и свобода. Н.-Й., 1955. С. 46).

1338

Эта главная идея статьи «Пушкин» поразила Блока, который в рецензии на ее переиздание в 1906 году писал: «Идея его <Мережковского. –К. К.> такая огромная, что заранее можно сказать, не вынесет он ее, как не вынесут тысячи других писателей, сгорит, но нам в наследие ту же великую думу оставит» (Блок А. А.Полн. собр. соч.: В 20 т. Т. 7. М., 2003. С. 205). Отметим, что образ Пушкина в одном из последних критических выступлений Блока – в пушкинской речи, как и многократно использованный эпитет «веселый» («веселое имя Пушкина»), безусловно, восходит к этой первой символистской трактовке поэта. Об этом см. подробнее:Лекманов О.Пушкинская речь

1339

Как отметил Б. А. Грифцов, «утонченная и блестящая проза» Мережковского «искусно закрывает» все «живые ощущения» его личности (Грифцов Б.Три мыслителя. С. 86).

1340

Никольский Б.«Вечные спутники» Мережковского // Исторический вестник. 1897. № 11. С. 594.

1341

См. ранние письма к Перцову от 7 октября 1893, 17 августа 1895, 7 июня, 6 июля, 3 августа, и 5 сентября 1897 (Русская литература. 1991. № 2. С. 159, 160, 163–165, 168).

1342

Записная книжка Половцова от 25 февраля 1894 года. Цит. по публикации в статье А. Л. Соболева (Д. С. Мережковский. Мысль и слово. С. 37).

1343

Мережковский Д. С.Л. Толстой и Достоевский. С. 235.

1344

Перцов П. П.Литературные воспоминания. С. 89. Это почувствовал и Блок, отметивший в рецензии на статью «Пушкин» (1906): «Сколько одиноких лет ждал Мережковский читателей <…> Теперь только стали его слушать. Слава Богу. Давно пора!» (Блок А. А.Полн. собр. соч.: В 20 т. Т. 7. С. 205).

1345

О том, что Мережковский полностью порвал все отношения с Н. Минским из‑за безумной страсти последнего к З. Н. Гиппиус, А. Н. Плещеев сообщает П. И. Вейнбергу в письме от 28 сентября 1892 года (ИРЛИ. Ф. 62. Оп. 1. Ед. хр. 27. Л. 13–13 об.).

1346

Волынский А. Л.Сильфида // Oxford Slavonic Papers. T. XXIV. Oxford. 1991. P. 135. (публикация Стенли Рабиновича в приложении к его статье:Rabinovitz S.A «Fairy Tale of Love»?: Zinaida Gippius and Akim Volynsky). Перепечатку очерка см.: Минувшее: Исторический альманах. <Вып.> 17. СПб., 1995. С. 209 и др.

1347

Сведения о О. Д. Ниловой и публикацию указанных писем см.:Павлова М. М.Об адресате новеллы З. Н. Гиппиус «Три дамы сердца» и писем Мережковского к «Снежной Королеве» // Русская литература. 2015. № 1. С. 110–132.

1348

Ей в первой публикации посвящено стихотворение «Леда» (Северный вестник. 1895. № 3. С. 222).

1349

См. гипотетичное прочтение криптограммы «С. Н. К.» в преамбуле к «Новым стихотворениям» (I, 996).

1350

Перцов, более ценивший Мережковского-критика в перспективе его дальнейшей деятельности, вспоминал о середине 1890‑х годов: «Этот чудак считал себя тогда прежде всего поэтом <…>, а на критическое свое амплуа смотрел как на случайное и вполне второстепенное» (Перцов П. П.Литературные воспоминания. С. 157).

1351

Это не относится к практике переводов, которой Мережковский остался верен до последних дней.

1352

В некоторых из них акцент делается на сопутствующие пейзажу авторские признания (см., например, последнюю строфу «На озере Комо»), и тогда они примыкают к исповедальному типу текстов, о котором ниже.

1353

Брюсов В.Далекое и близкое. С. 60.

1354

Два последних стихотворения, написанных позже, тематически замыкают лирику третьего периода.

1355

Брюсов В.Д. С. Мережковский. Собрание стихов // Русская мысль. 1910. № 12. Отд. III. С. 397. Далее:Брюсов В.Собрание стихов, с указ. страницы.

1356

Общие мотивы поэзии супругов Мережковских (желание обрести свободу от любви, признание чуждости людям, выражение усталости от жизни, приравнивание себя Богу) отметил анонимный рецензент их скорпионовских сборников (Московские ведомости. 1904. 10 января. № 10. С. 5).

1357

См. об этом в общей текстологической преамбуле (I, 905–906) и в примечании к стихотворению «Признание» (I, 1006).

1358

Коневской И. И.Тетради с набросками статей // РГАЛИ. Ф. 259. Оп. 3. Ед. хр. 4. Л. 7.

1359

Заметим, что, в отличие от З. Гиппиус, стихотворений, в которых этим внележащим началом становятся христианский Бог или Богоматерь, у Мережковского очень немного (см.: II, 123, 134, 158), и они не попали в сборник.

1360

Коневской И. И.Тетради с набросками статей. Л. 7.

1361

Мысль восходит к Ф. Ницше; ср. слова Заратустры: «Убивают не гневом, а смехом» (Ницше Ф.Соч.: В 2 т. М., 1990. Т. 2. С. 30).

1362

Перцов П. П.Литературные воспоминания. С. 176.

1363

Ср. с высказыванием Б. В. Никольского о поэзии Мережковского: «Какой демонизм, какие титанические проявления страстей возможны для добродушнейшего из молодых петербургских поэтов?» (Исторический вестник. 1897. № 11. С. 598).

1364

Письма В. Я. Брюсова к П. П. Перцову. М., 1927. С. 69.

1365

РГБ. Ф. 386. Карт. 37. Ед. хр. 13. Л. 8. Среди этих лучших стихотворений здесь названы «Леонардо да Винчи», «Микеланджело», «Дети ночи» и «Титаны».

1366

Письма В. Я. Брюсова к П. П. Перцову. С. 69.

1367

Иванов-Разумник Р. В.Мертвое мастерство // Иванов-Разумник Р. В. Творчество и критика. СПб., 1922. С. 110. Далее:Иванов-Разумник. Творчество и критика, с указ. страницы.

1368

«Ода» не попала в сборник, вероятно, по цензурным соображениям: характеристики Бога перенесены здесь на человека (см. первую строфу – II, 130 и примечания к ней – II, 730–731).

1369

Оценки критики см. в примечаниях к стихотворению «Леда» (I, 999–1000). Из исследователей наиболее подробно на нем останавливается А. Пайман в «Истории русского символизма» (М., 1998. С. 39–40).

1370

Мережковский Д. С.О причинах упадка… С. 75.

1371

Мережковский Д. С.Л. Толстой и Достоевский. С. 212. Лучше удается поэту передать метафизический оттенок скуки в стихотворении «Так жизнь ничтожеством страшна…», хронологически выходящим за рамки сборника.

1372

Мысль о том, что истинная любовь возможна только после смерти, уже звучавшая и в нарративных поэмах, и в записной книжке 1891 года, будет характерна для дальнейших религиозно-философских построений Мережковского (см., например, рассуждения о любви после смерти любимого в статье «Меч» –Мережковский Д.Не мир, но меч. С. 5).

1373

Интересно, что в третьем сборнике даже христианская любовь выражена в той же образной системе мученичества и рабских цепей: в легенде «Расслабленный» святой Антоний говорит монаху Евлогию, посвятившему свою жизнь служению паралитику: «Так те, кто любят – мученики оба, / Прикованы друг к другу навсегда: / И большего нет подвига пред Богом, / Нет в мире большей казни, чем любовь!» (I, 532).

1374

Тот же конфликт праведника с несправедливым и скрывающим от смертных правду Богом рисуется в поэме «Иов» – авторской версии библейской книги.

1375

На противопоставлении радостного «храма природы» «куполу огромного собора» построен диптих «Природа», написанный в эти же годы (см. № 279–280). См. также это противопоставление в «Юлиане».

1376

Брюсов В.Д. С. Мережковский. Собрание стихов. С. 398.

1377

Там же.

1378

Кузмин М.Письма о русской поэзии // Аполлон. 1911. № 2. С. 59.

1379

Иванов-Разумник. Творчество

1380

Не случайно все примеры Иванов-Разумник берет из этих поэм (Иванов-Разумник. Творчество и критика. С. 100).

1381

К числу таких «излюбленных образов» А. С. Долинин отнес «холодное синее небо», «далекие звезды» и «бесстрастные волны». Но эта общеромантическая лексика характерна не только для поэзии, но и для художественной прозы Мережковского 1890‑х годов.

1382

Как «единственно принадлежавшие» Мережковскому Иванов-Разумник указывает эпитеты «„мертвенный“ и „могильный“ в разных комбинациях» (Иванов-Разумник.Творчество и критика. С. 122), а Долинин утверждает, что наиболее частый эпитет у Мережковского – «таинственный» (Долинин А.Дмитрий Мережковский. С. 301). Но ни то ни другое не соответствуют действительности. Эпитет «мертвенный» в сборнике встречается только один раз, так же как и «могильный». Как постоянный эпитет для характеристики дома, в котором вырос, поэт неоднократно использует в «Старинных октавах» другой эпитет – «мертвый». Прилагательное же «таинственный» в поэзии зрелого Мережковского встречается один раз.

1383

Гиппиус З. Н.Автобиографическая заметка // Русская литература XX века. С. 176.

1384

Гиппиус З.Он и мы. С. 58.

1385

См. в ее итальянском дневнике характеристику искусства Возрождения как «однообразного» (ИРЛИ. Ф 39. Ед. хр. 1187. Л. 18).

1386

Мережковский Д.По поводу заметки В. В. Розанова «Серия недоразумений» // Новое время. 1901. 20 февраля. № 8974.

1387

Гиппиус З.Он и мы. С. 88.

1388

Бенуа А.Мои воспоминания: В 2 т. Т. 2. М., 1990. С. 291.

1389

Перцов П. П.Литературные воспоминания. С. 215.

1390

Мережковский Д. С.Л. Толстой и Достоевский. С. 564.

1391

Гофман М.Книга о русских поэтах последнего десятилетия. Пб.; М., 1907. С. 210.

1392

Брюсов В.Дневник 1891–1910. С. 98–99.

1393

Фидлер. Из мира литераторов. С. 262.

1394

Злобин В.З. Н. Гиппиус и ее судьба // Российский литературоведческий журнал. 1994. № 5/6. С. 337.

1395

Одоевцева И.На брегах Сены. М., 1989. С. 53.

1396

См.: Русское зарубежье: Хроника научной, культурной и общественной жизни: 1920–1940. Франция / Под общ. ред. Л. А. Мнухина. Кн. 1. М.; Paris, 1995. С. 429; Кн. 2. М.; Paris, 1995. С. 309, 398, 624. Кн. 3. М.; Paris, 1996. С. 307, 407.

1397

Illinois. Box 10.

1398

ПСС-I. Т. I. С. V.

1399

Бердяев Н. А.Самопознание: (Опыт философской автобиографии). М., 1991. С. 146.

1400

Гиппиус З.Он и мы. С. 57.

1401

Весы. 1906. № 3/4. С. 76–77.

1402

Впервые (расширенный вариант – текстологическая преамбула к собранию):Иванов В. И.Малое академическое собрание сочинений: В 12 т. Т. 1 («По Звездам»). Кн. 2. СПб.: Пушкинский Дом, 2018. С. 5–31.

1403

См. указанное выше издание. Далее в тексте статьи с указанием книги (I или II) римскими цифрами, а страниц – арабскими.

1404

Иванов В.Наш язык // Из глубины: Сборник статей о русской революции. М., 1990. С. 146.

1405

Там же.

1406

Иванов В.К вопросу об орфографической реформе // Вопросы жизни. 1905. № 9. С. 255.

1407

Там же. С. 254–255.

1408

Иванов В.Marginalia // Труды и дни. 1912. № 4/5. С. 42.

1409

Иванов В.Наш язык. С. 146–147.

1410

Русско-итальянский архив. [Т.] 3 / Сост. Д. Рицци и А. Шишкин. Салерно, 2001. С. 238.

1411

Иванов В.Наш язык. С. 149.

1412

Иванов В.К вопросу об орфографической реформе. С. 255.

1413

Шестов Л.Вячеслав Великолепный //РМ. 1916. № 10. С. 109–110, 2‑я паг.

1414

См. главу «Сплошной „ѳеоретик“» в кн.:Белый А.Начало века. М., 1990. С. 340.

1415

Впервые: Русская литература. 2023. № 4. С. 213–230 (Ч. I: Над рукописями статей Вяч. Иванова. «„Ревизор“ и комедия Аристофана»); Русская литература. 2024. № 1. С. 180–191 (Ч. II. Над рукописями статей Вяч. Иванова. «Юргис Балтрушайтис как лирический поэт»).

Автор выражает глубокую благодарность Г. В. Обатнину и А. Л. Соболеву за ряд ценных указаний.

1416

НИ ОР РГБ. Ф. 109. Карт. 5. Ед. хр. 6.

1417

См. ее использование при достаточно спорной реконструкции полного текста доклада в публикации Р. Берда (Русская литература. 2006. № 2. С. 187).

1418

ИРЛИ. Ф. 609. Ед. хр. 150. 24 листа.

1419

ИРЛИ. Ф. 607. Ед. хр. 159.

1420

Примером может служить история перевода Ольгой Ресневич-Синьорелли на итальянский язык книги «Переписка из двух углов». Судя по сохранившейся объемной эпистолярии вокруг этого перевода, Иванов многократно перерабатывал и менял текст в своей части «Переписки», вплоть до существенной правки третьей корректуры, что вызвало определенные трения между ним и переводчицей и возмущение итальянского издателя (см.: Тройная переписка: Вячеслав Иванов и Ольга Шор в переписке с Ольгой Ресневич-Синьорелли (1925–1938) / Предисл. и подгот. текста К. А. Кумпан. Коммент. А. д’Амелия, К. Кумпан и Д. Рицци // Русско-итальянский архив. [Т.] IX. Ольга Синьорелли и русская эмиграция. Переписка. Салерно, 2012. С. 251–425).

1421

Богомолов Н. А.Проблематизация текста как способ чтения трудных мест // Богомолов Н. А. Сопряжение далековатых: О Вячеславе Иванове и Владиславе Ходасевиче. М., 2020. С. 6.

1422

См. письмо Вяч. Иванова З. Н. Райх от 23 августа 1926 года (Вяч. Иванов в переписке с В. Э. Мейерхольдом и З. Н. Райх. (1925–1926) / Публ. Н. В. Котрелева и Ф. Мальковати // Новое литературное обозрение. 1994. № 10. С. 275).

1423

См. письмо Вяч. Иванова З. Н. Райх от 30 сентября 1925 года (Там же. С. 266).

1424

Речь идет о двух первых папках с рукописными материалами (РИА. Оп. 2, карт. 14. № 1, 2), поскольку три следующие (№ 3–5) представляют собой машинописные или печатные переводы этой статьи на французский, итальянский и английский языки. Здесь же вывешены три последние страницы статьи в немецком переводе, опубликованном в журнале «Corona». Об этом см. далее.

1425

См.: http://www.v-ivanov.it/archiv/op2-k14.htm.

1426

Цит. по:Иванов Вяч.«Ревизор» Гоголя и комедия Аристофана // Театральный Октябрь. Л.; М., 1926. Сб. 1. С. 93. Иванов цитирует Гоголя с неточностями.

1427

Буквами латинского алфавита здесь и далее отмечены текстологические сноски (варианты) к цитатам из автографов Иванова: они следуют сразу после

1428

Иванов Вяч.«Ревизор» Гоголя и комедия Аристофана. С. 93. Текст статьи был установлен и исправлен нами в соответствии с рукописью, в частности в настоящем фрагменте слово «Смех» во фраземе «всенародный Смех» должно было быть написано с прописной. На непозволительную редакторскую правку этой статьи Иванов указал в письме к З. Н. Райх от 23 августа 1926 года (Вяч. Иванов в переписке с В. Э. Мейерхольдом и З. Н. Райх. (1925–1926). С. 275).

1429

Иванов Вяч.«Ревизор» Гоголя и комедия Аристофана. С. 96.

1430

РИА. Оп. 2. Карт. 14. № 2.

1431

Иванов Вяч.Собр. соч. Брюссель, 1987. Т. IV. С. 753–754 (далее ссылки на это издание с указанием тома римскими цифрами и страницы – арабскими). Правда сын Иванова почему-то называет эту каллиграфическую рукопись «черновым автографом».

1432

Быть выше всех (др. греч.). –Ред.

1433

В прямые скобки здесь и далее заключены зачеркнутые фрагменты текста. Буквами русского алфавита в примечаниях отмечены последовательные варианты.

1434

См. подробнее об этом в нашем комментарии к статье «О Шиллере» (Иванов Вяч. Собр. соч. М., 2018. Т. I: По Звездам. Кн. 2. Примечания. С. 167–168; указанную цитату см.: Там же. Кн. 1. С. 69).

1435

См. письмо Вяч. Иванова З. Н. Райх от 23 августа 1926 года (Вяч. Иванов в переписке с В. Э. Мейерхольдом и З. Н. Райх (1925–1926). С. 275).

1436

По свидетельству сына писателя Д. В. Иванова в примечаниях к публикации указанной статьи (IV. 752), перевод на немецкий язык был сделан Бенно Лессеном с участием автора. Впоследствии этот немецкий перевод был включен в кн.:Iwanov W.Das alte Wahre. [Frankfurt a/M.], 1955 (Bibliothek Suhrkamp; Bd. XXIV).

1437

С этого немецкого текста в 1946 году сыном Иванова был сделан французский перевод, также просмотренный и верифицированный автором. Он был опубликован значительно позже в «Revue des Études slaves» (1982. T. 65. № 1–2. Р. 97–104).

1438

Заметим, что сын поэта, готовивший в этом собрании статью о Гоголе, в примечаниях сделал недопустимую контаминацию двух редакций. Приведенные им наиболее значимые варианты из поздней рукописной редакции (БА3, здесь она обозначена как черновая рукопись «А») и немецкого перевода (здесь обозначенного как текст «С») он подключил к условно выбранным местам основного текста 1925 года, то есть более ранней редакции, по сути дела, к другому тексту. Сюда же он подключил и варианты из рукописи ранней редакции (БАП1,здесь она обозначена как черновик «В»), что как раз было бы корректно, если бы не интерполяция в основной (печатный) текст фрагментов сразу всех трех рукописей.

1439

Iwanow W.Gogol und Aristophanes // Corona. 1933. T. 5. S. 621.

1440

Этот фрагмент (в обратном и более сжатом переводе с немецкого) был приведен в самом конце текстологических примечаний Д. В. Иванова: «Без предвзятого умысла Гоголь вернул хору его былое значение; он не искал новшеств как Шиллер в „Мессинской Невесте“. Хор присутствовал в его первоначальном замысле показать на сцене не отдельные личности, а Город как собирательное лицо» (IV, 754). Он не был нами сразу опознан, будучи инкорпорирован в произвольно выбранное место в основной редакции пятой главы (1925 года), а также будучи неполным и лексически и стилистически отличным от приведенного фрагмента в ЧА2. Мы обратили на него внимание уже после расшифровки черновых рукописей (ЧН4, ЧН5, ЧН6иЧА2) и после того, как поняли, что эти фрагменты вместе с каллиграфической рукописью трех первых глав относятся к поздней редакции статьи, сделанной для немецкого перевода, и, соответственно, после того, как сверили рукописи поздней редакции с текстами переводов. Д. В. Иванов не учел и не использовал эти черновые автографы.

1441

Представляется неочевидной принадлежность к каллиграфической рукописи порванного титульного листа, приложенного к ней во второй папке, с первоначальным названием статьи. Заметим также, что последний лист в ней (л. 22 и его оборот) с рисунками пирамид вообще не имеют отношения к настоящей статье.

1442

Историю создания указанных статей см. подробнее в наших историко-литературных примечаниях к ним в издании:Иванов Вяч. Собрание сочинений: По Звездам: Опыты философские, критические и эстетические: Статьи и афоризмы. СПб., 2018. Кн. 2.: Примечания. С. 232–239, 265–267.

1443

См. письмо В. Я. Брюсова С. А. Венгерову от 27 мая 1914 года (Лит. наследство. 1976. Т. 85. С. 683).

1444

НИОР РГБ. Ф. 109. Карт. 14. № 45. Л. 25. Черновая копия письма сохранилась в архиве Венгерова (ИРЛИ. Ф. 377. Оп. 4. № 72. Л. 110 об.–111).

1445

Письмо от 5 февраля 1915 года (НИОР РГБ. Ф. 109. Карт. 14. Ед. хр. 45. Л. 28. Черновую копию см.: ИРЛИ. Ф. 377. Оп. 4. Ед. хр. 72. Л. 122 об.–123).

1446

НИОР РГБ. Ф. 109. Карт. 14. №. 45. Л. 31. Черновую копию см.: ИРЛИ. Ф. 377. Оп. 4. № 73. Л. 108 об.

1447

НИОР РГБ. Ф. 109. Карт. 14. № 45. Л. 34. Черновая копия письма: ИРЛИ. Ф. 377. Оп. 4. № 73. Л. 136 об. На этом же листе тетради с черновиками писем сохранилась записочка к старой знакомой Венгерова М. М. Замятниной: «Пожалейте бедного старого редактора – заставьте Вячеслава Ивановича написать характеристику Балтрушайтиса…».

1448

НИОР РГБ. Ф. 109. Карт. 14. № 45. Л. 37.

1449

Переписка Вяч. Иванова с С. А. Венгеровым / Публ. О. А. Кузнецовой // Ежегодник Рукописного отдела Пушкинского Дома на 1990 год. СПб., 1993. С. 72–100.

1450

Переписка Вяч. Иванова с С. А. Венгеровым. С. 96.

1451

Там же. С. 97.

1452

Русская литература XX века (1890–1910) / Под ред. С. А. Венгерова. М., 1916. Кн. 6. С. 303 (далее ссылки на это издание приводятся в тексте сокращенно: РЛ-ХХ, с указанием номера страницы).

1453

Балтрушайтис Ю.Лилия и Серп: Третья книга стихов. Париж: YMCA-Press, 1948. Далее ссылки на это издание приводятся в тексте сокращенно: ЛиС, с указанием номера страницы.

1454

Ср. варианты в цитатах из стихотворения «Полночный парус» в стихах 13, 14 и 18: «Иглухосердце, маятник железный, /Томится долейдвух различных граней… / Двойным огнемпылаетдух мой пленный» (РЛ-ХХ, с. 305; здесь и далее курсив мой. –К. К.) с идентичным текстом в «Заветах» (1913. № 1. С. 9) и вариативным в сборнике: «Ибьетсясердце, маятник железный, /Творящий волюдвух различных граней… / Двойным огнемтомитсядух мой пленный» (ЛиС, с. 51). То же касается мелкого варианта в цитате из стихотворения «Солнечные крылья» (в ст. 8), процитированного в черновых выписках Иванова: «Мало от светаразнитсятень» (ИРЛИ. Ф. 607. № 155. Л. 22); так этот стих напечатан и в «Заветах» (1913, № 1. С. 5), тогда как в сборнике он имеет вариант «Мало от светаразнствуеттень» (ЛиС, с. 41).

1455

См.: Заветы. 1913. № 1. С. 6 и ЛиС. С. 52.

1456

У Иванова (РЛ-ХХ. С. 305) название («Пробуждаясь») и ст. 2: «В бег дней с ихважной пестротой» идентичны первой публикации, тогда как

1457

У Иванова (РЛ-ХХ. С. 304–305) ст. 3 «Твое томленьене от праха!» в первой публикации имеет вариант «Твоя тревогане от праха», а стих последний строфы «Цвететв мирахкак сон, как дрожь» идентичен в первой публикации (День печати. Клич. М., 1915. С. 19), тогда как в сборнике он имеет вариант «Цвететв тебекак сон, как дрожь» (ЛиС. С. 40). В то же время в первой публикации нет процитированного Ивановым четверостишия: «И пусть свершенье яви шумной – / Лишь тлен, но Вечность – грань его, / И в ней твой разум многодумный / И воля сердца твоего». Оно имеется в ЛиС (с. 40), но тоже с небольшим вариантом: «Лишьплен, но вечность – грань его» и «Исмутасердца твоего».

1458

В первой публикации оно имеет другое название «Вечерняя песня» (Современник. 1915. № 1. С. 3) и ряд опечаток, но стих 12 идентичен стиху в цитате Иванова (РЛ-ХХ, с. 307) «Как равновесное зерно»(только без выделения курсивом), а в сборнике стихотворение, как у Иванова, под названием «Чудом тени», но с рядом вариантов: стих 12 – «Какполновесноезерно», а стих 13 вместо «Все ослепленьедольних слез» – «Всю боль и горечьдольних слез» (ЛиС. С. 33).

1459

Выписки из стихотворения «Море и Капля» с большим количеством вариантов сохранились в черновиках статьи (ИРЛИ. Ф. 607. № 155. Л. 33); в основном тексте встречается образ «мир Голгофы» из этого стихотворения (РЛ-ХХ. С. 309). Стихотворение «Верую» (опубл.: «Весенний салон поэтов». М., 1918) цитируется в основном тексте статьи (РЛ-ХХ. С. 306).

1460

Их знакомство произошло в марте 1904 года в издательстве «Скорпион» (см.:Богомолов Н. А.Вячеслав Иванов в 1903–1907 годах: Документальные хроники. М., 2009. С. 103; также:Богомолов Н. А.Сопряжение далековатых. О Вячеславе Иванове и Владиславе Ходасевиче. М., 2011. С. 96).

1461

См.:Дауётите В.Юргис Балтрушайтис: Монографический очерк. Вильнюс, 1983. С. 264–265.

1462

Об этом см. подробнее:Котрелев Н.Из переписки Юргиса Балтрушайтиса с Вяч. Ивановым и Одоардо Кампа. – Манифест московского «Lo studio italiano», составленный Юргисом Балтрушайтисом // Котрелев Н. За 50 лет: Избранные труды. Кн. 1. М., 2023. С. 506–534 (в соавторстве с А. Н. Демьяновой).

1463

III, 528–529. Позже, в 1918 году, Балтрушайтис также посвятил Вяч. Иванову цикл из четырех стихотворений: «Вячеславу Иванову в Красной Поляне» (ЛиС. С. 201–202).

1464

Иванова Л.Воспоминания: Книга об отце. М., 1992. С. 56–57.

1465

Об этом см. подробнее в указ. работе:Котрелев Н.Из переписки Юргиса Балтрушайтиса с Вяч. Ивановым и Одоардо Кампа. С. 507–509.

1466

Имеется в виду неофициальная вторая жена Т. Ф. Шлёцер.

1467

Цит. по:Обатнин Г. В.«Φιλία» Вяч. Иванова как ракурс к биографии // Вяч. Иванов. Pro et contra: Антология. СПб., 2016. Т. 2. С. 844.

1468

Цит. по:Обатнин Г. В.Запись Вячеслава Иванова о системе Э. Гуссерля // Вячеслав Иванов: Исследования и материалы. М., 2018. Вып. 3. С. 440. Исчерпывающий свод архивных материалов об отношениях двух поэтов будет сделан Г. В. Обатниным в историко-литературном комментарии к статье «Юргис Балтрушайтис как лирический поэт» в ожидаемом томе академического собрания сочинений Вяч. Иванова.

1469

См. эту оценку в письме Балтрушайтиса Иванову от 14 июня и 16 июня 1915 года (Котрелев Н.Из переписки Юргиса Балтрушайтиса с Вяч. Ивановым и Одоардо Кампа. С. 514, 516).

1470

Там же. С. 520.

1471

Там же. С. 517. В примечаниях к этому месту письма Н. В. Котрелев отмечает: «О каких стихах идет речь – не знаю» (Там же. С. 518, примеч. 7). Можно предположить, что речь идет об упомянутых нами текстах стихотворений из будущего сборника «Лилия и Серп», которые Иванов использовал в статье.

1472

Не касайся моих чертежей (лат.). Название стихотворения Балтрушайтиса, в котором использовано крылатое выражение, по преданию, принадлежащее Архимеду.

1473

Указаны страницы из сборника:Балтрушайтис Ю.Земные ступени. М., 1911. Далее ссылки на это издание приводятся сокращенно: ЗС, с указанием номера страницы.

1474

Первая строчка из стихотворения «Аккорды» (ЗС. С. 77).

1475

Здесь и далее до строки «Призыв 87» перечислены названия стихотворений с указанием страниц по сборнику «Земные ступени».

1476

Строка стихотворения «Молись тому…» (ЗС. С. 62).

1477

Имя «Микеланджело», как явствует из статьи Иванова (см. далее, с. 587), означает влияние его творчества на поэзию Балтрушайтиса этого четвертого периода («забвения»).

1478

См. строки в третьем стихотворении цикла «Вечерние песни»: «С просветленною тоскою / В дали звездные гляжу…» (ЗС. С. 102).

1479

«Славься, морская звезда» (лат.) – начальные слова католического гимна, использованного в названии стихотворения (ЗС. С. 47).

1480

Имеется в виду стихотворение «Море и капля» (ЛиС. С. 39), датированное 20 декабря 1914 года; см. цитаты из него ниже. Ср. также: «Дремлет каплей в океане…» («Ступени». ЗС. С. 76); «У рассветной двери, / В песне о просторе, / Славлю в равной мере / Капельку и море…» («Аккорды» из сб.:Балтрушайтис Ю.Горная тропа. М., 1912. С. 95; далее ссылки на это издание приводятся в тексте сокращенно: ГТ, с указанием страницы).

1481

Из стихотворения «Элегия» (ЗС. С. 117).

1482

Увидеть мир в песчинке (англ.). Цитата из стихотворения Уильяма Блейка «Предзнаменование невинности» («Auguries of Innocence»), которая служит одним из эпиграфов к первой части сборника «Горная Тропа».

1483

ЗС. С. 123–124.

1484

Здесь и далее цифры после названия стихотворений – страницы в сборнике «Горная Тропа».

1485

Восьмая и двенадцатая строки из указанного стихотворения «Пробуждение».

1486

ГТ. С. 135–136.

1487

Из стихотворения «Раздумье» («Проходит день, и глухо сердце бьется…») (ГТ. С. 141–142).

1488

Образ озимого зерна встречается в стихотворениях «Раздумье» (1913. ЛиС. С. 64) и «С верой в груди упорной…» (б/д. ЛиС. С. 140).

1489

Название одноименного стихотворения в сборнике «Горная Тропа».

1490

ГТ. С. 11. См. ниже вписанную цифру 11.

1491

Возможно, образ восходит к стихам «Горе! Чем-то сердце встретит / Бедность новой тишины?» («Охота». ГТ. С. 116). См. эту цитату в основном тексте, РЛ-ХХ. С. 309.

1492

ГТ. С. 123.

1493

Вероятно, речь идет о стихотворении под этим названием (ГТ. С. 123–124). Под этим же названием имеется стихотворение в сборнике «Лилия

1494

Тогда мы вышли, чтобы видеть звезды (ит.). Цитата из «Божественной комедии» Данте (Последний стих XXXIV песни «Ада»). Один из эпиграфов ко второй части сборника «Горная тропа».

1495

ГТ. С. 51–52.

1496

Возможно, речь идее о стихотворении «Возврат», которое в «Горной Тропе» следует сразу за стихотворением «Дым».

1497

Восьмой стих из стихотворения «Напутствие» (ЛиС. С. 40).

1498

Последние строки из стихотворения «Круг вековечный» (ГТ. С. 20).

1499

«Сиротство» и «В пути» – названия стихотворений Балтрушайтиса (ЗС. С. 165–166, 123–124). «Жертвенный дым» – образ из стихотворения «Дым» (ГТ. С. 52). Позже Балтрушайтис дал такое название сборнику стихотворений (1942), написанных на литовском языке: «Aukuro Dumai».

1500

Первые строки стихотворения «Вся мысль моя – тоска по тайне звездной…», написанного в 1904 году и взятого эпиграфом к сборнику «Земные Ступени» (с. 7).

1501

Вероятно, это дата включения стихотворения-эпиграфа в «Земные Ступени».

1502

Пер.: «По стихам Б. чувствуется, что он истинный сын Литвы, один из тех молчаливых, суровых созданий, которые с зачастую трагической искренностью относятся к себе и другим, неподатливых в самой своей сокровенной основе… У Б. страдания, которые приносит мир-тюрьма, заставляют замолчать любое личное страдание… Но не только страданием питаются песни Б.: как всякое истинно мистическое сердце он через своюМировую скорбьприходит к состоянию героического духа, в основе которого лежит надежда».Кюхн-Амендола. Земные ступени,перевод. Флоренция. 1912. С. 9 (ит.).

1503

Балтрушайтис Ю.Дерево в огне. Вильнюс, 1983. С. 280, 282, 284, 285 (примеч. Ю. Тумялиса).

1504

Там же. С. 281 (примеч. Ю. Тумялиса).

1505

Так, вариант первых четырех строк стихотворения «С верой в груди упорной…» (ЛиС. С. 149), датированного Ю. Тумялисом 1925 годом (Балтрушайтис Ю.Дерево в огне. С. 297), был послан в открытке Балтрушайтиса к Вяч. Иванову из Тулы 2 сентября 1914 года («Сердце да верит упорно / Яви раскрывшимся снам – / Сейте озимые зерна! / Вскиньте ступени во храм» (Котрелев Н.Из переписки Юргиса Балтрушайтиса с Вяч. Ивановым и Одоардо Кампа. С. 512). См. образ «озимых зерен» из этого стихотворения в автографе Балтрушайтиса, опубликованной здесь на с. 584 (и там же примеч. 7), а также в процитированной выше второй главе статьи Иванова (с. 588).

1506

См. об этом в примеч. Ю. Тумялиса к стихотворению «Noli tangere circulos meos» (Балтрушайтис Ю.Дерево в огне. С. 280). Из-за «недосягаемости» архива Балтрушайтиса (см. об этом:Котрелев Н.Из переписки Юргиса Балтрушайтиса с Вяч. Ивановым и Одоардо Кампа. С. 506) понять причины такой оценки не представляется возможным.

1507

Впервые: Natales grate numeras?: Сборник статей к 60-летию Георгия Ахилловича Левинтона. СПб., 2008. С. 266–294 (совм. с А. М. Конечным).

1508

Нумерация куплетов принадлежит нам.

1509

ОР РНБ. Ф. 1377 (в обработке).

1510

Далее в преамбуле мы старались пользоваться наименованием «Институт», избегая по возможности сокращения: ИИИ (Институт истории искусств; 1912–1921), РИИИ (Российский институт истории искусств; 1921–1925) и ГИИИ (Государственный институт истории искусств; с 1925 до окончательной его «реорганизации» в 1931 году). Эти аббревиатуры используются в примечаниях.

1511

Л. Я. родилась 18 марта 1902 года.

1512

Гинзбург Л. Я.Вспоминая Институт Истории Искусств… // Тыняновский сборник: Четвертые Тыняновские чтения. Рига, 1990. С. 282 (далее:Гинзбург Л. Я.Вспоминая ИИИ).

1513

См. в сб.: Как мы пишем. Л., 1930. С. 215. Первый из цитируемых стихов здесь содержит незначительное разночтение: «Истрасть с формальной точки зренья».

1514

Выражаем благодарность Л. Е. Мисайлиди, готовящей к публикации эти письма В. В. Виноградова и любезно позволившей нам с ними ознакомиться.

1515

Из воспоминаний О. Б. Эйхенбаум // Эйхенбаум Б. М. «Мой временник»…: Художественная проза и избранные статьи 20–30‑х годов. СПб., 2001. С. 635 (далее: «Мой временник». 2001).

1516

Юрий Тынянов: Писатель и учитель. Воспоминания. Размышления. Встречи. М., 1966. С. 109. Перепеч.:Гинзбург Л.Тынянов-ученый // Воспоминания о Ю. Тынянове: Портреты и встречи. М., 1983. С. 171 (далее: Воспоминания о Ю. Тынянове).

1517

Каверин В.Профессор Т. // Каверин В. Собеседник: Воспоминания и портреты. М., 1972. С. 119.

1518

Лотмановский сборник. М., 1995. [Вып.] 1. С. 69 (с вариантом: «ОнМишкойЯковлевым славен»).

1519

О причинах распада семинария и методологических расхождениях между учениками и мэтрами см.:Устинов Д.Формализм и младоформалисты // Новое литературное обозрение. 2001. № 50. С. 296–321;Гинзбург Л. Я.Вспоминая ИИИ. С. 283;Савицкий С.Спор с учителем // Новое литературное обозрение. 2006. № 82. С. 129–154. О наличии субъективно-психологических предпосылок конфликта между учениками (Бухштабом и Гинзбург) и учителями (Эйхенбаумом и Тыняновым) особенно подчеркнуто в статье:Левченко Ян.Неявка на суд современности // Новое литературное обозрение. 2008. № 89. С. 38–43. Это находит подтверждение в ряде неопубликованных заметок из записных книжек Л. Я., где отражены личные обиды и борьба самолюбий и амбиций. Впрочем, было и осознание научной близости к идеям ОПОЯЗа (см. письмо Гинзбург к Бухштабу от 26 февраля 1929 года – Письма Л. Я. Гинзбург Б. Я. Бухштабу / Подгот. текста, публ., примеч. и вступ. заметка Д. В. Устинова // Новое литературное обозрение. 2001. № 49. С. 369; далее: Письма Гинзбург Бухштабу). Позже, когда и ученики, и учителя уже именовались в прессе «классовыми врагами и идеалистами», Л. Я. признается: «…я, не колеблясь, обвиняю себя в том, что писала письма <…> и учинила трагедию с мэтрами» (Записная книжка, 1931; здесь и далее при цитировании неопубликованных записей Гинзбург мы пользуемся копиями, сделанными при ее жизни и хранящимися в нашем архиве).

1520

См.: Поэтика. IV. Л., 1928. С. 154 (далее: Поэтика. IV).

1521

Именно так трактует его Д. В. Устинов, поместивший этот (сообщенный нами) куплет в качестве эпиграфа при публикации материалов диспута (Материалы диспута «Марксизм и формальный метод» / Публ., подгот. текста и примеч. Д. Устинова // Новое литературное обозрение. 2001. № 50. С. 247: далее: Материалы диспута).

1522

Троцкий Л. Д.Формальная школа поэзии и марксизм // Правда. 1923. 23 июня.

1523

15 декабря 1924 года в Институте состоялось известное заседание Ревизионной комиссии Главнауки под председательством А. М. Карпова, которая потребовала, чтобы «неукоснительно развивалось» «приближение работы Института к запросам современности и социологическому изучению искусства»; резолюцию Комиссии, процитированную на заседании Президиума 17 декабря, см.: ЦГАЛИ СПб. Ф. 82. Оп. 1. Ед. хр. 147. Л. 111). Ср. с записью в дневнике Чуковского от 19 декабря 1924 года: «Был вчера у Эйхенбаума <…> Он рассказывает о том, что вчера было заседание в институте, где приезжий из Москвы ревизор Карпов принимал от сотрудников и профессоров присягу социальному методу. Была вынесена резолюция, что учащие и учащиеся рады заниматься именно социальными подходами к литературе (эта резолюция нужна для спасения института), и вот когда все единогласно эту резолюцию провели, один только Эйх. поднял руку – героически – против „социального метода“» (Чуковский К.Дневник: 1901–1929. М., 1997. С. 297).

Через несколько месяцев, в апреле 1925 года, на заседании ответственных работников Художественного отдела Главнауки Институту был «поставлен на вид» «резко выраженный уклон к формально-теоретическомуизучению» и постановлено: «сосредоточить все свое внимание» «на социологическом искусствознании» (выписку из протокола заседания см.: ЦГАЛИ СПб. Ф. 82. Оп. 3. Ед. хр. 15. Л. 71 об.).

1524

Нажим осуществлялся в том числе и посулами увеличить штат при условии закрепления за Институтом «разработки марксистской теории искусства» – об этом объявил Шмит на заседании Правления 12 февраля 1926 года (ЦГАЛИ СПб. Ф. 82. Оп. 3. Ед. хр. 14. Л. 130). Виноградов упомянул об этом заседании в письме к невесте от 22 февраля 1926 года: «Директор Института от имени Главнауки издал инструкцию об обязательном выполнении каждым членом социологического задания…» (о публикации писем Виноградова см. примеч. 3 на с. 595).

1525

В такой роли он предстает в воспоминаниях дочери Шмита (Шмит П. Ф.Жизнь Федора Ивановича Шмита. Т. 1 и 2 // ЦГАЛИ СПб. Ф. 389 (арх. Ф. И. Шмита). Оп. 1. Ед. хр. 165 и 166 (машинопись). Частично опубл. по рукописи:Шмит П. Ф.Воспоминания об отце // Российский Институт Истории Искусств в мемуарах. СПб., 2003. С. 191–214 (с ошибочным написанием фамилии:Шмидт). Как одиозная личность Назаренко фигурирует и в письмах Шмита к чиновникам различных инстанций, например в письмах к Новицкому (ЦГАЛИ СПб. Ф. 389. Оп. 1. Ед. хр. 50. Л. 2–2 об.) и особенно в письме к Б. Н. Тихомирову от 14 мая 1930 года (Там же. Ед. хр. 6. Л. 28). О роли Назаренко в уничтожении Института и о дальнейшей его судьбе см. подробно в статье «Институт истории искусств на рубеже 1920–30‑х годов» (в наст. сборнике).

1526

См. об этом в письме Шмита в Комиссию по чистке от 27 июня 1930 года: ЦГАЛИ СПб. Ф. 389. Оп. 1. Ед. хр. 6. Л. 24.

1527

С предложением о его организации Назаренко выступил на заседании Правления Института 12 февраля 1926 года, где было постановлено: «Признать активную работу в этом семинарии обязательною для всех аспирантов в ГИИИ» (ЦГАЛИ СПб. Ф. 82. Оп. 3. Ед. хр. 14. Л. 131). Подробнее об организации Соцкома см. статью в наст. сборнике, с. 731–750.

1528

Назаренко, например, не допустил Т. Ю. Хмельницкую к сдаче обязательного для аспирантов экзамена по общественным наукам, сделав приписку к отзыву о ее работе на семинарии по марксизму: «Ее методологическая установка формальная» (ЦГАЛИ СПб. Ф. 82. Оп. 3. Ед. хр. 34. Л. 210). Та же характеристика («недостаточное усвоение марксистской методологии») была дана ей в октябре 1929 года на заседании Коллегии Наркомпроса при исключении из аспирантуры (Там же. Ед. хр. 45. Л. 38 об.). Ср. почти дословный повтор этой формулировки в постановлении Комиссии по академической проверке (в которую входил Назаренко) об исключении Гинзбург из числа аспирантов ИЛЯЗВа (Письма Гинзбург Бухштабу. С. 345).

1529

Констриктор– по-французски «удав». См. неопубликованную запись Гинзбург: «Б<оря Бухштаб> очень хорошо говорит, что Назаренко улыбается улыбкой удава» (18 января 1927 года).

1530

Рассказ о диспуте с марксистами см.:Гинзбург Л.Записные книжки. Воспоминания. Эссе. СПб., 2002. С. 380–381 (далее: ЗК).

1531

Гинзбург Л. Я.Вспоминая ИИИ. С. 282. Кроме Успенских Л. Я. в устной беседе (см. запись ниже) назвала Е. М. Иссерлин, Т. Ю. Хмельницкую и В. Г. Голицыну.

1532

Это указание, как и ряд других реалий, позволяет принять для этой элегии в качестве terminus ante quem самое начало 1929 года: Бухштабу двадцать пять лет исполнилось 19 февраля этого года. Возможно, элегия была написана осенью 1928 года к юбилею домашнего семинария, который бывшие студенты традиционно отмечали в доме одного из участников (см. примеч. 4 на с. 611) уже после его распада; об этом свидетельствует ее начало: «Традиция сюда нас привела, / Традиция к столу дорогу стелет…» (Гинзбург Л. Я.Вспоминая ИИИ. С. 286).

1533

История организации этого факультета такова. В доме Тамары Красиной (на Пушкинской улице) В. П. Зубов встретился с В. М. Жирмунским и предложил ему создать в стенах Института «отделение словесных искусств» (Зубов В.Институт истории искусств: Страницы воспоминаний (II) // Мосты. (München). 1963. № 10. С. 385; далее: Мосты). 21 апреля 1920 года в Совет Института была подана составленная Жирмунским «Докладная записка об основании при Институте нового Отделения Истории Словесных Искусств» (ЦГАЛИ СПб. Ф. 82. Оп. 1. Ед. хр. 66. Л. 1–2). На следующий день состоялось заседание Совета, на котором было принято «предложение Правления Института об утверждении Факультета Истории Словесных Искусств». Тогда же избрали Особую комиссию при Правлении «для разработки проекта положения о новом Отделении» (Протокол заседания Совета см.: Там же. Ед. хр. 56. Л. 24–25). 2 октября 1920 года на заседании Конференции РИИИ рассматривался вопрос «о созыве Коллегии для избрания профессорского состава Факультета Истории Словесных Искусств» (Протокол заседания см.: Там же. Ед. хр. 92. Л. 5–6 об.). 9 и 16 октября прошли выборы профессорского состава (Протокол собрания Коллегии см.: Там же. Ед. хр. 66. Л. 12–13, 16–17; Ед. хр. 67. Л. 2–3 об.). И после проведения серии организационных собраний внутри факультета – 20 октября (Там же. Л. 4–4 об.), 27 октября (Там же. Л. 7–7 об.), 3 ноября (выборы преподавателей; Там же. Л. 9–9 об.) и 17 ноября (выборы декана и секретаря; Там же. Л. 11–11 об.) – 28 ноября 1920 года состоялось торжественное открытие этого факультета (Там же. Л. 13).

1534

Список студентов, поступивших к 1 ноября 1920 года, см.: ЦГАЛИ СПб. Ф 82. Оп. 2. Ед. хр. 39. Л. 75; список студентов на 1 июня 1920 г. см.: Там же. Ед. хр. 50. Л. 134.

1535

Это решение было принято на Президиуме 15 сентября 1921 года (Протокол заседания см.: ЦГАЛИ СПб. Ф. 82. Оп. 1. Ед. хр. 90. Л. 2–2 об.; Там же. Ед. хр. 91. Л. 66–66 об.).

1536

Вначале в списках научных сотрудников 2‑го разряда также числились П. П. Азбелев, Г. С. Фиш, Л. Н. Лунц, Е. В. Ларюшкина и Е. И. Боброва (ЦГАЛИ СПб. Ф. 82. Оп. 1. Ед. хр. 114. Л. 2; Там же. Ед. хр. 131. Л. 2), но они выбыли в 1923/24 уч. году. Среди студентов первого набора, ставших сотрудниками 2–го разряда, мы не упомянули еще А. И. Алофузо, Е. К. Бахмутову, И. И. Бернштейна, А. Л. Векслер, О. М. Гальковскую, И. И. Досычеву, М. Г. Егорова, К. Д. Ильину, Н. П. Колпакчи, А. Н. Макарову, С. И. Раевскую, К. И. Раткевич, В. Г. Соловьеву, А. И. Терентьеву (см.: Краткий отчет о деятельности Российского Института Истории Искусств // Задачи и методы изучения искусств. Пг., 1924. С. 225; далее: Задачи и методы), которые к середине 20‑х годов по разным обстоятельствам покинули РИИИ. К сотрудникам 2‑го разряда относилась также С. Г. Вышеславцева – лаборантка в фонографическом кабинете у С. И. Бернштейна (позднее именуемого Кабинетом изучения художественной речи – сокращенно: КИХР). Вышеславцева числилась научным сотрудником 2‑го разряда с 1921 года; все остальные научные сотрудники этой категории – с 1922 года (см.: Списки личного состава Разряда Истории Словесных Искусств с указанием года поступления // ЦГАЛИ СПб. Ф. 82. Оп. 2 Ед. хр. 70. Л. 94, 96 об. – 97 об.; Там же. Оп. 1. Ед. хр. 140. Л. 131 об.–134).

1537

Задачи и методы. С. 231. См. также «Устав курсов» (ЦГАЛИ СПб. Ф. 59. Оп. 1. Ед. хр. 1. Л. 2).

1538

Российский Институт Истории Искусств в мемуарах. СПб.: РИИИ, 2003. С. 61, 70, 102, 110, 112. Хмельницкая вспоминала, как ее школьная приятельница, поступившая в Институт на год раньше, рассказала о месте проведения занятий: «„…вход с Галерной, но окна выходят прямо на Неву, и такое впечатление, как будто вы на корабле и качаются волны“. И мне это так понравилось, что я решила: никаких других учебных заведений! Хочу, как на корабле! И вспомнила эти ахматовские стихи: „И под

1539

Решение это было принято Петроградским отделением Главнауки летом 1923 года (ЦГАЛИ СПб. Ф. 82. Оп. 1. Ед. хр. 132. Л. 30 об.; Ед. хр. 133. Л. 101). 2 января 1924 г. заведующему этого отделения М. П. Кристи поступило из Института донесение о том, что «работы по освобождению дома» № 7 по Красной улице (ныне: Галерная) «почти закончены» (Там же. Ед. хр. 158. Л. 1).

1540

ЦГАЛИ СПб. Ф. 82. Оп. 2. Ед. хр. 70. Л. 100–100 об.; другой список курса см.: Там же. Л. 98–99.

1541

Воспоминания о Ю. Тынянове. С. 153.

1542

О его подготовке см. четвертый пункт Протокола заседания ИСИ от 17 декабря 1924 года (ЦГАЛИ СПб. Ф. 82. Оп. 1. Ед. хр. 67. Л. 126–126 об.).

1543

Шутливый намек на ухаживание Степанова за Суриной имеется во второй «Элегии» (Гинзбург Л. Я.Вспоминая ИИИ. С. 287).

1544

ЦГАЛИ СПб. Ф. 59. Оп. 1. Ед. хр. 1. Л. 3.

1545

«На первом курсе мы изучали примерно те же предметы, которые и доныне входят в программу любого филологического факультета» (Голицына В. Г.Наш институт, наши учителя // Воспоминания о Ю. Тынянове. С. 77). Хмельницкая вспоминает, что наиболее интересными были лингвистические занятия у Якубинского («Введение в языкознание») и Бернштейна («Общая фонетика»), а также «Введение в поэтику» Жирмунского (Хмельницкая.Воспоминания).

1546

Он был выдвинут на этот пост на заседании Правления 15 мая 1924 года (Протокол этого заседания см.: ЦГАЛИ СПб. Ф. 82. Оп. 1, Ед. хр. 90. Л. 2–2 об.; Там же. Ед. хр. 91. Л. 66–66 об.) и тут же утвержден Главпрофобром.

1547

ЦГАЛИ СПб. Ф. 59. Оп. 1. Ед. хр. 1. Л. 18.

1548

См. примеч. 3 на с. 620.

1549

Тынянов подал в отставку 16 июня 1925 года (ЦГАЛИ СПб. Ф. 59. Оп. 1. Ед. хр. 1. Л. 6).

1550

О «свободных нравах» на Курсах писали многие мемуаристы; см., например:Каверин В.Дом № 5 // Каверин В. Собеседник. С. 16.

1551

См. в шуточном стихотворении Н. П. Колпаковой упоминание этого семинария:

Мука была всем нам свыше указана

Хуже, чем язва и трус:

Было по пятницам слушать приказано

Социологии курс.

К этому четверостишью автором сделано следующее примечание: «Его читал Яков Антонович Назаренко – абсолютно бездарный и необразованный лектор» (Наталья Павловна Колпакова: Стихи студенческих лет / Публ. А. Ф. Некрыловой // Временник Зубовского института. Вып. 8: Зубовский институт: страницы истории. СПб., 2012. С. 16). О Назаренко см. далее в примеч. 1 на с. 618; подробнее о Скрипиле и Назаренко – в комментарии к куплету 12.

Список предметов, изучаемых на Курсах в 1924/25 уч. г., см.: ЦГАЛИ СПб. Ф. 59. Оп. 1. Ед. хр. 5. Л. 1 об.; с небольшими расхождениями опубл. в брошюре: Государственные курсы при Российском Институте Истории Искусств. Л., 1924. В дальнейшем круг производственных предметов расширился (их перечень на 1926/27 уч. г. см.: ЦГАЛИ СПб. Ф. 59. Оп. 1. Ед. хр. 14. Л. 72).

1552

«Очень были в ходу домашние семинары. Был Бумтрест. Был Винтрест – это Виноградов, такой профессор, стилист. Был Томтрест – это Томашевский, это был семинар по теории стихосложения, поэтике» (Хмельницкая.Воспоминания). Речь идет не об учебных, а об исследовательских семинариях (см.: Поэтика. IV. С. 149). Об образовании прозвища Эйхенбаума – Бум – см. в примечании Л. Я. к куплету17на с. 619–620, примеч. 5.

1553

Каверин В.Собеседник. С. 17.

1554

Воспоминания о Ю. Тынянове. С. 80.

1555

См. использование этого нейтрального определения вместо привычных пейоративных: «вульгарная социология», «вульгарный марксизм» – в современных работах, посвященных истории гуманитарных наук в СССР на рубеже 1920–1930‑х годов, например в работах Александра Дмитриева.

Недостаток образования осознавала, например, студентка последнего выпуска ВГКИ К. Д. Муратова, которая в студенческом дневнике с горечью, а иногда с нескрываемой завистью и раздражением отмечает более высокий уровень «культурности» старшекурсников (в частности она называет имена А. В. Федорова и Т. Ю. Хмельницкой), их знание языков, спаянность и привилегированное положение в семинариях С. И. Бернштейна и на лекциях Б. М. Эйхенбаума (Муратова К. Д.«Год оппозиции»: Из Дневника 1927–1928 г. / Вступит. заметка и коммент. А. М. Грачевой, подгот. текста Л. Д. Зародовой // Литературный архив советской эпохи. СПб., 2018. С. 554–555, 559–560 и др.). Тут же она полемически настаивает на «нужности» и «приемлемости» социологического метода в литературе (Там же. С. 567).

1556

Эти студенты, наряду с другими посетителями позднего семинария Эйхенбаума по быту (наиболее яркие из них: С. А. Рейсер, И. Г. Ямпольский), работали в традиционном академическом ключе; впрочем, в семинарии не обошлось и без агрессивных марксистов (П. Я. Хавин, Т. К. Ухмылова и др.).

1557

Четверостишие могло быть написано не ранее 1926/27 уч. г., когда Б. А. Ларин, став действительным членом ИСИ, начал преподавать на Курсах и вел семинарий по исторической стилистике русской литературы; в 1926–1928 годах при Секции художественной речи ИСИ он возглавлял группу по изучению языка города (см. упоминание его доклада «Проблема лингвистического изучения города»: Поэтика. IV. С. 152).

1558

Успенский Л.Записки старого петербуржца. Л.: Лениздат, 1970. С. 327. Обыгрываются стихи из второй главы «Евгения Онегина» – надпись на могиле старика Ларина: «Смиренный грешник, Дмитрий Ларин, / Господний раб и бригадир, / Под камнем сим вкушает мир» (2, XXXVI).

1559

Воспоминания о Ю. Тынянове. С. 78.

1560

О «пестром потоке институтского стихотворчества» (Гинзбург Л. Я.Вспоминая ИИИ. С. 283) неоднократно упоминали и бывшие студенты. Хмельницкая рассказала нам, что она совместно с «одаренной Валей Голицыной», с которой очень дружила и которая занималась Мятлевым, написала шуточную макароническую поэму «Путешествие мадам Курдюковой по Институту истории искусств». Текст ее утерян. «Я оттуда помню только одну строчку, имеющую отношение к Борису Михайловичу Эйхенбауму, который там представлен как Папа Римский: „Я безе его туфлю, / Ощущая суперфлю“» (Хмельницкая.Воспоминания). См. сделанную Г. Г. Шаповаловой и М. Д. Эльзоном публикацию некоторых стихотворений, вышедших из этого круга: Russian Studies: Ежегодник русской филологии и культуры. 1996. Vol. II. № 1. С. 359–374 и 393–394 (далее: Russian Studies).

1561

Имеется в виду следующий куплет гимна, сохранившийся в записи Н. П. Колпаковой:

В науке много всякой гили,

Но формалисты, друг Гораций. —

Нас не родители родили,

Мы развились из интонаций!

(Наталья Павловна Колпакова. Стихи студенческой поры. С. 22. Здесь на с. 20–22 опубликовано 15 куплетов гимна, записанных Колпаковой, семь из которых (более позднего времени) дополняют свод публикуемых нами куплетов, записанных Л. Я. Гинзбург.

1562

Цит. по машинописи (см. примеч. 5 на с. 596).

1563

Ежегодные вечера семинара «обычно» устраивались «в фотостудии Наппельбаума. Дочь этого известного фотографа Ф. М. Наппельбаум была участницей семинара Эйхенбаума и Тынянова. Ее сестра И. М. Наппельбаум несколько раз нас снимала» (Гинзбург Л. Я.Вспоминая ИИИ. С. 289).

1564

Впервые, с обозначением всех изображенных здесь лиц и с указанием даты (1925), фотография воспроизведена в кн.:

1565

Опубл.:Гинзбург Л. Я.Вспоминая ИИИ. С. 282. Вариант: «За тех, кто был не раз освистан, /Ктоне сдался и создал нас. / Священный тостзаформалистов, / Мы пьем за старый ОПОЯЗ» (Хмельницкая.Воспоминания). Этот куплет всегда «открывал и завершал» «исполнение гимна» (Гинзбург Л. Я.Вспоминая ИИИ. С. 282).

1566

Роболи Татьяна Альфредовна (1892–1972) окончила ЛГУ в 1923 г. В семинарии Эйхенбаума составляла библиографию беллетристики и критики 1820–1830‑х гг. и занималась темой «Литература путешествий», автор статьи «Жанр романа-путешествия в русской литературе XVIII – начала XIX в.» (Русская проза. Л., 1926). Секретарь секции художественной словесности (с осени 1925 до осени 1927 г.); аспирант ИСИ (1926–1929).

1567

Опубл.:Гинзбург Л. Я.Вспоминая ИИИ. С. 282.

1568

Шкловский Виктор Борисович (1893–1984) – профессор (с 1920) и действительный член (с 1921) разряда/отделения Истории словесных искусств (ИСИ). Читал на Курсах лекции: «Теория сюжета» (1920/21 учеб. г.) и «Теория романа» (1921/22 учеб. г.) и вел семинарий по роману XIX века. В мае 1922 г. уволен из Института. В 1924–1925 гг. активный участник заседаний Комитета современной литературы. 23 января 1925 г. ведущими сотрудниками ИСИ была предпринята попытка избрать его снова действительным членом Института (ЦГАЛИ СПб. Ф. 82. Оп. 3. Ед. хр. 15. Л. 9), но его кандидатура не была утверждена Главнаукой.

Тынянов Юрий Николаевич (1894–1943) – преподаватель (с 1920 г.), научный сотрудник 1‑го разряда (с 1921 г.) и действительный член (с 1925 г.) ИСИ; член Президиума Общества изучения художественной словесности при факультете. В 1924–1925 гг. совместно с Бернштейном официально заведовал КИХРом, вел с ним семинарий по лексикологии русского поэтического языка, руководил работой по составлению поэтического словаря Тютчева. С 1925 г. возглавлял Комитет современной литературы (штатный председатель с 1926 г.). Заведовал учебной частью ВГКИ (зима и весна 1925 г.). С 1926 г. – декан Киноотделения ВГКИ. Читал курсы: «Поэтика Тютчева» (1920/21 учеб. г.), «Архаичные течения в русской лирике» (1920/21), «Русская лирика XIX в.» (1922/23), «Русский романтизм 1920‑х гг.» (1923/24), «Русская поэзия первой половины XIX в.» (1924/25), «История русской поэзии XIX в.» (1925/26), «Современная русская литература» (1925/26). В 1929 г. руководил домашним исследовательским семинарием «по пародии», где занимался и ряд аспирантов и научных сотрудников 2‑го разряда, прежде входивших в Бумтрест (списки участников см. в фонде С. А. Рейсера: ОР РНБ. Ф. 632. Оп. 2. Ед. хр. 14. Л. 1, 2).

Эйхенбаум Борис Михайлович (1886–1959) – один из организаторов ИСИ, с октября 1920 г. профессор, с 1921 г. действительный член Разряда. Активный член Общества изучения художественной словесности (с 1921 г.). Руководил Комитетом художественной речи (с 1923 г.), Комитетом современной литературы (1924 – осень 1925 г.) и Секцией художественной словесности (с осени 1925 г.). Заведовал Словесным отделением Курсов (до 1925 г.). Возглавлял коллективную работу по составлению библиографии русской прозы (1830–1840‑х гг.). На ВГКИ читал курсы: «Русская проза XVIII–XIX вв.» (1920/21 учеб. г.), «Русская проза после Пушкина» (1920/21), «Русская проза середины и конца XIX в.» (1922/23), «Теория романа» (1923/24), «Проблемы повествования в русской прозе XIX–ХХ вв.» (1924/25). Вел семинарии: «Творчество Л. Н. Толстого» (1920/21 и 1921/22), «Н. С. Лесков» (1923/24), «Беллетристика 1830‑х–1840‑х гг.» (1924/25); после Бумтреста вел домашний исследовательский семинарий по литературному быту для студентов и научных сотрудников (1928–1930); протоколы последнего см. в фонде С. А. Рейсера (ОР РНБ. Ф. 632. Оп. 2. Ед. хр. 12 и 13).

Куплет с разночтением в третьем стихе («АЭйхенбаум –онне таковский») имеется в нашей записи:Хмельницкая.Воспоминания. Такой же вариант цитирует О. Б. Эйхенбаум (см. примеч. 4 на с. 595).

1569

Неточная цитата из «Паруса» (1832).

1570

Жирмунский Виктор Максимович (1891–1971) – организатор и бессменный председатель ИСИ (1920–1929). Член Президиума Института (1921–1929), заведующий учебной частью Курсов (1923–1925), заместитель директора по научной части (с 1925 г.). Читал лекции по истории немецкой литературы XVIII и XIX в. (в первые годы Курсов) и вводный курс по поэтике.

1571

Виноградов Виктор Владимирович (1895–1969) – преподаватель (с лета 1921 г.), научный сотрудник 1‑го разряда (с осени 1921 г.) и действительный член ИСИ (с 1924 г.). Заведующий Секцией художественной речи ИСИ (с 1925 г.). Читал курсы: «Грамматика современного русского языка» (1921/22, 1924/25, 1925/26 учеб. г.), «История русского литературного языка» (1922/23), «Историческая грамматика современного русского языка» (1923/24, 1927/28), «Гоголь» (1927/28) и др.; вел семинарии: «Семантика русского литературного языка», «Лексикология», «Язык Некрасова», «Старославянский язык»; в 1926–1928 гг. вел исследовательские семинарии по стилистике и, совместно с Б. М. Энгельгардтом, «Мысль и язык».

1572

См. примеч. 4 на с. 599.

1573

Опубл.:Гинзбург Л. Я.Вспоминая ИИИ. С. 283 (с автоцензурным вариантом в первой строке: «Пускайвраждебный намconstrictor»). Ср. намеренно переделанный текст этого куплета в романе В. А. Каверина «Скандалист, или Вечера на Васильевском острове» (1928), где его исполняет некий аспирант на вечеринке «желторотых студентов и очкастых, дьявольски умных аспирантов»: «Пускай критический констриктор / Шумит и нам грозится люто. / Но ave, Caesar, ave, Victor, / Aspiranturi te salutant!» (цит. по:Каверин В.Избранное. М.: Художественная литература, 1973. С. 92).

1574

«Ave, Caesar, morituri te salutant!» – «Славься, Цезарь, обреченные на смерть приветствуют тебя!» (лат.)

1575

Бухштаб Борис Яковлевич (1904–1985) – в Бумтресте занимался творчеством А. Ф. Вельтмана, Б. Л. Пастернака и проблемой читательского сознания в истории литературы. Один из самых близких друзей Л. Я.; дружба их сохранилась до последних дней жизни (см.: Письма Л. Я. Гинзбург Б. Я. Бухштабу. С. 325–386). В 1927–1929 гг. научный сотрудник 2‑го разряда ИСИ, ассистент ВГКИ, где вел семинарий по русской литературе ХХ в. «Из молодых <преподавателей запомнился> недавно умерший очень талантливый Бухштаб Борис Яковлевич. <…> Он замечательно сам читал стихи и читал о поэтах. И он читал подсобный курс по Пастернаку, Мандельштаму и т. д. И прямо сбегались все его слушать» (Хмельницкая.Воспоминания).

1576

Успенский Лев Васильевич (1900–1978) – с 1925/26 учеб. г. студент ВГКИ. Посещал семинарий Б. А. Ларина, где занимался темой «Диалог и драма» и входил в исследовательскую группу по языку города, в позднем семинарии Эйхенбаума по литературному быту изучал творчество Лескова (1928).

1577

Успенский Всеволод Васильевич (1902–1959) – студент с 1923/24 уч. г. и сверхштатный аспирант (1927–1930) ВГКИ. В семинарии Эйхенбаума и Тынянова занимался А. А. Дельвигом, в позднем семинарии Эйхенбаума по литературному быту – деятельностью В. И. Межова. На семинарии Я. А. Назаренко по марксистскому искусствоведению 12 декабря 1928 г. прочел доклад «Хозяйственные идеалы 1830–1840‑х гг. и художественная интерпретация их в творчестве Н. В. Гоголя» (ЦГАЛИ СПб. Ф. 82. Оп. 3. Ед. хр. 34. Л. 75–78).

1578

Шпет Густав Густавович (1879–1937; расстрелян по обвинению в принадлежности к антисоветской организации) – философ, психолог, теоретик искусства. В послереволюционные годы участвовал в работе Московского лингвистического кружка; с 1920 г. – вице-президент Российской академии художественных наук.

Этот катрен был предоставлен нами для публикации Д. В. Устинову – см.: Письма Л. Я. Гинзбург к Б. Я. Бухштабу (С. 357, примеч. 10).

1579

О плакате «Лучше Шпет, чем никогда» вспоминал В. В. Виноградов, пытавшийся, как и Гинзбург, объяснить его появление неприятием формалистами методологической позиции Шпета: «В это время в Москве началось увлечение эстетическими работами профессора Густава Шпета <…>, но у нас наши молодые сотрудники – тогда все мы были более или менее еще молоды – отнеслись к этому очень отрицательно (так что вывесили даже плакат в Институте истории искусств

1580

Назаренко Яков Антонович (1893–1985) попал в Институт внештатным сотрудником в 1922 г. по Разряду истории изобразительных искусств, по одной из версий – с легкой руки В. П. Зубова, который, оказавшись в кризисной ситуации, надеялся, что член ВКП(б) с большим стажем, коим являлся Назаренко, может послужить «прикрытием» для Института (подробней см.:Исмагулова Т. Д.Институтская стенка и Яшка Назаренко // Временник Зубовского института. Вып. 8. С. 25–28). В 1925 г. был избран научным сотрудником 1‑го разряда одновременно в ИСИ и ИЗО. Летом 1931 г., в конце кампании по «чистке аппарата», подвергся критике, а в 1932 г. – и гонению из ГАИС (Академии искусств, возникшей на обломках Института). В послевоенное время после неудачных попыток устроиться в Ленинградский университет, стал заведующим кафедрой русской литературы Псковского педагогического института (см.:Отяковский В.Микроистория сообщества формалистов: Кабинет современной литературы при ГИИИ (1927–1930). Тарту, 2024. С. 30), а в последующее десятилетие перебрался в Москву (за указание этого факта биографии Назаренко, а также даты его смерти приносим искреннюю благодарность Н. Г. Охотину). В неопубликованной записи от 18 июня 1931 г. Л. Я. Гинзбург фиксирует занятный эпизод «чистки» Назаренко. Его «обвинили», в числе прочего, «в попустительстве формализму. – „Ложь, – воскликнул Н<азаренко> с места. – Я попустительствовал?! – Я был красным палачом формалистов!“».

1581

Назаренко Я. А.История русской литературы XIX века. Л.; М.: Госиздат, 1925 (9‑е изд., доп. и испр.: М.; Л., 1930). Этот учебник высмеял Тынянов в выступлении на диспуте «Марксизм и формальный метод»: «Есть книжка Назаренко (Смех), где написано: вывоз хлопка в таком-то году 500 000 пудов – написан „Евгений Онегин“, а потом вывоз хлопка 1 000 000 пудов – написан „Демон“ (Аплодисменты и смех)» (Материалы диспута. С. 259). Критику учебника за «извращение истории классовой борьбы <…> и марксистско-ленинской методологии» см.:Смольяков Г.Против троцкистской контрабанды и антиленинских теорий в литературной науке // На подъеме. 1932. № 1–2. С. 144.

1582

«Посреди этой блестящей когорты молодых формалистов для порядка был один элементарный социолог – Назаренко. Очень глупый, очень правоверный, ничего не дающий, шпионящий за нами. Его терпеть не могли. Мало того, <…> Это было здание <Института> старое, разрушающееся. И вот была такая нарочито детская частушка: „В Институте ГИИИ / Обвалилась стенка. / Стенка, стенка, задави / Яшу Назаренко“» (Хмельницкая.Воспоминания). Эту частушку вспоминали многие студенты (см. ее вариант в дневнике К. Д. Муратовой («Год оппозиции», с. 559). Назаренко фигурирует и в шуточных стихах Бухштаба и С. И. Хмельницкого (тексты из нашего домашнего архива).

1583

Слово пропущено в рукописи или по причине забвения или, скорее, – автоцензуры; здесь мог быть эпитет, например, «коммунистическим», или какой-нибудь еще более «неудобный».

1584

См.:Тынянов Ю.Кюхля. Л.: Кубуч, 1925. Ленинградское издательство «Кубуч» существовало с 1925 по 1934 г. и с 1926 г. выпускало ежегодные издательские каталоги, ликбезовские брошюрки и книги для детей и юношества о деятелях революционного движения. Историю издания тыняновского романа в «Кубуче» см. в воспоминаниях Чуковского (Воспоминания о Ю. Тынянове. С. 142–143).

1585

Тынянов Ю.Смерть Вазир-Мухтара // Звезда. 1927. № 1–4, 6, 11, 12; 1928. № 1, 2, 4–6; отдельное изд.: Л.: Прибой, 1929.

1586

Куплет приведен также в нашей статье «Малевич и сотрудники ГИНХУКа в ГИИИ» (в наст. сборнике).

1587

Зубов покинул Россию 16 июля 1925 года. В мемуарах он рассказал, что уехал как бы в командировку и эту командировку помог ему оформить Шмит (Мосты. С. 390).

1588

Зубов был отстранен от руководства Институтом 22 декабря 1924 года (циркуляр ЛОГ от 29 декабря 1924 года см.: ЦГАЛИ СПб. Ф. 82. Оп. 1. Ед. хр. 158. Л. 264; выписку из распоряжения по Главнауке от того же числа см.: Там же. Оп. 3. Ед. хр. 7. Л. 9), но оставлен в Институте действительным членом ИЗО.

1589

В воспоминаниях Зубов описывает забавную историю своего назначения. «С помощью резинового штемпеля», найденного им в Комиссариате просвещения (куда у него имелся свободный доступ), он «сфабриковал официальный документ, в котором было сказано, что именем Народного комиссара просвещения Институту Истории Искусств разрешается занять все здание по Исаакиевской площади № 5 и принять его в свое управление». Луначарский, не глядя, документ подписал. Таким образом дом был «отчужден от прежних владельцев» (т. е. «от» Зубова) и передан во владение Институту, а Зубов остался его директором (Мосты. С. 378).

1590

Шмит Федор Иванович (1877–1937; расстрелян по обвинению в шпионаже в пользу Германии) – историк искусства, византолог, пытавшийся приложить социологический метод к искусствоведению в своих лекциях и в книге «Предмет и границы социологического искусствоведения» (Л., 1927; 2‑е изд. – Л., 1928). Книга подверглась резкой критике, начало которой положил ученик Назаренко А. Я. Андрузский: в докладе на марксистском семинарии в Институте он обвинял автора в «механисцизме» и в «чисто формальном подходе к искусству» (ЦГАЛИ СПб. Ф. 82. Оп. 3. Ед. хр. 34. Л. 14 об.); ср. критику этой книги в его же статье «Философские предпосылки „формально-социологической“ теории искусства», опубликованной в институтском сборнике (За марксистское литературоведение. Л.: Academia, 1930. С. 79–93). Драматическая история директорства Шмита (1925–1930) изложена в частично опубликованных воспоминаниях дочери – П. Ф. Шмит (см. о них в примеч. 2 на с. 599). Назначить Шмита директором предложил Главнауке сам Зубов, рассчитывая на его «исключительную гибкость», которая, как ему казалось, «на этом трудном повороте» может спасти Институт и дать его сотрудникам возможность продолжить научную и преподавательскую работу (Мосты. С. 390).

1591

Близкую характеристику дает в дневнике Эйхенбаум, присутствовавший на первом заседании нового Ученого совета Института (13 января 1925 г.): «Новый ректор Ф. И. Шмит, новые члены – Зоя Шадурская, какой-то Лейхт, Назаренко. Просидел с 7 до 10 ч., не проронив ни слова. Зрелище тягостное. Шмит – сухой, хитрый делец, Шадурская (сестра артистки Юреневой) – смешная, глупая баба („Мы сделали революцию“, „Мы, коммунисты“). Чувствовал глубокую чуждость всему, что там говорилось. <…>. Прав Юрий <Тынянов> – нет иронии у этих

1592

«Только в мире и есть этот чистый / Влево бегущий пробор» – заключительные строки из стихотворения Фета «Только в мире и есть, что тенистый…» (1883). Шутка, судя по неопубликованной записи Л. Я. от 5 апреля 1927 г., принадлежит ей самой.

1593

Написание этого куплета можно датировать точно: он явился откликом на решение Правления Курсов от февраля 1925 г. «о некоторых изменениях учебных планов в 1925/26 учеб. г.»; в частности, было постановлено «ввести общехудожественные предметы для всех курсов», в том числе «Теорию искусства (психология творчества и стилистика)», которую взялся читать Шмит (ЦГАЛИ СПб. Ф. 59. Оп. 1. Ед. хр. 5. Л. 1 об.). Предложенная им схема периодизации мирового искусства и эволюции стилей, частично отразившаяся в книге «Искусство, его психология, его стилистика и эволюция» (Харьков, 1919), воспринималась формалистами с иронией. Предпринятая попытка реабилитировать глобальную систематизацию Шмита (см. статьи Л. А. Сыченковой) представляется нам малоубедительной, тогда как его открытия в области византологии всегда высоко ценились специалистами (см.: Византийский временник. М., 1969. Вып. 30).

1594

Русская проза: Сб. статей / Под ред. и с предисл. Б. Эйхенбаума и Ю. Тынянова. Л., 1926 (далее: Русская проза).

1595

Русская поэзия XIX века: Сб. статей / Под ред. и с предисл. Б. М. Эйхенбаума и Ю. Н. Тынянова. Л., 1929 (далее: Русская поэзия).

1596

Гинзбург Л.Вяземский-литератор // Русская проза. С. 102–134.

1597

Ошибка памяти: в сб. «Русская проза» напечатана статья Роболи «Жанр романа-путешествия в русской литературе XVIII – начала XIX в.» (С. 42–73), а Вельтману посвящена статья Бухштаба (С. 192–231), где анализируется и роман «Странник».

1598

Вариант: «Державин ходит зарекой» (Хмельницкая.Воспоминания). Обыгрывается «Черкесская песня» из пушкинского «Кавказского пленника» (1820–1821): «Не спи, казак: во тьме ночной / Чеченец ходит за рекой». Вариант «за рекой» имеет топографическую коннотацию: здание университета (где служил Державин) расположено на правом берегу Невы, а Института – на левом.

1599

Гуревнин Сергей Тимофеевич (1890‑е – 1942) – выпускник ЛГУ (1925), педагог в средней школе. В университете у Эйхенбаума занимался творчеством Даля, в домашнем семинарии работал над темой «Историческая повесть начала XIX века». Хмельницкая не помнила Гуревнина и так откомментировала куплет: «…я не знаю, кто это, это имеет отношение к университету» (Хмельницкая.Воспоминания); таким образом, подтверждается наше предположение, что студенты второго набора не имели прямого отношения к домашнему семинарию Эйхенбаума – Тынянова, хоть и участвовали в указанных выше сборниках «учеников».

1600

Державин Николай Севастьянович (1877–1953) – партийный функционер (член Губсовета Ленинграда), был назначен ректором Первого советского университета (позже ЛГУ; директор с 1922 по 1926 г.), директор ИЛЯЗВа (1922–1933), декан факультета общественных наук (1925–1928), академик АН СССР (с 1931 г.). При нем в университете были закрыты исследовательские курсы и семинарии по литературоведению и лингвистике, а также уволены лучшие профессора: в частности, из ЛГУ – Эйхенбаум, Ю. Г. Оксман и В. Л. Комарович, из ИЛЯЗВа – Б. М. Энгельгардт и Виноградов. Ср.: «В это время был декан и профессор такой Державин, мракобес страшный» (Хмельницкая.Воспоминания). См. также записи 1927 г. о разгроме ЛГУ у Гинзбург (ЗК. С. 387).

1601

Возможно, куплет был написан в связи с отменой сухого закона 1 октября 1925 г. У Гинзбург имеется по этому поводу неопубликованная запись: «Вечер первого числа представлял картину национального празднества. Мало того, что весь город был пьян, он был пьян как-то особенно буйно, отчаянно, демонстративно. Боря <Бухштаб> рассказывал, что в трамвае некий гражданин кричал: „Я всегда говорил: все хорошее бывает в октябре“. На другой день я наткнулась на толпу подле Мальцевского рынка. Сбившись на тротуаре, подняв головы, люди неподвижно смотрели куда-то под крышу противоположного дома <…> Я тоже <в>стала и тоже смотрела, а когда мне сделалось скучно, спросила: „Что здесь такое?“ – „Удавился кто-то“, – сказала женщина. А мужчина в фуражке прибавил с грустным видом: „Значит, сорокоградусной-то он еще не успел попробовать“» (4 октября 1925 г.).

1602

Дмитриев Николай Петрович (1903–?) – поэт, журналист. Закончил филологический факультет ЛГУ и ВГКИ. В 1927–1929 гг. – научный сотрудник 2‑го разряда ИСИ. Занимался в студенческие годы Сенковским, в Бумтресте – русской журналистикой начала XIX в.; кроме того, собирал материалы о жизни и творчестве Гумилева (состоял в «Звучащей раковине» Гумилева); его конспект гумилевского курса по поэтике в Институте Живого Слова хранится в архиве П. Н. Лукницкого (ИРЛИ. Ф. 751. Коллекция. Ед. хр. 745).

1603

Стихотворение «Воспоминание» (1821).

1604

Скрипиль Михаил Осипович (1892–1957) – заведующий учебной частью Курсов; вел семинарий по литературному кружководству (Поэтика. IV. С. 154). О нем см. в преамбуле. Автор учебника «Ведение литературных кружков в рабочих клубах» (Л., 1924); совместно с О. В. Цехновицером в 1925 г. издал две книги: «Ленин в поэзии рабочих» и «Литературная смена: Художественное творчество рабочих от станка». «Скрипиль – это тот, который преподавал клубное дело и тоже очень безлично» (Хмельницкая.Воспоминания). В дальнейшем – сотрудник Пушкинского Дома.

1605

Гинзбург явно не помнит этого персонажа, даже его пол. Есть и еще одна ошибка (анахронизм) в этом комментарии: когда писался куплет12, Курсы еще не были Высшими.

1606

Термин «конвергенция» Тынянов использовал на лекциях и в статье «О литературной эволюции». О возможных биологических и лингвистических источниках этого термина (в частности, в работах Е. Д. Поливанова и «бодуэновской теории языка») см. в примечаниях Чудаковых и Тоддеса (Тынянов Ю. Н.Поэтика. История литературы. Кино. М.: Наука, 1977. С. 529). Термин обыгрывается в одном из шуточных стихотворений Бухштаба, где он вложен в уста Тынянову, наставляющему учеников:

Конвергенции законы

Обнаружьте до конца,

Переменных функций стоны

Рвать престанут вам сердца.

Поломайте жанров стенки,

Скиньте вы традиций гнет,

И для Яши Назаренки

Солнце черное взойдет…

(Текст из нашего домашнего архива.) Куплет высмеивает злоупотребление учениками формалистской терминологией, о чем вспоминала Хмельницкая: «Нас настолько это увлекало, что была какая-то эйфория. Только и слышно было: „торможение сюжета“, „обнажение приема“, „перестановка“, „остранение“. Можно сказать, что даже лучшие из нас „токовали“ терминами, как слепые птицы. И это длилось довольно долго» (Хмельницкая.Воспоминания).

1607

Вариант: «О, форма, милое дитя» (Хмельницкая.Воспоминания).

1608

Опубл.:Гинзбург Л. Я.Вспоминая ИИИ. С. 283.

1609

Ср.: «Веселые времена обнажения приема прошли (оставив нам настоящего писателя – Шкловского). Сейчас такое время, когда прием нужно прятать как можно дальше» (ЗК. С. 54; в рукописи запись датируется 1927 г.).

1610

О первой, второй и третьей публикациях этого куплета см. в примеч. 5 на с. 596; в нем первый стих имеет вариант: «И воткрадется, словнотать…» Последний раз Л. Я. опубликовала куплет в:Гинзбург Л. Я.Вспоминая ИИИ. С. 282.

1611

Тихонов Николай Семенович (1896–1979) участвовал в заседаниях Общества изучения художественной словесности (с 1921 г.)

1612

Каверин (Зильбер) Вениамин Александрович (1902–1989) – выпускник университета, один из активных членов Комитета современной литературы (с 1924 г.), на заседаниях которого читал свои произведения и выступал с докладами о тенденциях современной прозы. С 1928 г. научный сотрудник 2‑го разряда ИСИ.

1613

Каверин В.Барон Брамбеус: История Осипа Сенковского, журналиста, редактора «Библиотеки для чтения». Л., 1929. Ранний вариант опубл.:Зильбер В.Сенковский (Барон Брамбеус) // Русская проза. Л.: Academia, 1926. С. 159–191.

1614

Каверин вел на Словесном отделении ВГКИ семинарий по современной русской литературе (Поэтика. IV. С. 154).

1615

Скорее всего, Л. Я. имела в виду Курсы агитации и техники речи (1924–1931), организованные на базе ликвидированного Института живого слова; см. записанный ею со слов Тихонова анекдот, относящийся, вероятно, к 1926 г., – о приеме им вступительных испытаний в этом учебном заведении (ЗК. С. 17).

1616

Опубл.:Гинзбург Л. Я.Вспоминая ИИИ. С. 282. Об устном бытовании куплета см. в преамбуле.

1617

Чтение аббревиатуры ЛГУ как формы 1‑го лица единственного числа от глагола «лгать» иронически обыгрывалось Эйхенбаумом. Ср., например, в его воспоминаниях рассказ о вражде воронежских гимназистов (одним из которых он был) с реалистами: «Мы дразнили их тем, что на их поясах стояли буквыВРУ– Воронежское реальное училище; история подшутила надо мной: в моей расчетной книжке стоят теперь буквыЛГУ– Ленинградский государственный университет)» (Эйхенбаум Б.Мой временник. С. 34).

1618

Цитируя этот куплет 19 ноября 1927 г. в письме к невесте, Виноградов приводит его с рядом замен; отсутствие прозвища Эйхенбаума в первом стихе значимо: с ним у Виноградова к этому времени отношения были натянутыми:

Не формой ЛГУ нашзнаменит:

Он Мишкой Яковлевым славен.

Где стол был яств, там гроб стоит,

А наверху сидитДержавин.

1619

Ср.: «Миша Яковлев это тоже такой приспособляющийся марксист. Он был в университете, а у нас не был, так что я о нем мало знаю» (Хмельницкая.Воспоминания). Яковлев Михаил Алексеевич (1886–1962) – преподаватель кафедры истории русской литературы ЛГУ. 26 января 1921 г. сделал попытку «вступить в число преподавателей Института» (см. его «Заявление», приложенное к Протоколу заседания Правления от 26 января 1921 г.: ЦГАЛИ СПб. Ф. 82. Оп. 1. Ед. хр. 93. Л. 3), однако Предметная комиссия ИСИ 16 февраля 1921 г. отклонила заявление Яковлева с формулировкой: «в настоящий момент Факультет не нуждается в новых преподавателях» (Там же. Л. 6 об.) – хотя штат к этому времени был укомплектован только на 40% (Там же. Ед. хр. 96. Л. 6). В 1930–1940‑е гг. был последовательно доцентом ЛИФЛИ, профессором ЛГПИ, в послевоенные годы – старший научный сотрудник Института русского языка АН СССР. В Соцкоме Института 4 декабря 1925 г. Яковлев сделал доклад «Плеханов как методолог истории литературы» (Там же. Оп. 3. Ед. хр. 19. Л. 14), который в дальнейшем опубликован в виде брошюры «Г. В. Плеханов – как методолог литературы: (Опыт построения марксистской методологии литературы)». (М.; Л., [1926]).

Куплет отражает реальную ситуацию в ЛГУ в 1927 г., когда гонители формализма после увольнения ведущих профессоров-филологов повсеместно занимают ключевые позиции. См. запись в дневнике Эйхенбаума от 21 января 1927 г.: «Настоящей деятельности <…> для меня не может быть – это ясно. <…> Об Университете и говорить нечего – „борьба“ с Мишкой Яковлевым, или с Назаренко, или с Державиным? Всюду – полное моральное разложение» (приведена в примеч. Д. В. Устинова: Письма Гинзбург к Бухштабу. С. 386).

1620

См. примеч. 3 на с. 623.

1621

17 декабря 1926 г. на Правлении Института было оповещено о приезде в Ленинград специальной Комиссии Государственного ученого совета при Главнауке по обследованию литературоведческих учреждений на предмет применения марксистской методологии и знания общественных наук (Протокол этого заседания см.: ЦГАЛИ СПб. Ф. 82. Оп. 3. Ед. хр. 23. Л. 89–93). Записанный Гинзбург анекдот о сдаче Коварским экзамена, где фигурирует Назаренко, и где один из членов Комиссии (в рукописи – Удальцов) спрашивает экзаменуемого о специальности и замечает: «Ага, припоминаю, – это те самые, которые изучают литературу как художественное произведение», – относится к этому эпизоду (ЗК. С. 24). В неопубликованной записи Л. Я. комиссия названа «московской комиссиейпо марксистскомуэкзамену», а в печатном тексте (Там же) переименована в «московскую комиссиюпо выпускномуэкзамену». Этой комиссии посвящены строки в шуточном послании Г. А. Гуковского к Бухштабу от 18 декабря 1926 г.:

Тоскою полны письма и альбомы,

И те, кто раньше пели о вине,

Беседуют с тоскливою истомой

О Дюринге, о ренте, о цене.

Так к черту все! Не надо капитала!

Не надо мне стипендий никаких!

Мне весело с бокалом ждать провала

В комиссии (скорее б приезжала!),

Где Фриче буйный, яростен и лих,

Зарежет враз немало, ах! немало

Как формалистов, так и всех иных.

(Russian Studies. С. 371).

1622

Горе от ума. Д. 1. Явл. 9.

1623

Иссерлин Евгения Марковна (1906–1994) – языковед. Училась на Словесном отделении ВГКИ (1923–1927); с декабря 1927 г. научный сотрудник 2‑го разряда Библиографического кабинета (см. постановление, принятое на заседании Правления 9 декабря 1927 г.: ЦГАЛИ СПб. Ф. 82. Оп. 3. Ед. хр. 30. Л. 74–75). Числилась научным сотрудником «2 разряда по ЛИТО» до октября 1929 г., наряду с Н. И. Мордовченко, Е. Н. Куприяновой, В. Н. Орловым, А. В. Федоровым, С. А. Рейсером, Л. В. Успенским, Е. И. Журбиной и Н. П. Дмитриевым (Там же. Ед. хр. 45. Л. 71). Автор воспоминаний об Институте (опубл.: Воспоминания о Ю. Тынянове. С. 69–72).

1624

Эйхенбаум Рая Борисовна, урожд. Броуде (1889–1946).

1625

Голицына Валентина Георгиевна (1905–1992) – филолог, библиограф. Окончила в 1927 г. Словесное отделение Курсов «по литературно-журнальному уклону», получив специальность «литературовед (переводчик)». 24 мая 1927 г. на заседании Секции изучения художественной словесности сделала доклад «Литературная позиция Салтыкова» (Распределение заседаний и докладов ГИИИ с 23 по 28 мая 1927 г. // ЦГАЛИ СПб. Ф. 82. Оп. 3. Ед. хр. 10. Л. 118; Поэтика. IV. С. 151). Ее статья «Шутливая поэзия Мятлева и стиховой фельетон» опубликована в сборнике «Русская поэзия» (С. 176–204). 16 декабря 1927 г. на заседании Правления Голицыну, вместе с Л. М. Андриевской, В. В. Успенским и Хмельницкой, предложено было зачислить в сверхштатные аспиранты; однако утвердили только Успенского и Хмельницкую (ЦГАЛИ СПб. Ф. 82. Оп. 3. Ед. хр. 30. Л. 77).

Приносим благодарность Э. Н. Осиповой, сообщившей дату смерти Голицыной.

1626

Клюйков Василий Васильевич (1907–1937, расстрелян) – студент ВГКИ с 1926 года. Закончил семилетнюю трудовую школу в Житомире (1922) и Житомирские курсы по подготовке в вузы (1923), а также один класс Винницкой торгово-промышленной профсоюзной школы. При поступлении на ВГКИ сдал коллоквиум по обществоведению и русскому письменному на «удовлетворительно», а по русскому устному и «специальному отделу» – на «весьма удовлетворительно» (Личное дело В. В. Клюйкова // ЦГАЛИ СПб. Ф. 59. Оп. 2. Ед. хр. 764). «Клюйков был один из младших, неудачный, очень старательный, очень сыплющий

1627

Слово «профессорство» в магнитофонной записи интонационно звучит иронически, поскольку Л. Я. была только ассистентом. В ее записной книжке имеется неопубликованная запись студенческой шутки, относящейся к первому году ее преподавания: «Клюйков и Хмельницкий открыли мне, что меня на первом курсе называютФормалидия Яковлевна. Понравилось» (5 мая 1927 г.). О С. И. Хмельницком см. статью в Википедии.

1628

Впервые: Pietroburgo capitale della Russa – Петербург – столица русской культуры. Т. 2. Salerno, 2004. C. 349–406.

1629

Баснер Е. В.Живопись К. С. Малевича позднего периода: (Феномен реконструкции художником своего творческого пути). СПб., 1999. С. 1 (Автореферат на соискание уч. ст. кандидата искусствоведения).

1630

Музей в музее: Русский авангард из коллекции Музея художественной культуры в собрании Государственного русского музея. СПб., 1998.

1631

В преамбуле к публикации дневника В. М. Ермолаевой Г. Л. Демосфенова сообщает, что Л. А. Жадова начала «сбор и учет материалов о ГИНХУКе для задуманной ею книги», но не успела закончить эту работу (Дневник формально-теоретического отдела ГИНХУКа // Советское искусствознание. 1991. Вып. 27. С. 472, далее: Дневник ФТО, с указанием страниц). Ей же принадлежал первый краткий обзор деятельности ГИНХУКа:Жадова Л.Государственный институт художественной культуры (ГИНХУК) в Ленинграде // Проблемы истории советской архитектуры: Сб. научных трудов. М., 1978. Вып. 4. С. 25–28. Включен в кн.:Shadova L.Suche und Experiment: Russishe und Sowjetishe Kunst 1910 bis 1930. Dresden, 1978. S. 318–320. Отдельные материалы из фонда ГИНХУКа начали появляться в печати с 1988 г.; наиболее полный список этих публикаций см. в примеч. к статье И. Карасик «Петроградский музей художественной культуры» (Музей в музее. С. 27).

1632

Йоуп М. Йоустен.Летопись жизни и творчества // Казимир Малевич. 1878–1935: Каталог выставки. Л.; М.; Амстердам, 1988, 1989. С. 81;Он же. Хронологии жизни Казимира Малевича // Казимир Малевич – художник и теоретик. М., 1990. С. 22; Музей в музее. С. 362.

1633

В хронологической канве жизни, помещенной в первом томе Собрания сочинений Казимира Малевича (М., 1995), указано, что Малевич в 1927–1929 гг. был «руководителем Комитета экспериментального изучения художественной культуры ГИИИ» (С. 21). Заметим, что такого комитета в структуре ГИИИ не существовало.

1634

ЦГАЛИ СПб. Ф. 244.

1635

Жаккар Ж.-Ф.Даниил Хармс и конец русского авангарда. СПб., 1995. С. 312. К сожалению, в книге не указано, откуда взяты эти даты. Действительно, с 1 января 1927 г. группа сотрудников ГИНХУКа числилась в штате ГИИИ (см. ниже). Что касается ликвидации и слияния, то в архиве ГИИИ имеются документы, иначе датирующие распоряжения об этом Главнауки (см. ниже, примеч. 2 на с. 642 и примеч. 2 на с. 643).

1636

Жаккар Ж.-Ф.Даниил Хармс. С. 313.

1637

Государственный Институт Истории Искусств. Л., 1927. С. 32–33. Как мы увидим, эти сведения справедливы только для первой половины 1927 г.

1638

Понятно, что об этой публикации (см. следующее примечание) не мог знать Йоуп М. Йоустен, указавший 1929 год (см.: Летопись жизни и творчества // Казимир Малевич. 1878–1935: Каталог выставки. Л.; М.; Амстердам, 1988, 1989. С. 81;Он же. Хронологии жизни Казимира Малевича // Казимир Малевич – художник и теоретик. М., 1990. С. 24). Однако 1929 год повторен в изданиях: Собрание сочинений: В 5 т. М., 1995. Т. 1. С. 21; Музей в музее. СПб., 1998. С. 362 и др. Более осторожна в датировках Шарлотта Дуглас, которая, указывая, что в ГИИИ Малевич вернулся к своим опытам по супрематической архитектуре, пишет: «…but his position continued to be extremely precarious, and throughout 1929 and the first half of 1930 Malevich repeatedly had to fight the closing of his laboratory» (Duglas C.Kazimir Malevich. London, 1994. Р. 34).

1639

См.: О работе К. С. Малевича и С. И. Бернштейна в Государственном институте истории искусств / Публикация <документов из архива Главискусства> М. Л. Бабаевой и Т. М. Горяевой // История СССР. 1991. № 6. С. 123–136.

1640

ЦГАЛИ СПб. Ф. 82. Далее ссылки на этот фонд даются только с указанием номера описи, единицы хранения и листа.

1641

В фонде ГИИИ имеется письмо из ГИНХУКа от 28 декабря 1926 г., в котором сообщается, что «вследствие болезни Директора Института К. С. Малевича, назначенная на 28 сего <1926 г.> декабря сдача имущества ГИНХУКа и прием его Гос. Институтом истории искусств состояться не могли, и <ГИНХУК> просит отложить таковые до 3 января 1927 г., когда по акту будут сданы ГИИИ все дела ГИНХУКа ифактически произойдет слияние обоих институтов<курсив мой. —К. К.>. Проверка же и передача по описям инвентаря и лабораторного оборудования ГИНХУКа будет произведена в течение 1‑й половины января в порядке очередной работы» (Оп. 3. Ед. хр. 23. Л. 105). Документов о передаче дел в фонде ГИИИ не обнаружено, передача же имущества затянулась до апреля 1927 г. (см. ниже).

1642

Оп. 3. Ед. хр. 47. Л. 9 об.

1643

Оп. 3. Ед. хр. 22. Л. 26.

1644

См. мемуарный очерк П. П. Муратова «Коллегия» (цит. по републикации: Советская Россия. 1990. 25 февраля. С. 4).

1645

Под эту кампанию попадает и сокращение штатов в МХК, произошедшее в конце 1921 – начале 1922 гг. См. об этом во вступительной статье И. Н. Карасик «Петроградский музей художественной культуры и русский авангард» (Музей в музее. С. 28).

1646

На заседании Президиума РИИИ 6 марта 1922 г. был заслушан «доклад Зубова об образовании Комиссии под председательством тов. Невского по сокращению ряда учреждений Наркомпроса» (Оп. 1. Ед. хр. 131. Л. 9–9 об.; То же // Оп. 1. Ед. хр. 114. Л. 15).

1647

Первая из них (под председательством академика Н. Я. Марра) была создана «для согласования работы этого Института с другими научными учреждениями, в целях установления места Института в системе других учреждений вообще и научно-художественных в частности» (Оп. 2. Ед. хр. 70. Л. 75–75 об.; То же // Оп. 1. Ед. хр. 134. Л. 42). См. также письмо Н. Я. Марра в Институт от 8 августа 1923 г. в связи с началом работы этой Комиссии (Оп. 2. Ед. хр. 70. Л. 79).

1648

ГИИИ после Комиссии Марра подвергся первой реорганизации; первоочередной задачей для него становится обоснование специфики своей деятельности. Впрочем, вопрос о специфике Института проходит красной нитью и в отчетах за 1923–1924 годы. См., например, «Отчет о деятельности РИИИ за 1923 г.» (Оп. 1. Ед. хр. 36. Л. 158–161 об.).

1649

Одновременно с ГИНХУКом был слит с ГИИИ Декоративный институт, к тому времени ставший филиалом ГИНХУКа.

1650

Дневник ФТО. С. 475.

1651

Там же. С. 482.

1652

Оп. 3. Ед. хр. 22. Л. 26 (первый пункт «тезисов» доклада П. И. Новицкого).

1653

См.:Новицкий П.Художественный отдел Главнауки // Первая отчетная выставка Главнауки Наркомпроса. М., 1925. С. 40.

1654

Ленинградская правда. 1926. 10 июня. Такого мнения, в частности, придерживался в своих работах Е. Ф. Ковтун.

1655

Карасик И.Мансуров в ГИНХУКе //

1656

См. второй пункт «тезисов» доклада П. И. Новицкого: «ГИХК ставит заданием изучать художественно-производственную сторону изобразительного искусства, и в противовес ГИИИ базируется исключительно на материале современности. В противовес ГИИИ, стремящемуся культивировать социологический метод, ГИХК пользуется методом, имеющим основание считаться психофизическим. Опираясь на материалы Русского музея, ГИХК отчасти дополняет задание ГИИИ, являясь по отношению к нему как бы психофизической лабораторией и семинарием по изучению современного искусства. Вместе с тем, фактически ГИХК является учебно-вспомогательным учреждением, органом особого направления современной живописи (супрематизма), в чем принципиально нельзя не увидеть известного вхождения его в орбиту деятельности Л. А. Х.» (Оп. 3. Ед. хр. 22. Л. 26).

1657

Малевич К. С.О теории прибавочного элемента живописи / Публ. Е. Ковтуна // Декоративное искусство СССР. 1988. № 11. С. 38.

1658

Музей в музее. С. 361. В этом смысле кажется голословным утверждение Дж.-Э. Боулта, что ГИНХУК «во многом опирался на опыт Института истории искусств Зубова» (Русский авангард 1920‑х–1930‑х годов. СПб., 1996. С. 11).

1659

Следует, однако, заметить, что состав научных сотрудников пересекался. Например, Н. Н. Пунин и М. В. Павлинова работали в обоих учреждениях, поэтому Малевич, вероятно, имел представление о характере работы ИЗО ГИИИ.

1660

С 1925 года комитеты современного искусства начали насаждаться Наркомпросом в искусствоведческих институтах повсеместно.

1661

Н. Н. Пунин числился научным сотрудником 1‑го разряда по ИЗО РИИИ вне штата и без содержания (как и большинство сотрудников института) с 15 января 1922 года (Оп. 1. Ед. хр. 131. Л. 3; Ед. хр. 114. Л. 6–6 об.).

1662

См. пункт 5 протокола этого заседания (Оп. 3. Ед. хр. 22. Л. 112 об.–113).

1663

О слиянии ГИНХУКа с ГИИИ говорится также в последнем протоколе заседания Правления и Ученого совета ГИНХУКа от 2 декабря 1926 года (Жаккар Ж.-Ф.Даниил Хармс. С. 312).

1664

В ГИИИ в это время было четыре подразделения – по сути дела, отдельных института, они именовались сначала Факультетами, потом (с конца 1921) – Разрядами, а с 1926 года – Отделами (Изобразительных искусств, Словесных искусств, Музыки и Театра). В 1925 году на правах Отдела был создан Социологический Комитет.

1665

См. пункт 4 протокола этого заседания (Оп. 3. Ед. хр. 23. Л. 78 об.–79).

1666

См. пункт 1 протокола этого заседания (Там же. Л. 87).

1667

См. выписку из «дела № 41 о слиянии ГИНХУКа и ГИИИ» за подписью начальника Главнауки Ф. Н. Петрова, хранящуюся в фонде ГИИИ, где указано, что «распоряжением по Главнауке № 115 от 14 декабря 1926 г. Институт Художественной Культуры как самостоятельное учреждение с 15 декабря 1926 года ликвидируется» (Оп. 3. Ед. хр. 35. Л. 13).

1668

Распоряжение за № 155 было зачитано на заседании Правления ГИИИ 17 декабря 1926 года (Оп. 3. Ед. хр. 23. Л. 89).

1669

Ф. И. Шмит к этому заседанию вернулся из Германии, куда вывозил экспозицию факсимильных копий древнерусских фресок, выполненных в копировальной мастерской ГИИИ.

1670

См. пункт 2 протокола этого заседания (Оп. 3. Ед. хр. 23. Л. 89–89 об.). О том, когда реально произошла передача имущества, см. в примеч. 2 на с. 638 и ниже в статье.

1671

См. пункт 4 протокола этого заседания (Оп. 3. Ед. хр. 23. Л. 99 об.–100 об.).

1672

См. пункт 1 протокола этого заседания (Там же. Л. 106).

1673

На предыдущем заседании Правления от 14 января было объявлено, что Н. Н. Пунин утвержден Главнаукой председателем Комитета изобразительных искусств с 1 января 1927 г. (о должности секретаря здесь уже не упоминается), и лично ему было поручено «представить на рассмотрение ИЗО программу, оперативный план, штаты, список личного состава и расходную смету» третьей новой структуры (см. пункт 1 протокола этого заседания: Оп. 3. Ед. хр. 23. Л. 114). Сама структура разрабатывалась, вероятно, дирекцией ГИИИ.

1674

Протокол этого заседания (Оп. 3. Ед. хр. 23. Л. 127–129 об.).

1675

Лаборатория по цвето-форме также не указана в юбилейном сборнике: Государственный Институт Истории Искусств. Л., 1927. С. 32–33. Ср. неточные замечания: «В 1927 году после слияния ГИНХУКа с ГИИИ отделы К. Малевича и М. Матюшина стали подразделениями <…> Комитета <по изучению современного искусства>», или «В декабре 1926 года ГИНХУК был слит с ГИИИ. Отделы К. Малевича и М. Матюшина продолжали работать в нем до 1929 года» (Музей в музее. С. 390, 362).

1676

См. п. 1 протокола заседания Правления от 19 января 1927 г. (Оп. 3. Ед. хр. 23. Л. 128).

1677

На этом заседании было постановлено, что из‑за этого «фактически <…> распоряжение Главнауки от 14 декабря 1926 г. за № 155 <о слиянии> аннулируется», т. к. по этому распоряжению «штаты <…> ГИНХУКа полностью передаются ГИИИ» (Оп. 3. Ед. хр. 23. Л. 135, 135 об.).

1678

Там же. Л. 134.

1679

Согласно прежнему распоряжению, Малевичу сохранялась директорская зарплата, которая была в два раза выше ставок заведующих отделов ГИИИ (160 руб.) (см. п. 1 протокола заседания от 18 февраля 1927 г.: Оп. 3. Ед. хр. 23. Л. 148 об.).

1680

См. пункт 2 протокола заседания Правления от 11 февраля 1927 г. (Оп. 3. Ед. хр. 23. Л. 142).

1681

Оп. 3. Ед. хр. 23. Л. 139. Правление ГИИИ полностью присоединилось к этим требованиям руководителей Комитетов (там же).

1682

Письмо не сохранилось, но о нем и об этих скандалах упоминается в следующем письме Новицкому, от 27 января 1927 г. (см. далее).

1683

В презрительно-ироническом тоне эта история описана в письме Ф. И. Шмита от 1 января 1927 г. другу и ученику, искусствоведу Б. С. Бутнику-Сиверскому, в Киев: «В Институте масса работы. Если Вы помните, был такой ГИНХУК <…> на Исаакиевской площади, в Мятлевском доме. Долго он чадил, ни жить не умел, ни умереть не мог – „Монастырь на Исаакиевской площади“. Теперь его упразднили как самостоятельное учреждение и подарили нашему ГИИИ. Хлопот не оберешься» (ЦГАЛИ СПб. Ф. 389. Оп. 1. Ед. хр. 166. Л. 21; фрагменты письма приведены в мемуарах П. Ф. Шмит, в кн.: Российский институт истории искусств в мемуарах. СПб., 2003. С. 199).

1684

Основные жалобы этого письма касаются поведения замдиректора Я. А. Назаренко, от которого как от единственного в ГИИИ члена ВКП(б) Ф. И. Шмит не мог избавиться и который, судя по приведенным в письме фактам, устроил директору настоящую травлю.

1685

ЦГАЛИ СПб. Ф. 389. Оп. 1. Ед. хр. 50. Л. 2.

1686

Судя по протоколам, Правление ГИИИ, как правило, отказывает новым сотрудникам в их просьбах: например, 14 января 1927 года было отклонено их ходатайство об установке телефона в доме Мятлева (Оп. 3. Ед. хр. 23. Л. 114 об.). 25 февраля 1927 года Правление отказало предоставить Н. М. Суетину во временное пользование ненужную мебель бывшего ГИНХУКа (Оп. 3. Ед. хр. 23. Л. 156). На просьбу Малевича от 20 ноября 1928 года «приобрести мебель, находящуюся в его пользовании» с рассрочкой внесения суммы до апреля Правление постановило разрешить, с внесением суммы до февраля и с изъятием не приобретенной мебели (Оп. 3. Ед. хр. 42. Л. 41). Столь же нелюбезным был ответ на

1687

См. пункт 4 протокола заседания этого Правления (Оп. 3. Ед. хр. 23. Л. 114 об.). Во «Временнике» ИЗО статьи эти не появились.

1688

Это заявление М. П. Кристи было заслушано § 1 (п. 11) на заседании Правления от 27 мая 1927 года и подвигло Правление на ничего не значащую резолюцию: «принять к сведению» (Оп. 3. Ед. хр. 29. Л. 64 об.).

1689

В таком идиллическом освещении предстают взаимоотношения двух институтов на Исаакиевской площади в статье Д. С. Лихачева «Об интеллектуальной топографии Петербурга первой четверти ХX века», построенной на противопоставлении правого «академического» берега Невы – авангардно-экспериментальному левому (Российский институт истории искусств в воспоминаниях. СПб., 2003. С. 33–36).

1690

Так, Н. И. Харджиев познакомился с К. Малевичем «в 1928 году на вечере ОБЭРИУ» (Харджиев Н.Статьи об авангарде: В 2 т. М., 1997. Т. 1. С. 365). При этом мемуарист ошибочно указывает, что вечер этот был устроен ГИНХУКом, в зале Мятлевского дома, во дворе которого жил Малевич. ГИНХУК уже два года как не существовал. Вечер группы ОБЭРИУ был организован Комитетом современной литературы ГИИИ 17 декабря 1928 года (Оп. 3. Ед. хр. 40. Л. 41) и должен был состояться в Зеленом зале Зубовского дворца (ГИИИ), в служебные помещения которого (со входом со двора) с августа 1928 года были перенесены лаборатория Матюшина и мастерская Малевича (см. п. 1 протокола заседания Правления от 8 августа и п. 5 протокола заседания от 28 сентября 1928 г.: Оп. 3. Ед. хр. 42. Л. 16 об. и 17 об.). Впрочем, этот вечер мог переместиться в Белый зал Мятлевского дома; в этом доме располагались институтские курсы (ВГКИ) и квартира Малевича.

1691

Бахтерев И. В.Когда мы были молодыми // Российский институт истории искусств в мемуарах. С. 159.

1692

Мы имеем в виду ранние монографии Шмита: «Законы истории: Введение к курсу всеобщей истории искусств» (Харьков, 1916), «Искусство, его психология, его стилистика, его эволюция» (Харьков, 1919).

1693

В гимне формалистов лекциям Ф. И. Шмита по эволюции стиля был посвящен следующий куплет:

Друзья! Нам предлагают гниль

Жевать из старого корыта,

Сиречь «литературный стиль»

В интерпретации ФИ Шмита

(см. публикацию «Гимн формалистов» в наст. сборнике).

1694

Ф. И. Шмит был в 1933 году арестован, в 1934‑м сослан в Акмолинск, в 1935‑м переведен в Ташкент; в 1937‑м арестован снова как немецкий шпион, со сроком 10 лет отправлен в лагерь, где умер в 1941 году.

1695

См. текст постановления (Оп. 3. Ед. хр. 23, л. 108 об.).

1696

Решение признать необоснованными эти обвинения и поручить Ф. И. Шмиту опротестовать их было принято на заседании Правления ГИИИ от 7 января 1927 года (Оп. 3, ед. хр. 23, л. 107). Об этом же Ф. И. Шмит писал в цитированном выше письме к Новицкому: «А тут еще злополучная резолюция Президиума Научно-художественной Секции ГУСа <…> Назаренко использовал это для того, чтобы противопоставить ИЗО всем прочим отделам. О. Ф. Вальдгауер больной и небоеспособный, и только Н. Н. Пунин, спасибо ему! – до некоторой степени спасает положение» (ЦГАЛИ СПб. Ф. 389. Оп. 1. Ед. хр. 50. Л. 2 об.). Интересно, что в своем «ответе» ГУСу от 10 января 1927 года Ф. И. Шмит объясняет бездействие Комитета Пунина финансовыми причинами и пишет, что он «получит возможность производительно работать лишь с момента ликвидации ГИНХУКа и передачи его штатных единиц нашему ГИИИ». Здесь же он указывает, «что и в дальнейшем ГИИИ свою работу будет сосредотачивать наисторииискусств, т. е. на изучении прошлого, если не получит категорических распоряжений ликвидировать Античную, Средневековую и Новую секции и прекратить работу по изучению Древнерусского искусства, и тем самым упразднить единственное в СССР учреждение, где вопросы истории изобр. искусств специально разрабатываются с искусствоведческой точки зрения» (Оп. 3. Ед. хр. 23. Л. 110 об.). Из этого ответа видно, что Шмит не признает за изучением современного искусства особых прав в своем институте.

1697

Заявление Н. Н. Пунина о командировке в Японию было зачитано пунктом 12 на заседании Правления от 25 февраля 1927 года (Оп. 3. Ед. хр. 23. Л. 154).

1698

О продлении Н. Н. Пунину заграничной командировки до 1 августа 1927 года см. в протоколах заседания Президиума от 13 мая и 1 июня 1927 года (Оп. 3. Ед. хр. 29. Л. 53 об. и 98).

1699

Известно, что Малевич находился за границей (в Польше и Германии) с 8 марта по 5 июня 1927 года.

1700

См. список докладов сотрудников ГИНХУКа в ГИИИ за январь-май 1927 года в приложении 1.

1701

Оп. 3. Ед. хр. 29. Л. 14 об. Кроме того, в бумагах Правления ГИИИ сохранилось письмо Ф. И. Шмиту от 11 июля 1927 года от референта Всесоюзного общества культурных связей с просьбой выяснить «в каком положении находится дело о снабжении Bauhaus Dessau клише 16 таблиц к работе Казимира Малевича „Теория добавочных элементов“, которые эта школа искусств собиралась напечатать в своем издании» (Там же. Л. 111 об.).

1702

Оп. 3. Ед. хр. 29. Л. 12.

1703

Управление недвижимых имуществ Ленинградского губернского отдела Коммунального хозяйства от 24 марта 1927 года предложило ГИИИ заключить платный договор на помещения этого дома (см. п. 10 протокола заседания Правления от 1 апреля 1927 г.: Оп. 3. Ед. хр. 29. Л. 2 об.).

1704

Там же. Л. 26 об.

1705

См. письмо Откомхоза от 13 апреля 1927 года (Там же. Л. 28).

1706

См. п. 8 протокола заседания Правления от 13 мая 1927 года (Там же. Л. 52).

1707

См. п. 4 протокола этого заседания (Там же. Л. 65).

1708

После 27 мая Шмит уезжает в командировку в Москву, а затем уходит в отпуск.

1709

Адаскина Н. Л.Закат авангарда в России // Поэзия и живопись: Сб. трудов памяти Н. И. Харджиева. М., 2000. С. 156.

1710

См. п. 4 протокола этого заседания (Оп. 3. Ед. хр. 29. Л. 71).

1711

См.: Там же (п. 6). Л. 71 об.

1712

См. п. 3 протокола этого заседания (Там же. Л. 83–83 об.).

1713

См. п. 2 протокола этого заседания (Там же. Л. 102).

1714

См. п. 1 протокола этого заседания (Там же. Л. 105).

1715

Заслушано на заседании Правления от 29 июля 1927 года (Там же. Л. 106 об.).

1716

Там же. Л. 119.

1717

Особый синтаксис и шероховатости стиля Малевича неоднократно отмечали исследователи.

1718

Не совсем понятно, о каких выставках здесь идет речь. Возможно, Малевич имеет в виду свою персональную выставку 1919 года на Большой Дмитровке или московскую выставку того же года «Беспредметное творчество и супрематизм», где было выставлено

1719

Речь идет о Федоре Николаевиче Петрове (1876–1973), начальнике Главного управления научных и музейных учреждений Наркомпроса РСФСР, который, как явствует из дневника В. М. Ермолаевой, собрался закрыть ГИНХУК в декабре 1924 года, но после объяснений Малевича «от имени Главнауки выразил доверие К. С. как научному деятелю и поручил ему вести дальше Институт» (Дневник ФТО. С. 482).

1720

Судя по этому письму, бывшие в начале 1927 года вакантными места лаборантов в Комитете А. С. Никольского оказались занятыми также бывшими сотрудниками ГИНХУКа – В. Т. Воробьевым и И. Г. Чашником, последний числится в списках сотрудников, уезжающих на лето 1927 года (Оп. 3. Ед. хр. 29. Л. 58), а также в «штатной ведомости на 1 ноября 1927 г.» (Оп. 3. Ед. хр. 30. Л. 34). К началу 1928 года, в связи с уходом Б. В. Эндера, секретарем этого Комитета назначается В. Н. Гальперин – аспирант ЛИГИ (Ленинградского института гражданских инженеров) (Оп. 3. Ед. хр. 27. Л. 43 об.–44 об.; см. также приведенный ниже «Список штатных сотрудников ГИИИ <…> на 10 февраля 1928 г.»).

1721

Далее в письме зачеркнуто:и будут.

1722

ЦГАЛИ СПб. Ф. 389. Оп. 1. Ед. хр. 123. Л. 14–15.

1723

О принципиальных разногласиях между представителями конструктивизма и супрематизма см.:Хан-Магомедов С. О.Две концепции стилеобразования предметно-пространственной среды: конструктивизм и супрематизм // Проблемы стилевого единства предметного мира. Труды ВНИИТЭ. Техническая эстетика. Вып. 24. М., 1980.

1724

См. об этом в письме К. С. Малевича к Н. Н. Пунину от 14 июля 1926 года (Пунин Н.«Мир полон любовью»: Дневники. Письма. М., 2000. С. 265).

1725

Curriculum vitae П. И. Новицкого см.: Оп. 3. Ед. хр. 33. Л. 90–90 об.

1726

Указано в рекомендации Я. А. Назаренко, представленной для избрания П. И. Новицкого действительным членом ГИИИ по Соцкому, состоявшегося 30 января 1928 года (Оп. 3. Ед. хр. 33. Л. 40).

1727

Новицкий П. И.«Египетские ночи» Пушкина // Пушкин А. Египетские ночи. Л., 1927;Новицкий П.Бытовой и литературный портреты А. П. Керн // Керн А. П. Воспоминания. Л., 1929.

1728

См.Новицкий П. И.Социология искусства: Программа курса. М.: Изд. ВХУТЕИНа, 1928.

1729

Примерно в это время Новицким написаны статьи «Архитектура ВХУТЕМАСа» (в кн.: Архитектура. Работы Архитектурного факультета ВХУТЕМАСа 1920–1927. М., 1927) и «Строительство социализма и стиль современной архитектуры» (Печать и революция. 1928. Кн. 2). Позже он выпустил опять же в духе времени брошюру «Изофронт: Классовая борьба на фронте пространственных искусств» (М.; Л., 1931); после войны занимался современным театром, был завлитом театра Е. Вахтангова, преподавал в ГИТИСе и ВТУ им Б. В. Щукина, автор нескольких биографий актеров.

1730

Запись от 7 марта 1925 года (Пунин Н.«Мир светел любовью». С. 236–237).

1731

Амеде Озанфан (1886–1966) – французский живописец и теоретик искусства, ведущий представитель так называемого пуризма.

1732

Шарль Эдуард Жаннере (1887–1965) – французский архитектор и теоретик архитектуры, работавший под псевдонимом Ле Корбюзье; один из крупнейших представителей рационализма и функционализма в архитектуре. Новицкий, по-видимому, не знал, что Жаннере и Ле Корбюзье – одно и то же лицо.

1733

Кристи Михаил Петрович (1875–1956) – заведующий Ленинградским отделением Главнауки (ЛОГ) Наркомпроса СССР (1918–1926) и заместитель начальника Московского отделения Главнауки (с 1926).

1734

См. примеч. 1 на с. 659.

1735

ЦГАЛИ СПб. Ф. 389. Оп. 1. Ед. хр. 113. Л. 3–4 об.

1736

Федоров-Давыдов А.Выставка произведений К. С. Малевича. М., 1929. С. 5.

1737

Кроме Ф. И. Шмита на этом заседании присутствовали: О. Ф. Вальдгауер, Е. Г. Лисенков, Н. Н. Пунин и Д. А. Шмидт. Я. А. Назаренко, не имеющего отношения к ИЗО, здесь не было.

1738

Письмо не сохранилось среди прочих писем к Новицкому в фонде Шмита (ЦГАЛИ СПб. Ф. 389. Ед. хр. 50).

1739

Мы опускаем пункты постановления, относящиеся к административной деятельности Н. Н. Пунина и работе Комитета А. С. Никольского.

1740

Оп. 3. Ед. хр. 29. Л. 129–129 об.

1741

Там же. Л. 123. Это постановление свидетельствует о том, что бывшие сотрудники ГИНХУКа и до и после 20 мая 1927 года продолжали работать в прежних помещениях.

1742

Там же. Л. 124.

1743

Там же. Л. А. Юдин в ГИНХУКе заведовал лабораторией по изучению формы; поскольку новая лаборатория по первоначальному проекту должна была заниматься только проблемами цвета, он формально оказался не у дел.

1744

Оп. 3. Ед. хр. 30. Л. 33а об.

1745

Заявление Б. В. Эндера об увольнении было рассмотрено на заседании Правления от 2 декабря 1927 года (Там же. Л. 60 об.). Отметим, что трое молодых сотрудников ГИНХУКа 15 апреля 1927 года постановлением Совета ИЗО были «допущены к научным занятиям» по этому Отделу – К. В. Эндер, К. И. Рождественский и А. А. Лепорская (см. пункт 12 заседания Правления от 15 апреля 1927 года: Оп. 3. Ед. хр. 29. Л. 25–25 об.).

1746

См. Приложение 2.

1747

См. Приложение 2. И. П. Павлов и В. М. Бехтерев сотрудничали, по всей видимости, с лабораторией М. В. Матюшина еще в ГИНХУКе, что явствует из заступничества последнего перед Ф. Н. Петровым во время скандала вокруг этого института в 1924 году (см.: Дневник ФТО. С. 482). В феврале 1927 года от В. М. Бехтерева и из Института акад. Павлова поступили предложения помочь ГИИИ в исследовании физиологических основ художественного творчества и восприятия (см. п. 3 протокола заседания Правления от 18 февраля 1927 года: Оп. 3. Ед. хр. 23. Л. 148 об.). В тезисах доклада, сделанного на коллегии Наркомпроса, Шмит подчеркивал связь этой лаборатории «в интересах научно точной проработки искусствоведческих проблем» «с Институтом мозга при Коммунистической Академии, с Ленинградским институтом мозга и с лабораториею акад. Павлова» (Оп. 3. Ед. хр. 27. Л. 73).

1748

См. Приложение 2.

1749

Экспериментальная мастерская Малевича в ряде документов по-прежнему называется лабораторией.

1750

Обе они фигурируют в тезисах к докладу Ф. И. Шмита, сделанному на Коллегии Наркомпроса 24 февраля 1928 года, при описании структуры ИЗО. Лаборатория Матюшина здесь названа «лабораторией по изучению формально-эстетических и физико-физиологических основ пространственных искусств», а мастерская Малевича – «архитектурно-экспериментальной» (Оп. 3. Ед. хр. 27. Л. 70).

1751

О том, что экспериментальная лаборатория по изучению физико-физиологических основ изо-искусства располагалась в «бывшем здании ГИНХУКа», см. в отчете Шмита от декабря 1927 года (Оп. 3. Ед. хр. 27. Л. 5 об.)

1752

Н. Н. Пунин был утвержден действительным членом ИЗО ГИИИ постановлением ГУСа, зачитанным на заседании Правления ГИИИ 4 ноября 1927 года (см. п. 6 в протоколе этого заседания: Оп. 3. Ед. хр. 30. Л. 32а).

1753

Оп. 3. Ед. хр. 27. Л. 43 об.–44 об.

1754

См. о ней и о сборнике в Приложении 2 (в плане и отчете за 1927/28 г.). Анонс выставки В. М. Ермолаевой см. в журнале «Жизнь искусства» (1928. 28 февраля. № 90). Вот

1755

Оп. 3. Ед. хр. 28. Л. 115.

1756

Матюшин М. В.Закономерность изменяемости цветовых сочетаний: Справочник по цвету. М., 1932. В предисловии к нему Матюшин прямо указывает, что «данный справочник», «основывающийся на материале исследовательской работы по цвету, начатой в 1923 году, задуман в 1929–30 годах» (с. 25).

1757

При этой лаборатории значатся все сотрудники бывшего ГИНХУКа, что явствует из отчета за 1928/29 год (Оп. 3. Ед. хр. 39. Л. 8) и из документов, касающихся попытки ликвидации лаборатории в 1929 году (см. об этом ниже).

1758

Оп. 3. Ед. хр. 39. Л. 2.

1759

Председателем ЛИТО вместо В. М. Жирмунского оказался Я. А. Назаренко, а в ИЗО вместо О. Ф. Вальдгауера – С. К. Исаков.

1760

См. протокол Ученого совета от 8 февраля 1929 года (Оп. 3. Ед. хр. 43. Л. 16).

1761

Оп. 3. Ед. хр. 39. Л. 31.

1762

Протоколов Правлений и Ученого совета с 8 февраля по 24 мая 1929 года в фонде ГИИИ не сохранилось, Однако в отчете Шмита за 1928/29 год указано, что 8 марта 1929 года С. К. Исаков был введен в новое Правление как председатель ИЗО, а несколько ранее в этом же отчете указывалось, что ему же пришлось временно возглавить вновь созданный Комитет современного изоискусства, «в виду ничтожного количества общественников-коммунистов в Ленинграде, заинтересованных вопросами искусствоведения и могущих отдавать время в работе института» (Оп. 3. Ед. хр. 39. Л. 7 и 5). Таким образом, Комитет современного изоискусства был реорганизован между 8 февраля и 8 марта 1929 года.

1763

В ЛИТО на этом посту Ю. Н. Тынянова сменил коммунист и марксистский идеолог Г. Е. Горбачев.

1764

Пунин Н.«Мир светел любовью». С. 265–266.

1765

В Отчете ГИИИ за 1928/29 год указан новый состав Комитета современного изо-искусства: «Председатель С. К. Исаков, Секретарь В. В. Эллонен. Кроме того в состав Комитета привлечены М. С. Бродский и Г. И. Пессати» (Оп. 3. Ед. хр. 39. Л. 5).

1766

Оп. 3. Ед. хр. 43. Л. 16. См. близкий пассаж в отчете Шмита за 1928/29 год: «Из производственных планов Отделов исключается также индивидуально-экспериментаторские и исполнительские в художественно-производственном плане предприятия. Крайняя ограниченность средств на научные расходы и малочисленность штатных окладов заставляет ГИИИ отказаться от всех работ, непосредственно не увязанных с заданиями ГИИИ, как научно-исследовательского аппарата Главискусства» (Оп. 3. Ед. хр. 39. Л. 4).

1767

См.:Бабаева Л. В., Горяева Т. М.О работе К. С. Малевича и С. И. Бернштейна в Государственном институте истории искусств // История СССР. 1991. № 6. С. 123–136.

1768

В публикации опечатка: «27 мая».

1769

История СССР. 1991. № 6. С. 129.

1770

История СССР. 1991. № 6. С. 129–130.

1771

Там же. С. 130–131.

1772

Там же. С. 131.

1773

Там же. С. 131–132.

1774

См. п. 5 протокола этого заседания (Оп. 3. Ед. хр. 42. Л. 9).

1775

См. п. 9 протокола этого заседания (Оп. 3. Ед. хр. 45. Л. 22 об.).

1776

См. п. 8 протокола этого заседания (Оп. 3. Ед. хр. 45. Л. 19 об.).

1777

Письмо опубликовано: О работе К. С. Малевича и С. И. Бернштейна в Государственном институте истории искусств // История СССР. 1991. № 6. С. 132.

1778

См. п. 14 протокола этого заседания (Оп. 3. Ед. хр. 45. Л. 23).

1779

Письмо датировано 24 ноября 1929 г. (История СССР. 1991. № 6. С. 133).

1780

См. п. 9 протокола заседания Правления от 4 декабря 1929 г. (Оп. 3. Ед. хр. 45. Л. 38 об.).

1781

На заявлении поставлена все та же резолюция: «Разрешить с удержанием зарплаты». Разрешение было дано на заседании Правления от 11 декабря 1929 г. (см. п. 12 протокола этого собрания // (Оп. 3. Ед. хр. 45. Л. 47 об.).

1782

См. п. 20 этого заседания (Оп. 3. Ед. хр. 45. Л. 66).

1783

Оп. 3. Ед. хр. 45. Л. 72.

1784

В плане реорганизации ГИИИ Я. А. Назаренко сказано: «Необходимо отсечь производственные мастерские и те экспериментальные работы, которые имеют отдаленное к марксистскому искусствоведению отношение» (Оп. 3. Ед. хр. 47. Л. 4). План реорганизации Назаренко был принят на заседании Правления от 25 марта 1930 года (Оп. 3. Ед. хр. 45. Л. 94).

1785

В плане реорганизации ГИИИ Ф. И. Шмита от 22 марта 1930 года сказано: «Все ныне существующие художественно-экспериментальные кабинеты ИЗО и МУЗО, как бы ценно не было их имущество, должны быть ликвидированы и переданы в те учреждения, где такая работа может быть серьезно поставлена» (Оп. 3. Ед. хр. 48. Л. 98 об.).

1786

См. п. 11 протокола заседания правления от 23 февраля 1930 г. (Оп. 3. Ед. хр. 45. Л. 86 об.).

1787

См. п. 3 протокола этого заседания (Оп. 3. Ед. хр. 48. Л. 101 об.).

1788

Ленинградский институт гражданских инженеров, куда перешла на работу М. В. Эндер.

1789

Оп. 3. Ед. хр. 47. Л. 9 об. Имена Малевича и Суетина встречаются также в списке сотрудников, составленном на совещании ГИИИ 5 мая 1930 года, где против их фамилий помечено «К работе не привлекать». Вторым пунктом на этом же совещании был поставлен вопрос «о судьбе всех не привлекаемых к работе научных работников» и постановлено: «Всех научных работников, как штатных, так и сверхштатных, не привлекаемых к работе, отчислить в виду того, что данные работники, в связи с новыми задачами Института, не могут быть использованы по своей специальности» (Там же. Л. 10, 11). Н. М. Суетин почему-то вторично встречается в списке отчисленных с 6 сентября 1930 года (см. п. 4 протокола заседания Правления от 4 сентября 1930 года: Там же. Л. 30).

1790

Пунин Н.«Мир светел любовью». С. 312.

1791

Карасик И.Мансуров в ГИНХУКе. С. 34.

1792

До прихода в Институт сотрудников ГИНХУКа Н. Н. Пунин сделал в ГИИИ всего три доклада: 30 апреля и 4 мая 1922 года на открытых заседаниях Разряда истории изобразительных искусств – «Проблема материала и пространств в современном искусстве» (Оп. 1. Ед. хр. 131. Л. 13 об., 15 об.; Оп. 1. Ед. хр. 114. Л. 21 об. и 23 об.) и 30 марта 1925 года – «Материал и пространство в кубизме по рисункам В. Лебедева»; (Оп. 3. Ед. хр 18. Л. 4); а также 27 ноября 1925 года в заседании Соцкома на Секции изучения искусства Октября – «Почему футуристы пошли в Октябрь» (Там же. Л. 21).

1793

Оп. 3. Ед. хр. 27. Л. 23 об; Оп. 3. Ед. хр. 18.

1794

Там же.

1795

Оп. 3. Ед. хр. 18. Л. 55.

1796

Оп. 3. Ед. хр. 27. Л. 23 об.

1797

Там же.

1798

Там же.

1799

Оп. 3. Ед. хр. 27. Л. 23 об.

1800

Оп. 3. Ед. хр. 28. Л. 10. Другое заглавие: «За 10 лет» (Ед. хр. 38. Л. 67).

1801

Там же.

1802

Там же.

1803

Вероятно, докладчиком был Александр Павлович Иванов (1876–1933), историк искусства, специалист по русскому искусству XIX – начала XX века, исследователь творчества Врубеля. В эти годы – научный сотрудник Отдела новейшего русского искусства Русского музея.

1804

Оп. 3. Ед. хр. 28. Л. 10; Ед. хр. 38. Л. 67.

1805

Там же.

1806

Там же.

1807

Неточная транскрипция имени и фамилии испанского художника-кубиста Хуана Гриса (Juan Gris; наст.: José Victoriano Gonzales; 1887–1927).

1808

Оп. 3. Ед. хр. 32. Л. 25.

1809

Оп. 3. Ед. хр. 28. Л. 10; Оп. 3. Ед. хр. 38. Л. 67.

1810

Там же. В анонсе заседаний Комитета доклад Суетина назывался «Пространство в современной живописи» (Оп. 3. Ед. хр. 31. Л. 55).

1811

Оп. 3. Ед. хр. 28. Л. 11; Оп. 3. Ед. хр. 38. Л. 67.

1812

Там же.

1813

Там же.

1814

Оп. 3. Ед. хр. 28. Л. 11.

1815

Там же; Оп. 3. Ед. хр. 38. Л. 67.

1816

Оп. 3. Ед. хр. 28. Л. 11; Оп. 3. Ед. хр. 39. Л. 20, 30.

1817

Оп. 3. Ед. хр. 28. Л. 11; Оп. 3. Ед. хр. 40. Л. 34.

1818

Оп. 3. Ед. хр. 28. Л. 11; Оп. 3. Ед. хр. 39. Л. 21, 30 и Оп. 3. Ед. хр. 40. Л. 36.

1819

См. примеч. 9 на с. 682. Фамилия неверно транскрибирована.

1820

Оп. 3. Ед. хр. 39. Л. 30.

1821

Оп. 3. Ед. хр. 39. Л. 21 об. (с датой: «14 января»); Оп. 3. Ед. хр. 40. Л. 54.

1822

Оп. 3. Ед. хр. 39. Л. 31.

1823

Оп. 3. Ед. хр. 39. Л. 21 об.; Оп. 3. Ед. хр. 40. Л. 59.

1824

Оп. 3. Ед. хр. 39. Л. 21 об.; и Оп. 3. Ед. хр. 40. Л. 61.

1825

Оп. 3. Ед. хр. 39. Л. 22; Оп. 3. Ед. хр. 40. Л. 67.

1826

Там же.

1827

Оп. 3. Ед. хр. 47. Л. 16 и 19.

1828

Оп. 3. Ед. хр. 39. Л. 139.

1829

Оп. 3. Ед. хр. 39. Л. 157 об.

1830

Там же.

1831

Оп. 3. Ед. хр. 27. Л. 8 об.–9 об.

1832

Так к этому времени официально назывался ИЗО.

1833

Оп. 3. Ед. хр. 27. Л. 80, 81.

1834

В этой части отчета речь идет о работе других подразделений комитета, не имеющих отношения к нашей теме.

1835

Оп. 3. Ед. хр. 28. Л. 9, 10, 22.

1836

Оп. 3. Ед. хр. 28. Л. 68.

1837

Оп. 3. Ед. хр. 39. Л. 29–31.

1838

Речь идет об известном немецком физико-химике и натурфилософе Вильгельме Фридрихе Оствальде (Ostwald) (1853–1932), занимавшемся в 1900–1910‑е годы разработкой учения о цвете и красках.

1839

Левкас (от греч. λευκός – белый) – меловой грунт в древнерусской живописи.

1840

Оп. 3. Ед. хр. 39. Л. 76, 78–81, 86.

1841

Далее речь идет о работе Кабинета массового изо-искусства и других подразделений Комитета.

1842

Речь идет о намеченной третьей общей теме ИЗО.

1843

Гинзбург Изабелла Владимировна (1900–1975), искусствовед, сотрудник Русского музея, специалист по советскому искусству.

1844

Впервые: Шиповник: Историко-филологический сборник к 60-летию Романа Давидовича Тименчика. М., 2005. С. 175–201.

За ряд сообщенных сведений приношу глубокую благодарность П. А. Багрову и Р. Янгирову.

1845

См. стенограмму выступления Н. Н. Ефимова в кн.: Из истории Ленфильма: Статьи, воспоминания, документы. 20‑е годы. Вып. 1. Л., 1968. С. 238.

1846

Там же. С. 223.

1847

Гуревич С.Ленинградское киноведение: Зубовский особняк. 1925–1936. СПб., 1998. С. 17. Далее:Гуревич, с указанием страницы.

1848

Гуревич. С. 18.

1849

К. Н. Державин числился преподавателем Госкурсов с 1 октября 1924 года (ЦГАЛИ СПб. Ф. 59. Оп. 2. Ед. хр. 2. Л. 21). В это время он пробовал себя как начинающий кинорежиссер и сценарист в «Севзапкино», помещал критические заметки о кинофильмах в периодике.

1850

О том, что Художественный отдел Главнауки «обращался в ТЕО с соответствующим предложением», упомянул Гвоздев на первом собрании Киносекции (ЦГАЛИ СПб. Ф. 82. Оп. 3. Ед. хр. 20. Л. 5).

1851

Текст резолюции опубликован: Кинонеделя. 1924. № 20. С. 1.

1852

Докладную записку Державина цитирует Гвоздев на первом собрании Киносекции (ЦГАЛИ СПб. Ф. 82. Оп. 3 Ед. хр. 20. Л. 5). В делах института она не обнаружена.

1853

ЦГАЛИ СПб. Ф. 82. Оп. 3. Ед. хр. 15. Л. 93.

1854

Там же. Л. 131.

1855

См. протокол этого заседания: Там же. Л. 93.

1856

Например, около года бездействовал Комитет современного искусства при Разряде ИЗО (см. об этом в статье «Казимир Малевич и сотрудники ГИНХУКа в ГИИИ» в настоящем сборнике).

1857

Жизнь искусства. 1925. № 32. С. 5.

1858

Дневники А. А. Кроленко за 1924–1927 гг. // РО РНБ. Ф. 1120. Ед. хр. 220–223. В этом же фонде, кроме того, имеется папка, озаглавленная «Выписки из записной книжки, относящиеся к деятельности издательства „Academia“ за 1924 г.» (Ед. хр. 266), которая является не простой копией фрагментов дневника 1924 года, а содержит некоторые поздние разъяснения и изменения, вероятно связанные с идеей обнародования этих материалов. Далее ссылки на дневник, «Выписки…», а также письма и другие документы этого фонда даются с указанием единицы хранения и листа.

1859

В письме к брату от 29 апреля 1923 года Кроленко объяснял, что «для оформления юридического лица» издательства «единственный путь – это институт», поскольку ни частное, ни кооперативное издательство не могут иметь магазины и отделения в других городах (Ед. хр. 70. Л. 74 об.).

1860

Ед. хр. 220. Л. 7 об., 9, 18 об., 25 об., 40 об., 47, 49 об., 57, 69, 72 об.

1861

Первый документ по ГИИИ в фонде Кроленко – «План изданий по Разряду истории театра» (Ед. хр. 41). Датировка его 1922 годом, вероятно, ошибочна: он относится к весне 1923 года.

1862

Ед. хр. 220. Л. 3 об., 39 об., 65 об. и 90.

1863

См. записи обсуждения балетного альбома на страницах дневника за 1924 год: Там же. Л. 5 об., 6 об., 10, 12 об., 13 об., 16, 17, 17 об., 19, 20–21 об., 37, 39, 42, 42 об., 44 об.–45 об., 49, 50, 53, 63 об.

1864

Там же. Л. 1 об.–3 об., 14 об. и мн. др. Идея театрального журнала периодически возникала вплоть до 1928 года. Особенно активно проект журнала «Труд и театр» обсуждался в 1925–1926 годах на Правлении ГИИИ (ЦГАЛИ СПб. Ф. 82. Оп. 3. Ед. хр. 11. Л. 93 об. и пр.); он был включен в издательский план «Academia» на 1925/26 г. (ЦГАЛИ СПб. Ф. 82. Оп. 3. Ед. хр. 8. Л. 46; Оп. 1. Ед. хр. 154. Л. 16).

1865

Ед. хр. 220. Л. 19, 22, 22 об., 23, 24, 37 об., 38, 41 об.–42 об., 43 об., 45, 45 об., 46 об., 47, 48, 48 об., 51, 51 об., 52 об., 53 об., 55, 58 об., 59, 69. Последняя идея, как и все перечисленные выше, не получила реализации отчасти из‑за финансовых сложностей, отчасти из‑за идеологической несвоевременности.

1866

В письме к брату от 3 июля 1923 года, отмечая «очень тяжелый кризис», он указывает, что научные издания (в частности, названа книга Гвоздева «Из истории театра и драмы») «дали нам гораздо меньше того, что можно было ожидать по самым меньшим расчетам» (Ед. хр. 70. Л. 95).

1867

См. об этом в опубликованных фрагментах дневника за 1923 год: Российский институт истории искусств в мемуарах. СПб., 2003. С. 169–171.

1868

Интересно, что первой в этой серии вышла автобиографическая книга Капабланки, которую предложил перевести и издать А. А. Смирнов, близко стоявший к «Academia» (см. о его сотрудничестве в этом издательстве в кн.:Каганович Б.Александр Александрович Смирнов. 1883–1962. СПб., 2018. С. 89–98), сотрудник ГИИИ, филолог-романист, переводчик и шахматист (запись в дневнике Кроленко от 6 марта 1924 года: Ед. хр. 220. Л. 34 об.); он полагал, что серия по шахматам «может поправить дела издательства» (Ед. хр. 266. Л. 24). Серия была вскоре прекращена из‑за вмешательства печально известного прокурора Н. В. Крыленко, члена ЦК ВКП(б), в эти годы руководившего всеми спортивными организациями (в том числе шахматными) и устроившего скандал Отделу печати Главнауки: он «считал, что они покрывают частную организацию» (Ед. хр. 220. Л. 175, 182 об.).

1869

Кроленко указывает, что Радовский был связан с «Севзапкино». Во всяком случае, в «Кинонеделе» за 1924 год (там его фамилия писалась и как «Родовский») печатались его переводы статей западноевропейских кинодеятелей (№ 10–13, 16–23).

1870

Ед. хр. 220. Л. 62.

1871

Там же. Л. 66, 67.

1872

Там же. Л. 74 об. На последнем этапе в работу вмешался А. А. Гвоздев и потребовал дополнительной редактуры (Там же. Л. 112 об.).

1873

В апреле 1924 года К. М. Миклашевский выступил в прессе с предложением начать серьезно изучать кино и издавать киноведческую литературу (см. его заметки «Наука о кино и кино-библиография»: Кинонеделя. 1924. № 11–12. С. 6, а также составленную им кинобиблиографию: Там же. № 18. С. 7). О кинематографических опытах К. М. Миклашевкого см. также в публикации Р. Янгирова: «За революционным фронтом я плетусь в обозе 2‑го разряда…» (Минувшее. Т. 20. М.; СПб., 1996. С. 408–409 и 411).

1874

Ед. хр. 220. Л. 67. Ср. описание этого эпизода в поздней версии: «Миклашевский ведет разговор об издании серии книг по кино, которые ТЕО института собирается включить в свою программу. Считает, что книги должны иметь хорошее расхождение. Обещает представить свое предложение в подробном виде письменно» (Ед. хр. 266. Л. 45 об.). Иначе говоря, Кроленко, перерабатывая дневниковую запись, идею киносерии приписывает ТЕО; этот анахронизм (Киносекция была учреждена только через полгода), вероятно, вызван автоцензурными соображениями: в предназначенном для публикации варианте дневника упоминать эмигранта в качестве инициатора вышедших в «Academia» книг было не совсем удобно.

1875

«Сговариваемся об условиях <договора>», – записывает он в дневнике (Ед. хр. 220. Л. 67 об.).

1876

До 1924 года в России было издано всего 27 брошюр по кино, в основном либретто фильмов (см. библиографию:Тихонов Н.Русская кино-литература // Киножурнал А. Р. К. 1925. № 2. С. 39–40 и № 3. С. 41).

1877

Ед. хр. 220. Л. 70 об.

1878

Там же. Л. 78 об.

1879

Там же. Л. 154 об.

1880

Ед. хр. 266. Л. 95 об.

1881

Ед. хр. 220. Л. 120.

1882

Там же. Л. 134 об. В позднем варианте имеется пояснение: «Немецкую» (Ед. хр. 266. Л. 95 об.).

1883

Ед. хр. 220. Л. 170. О ком идет речь, не совсем понятно: это фамилия сценариста «культурфильма» «Рабочее строительство» (его упоминание см.: Кино. Л., 1925. 18 августа); был также архитектор А. Д. Хилькевич (возможно, он и написал сценарий). Однако вероятней, что здесь имеется в виду И. Я. Хилькевич, преподаватель курсов экранного искусства при «Киносевере», публиковавшийся в кинопериодике (см., напр., его заметки в газете: Кино. Л., 1925. 1 сентября).

1884

Ед. хр. 220. Л. 184 об.

1885

Там же. Л. 188 об. Видимо, речь шла о переводе западных киноведческих работ.

1886

Ед. хр. 266. Л. 116.

1887

ЦГАЛИ СПб. Ф. 82. Оп. 3. Ед. хр. 11. Л. 32 об.

1888

См. протокол этого заседания: Там же. Л. 24; здесь же постановили поручить издательству «Academia» самому «организовать серию книг по радио».

1889

О подготовке перевода этой книги А. П. Рашковской и Н. П. Полетикой и редактуре ее А. А. Франковским см. в дневниковых записях Кроленко с 31 января по 4 апреля 1925 года (Ед. хр. 221. Л. 16, 19–20, 21 об., 23 об., 24 об., 25, 28–29 об., 32, 33, 39 об., 45, 49).

1890

Возможно, потому, что она вышла в «Научном издательстве» (см.:Кустэ Э.Кино и его чудеса / Пер. Ф. И. Павлова. Л., 1925); отрицательные рецензии на это «позорно-неряшливое издание» в «безграмотном переводе» см.: Киножурнал А. Р. К. 1925. № 3. С. 42 и № 8. С. 38. Впрочем, в плане на 1927 год Кустэ все еще фигурирует (Ед. хр. 57. Л. 18 об.).

1891

Ед. хр. 221. Л. 40 об. Вероятно, речь идет о книге поэта А. Э. Беленсона «Кино сегодня», вышедшей в том же 1925 году в Москве. Однако, возможно, Беленсон представил в издательство рукопись брошюры «Очерк советского кино» (см. публикацию ее фрагмента: Кинонеделя. 1925. № 3).

1892

Ед. хр. 221. Л. 46 об. Предположительно речь идет о «серапионовце» Н. Н. Никитине, который в 1920‑е годы был связан с «Севзапкино»: входил в комиссию литераторов при Худбюро (Киножурнал А. Р. К. 1926. № 2. С. 26) и пробовал себя как киносценарист.

1893

Запись от 19 марта 1925 года (Ед. хр. 221. Л. 40 об.) и дальнейшие записи (с 1 апреля по 4 июня: Там же. Л. 47 об., 48, 54, 65 об., 80 об.) фиксируют просьбы Гвоздева издать эту книгу.

1894

См. запись от 21 января 1925 года (Там же. Л. 11 об.).

1895

В списке книг, давших наибольшую прибыль на 1 октября 1926 года, вслед за книгами по радио, шахматам и романами А. Ренье стоит книга У. Гада (ЦГАЛИ СПб. Ф. 82. Оп. 3. Ед. хр. 36. Л. 33). Положительную рецензию на нее см.: Киножурнал А. Р. К. 1925. № 4/5. С. 43.

1896

10 мая 1925 года Кроленко получает из московского филиала издательства «на 5000 руб. прекрасных векселей на 1, 5 и 10 сентября» и помечает в дневнике: «событие большой важности <…> дающее новые возможности в работе» (Ед. хр. 221. Л. 67 об.).

1897

См. запись от 28 июня 1925 года, фиксирующую обсуждение с братом новых планов работы: «Говорим о <…> серии по кино» (Там же. Л. 93).

1898

Первый разговор с Кузминым на эту тему состоялся 12 июня 1925 года (Там же. Л. 84 об.); см. дальнейшее обсуждение с ним киносерии: Там же. Л. 86 и 91.

1899

Там же. Л. 108 об.

1900

Там же. Л. 96. Вышел под названием «Кинофильмы» (Л., 1926).

1901

20 июля 1925 года (Ед. хр. 221. Л. 104). Другие части книги Тальбота публикуются в виде двух брошюр под названием «Кинопостановки» и «Кинотрюки» в следующем, 1926 году.

1902

Ед. хр. 221. Л. 108. В письме от 10 сентября 1925 года Кроленко просит его «взять на себя две книжки из нашей кино-серии» (Там же. Л. 131).

1903

Филолог-романист, один из соиздателей «Петрополиса» и руководителей Общества друзей русской книги в Париже, брат близкого к издательству переводчика М. Л. Лозинского, посоветовавшего Кроленко в конце 1924 года использовать Г. Л. в качестве поставщика западной литературы (Ед. хр. 220. Л. 185 об.). Г. Л. Лозинский присылает Кроленко не только французские, но и американские киножурналы (см., напр., запись от 21 сентября 1925 года: Ед. хр. 221. Л. 136 об.). В библиотеке Кроленко имелась также английская литература по кино (см. о чтении английских журналов: Там же. Л. 132 об.).

1904

О фирме «Markert & Petters», основанной в 1919 году, см.:Залевский В., Голлербах Е.Распространение русской печати в мире. 1918–1939: Справочник. СПб., 1998. С. 121.

1905

См., напр., в цитированной выше заметке А. А. Гвоздева: ни в одной из доступных ему научных библиотек он не смог найти «самой элементарной книги или журнала» по кино (Жизнь искусства. 1925. № 32).

1906

Биографическую справку о Бронникове см.: Минувшее. Вып. 13. М.; СПб., 1993. С. 451. В киноведении он был фигурой случайной.

1907

Ед. хр. 221. Л. 127.

1908

Там же. Л. 131 об. Дневник Кроленко второй половины 1925 года дает представление об огромной работе издателя над рукописью этой брошюры, которую он редактирует сам, просит отредактировать своих сотрудников и сотрудников ТЕО. Издатель помогает молодому неопытному автору подобрать иллюстрации, заказывает обложку художнику Н. П. Акимову (в дальнейшем сделавшему обложки для всей серии), сам проверяет качество полиграфической и типографской работы и т. д.

1909

Там же. Л. 135. Н. Н. Ефимова (как друга М. Д. Бронникова и тоже киномана) рекомендует при встрече с Крыленко на Гороховой улице (они были соседями) его отец – Н. А. Ефимов, партийный работник и директор художественного треста «Ленинградкино» (Там же. Л. 131 об.).

1910

Там же. Л. 137. Мазинг явился в издательство как сотрудник «Красной газеты» (Там же). Он в это время состоял в киногруппе при ЛАППе и публиковал заметки о кино и театре в периодике. Через год – преподаватель Киноотделения ВГКИ и Техникума сценарных искусств.

1911

Там же. Л. 135 об. Позже И. Трауберг пробует себя как сценарист и режиссер культурфильмов.

1912

В 1926 году в киносерии вышли книги Б. В. Мазинга «Актер немецкого кино» и Н. Н. Ефремова «Немецкие киноактеры: 120 портретов».

1913

В 1927 году в киносерии выходит его книга «Актер американского кино». Кроме того, И. З. Трауберг участвует в доработке составленных Ю. Б. Мещаниновым для этой же серии трех выпусков издания «Американские киноактеры» (Л., 1927–1928).

1914

Он появляется 24 декабря 1925 года (Ед. хр. 221. Л. 185).

1915

Там же. Л. 166 об. С августа 1925 года «Киносевер» ликвидируется, и Брусиловский становится помощником директора кинофабрики «Севзапкино», а потом уполномоченным Госкинпрома Грузии.

1916

Там же. Л. 157.

1917

См. записи об этом: Ед. хр. 221. Л. 160–162, 164, 164 об., 166–167. Под маркой Киноиздательства в марте 1925 года происходит объединение всех мелких киноиздательств Ленинграда (см. об этом: Кино. Л., 1925. 17 и 24 марта).

1918

Ед. хр. 221. Л. 188. Радецкий – автор более десятка книг по фотокинотехнике – был связан с «Севзапкино», активно печатался в периодике, впоследствии читал курс и вел практикум по кинотехнике на ВГКИ. Кроленко от издания его узкоспециальных книг уклонился.

1919

Там же. Л. 188 об.

1920

Там же. Л. 187 об., 188.

1921

Например, Мазинг и Л. Трауберг преподавали на Кинофакультете ВГКИ, а Ефимов и И. Трауберг стали слушателями. Мещанинов-Рони был и слушатель, и ассистент практических занятий на кинофабрике «Севзапкино» у Радецкого. Что касается Г. М. Козинцева, то сначала он записался на Курсы как слушатель (ЦГАЛИ СПб. Ф. 59. Оп. 2. Ед. хр. 6. Л. 96; Ед. хр. 8. Л. 25), но после увольнения «по академической неуспеваемости» (ЦГАЛИ СПб. Ф. 59. Оп. 2. Ед. хр. 16. Л. 79) оказался приглашенным в качестве преподавателя.

1922

Ед. хр. 221. Л. 154 об. Позже Кроленко просит Франковского проверить перевод книги Л. Муссинака (Ед. хр. 222. Л. 22); в апреле 1926 года предлагает ему сделать собственную «работу по кино» (Там же. Л. 58 об.).

1923

См. запись от 23 ноября 1925 года (Ед. хр. 221 л. 169). 11 мая 1926 года Кроленко снова предлагает А. А. Смирнову работу в киносерии – перевод монографии о Дугласе Фербенксе (Ед. хр. 222. Л. 69).

1924

См. запись от 28 октября 1925 года (Ед. хр. 221. Л. 155 об.).

1925

Там же. Л. 182.

1926

15 февраля 1926 года (Ед. хр. 222. Л. 25).

1927

О недовольстве «отдельных разрядов» работой издательства речь заходит впервые 18 сентября 1925 года (Ед. хр. 121. Л. 134).

1928

См. Протокол заседания Правления института от 27 ноября 1925 года; на заседании обсуждались «ненормальные отношения» между ГИИИ и издательством и возникшие «трения в работе» (ЦГАЛИ СПб. Ф. 82. Оп. 3. Ед. хр. 14. Л. 49).

1929

Запись в дневнике Кроленко от 30 ноября 1925 года (Ед. хр. 221. Л. 172 об.). Об испорченных отношениях со Словесным

1930

Ед. хр. 221. Л. 130. См. запись разговора на эту же тему, состоявшегося 15 сентября, в ходе которого Соллертинский обещает «привлечь» к киносерии «других институтских сотрудников» (Там же. Л. 133 об.), и 19 сентября, когда он говорит, «что все остальные сотрудники института тоже согласны» (Там же. Л. 135 об.).

1931

Там же. Л. 152. А 29 сентября Кроленко предлагает Б. А. Кржевскому (действительному члену ТЕО) «написать книжку о Фербенксе и вообще принять участие в кино-серии. Он охотно на это соглашается» (Там же. Л. 140 об.).

1932

Там же. Л. 156 об., 157.

1933

Кроме книги «Джекки Куган и дети в кино» (Л., 1926) Державин, как мы уже говорили, в том же году издает в киносерии «этюд» «Конрад Фейдт».

1934

Запись от 19 сентября 1925 года (Ед. хр. 221. Л. 135 об.). Соллертинский и позже неоднократно выражает желание работать в киносерии (см. Там же. Л. 143, 151 об., 156 об., а также записи 1926 года: Ед. хр. 222, л. 29 об., 44 об., 54, 55, 121). Именно настоятельными предложениями Кроленко было вызвано его кратковременное увлечение кино. В 1926–1927 годах он активно участвовал в работе Кинокомитета, сделал здесь доклад «Кино и музыка», часто выступал в прениях и опубликовал в газете «Кино» пять статей о кинематографе (1926, 27 июля, 14 сентября, 5 октября; 1927, 4 и 11 января), тех самых, которые его биограф нашла в архиве, но не поняла, в какой связи они были написаны, и сочла неопубликованными (см.:Михеева Л.И. И. Соллертинский: Жизнь и наследие. Л., 1988. С. 56–58).

1935

Запись от 22 сентября 1925 г. (Ед. хр. 221. Л. 137).

1936

Ед. хр. 222. Л. 189. В мае 1926 года Л. З. Трауберг выражает желание (поддержанное Кроленко) подготовить справочник-энциклопедию «всех кино-сведений» (Там же. Л. 75 об.), но дальше дело не пошло.

1937

Ед. хр. 221. Л. 188. Юткевича рекомендует приятель Кроленко художник Н. П. Акимов (Там же. Л. 187 об.).

1938

Там же. Л. 137 об.

1939

Там же. Л. 139, 151 об.

1940

Как пример приведем запись от 15 сентября 1925 года: «Говорю с Дембо относительно нашей кино-серии. Он, оказывается, сотрудник в Киноиздательстве и в „Жизни искусства“, сообщает о ряде начинаний, о которых я не имел никакого понятия» (Там же. Л. 133 об.). Речь идет о Н. Г. Дембо, журналисте, техническом редакторе «Кинопечати» (позже «Теакинопечати»), сотруднике газеты «Кино», где в 1925–1926 годах он вел рубрику «Новости экрана».

1941

Кроленко принадлежит анонимное предисловие к брошюре Н. Н. Ефимова «Немецкие киноактеры» (Ед. хр. 222. Л. 22 об., 23 об.) и подписанное инициалами «А. К.» предисловие ко второму изданию «Мэри Пикфорд» (Л., 1926).

1942

Об этом свидетельствуют почти ежедневные (начиная с весны 1925 года) записи в дневнике о вечерних походах в кинотеатры с оценками просмотренных фильмов. Конечно, Кроленко ходил в кино и в предыдущие годы, но значительно реже, чем в театр.

1943

Ед. хр. 221. Л. 165 об., 167.

1944

Например, Гвоздев справедливо критикует уже подготовленное к производству первое издание брошюры «Мэри Пикфорд» («в самых резких выражениях обрушивается на книгу Бронникова, заявляя, что выпускать ее нельзя, что она позор для издательства и безграмотна». – Ед. хр. 221. Л. 178) и советует Кроленко отказаться от запланированного в киносерии перевода Э. И. Нелиус (Там же. Л. 181 об.). О Нелиус см. примеч. 4 на с. 714.

1945

Там же. Л. 174.

1946

Там же. Л. 176 об.

1947

А. В. Финагин – секретарь МУЗО института.

1948

Б. П. Брюллов – сотрудник ИЗО института, впоследствии читавший на Кинофакультете курс по истории нового русского искусства.

1949

Э. И. Нелиус – жена Б. В. Мазинга, сотрудница журнала «Жизнь искусства», кинокритик.

1950

Там же. Л. 177 об.

1951

ЦГАЛИ СПб. Ф. 82. Оп. 3. Ед. хр. 20. Л. 5–7. Протокол ошибочно датирован не 9, а 11 декабря.

1952

ЦГАЛИ СПб. Ф. 82. Оп. 3. Ед. хр. 20. Л. 5.

1953

Там же. Л. 5 об.

1954

«Выжимку» из этой программы см. в повестке первого заседания Кинокомитета, посланной Н. Н. Ефимову (опубл.: Из истории Ленфильма. Вып. 1. С. 247).

1955

ЦГАЛИ СПб. Ф. 82. Оп. 3. Ед. хр. 20. Л. 6.

1956

Там же. Л. 7. Это же было повторено и на первом заседании Кинокомитета 19 декабря 1925 г. (см.: Из истории Ленфильма. Вып. 1. С. 248).

1957

Кроленко предложил подготовить три популярных цикла (ознакомление с важнейшими кинофильмами, режиссерами мирового кино и великими киноартистами) и научный цикл – «по общим вопросам кинотеории», указав, что цикл о киноартистах находится в работе (ЦГАЛИ СПб. Ф. 82. Оп. 3. Ед. хр. 20. Л. 6 об.).

1958

См. записи в дневнике Кроленко от начала января 1926 года (Ед. хр. 222. Л. 2, 5, 5 об. и др.) и до конца этого года (Там же. Л. 148 об., 151 об.).

1959

Там же. Л. 11 об., 12 и др. Первой работой Мокульского было редактирование книги Бронникова (Там же. Л. 19); в дальнейшем он занимается редактированием переводов иностранных книг по кино (см., напр., записи о редактуре книги Л. Муссинака «Рождение кино»: Там же. Л. 25, 25 об., 27, 30 об., 34 об., 39 об., 42 и далее), а затем и самим переводом (книги Гармса: Там же. Л. 60; он же является и автором предисловия к ней). И наконец, 21 декабря 1926 года Мокульский приносит издателю свой план цикла книг об «американских фильмах» (Там же. Л. 184; проект реализован не был).

1960

Ивановский в работе Кинокомитета не участвовал.

1961

Там же. Л. 6 об.

1962

Там же. Л. 25. Его приводит Брусиловский как специалиста по американскому кино, и он сразу сговаривается с Кроленко о будущей книге.

1963

17 марта 1926 года Тимошенко сдает «рукопись о монтаже» (Там же. Л. 40 об.), то есть книгу «Искусство кино и монтаж фильма», вышедшую в этом же 1926 году.

1964

Там же. Л. 187 об. Лихачев успевает издать первую часть монографии «Кино в России: 1899–1913» (Л., 1927).

1965

Там же. Л. 189 об.

1966

См. их перечень в опубликованном протоколе этого заседания: Из истории Ленфильма. Вып. 1. С. 248–250.

1967

По таким работам были сделаны 6 из 12 докладов, обсужденных в 1926 году в Кинокомитете (см. список докладов ГИИИ за 1926 год в кн.: Государственный институт истории искусств. Л., 1927. С. 56–63).

1968

Так определяет первые два года работы Кинокомитета С. Гуревич (с. 145).

1969

С осени 1927 года Кроленко прекращает посещать Кинокомитет, отчасти потому, что по субботам в часы заседаний читает лекции в Институте книговедения, отчасти потому, что охладевает к этому

1970

ЦГАЛИ СПб. Ф. 82. Оп. 3. Ед. хр. 20 (123 листа).

1971

Ед. хр. 222. Л. 77 об. Серия по кино в издательском плане на 1925/26 год насчитывала 40 книг (ЦГАЛИ СПб. Ф. 82. Оп. 3. Ед. хр. 8. Л. 46; Оп. 1. Ед. хр. 154. Л. 16).

1972

В акте ревизионной комиссии указано, что в 1925/26 году «по сравнению с 1924/25 гг. книжная продукция издательства <…> уменьшилась <…> примерно на 50%» (ЦГАЛИ СПб. Ф. 82. Оп. 3. Ед. хр. 35. Л. 4). Это было связано не только с финансовыми проблемами, но и с бумажным кризисом, нехваткой типографских и брошюровальных станков, задержками тиража типографиями из‑за промедлений с оплатой и т. д.

1973

Для сравнения: по Словесному и Музыкальному разрядам выходят по 6 книг, по ТЕО – 2 и по ИЗО – 1 (Ед. хр. 57. Л. 10).

1974

Ед. хр. 222. Л. 66 об., 74, 98 об. Через Смольный Кроленко как будто улаживает этот вопрос (Там же. Л. 156); 4 июня 1926 года он пишет от ГИИИ в Художественный отдел Главлита отношение с просьбой разрешить издание киносерии (Там же. Л. 81 об.), но в декабре 1926 года вопрос о запрете книг по кино снова ставится в Гублите (Там же. Л. 185 об.).

1975

Запрещаются первые подготовленные книги серии – «Мэри Пикфорд» Бронникова и коллективный труд «Актеры американского кино», которые, хоть и со значительными цензурными купюрами, удалось спасти в октябре 1926 года (Там же. Л. 143 об.). Книга же об американском киноактере Дугласе Фербенксе так и не была пропущена цензурой. Цензурные мытарства претерпевает книга Л. Муссинака (Там же. Л. 77 об. и др.).

1976

Запись от 27 апреля 1927 года: Ед. хр. 223. Л. 60 об.

1977

Там же. Л. 184 об.

1978

См. записи в дневнике 1927 года: от 11 февраля, 4 и 10 марта, 14, 20, 27 апреля и т. д. (Там же. Л. 22, 33, 36, 57, 60 об.).

1979

Пожарский П.О едином Теа-кино-издательстве // Кино. Л., 1927. 24 мая.

1980

См. Там же. 13 сентября. Здесь жирным шрифтом выделен следующий фрагмент: «Последним постановлением директивно-регулирующих органов Сев.-Зап. Области Ленотделению „Теа-Кино-Печати“ предоставлено монопольное право издания литературы по всем вопросам театра, кино, эстрады, цирка». Это объявление произвело на Кроленко «тяжелое впечатление» – см. дневниковую запись от 13 сентября 1927 года (Ед. хр. 223. Л. 134 об.).

1981

Протест по поводу запрета киносерии он высказал в письме в Отдел печати ЦК ВКП(б) от 20 января 1927 года (Ед. хр. 58. Л. 5 об.). См. также в дневнике запись слов, сказанных Кроленко в Смольном (от 14 апреля 1927 г.; Ед. хр. 223. Л. 54) – о «проведении типизации, которая лишит нас права издавать книги по театру и кино». 30 апреля 1927 года он добивается поддержки в Главнауке (Там же. Л. 62).

1982

3 января 1927 года Кроленко подписывает с Козинцевым договор на книгу об американской кинокомедии (Там же. Л. 3). В анонсе, помещенном на последней странице книги И. З. Трауберга «Актер американского кино» (Л., 1927), книга Козинцева объявлена под названием «Кинокомедии».

1983

Второй части «Истории русского кино» (Ед. хр. 223. Л. 6).

1984

Собиравшегося написать книгу «Маски в американском кино» (Там же. Л. 43 об.).

1985

Запись от 8 января 1927 года: Там же. Л. 4 об.

1986

Запись от 12 апреля 1927 года: Там же. Л. 53. Речь идет о кинобиблиографии.

1987

Запись от 25 января 1927 года: Там же. Л. 13.

1988

Запись от 26 и 29 марта 1927 года: Там же. Л. 44, 45 об.

1989

Записи от 13 января, 26 марта и 2 мая 1927 года: Там же. Л. 44 и 63 об.

1990

31 января 1927 года Кроленко отмечает, что «оправдывают себя только серии по радио и беллетристике» (Там же. Л. 16); 2 сентября он показывает И. З. Траубергу плохие цифры «расхождения книг по кино» (Там же. Л. 129).

1991

С небольшими неточностями и без даты опубл.: Из истории Ленфильма. Вып. 1. С. 251–252. Ответ А. А. Гвоздева от 1 ноября 1927 года см.: ЦГАЛИ СПб. Ф. 82. Оп. 3. Ед. хр. 31. Л. 9. Записка словесников была поддержана другими разрядами (см., напр., отклик на нее руководителя МУЗО Асафьева: Там же. Л. 103). Ее трактовка в книге Гуревич как «малопристойного инцидента», чуть ли не как доноса, представляется крайне наивной и неубедительной.

1992

См. протокол заседания Правления ГИИИ от 11 ноября 1927 года (ЦГАЛИ СПб. Ф. 82. Оп. 3. Ед. хр. 30. Л. 38). О планах «сделать кинокомитет межразрядным» Гвоздев сообщает Кроленко еще 1 октября 1927 года (Ед. хр. 223. Л. 144).

1993

Ед. хр. 222. Л. 26 об.

1994

Там же. Л. 51.

1995

Там же. Л. 52.

1996

Там же. Л. 52 об.

1997

Там же. Л. 155 об. Мокульский, как уже было сказано, регулярно получал деньги за редактуру и другую издательскую работу, а Гвоздев в это время крайне нуждался.

1998

Там же. Л. 140 об.

1999

Там же. Л. 141.

2000

Там же. Л. 187 об.

2001

Ед. хр. 223. Л. 11. Ф. И. Шмит – директор ГИИИ после В. П. Зубова.

2002

См. протокол этого заседания: ЦГАЛИ СПб. Ф. 82. Оп. 3. Ед. хр. 20. Л. 6 об.

2003

Там же. Л. 27 об.

2004

Доклад был прочитан 16 марта 1927 года на Секции общей теории и методологии Социологического комитета (ЦГАЛИ СПб. Ф. 82. Оп. 3. Ед. хр. 27. Л. 21).

2005

Ср. не имеющие под собой оснований высказывания исследователей о том, что «сборник возник в тесной связи с кинодеятельностью Института истории искусств» (Цивьян Ю., Тоддес Е.«Не кинограмота, а кинокультура» // Искусство кино. 1986. № 7. С. 92), и даже что он явился «вершинным трудом Кинокомитета» (Гуревич. С. 22).

2006

«К теории киносценария»; прочитан 27 февраля 1926 года. Протокол этого заседания см.: Из истории Ленфильма. Вып. 1. С. 250–251. 6 октября 1928 года Пиотровский сделал сообщение «Кино в современной Германии» (ЦГАЛИ СПб. Ф. 82. Оп. 3. Ед. хр. 20. Л. 77).

В течение последнего года Пиотровский возглавлял отделившийся в конце концов от ТЕО Кинокомитет.

2007

Так, на заседании 2 января 1926 года присутствует жена П. С. Радецкого (см. Дневник Кроленко 1926 года: Ед. хр. 222. Л. 2 об.).

2008

Кроленко фиксирует, например, приход на доклад Л. Трауберга «киноактрисы Криммер» (Там же. Л. 13); вероятно, речь идет об актрисе Р. М. Мильман-Криммер.

2009

Разговоры «об успехе Кинокомитета» зафиксированы в дневнике (Там же. Л. 8 об., 11 об. и др.). Успех Кинокомитета, который на языке студентов именовался «Кинок», а его члены – «киноками», ревниво отмечен в одном из куплетов «Гимна формалистов», как известно, создаваемого и исполнявшегося словесниками. В нем, кстати, «кинокам» противопоставляется не только ранняя статья Эйхенбаума «Как сделана „Шинель“ Гоголя» (1919), но,

Нам в Институте стало тесно,

Увы, «киноки» всех заели.

Зато, друзья, теперь известно

Нам всем, как делают «Шинели».

(См. публикацию А. Ф. Некрыловой «Наталья Павловна Колпакова. Стихи студенческой поры» // Временник Зубовского института. Вып. 8. СПб., 2012. С. 21.)

2010

30 октября 1926 года Кроленко записывает в дневнике: «Тимошенко говорит о необходимости реорганизации Кинокомитета» (Там же. Л. 157 об.).

2011

ЦГАЛИ СПб. Ф. 82. Оп. 3. Ед. хр. 20. Л. 49 об.

2012

Ед. хр. 222. Л. 24.

2013

Там же. Л. 26 об.

2014

ЦГАЛИ СПб. Ф. 82. Оп. 3. Ед. хр. 20. Л. 54. Об этом см. также в дневнике: Ед. хр. 222. Л. 176, 177 об. В более ранней записи от 20 марта 1926 года резкой критике подвергнут план исторической секции Кинокомитета (Там же. Л. 42).

2015

См. протокол заседания Президиума от этого числа: ЦГАЛИ СПб. Ф. 59. Оп. 1. Ед. хр. 12. Л. 55 об. В должность он вступил 15 мая (Там же; см. также: ЦГАЛИ СПб. Ф. 59. Оп. 2. Ед. хр. 5. Л. 128). В статье «Тынянов-сценарист» И. Сэпман безосновательно приписывает Тынянову организацию Кинофакультета (Из истории Ленфильма: Статьи, Воспоминания, документы. 1920–1930‑е годы. Вып. 3. Л., 1973. С. 51–52); организатором Кинофакультета он назван и в словаре «Кино» (М., 1986. С. 432).

2016

Постановление об организации «кратковременных курсов по кино» изначально было принято на Ученом совете ГИИИ 9 января 1926 года по инициативе Гвоздева; их открытие предполагалось при ТЕО не позднее 1 марта 1926 года (ЦГАЛИ СПб. Ф. 59. Оп. 1. Ед. хр. 12. Л. 2). Интересно, что на эти «кратковременные» курсы слушателем записался Д. И. Хармс (ЦГАЛИ СПб. Ф. 59. Оп. 2. Ед. хр. 6. Л. 71 об., 142; среди слушателей Кинофакультета его уже нет). Однако 4 мая 1926 года на Президиуме Госкурсов было постановлено «признать настоятельно необходимой» организацию Кинофакультета со сроком обучения 4 года, «не при ТЕО, а отдельно», и не с 1 марта, а с осеннего семестра, образовав для его создания «временный Президиум, куда войдут Ю. Н. Тынянов, С. С. Мокульский» и др. (ЦГАЛИ СПб. Ф. 59. Оп. 1. Ед. хр. 12. Л. 50).

2017

Пиотровский Адр.Предисловие // Тимошенко С. Искусство кино и монтаж фильма. Л., 1926. С. 7 и 6.

2018

Пиотровский Адр.Наброски к теории кино. III. О специфических жанрах кино // Кино. Л., 1926. 30 марта. С. 2.

2019

В 1926/27 году на отделении КИНО училось 90 студентов, а на ТЕО – 82; в 1927/28 году на КИНО поступило 76 человек, а на ТЕО – 48 (ЦГАЛИ СПб. Ф. 59. Оп. 2. Ед. хр. 12. Л. 1 и 52).

2020

Об этом свидетельствует, в частности, статья Тынянова «Не кино-грамота, а кино-культура», где излагается обширная программа нового факультета (Кино. Л., 1926. 7 сентября).

2021

См. письменные жалобы студентов, поданные 2 марта и 14 октября 1927 года (ЦГАЛИ СПб. Ф. 59. Оп. 1. Ед. хр. 27. Л. 77, 432), и оповещение декана о первой из них на заседании Предметной комиссии 3 марта 1927 года (ЦГАЛИ СПб. Ф. 59. Оп. 1. Ед. хр. 14. Л. 47).

2022

На заседании Предметной комиссии 9 марта 1927 года было выражено пожелание самому декану чаще появляться на Курсах (ЦГАЛИ СПб. Ф. 59. Оп. 1. Ед. хр. 14. Л. 47).

2023

Указание Арнольди о лекциях Тынянова не находит подтверждения в материалах Госкурсов. Скорее всего, мемуарист слушал их в каком-то другом месте – в Кино-мастерской ФЭКС, или в Доме искусств (объявление о лекциях там см.: Кино. Л., 1927. 15 ноября), или в киносекции ЛО МОПиЛ, где была объявлена лекция «Фабула и сюжет в кино и в литературном произведении» (Там же. 1926. 9 марта).

2024

См. протокол заседания Предметной комиссии от 21 ноября 1927 года; на нем первым пунктом было заслушано сообщение замдекана Лихачева «о катастрофическом положении учебного плана Киноотделения» и постановлено ввести ряд новых предметов, в том числе и курс «Общая теория кино» (ЦГАЛИ СПб. Ф. 59. Оп. 1. Ед. хр. 14. Л. 70; 2‑й экз. этого протокола см.: ЦГАЛИ СПб. Ф. 59. Оп. 1. Ед. хр. 19. Л. 2). Однако имена Тынянова и Эйхенбаума, как и само название курса, отсутствуют в окончательном «Обозрении занятий Киноотделения Госкурсов на 1927/28 уч. г.» (ЦГАЛИ СПб. Ф. 59. Оп. 1. Ед. хр. 21. Л. 20–21).

2025

Это было поручено Тынянову на заседаниях Предметной комиссии 27 января и 11 февраля 1927 года (ЦГАЛИ СПб. Ф. 59. Оп. 1. Ед. хр. 14. Л. 31 и 49 об.). Впрочем, 1 февраля Тынянов, как известно, покинул «Севзапкино».

2026

«Ввиду серьезной болезни, препятствующей мне исполнять обязанности заведующего кино-отделением, настоящим прошу меня от этой обязанности освободить. Юр. Тынянов» (ЦГАЛИ СПб. Ф. 59. Оп. 2. Ед. хр. 5. Л. 80).

2027

Эйхенбаум завершил свой курс 11 февраля 1927 года (ЦГАЛИ СПб. Ф. 59. Оп. 1. Ед. хр. 14. Л. 31 и 49 об.). Остальные курсы носили либо узко прикладной (семинарии по режиссуре, сценарию, критике, монтажу, кинотехнике, съемке и т. д.), либо конъюнктурный социологический характер («Изучение рабочего кинозрителя», «Политика кино» и т. д.).

2028

Пригласить Казанского постановил «расширенный Президиум Курсов» (ЦГАЛИ СПб. Ф. 59. Оп. 1. Ед. хр. 12. Л. 171 об.).

2029

«Вследствие ненормальных отношений, сложившихся у меня с ТЕО Института и Президиумом Курсов, и в виду тех форм, которые эти отношения приняли с ТЕО, в частности, со стороны председателя ТЕО Гвоздева, считаю необходимым для пользы дела сложить с себя обязанности заведующего Кино отделением. Д<ействительный> Ч<лен> И<нститута> Казанский» (ЦГАЛИ СПб. Ф. 59. Оп. 1. Ед. хр. 11 Л. 19).

2030

См. протокол заседания Президиума Госкурсов от 25 октября 1927 года (ЦГАЛИ СПб. Ф. 59. Оп. 1. Ед. хр. 14. Л. 57).

2031

Пропуск лекций преподавателями КИНО обсуждался на осенних заседаниях Президиума и Предметной комиссии ВГКИ неоднократно (см. выше, в примеч. 2, 4, 5 на с. 728). Наконец 16 февраля 1928 года Лихачев подает заявление об уходе (ЦГАЛИ СПб. Ф. 59. Оп. 2. Ед. хр. 25. Л. 17). А уже 25 февраля Гвоздев отправляется в Москву, чтобы решить вопрос о ликвидации Киноотделения (Там же. Л. 21).

2032

Слить ТЕО и КИНО представитель Облпрофобра предложил на заседании Ученого совета 15 марта 1928 года (ЦГАЛИ СПб. Ф. 59. Оп. 1. Ед. хр. 32. Л. 13 об.).

2033

См. протокол заседания объединенной комиссии ТЕО и КИНО от 28 марта 1928 года (ЦГАЛИ СПб. Ф. 59. Оп. 1. Ед. хр. 19. Л. 8). Из протокола видно, что на слиянии настаивал Гвоздев, компромиссную позицию занял Пиотровский, предложивший единое отделение «с двумя фуркациями», против объединения выступили все приглашенные на заседание студенты (Там же. Л. 8 об.).

2034

См. протокол Учебного совещания Курсов от 12 мая 1928 года (ЦГАЛИ СПб. Ф. 59. Оп. 1. Ед. хр. 32. Л. 29).

2035

Мокульский был избран на заседании Предметной комиссии 12 июня 1928 года (ЦГАЛИ СПб. Ф. 59. Оп. 1. Ед. хр. 39. Л. 7) и утвержден на Учебном совещании 15 июня 1928 года (ЦГАЛИ СПб. Ф. 59. Оп. 1. Ед. хр. 32. Л. 36 об.). На него возложили все организационно-административные дела «киноведческого уклона» факультета, поэтому именно его Э. М. Арнольди называет «первым деканом киноотделения». На самом деле он был последним деканом ТЕА/КИНО, избранным

2036

Впервые: На рубеже двух столетий: Сборник в честь 60-летия Александра Васильевича Лаврова. М., 2009. С. 345–360.

2037

Статьи и публикации о молодом В. М. Жирмунском см.:Лавров А. В.Жирмунский в начале пути // Русское подвижничество. М., 1996. С. 337–352; Письма К. В. Мочульского к В. М. Жирмунскому / Вступ. статья, подгот. текста и примеч. А. В. Лаврова // Новое литературное обозрение. 1996. № 35. С. 117–212;Лавров А. В.В. М. Жирмунский и Ф. А. Браун (Письма учителя к ученику) // Материалы конференции, посвященной 110-летию со дня рождения академика Виктора Максимовича Жирмунского. СПб., 2001. С. 12–15 (Далее:Материалы конференции).

2038

Далее ссылки на этот фонд даются только с указанием номера описи, единицы хранения и листа.

2039

На официальном языке 1920‑х годов (до борьбы с «переверзевщиной») термины «социологический» и «марксистский» были синонимами.

2040

См. его биографию:Исмагулова Т. Д.Институтская стенка и Яшка Назаренко // Временник Зубовского института. Вып. 8. СПб., 2012. С. 25–38. О роли Назаренко в уничтожении Института и о дальнейшей его судьбе см. подробно в статье «Институт истории искусств на рубеже 1920–1930‑х годов» (в наст. сборнике).

2041

Текст циркуляра см.: Оп. 2. Ед. хр. 70. Л. 75 и Ед. хр. 134. Л. 42.

2042

Оп. 1. Ед. хр. 36. Л. 158–159, 161b–161с.

2043

Там же. Л. 158. Курсив мой –К. К.

2044

Там же. Л. 158b.

2045

Вопрос о ликвидации дублирующих друг друга институтов встал одновременно с кампанией по резкому сокращению штатов государственных учреждений в начале 1922 года. См. об этом, например, в докладе Зубова на заседании Президиума от 6 марта 1922 года (Оп. 1. Ед. хр. 114. Л. 15 и Ед. хр. 131. Л. 9).

2046

Брандист К.Константин Сюннерберг (Эрберг) и исследование преподавания живого слова и публичной речи в Петрограде–Ленинграде. 1918–1932 гг. // Ежегодник Рукописного Отдела Пушкинского Дома на 2003–2004 г. СПб., 2007. С. 65.

2047

См. «Общие выводы» Комиссии по чистке научно-исследовательских институтов НКПроса <…> от 16 апреля 1930 г. // ГАРФ. Ф. 406. Оп. 1. Ед. хр. 1123. Л. 76–77. О ликвидации ГАХН см. также:Якименко Ю. Н.Из истории «чисток аппарата» Академии художественных наук в 1929–1932 // Новый исторический вестник. 2005. № 1 (12).

2048

Оп. 1. Ед. хр. 36. Л. 158.

2049

Распределение сфер обследования между членами Комиссии указано в письме Марра в РИИИ от 8 августа 1923 года (Оп. 2. Ед. хр. 70. Л. 79). В конце 1920‑х годов, при «укреплении» Института марксистами, тот же Исаков был назначен председателем Комитета современного искусства при ИЗО (Оп. 3. Ед. хр. 33. Л. 4 об).

2050

Оп. 1. Ед. хр. 67. Л. 106–106 об.

2051

См. об этом собрании запись в дневнике Эйхенбаума от 6 января 1924 года: «Вчера было интересное заседание в Инст. ист. Искусств – организация „Комитета по изучению современной литературы“. От нашего разряда – Жирмунский, Томашевский, Тынянов, Казанский, Жуков; из литературы – Замятин, Федин, Каверин, Н. Тихонов, Рождественский, Груздев, Пиотровский. Было очень живо. Разговор о науке (формалисты) и критике. Спорили с Замятиным, который говорил о „бесстрастии“ в науке. Мы с Тыняновым доказывали ему, что пропасти между наукой и критикой теперь нет и не может быть. Дело не в бесстрастии, а в различном характере оценки. Федин хорошо говорил о „долженствующей форме“. Дело, по-видимому, пойдет» (цит. по машинописной копии дневника, сделанной О. Б. Эйхенбаум и любезно предоставленной нам для работы).

2052

Оп. 1. Ед. хр. 133. Л. 67; Ед. хр. 131. Л. 144.

2053

Оп. 1. Ед. хр. 133. Л. 104; Ед. хр. 132. Л. 28.

2054

Мосты (München). 1963. № 10. С. 390–391.

2055

Оп. 1. Ед. хр. 133. Л. 73; Ед. хр. 132. Л. 1.

2056

Оп. 1. Ед. хр. 67. Л. 101. На одном из следующих заседаний Президиума от 16 ноября Жирмунский предложил такой порядок их «преподавания для всех Разрядов <…>: Конституция РСФСР читается на 1‑м курсе, История же материализма и Социология искусства читаются на старших курсах» (Оп. 1. Ед. хр. 133. Л. 99 об.; Ед. хр. 132. Л. 26 об.).

2057

См. этот декрет в бумагах Института: Оп. 1. Ед. хр. 89. Л. 14.

2058

Здесь они именовались «общим научным минимумом», под которым подразумевались следующие предметы: «Развитие общественных форм», «Исторический материализм», «Организация производства и распределение в РСФСР», «План электрификации РСФСР», «Пролетарская революция» и «Политический строй РСФСР».

2059

О замешательстве Зубова свидетельствует курьезная запись, сделанная им на обороте листа с постановлением. Она содержит перечень институтских преподавателей, которым он мог бы предложить чтение этих дисциплин, чтобы обезопасить свое детище от внедрения комиссаров и партийцев. Среди них первым назван Питирим Сорокин, читавший в Институте лекции по социологии, который к этому времени уже уволился из Института (см. его заявление от 18 сентября 1920 года: Оп. 1. Ед. хр. 77. Л. 25), а последними – Е. Д. Поливанов и Ю. Н. Тынянов, причем против фамилии Тынянова имеется карандашная приписка «может быть исторический материализм» (Оп. 1. Ед. хр. 89. Л. 14 об.).

2060

ЦГАЛИ СПб. Ф. 59. Оп. 1. Ед. хр. 1. Л. 3. Курсы при РИИИ были созданы осенью 1922 года.

2061

Оп. 1. Ед. хр. 67. Л. 111.

2062

Государственные курсы при Российском Институте Истории Искусств: Планы преподавания и обозрение преподавания на 1924–25 академический год. Л., 1924. С. 14–16.

2063

Печать и революция. 1924. № 5 (сентябрь-октябрь).

2064

Такой формулой Эйхенбаум, в записи Чуковского, определил работу этой Комиссии (см.:Чуковский К.Дневник. 1901–1929. М., 1997. С. 297). Запись самого Эйхенбаума в дневнике об этом приведена, например, в кн.:Кертис Дж.Борис Эйхенбаум: его семья, страна и русская литература. СПб., 2004. С. 143 (далее:Кертис Дж.Борис Эйхенбаум). Материалов Комиссии Карпова в архиве Института не сохранилось. Зафиксирован лишь доклад Зубова на заседании Президиума от 17 декабря 1924 года, сделанный через день после оглашения на общем собрании ее резолюций; Зубов здесь довольно мягко сформулировал ее выводы: «выслушав доклады представителей отдельных Разрядов Института, <Комиссия>: 1) одобряет общую линию научной работы Института в прошлом и намечаемый план на 1924/25 ак. г. и 2) выражает пожелание, чтобы начавшееся приближение работы Института к запросам современности и социологическому изучению искусства неукоснительно развивалось» (Оп. 1. Ед. хр. 147. Л. 111).

2065

Оп. 1. Ед. хр. 158. Л. 16. 7 марта на заседании Президиума было решено передать копию циркуляра «во все Разряды Института для соответствующего исполнения» (Оп. 1. Ед. хр. 147. Л. 31; Ед. хр. 132. Л. 77).

2066

Оп. 1. Ед. хр. 67. Л. 111.

2067

Леф. 1924. № 1 (5). Судя по дневнику, Эйхенбаум закончил статью накануне этого заседания.

2068

Ряд убедительных соображений по этому поводу см., например, в статье:Тиханов Г.Заметки о диспуте формалистов

2069

Разряд ТЕО постановил: «почтить память покойного В. И. Ленина описанием массовых постановок, бывших в Ленинграде с 1917 по 1923 гг.» и поручил собирание необходимых материалов А. И. Пиотровскому (Оп. 1. Ед. хр. 147. Л. 48; Ед. хр. 132. Л. 94).

2070

Разряд МУЗО постановил: «с целью <…> отражения <…> идей В. И. Ленина» организовать секцию «Музыка и социальная жизнь» (Оп. 1. Ед. хр. 90. Л. 2; Ед. хр. 91. Л. 66).

2071

См. выписку из Журнала заседаний Разряда ИЗО от 23 января 1925 года (Оп. 3. Ед. хр. 15. Л. 14), где было постановлено «разработать исследование о взглядах Ленина на искусство».

2072

Комитеты современного искусства начали повсеместно насаждаться Наркомпросом в искусствоведческих институтах с 1925 года. Тогда же они возникли на других разрядах ГИИИ, кроме ИЗО, где Комитет был организован только 5 апреля 1926 года (Оп. 3. Ед. хр. 22. Л. 1).

2073

Например, в одной из анкет конца 1924 года указывалось как «главное научное достижение» РИИИ – работа этого Комитета (Оп. 1. Ед. хр. 158. Л. 257).

2074

Оп. 1. Ед. хр. 67. Л. 118; Ед. хр. 153. Л. 15; РГАЛИ. Ф. 1527. Оп. 1. Ед. хр. 807. Л. 10.

2075

Речь идет о трех структурных единицах Разряда: Комитете современной литературы, Секции художественной словесности и Секции художественной речи.

2076

Оп. 1. Ед. хр. 67. Л. 119.

2077

См. письмо в ЛОГ (Ленинградское отделение Главнауки) от 15 ноября 1924 года со списком заседаний Разрядов осенью 1924 года (Оп. 1. Ед. хр. 158. Л. 192).

2078

Там же.

2079

Оп. 1. Ед. хр. 67. Л. 119.

2080

Протоколы после такой переработки перепечатывались на машинке и рассылались в вышестоящие инстанции; в фонде Института в основном сохранились машинописные копии, но некоторые протоколы (особенно ранних годов) сохранились в рукописи.

2081

Запись приведена в кн.:Кертис Дж.Борис Эйхенбаум. С. 137.

2082

Оп. 1. Ед. хр. 67. Л. 119.

2083

Якубинский был единственный из институтских формалистов, кто занимался вопросами социологии речи с уклоном в марксизм.

2084

Заявление было зачитано на следующем совете Разряда от 17 декабря 1924 (Оп. 1. Ед. хр. 67. Л. 126).

2085

Оп. 1. Ед. хр. 153. Л. 26.

2086

Оп. 1. Ед. хр. 147. Л. 98.

2087

См.:Ленерт Х.Судьбы социологического направления в советской науке о литературе и становление социалистического канона: переверзевщина / вульгарный социологизм // Соцреалистический канон. СПб., 2000. С. 327.

2088

Мосты. 1963. № 10. С. 389.

2089

Заявление группы слушателей от 13 декабря 1923 г. // Оп. 1. Ед. хр. 140. Л. 169. См. также заявление Президиума этого кружка от 20 декабря 1923 года с требованием предоставить ему помещение (Там же. Л. 172); на этом листе имеется резолюция Зубова: «Обождать».

2090

См.: Протокол заседания Президиума от 23 мая 1924 г. (Оп. 1. Ед. хр. 147. Л. 62; Ед. хр. 132. Л. 104).

2091

Ср. характеристику студентов университета, еще более социологически «обработанных», в дневнике Чуковского, сделанную как раз в это время: «дубины, фаршированные марксистским методом», которых интересовал «лишь социальный подход» (Чуковский К.Дневник. 1901–1929. С. 296).

2092

Оп. 1. Ед. хр. 157. Л. 195–196.

2093

См. об этом протестное письма Зубова в ЛОГ от 9 декабря 1924 года (Оп. 1. Ед. хр. 158. Л. 223). Кроме Зубова и Назаренко ЛОГ собирался назначить в Правление еще одного функционера.

2094

Оп. 1. Ед. хр. 157. Л. 201.

2095

Оп. 1. Ед. хр. 147. Л. 103.

2096

А. В. Финагин был товарищем председателя межразрядного Комитета по искусствоведению и общей эстетике.

2097

Оп. 1. Ед. хр. 134. Л. 172. Этот «План» тогда же был послан в Главнауку (Там же. Л. 165).

2098

Государственный Институт Истории Искусств. 1912–1927. Л., 1927. С. 8.

2099

См.: История становления советской социологической науки в 20–30‑е годы. М., 1989. С. 34–35.

2100

Протокола этого собрания также не сохранилось, но на заседании Правления 12 декабря 1924 года десятым пунктом были утверждены результаты этого избрания (Оп. 1. Ед. хр. 147. Л. 108).

2101

См. пункт 8 протокола заседания от 9 октября 1925 года (Оп. 3. Ед. хр. 16. Л. 6).

2102

См. например:Шмит Ф. И.Государственный институт истории искусств // Печать и революция. 1927. Кн. 8. С. 72.

2103

Устав Государственного Института Истории Искусств (Оп. 3. Ед. хр. 16. Л. 36). Заметим, что первые годы, судя по документам, Соцком работал по более широкому Зубовскому плану, хотя никто из «опоязовцев» в его работе участия не принимал.

2104

Цит. по машинописи писем В. В. Виноградова к невесте, любезно предоставленной нам для работы Л. Е. Мисайлиди, которой выражаем глубокую благодарность.

2105

Оп. 3. Ед. хр. 14. Л. 129.

2106

Заметим, что та же резолюция: «Принять к сведению» стояла в протоколах заседаний Разряда ИСИ от 3 ноября 1923 и 19 марта 1924 года под первыми «социологическими» предложениями Жирмунского.

2107

Дмитриев А. Н.Полемика В. М. Жирмунского с формальной школой и немецкая филология //Материалы конференции.С. 66–74.

2108

См. об этом:Устинов Д. В.В. М. Жирмунский и Г. А. Гуковский в 1920‑е годы // Там же. С. 24–28.

2109

Впервые: Конец институций культуры двадцатых годов в Ленинграде. М., 2014. С. 8–128.

2110

Институт Истории Искусств (ИИИ) в конце 1920 года получил статус российского (РИИИ), а с 1925‑го – государственного (ГИИИ). Для простоты в статье он часто называется просто Институтом.

2111

Эти ранние воспоминания собраны в кн.: Российский институт истории искусств в мемуарах / Под общ. ред. И. В. Сэпман. СПб.: РИИИ, 2003; сюда же включены мемуары, опубликованные в постсоветское время, однако и они не содержат сведений о ликвидации ГИИИ.

2112

Федоров А.Фрагменты воспоминаний // Воспоминания о Ю. Тынянове: Портреты и встречи. М.: Сов. писатель, 1983. С. 101.

2113

Гинзбург Л. Я.Вспоминая Институт Истории Искусств… // Тыняновский сборник: Четвертые тыняновские чтения. Рига, 1990. С. 281. С купюрами вошло в кн.: Российский институт истории искусств в мемуарах. С. 55–64.

2114

Shapovaloff L.The Russian State Institute of Art History: Its contributions to literary scholarship and its liquidation // Записки русской академической группы в С. Ш. А. Т. VI. New York, 1972. P. 115–159.

2115

Зубов В.Институт истории искусств: Страницы воспоминаний (II) // Мосты. 1963.

2116

Shapovaloff L.The Russian State Institute of Art History. P. 152–154.

2117

Из документов домашнего архива особую ценность представляют сохранившиеся официальные и дружеские письма последнего директора Института Ф. И. Шмита, которые содержат сведения о последних днях и ликвидации ГИИИ (ЦГАЛИ СПб. Архив Ф. И. Шмита. Ф. 389), частично они были включены в воспоминания об отце П. Ф. Шмит (Шмит П. Ф.Жизнь Федора Ивановича Шмита. Ч. 2 // ЦГАЛИ СПб. Ф. 389. Оп. 1. Ед. хр. 166; в небольшой части опубл.: Российский институт истории искусств в мемуарах. С. 191–214).

2118

Мы имеем в виду вышедшее 4 марта 1921 года постановление Совнаркома за подписью В. Ульянова (Ленина), по которому требовалось обязательное изучение «во всех высших школах» «общего научного минимума» (истмата, диамата и редуцированных по марксистской схеме исторических дисциплин). Идеологический прессинг этого «минимума» стал ощущаться через несколько лет.

2119

Из отчета Научного отдела Наркомпроса за 1917–1919 гг. о задачах в области организации науки // Организация науки в первые годы Советской власти (1917–1925): Сб. документов. Л.: Наука, 1968. С. 33, 35.

2120

Кровицкий Г., Ревский Б.Научные кадры ВКП(б). М.: Изд-во Коммунистической Академии, 1930. С. 14–16.

2121

Там же. С. 42.

2122

Организация науки в первые годы Советской власти (1917–1925): Сб. документов. С. 33.

2123

Факультеты с 1921 года стали называться разрядами, а с 1926 года – отделами. В последние годы на них были перенесены аббревиатуры связанных с ними факультетов ВГКИ, и отделы даже в официальных бумагах стали кратко называться ИЗО, ТЕО, МУЗО, ЛИТО.

2124

См. об этом в нашей публикации «Гимн формалистов» (в наст. сборнике). Заметим, что директивные резолюции о мерах «к улучшению социального состава слушателей» появились поздно, среди институтских документов впервые в «Докладе т. Крепса об обследовании Курсов искусствоведения при Институте истории искусств» от 7 марта 1928 года (ЦГАЛИ СПб. Ф. 82. Оп. 1. Ед. хр. 41. Л. 96). Повсеместно классовый подход к отбору студентов начал внедряться после XIII Всероссийского съезда, в постановлениях которого (от 16 апреля 1927 года) Совнаркому «поручалось» обеспечить «надлежащий подбор и правильную подготовку научных работников», а также «облегчить подготовку к научной деятельности представителей рабоче-крестьянской молодежи» (Организация советской науки в 1926–1932 гг.: Сб. документов. Л.: Наука, 1974. С. 24; далее: Организация советской науки в 1926–1932 гг., с указ. страницы).

2125

«Двенадцатый год существования Российского Института Истории Искусств может быть характеризован как год ревизий и обследований», – писалось в «Отчете о деятельности РИИИ» за этот год. И далее перечислялись следующие комиссии и ревизии, кроме нижеуказанной комиссии Марра: «сократительные комиссии под председательством тов. Ятманова и тов. Когана (т. е. комиссии по сокращению штата Института. –К. К.). Потом было назначено обследование Института товарищами С. К. Исаковым и тов. Смайловским. Наконец, в настоящее время производится ревизия хозяйственной части М. О. Хейфицем и тов. Фандиковым» (ЦГАЛИ СПб. Ф. 82. Оп. 1. Ед. хр. 36. Л. 158).

2126

Н. Я. Марр в это время был еще чужд вульгарному социологизму (чем можно объяснить отсутствие этих методологических упреков в заключении комиссии), но уже достаточно скептически относился к академической науке, оторванной от «творчества масс» (см. развенчание мифа о марризме как о «марксизме в языкознании» в кн.:Алпатов В. М.История одного мифа: Марр и марризм. М.: Наука, 1991. С. 65–69).

2127

Материалов этой ревизии обнаружить не удалось, но ее выводы изложены в том же «Отчете» (ЦГАЛИ СПб. Ф. 82. Оп. 1. Ед. хр. 36. Л. 158–159).

2128

ЦГАЛИ СПб. Ф. 82. Оп. 1. Ед. хр. 36. Л. 158–159, 161b–161с.

2129

ЦГАЛИ СПб. Архив Ф. И. Шмита. Ф. 389. Оп. 1. Ед. хр. 6. Л. 14–19. Далее в письме говорится о том, что по отношению к формалистам он «получил директиву: „Не разгонять, а перевоспитать“».

2130

См. «Заключение по инспекции Института истории искусств комиссией в составе Петрова, Кристи и Гагарина от 15 сентября 1924 г.» (ГА РФ. Ф. 2307. Оп. 4. Д. № 53. Л. 63–65).

2131

Только П. И. Новицкий, будучи заведующим Художественным отделом Главнауки, продолжал курировать Институт и, по возможности, оказывал поддержку Шмиту, которому он симпатизировал (оба они были филологами и закончили один и тот же Петербургский университет), и Институту в целом. Подробнее о нем см. с. 661–662 наст. сборника.

2132

В начале 1926 года (29 января) на шестнадцатом заседании Правления было решено «ходатайствовать перед Главнаукой о расширении состава Правления ГИИИ, введя в него Председателей всех Отделов» (ЦГАЛИ СПб. Ф. 82. Оп. 3. Ед. хр. 14. Л. 106). А 26 марта 1926 года на заседании Ученого совета были избраны пять членов Правления, среди которых оказались руководители трех отделов – Жирмунский, Гвоздев и Вальдгауер (ЦГАЛИ СПб. Ф. 82. Оп. 3. Ед. хр. 16. Л. 40).

2133

См. подробнее об этом в нашей статье «К истории возникновения Соцкома в Институте истории искусств (Еще раз о Жирмунском и формалистах)» (в наст. сборнике).

2134

См. в нашей статье «Казимир Малевич и сотрудники ГИНХУКа в ГИИИ (По материалам ЦГАЛИ СПб)» (в наст. сборнике). Дополнительные сведения, в основном о ранней биографии Назаренко, по документам архива РИИИ и из университетского дела см. в популярной заметке Т. Д. Исмагуловой «Институтская стенка и Яшка Назаренко» (Временник Зубовского института. Вып. 8. СПб.: РИИИ, 2012. С. 25–37).

2135

Назаренко не был штатным сотрудником ГПУ, о чем свидетельствует справка, полученная нами в Службе регистрации и архивных фондов ФСБ за № 481 от 6 декабря 2011 года: «…В архивных фондах Управления ФСБ России по Санкт-Петербургу и Ленинградской области <…> сведений о работе (службе) в 1920‑х гг. в органах госбезопасности НАЗАРЕНКО Якова Антоновича, 1893 г. р. не имеется».

2136

Назаренко был директивно введен в Правление «согласно постановления Комиссии ЛОГ от 17 ноября 1924 г.» (ГА РФ. Ф. 2307. Оп. 4. Ед. хр. 53. Л. 36, 37).

2137

ЦГАЛИ СПб. Ф. 82. Оп. 3. Ед. хр. 11. Л. 26 об.

2138

Там же. Ед. хр. 16. Л. 5.

2139

Ф. И. Шмит, видный византолог, относился к числу тех либеральных профессоров старой формации, которые с радостью приняли Февральскую революцию, но не смогли сразу подчиниться большевистскому режиму. Во время деникинского правления он подписал опубликованное в местной харьковской газете воззвание интеллигенции, ратовавшей за освобождение от кровавого террора, и это его первое и последнее политическое выступление стало для него роковым. Дальнейшее отбывание наказания (был приговорен Харьковским чрезвычайным революционным трибуналом к трем годам принудительных работ условно) он был обязан фиксировать во всех анкетах, как и другие нелицеприятные для советского гражданина факты своей биографии (его старшие брат и сестра были эмигрантами, а он сам во время Первой мировой войны, оказавшись в Германии, находился какое-то время в статусе военнопленного – ЦГАЛИ СПб. Архив Ф. И. Шмита. Ф. 389. Оп. 1. Ед. хр. 157. Л. 34). Очевидно, что при сталинском режиме он был обречен попасть под каток репрессий. Но в 1920‑е годы этим фактам еще не придавали столь большого значения, и Шмит смог продолжать профессорствовать и был даже избран академиком.

2140

Проблемы социологии искусства. Л.: Academia, 1926. С. 9–71.

2141

Шмит Ф. И.Предмет и границы социологического искусствоведения. Л.: Academia, 1927; под тем же названием вышло 2‑е расширенное издание в 1928 г.

2142

См. выписку из протокола заседания (ЦГАЛИ СПб. Ф. 82. Оп. 3. Ед. хр. 15. Л. 71 об.).

2143

ЦГАЛИ СПб. Ф. 82. Оп. 3. Ед. хр. 13. Л. 11–11 об.

2144

Об этом см. также в плане работы Соцкома 1926 года (ЦГАЛИ СПб. Ф. 82. Оп. 3. Ед. хр. 13. Л. 8 об. – 9).

2145

См., например, указание на необходимость использования «научного метода Маркса» как «краеугольного камня» гуманитарных дисциплин в резолюции по докладу А. В. Луначарского «Об итогах культурного развития Союза СССР за 10 лет» от 20 октября 1927 г. (Организация советской науки в 1926–1932 гг. С. 30).

2146

Производственный план Комитета социологического изучения искусства на 1925–1926 г. // ЦГАЛИ СПб. Ф. 82. Оп. 3. Ед. хр. 13. Л. 59 об.

2147

Доклад Шмита на Коллегии Главнауки 6 февраля 1926 года (ЦГАЛИ СПб. Ф. 82. Оп. 3. Ед. хр. 14. Л. 108 – 108 об.).

2148

ЦГАЛИ СПб. Ф. 82. Оп. 3. Ед. хр. 14. Л. 129.

2149

Подобная практика стала повсеместной к «великому перелому» и нашла отражение в ряде партийных документов: см., напр., постановление ЦК ВКП(б) от 27 мая 1929 г. «О мероприятиях по укреплению научной работы», где четвертым пунктом значилось: «Укрепить материальное положение марксистско-ленинских научно-исследовательских учреждений, выделить средства на научную работу, заграничные командировки, библиотеки, оборудование и т. д.» (цит. по публикации документа в кн.:Кровицкий Г., Ревский Б.Научные кадры ВКП(б). С. 51).

2150

После ухода Зубова в Институте числилось 32 оклада, разделенные на 35 лиц (список служащих на 1 июля см.: ЦГАЛИ СПб. Ф. 82. Оп. 1. Ед. хр. 158. Л. 65 об., 78 и 127). 17 ставок были отданы руководителям и секретарям отделов и руководителям подразделов; остальные 15 – администрации и техническим сотрудникам. Всего же сотрудников на период последних сокращений при Зубове числилось 168 человек (Материалы о деятельности Комиссии по сокращению штатов // ЦГАЛИ СПб. Ф. 82. Оп. 2. Ед. хр. 63. Л. 71). По получении такой «удушающей» разнарядки из ЛОГа, 30 мая 1924 года на заседании Президиума было предложено переместить некоторых научных сотрудников, не имеющих другого заработка, на должности административно-технических или младших служащих, например И. И. Соллертинскому была предложена должность дворника (Протокол этого заседания см.: ЦГАЛИ СПб. Ф. 82. Оп. 1. Ед. хр. 147. Л. 63; то же: ЦГАЛИ СПб. Ф. 82. Оп. 1. Ед. хр. 132. Л. 105).

2151

С письмами Виноградова мы ознакомились в машинописных копиях, которые нам были любезно предоставлены Л. Е. Мисайлиди.

2152

ЦГАЛИ СПб. Ф. 82. Оп. 3. Ед. хр. 26. Л. 22.

2153

Проблемы социологии искусства: Сборник Комитета социологического изучения искусств. [Вып.] 1. Л.: Academia, 1926. С. 6.

2154

Шмит Ф. И.Предмет и границы социологического искусствоведения. Л.: Academia, 1927. С. 5. Несколько ранее об этом же в близких выражениях писал Луначарский: «Мы еще не вступили в ту полосу, когда можно было бы требовать от всех чисто марксистского подхода к истории искусств <…> Ясно, что марксистская история искусства может построиться только на целом Монблане фактов, разработанных буржуазной наукой…» (Литературное наследство. Т. 82: А. В. Луначарский. Неизданные материалы. М.: Наука, 1970. С. 61).

2155

11 января 1926 года Назаренко сделал доклад «Ленин и пролетарская культура» (Государственный Институт Истории Искусств: 1912–1927. Л.: Academia, 1927. С. 56; далее: Государственный институт истории искусств, с указ. страницы). Этот же доклад он прочел на заседании Института, посвященном второй годовщине со дня смерти Ленина (ЦГАЛИ СПб. Ф. 82. Оп. 3. Ед. хр. 16. Л. 21). Доклад Яковлева «Плеханов как методолог истории литературы» был прочитан на Соцкоме 4 декабря 1925 года (ЦГАЛИ СПб. Ф. 82. Оп. 3. Ед. хр. 19. Л. 14).

2156

См., например, тезисы доклада Назаренко «Метод марксистского исследования художественного произведения», сделанного 22 ноября 1929 года в Институте (ЦГАЛИ СПб. Ф. 82. Оп. 3. Ед. хр. 33. Л. 130–131 об.).

2157

Об отношении к Назаренко и его учебнику студентов Словесного отделения см. приведенные нами свидетельства в статье «Гимн формалистов» (с. 618–619 наст. сборника).

2158

ЦГАЛИ СПб. Ф 82. Оп. 3. Ед. хр. 18. Л. 42, 45. Можно с уверенностью сказать, что эту дискуссию организовал Шмит, поскольку в эти годы он сам усиленно занимался разработкой глобальной теории развития и классификации искусств.

2159

ЦГАЛИ СПб. Ф. 82. Оп. 3. Ед. хр. 18. Л. 55.

2160

Распределение заседаний и докладов ГИИИ с 18 по 21 апреля 1927 года (ЦГАЛИ СПб. Ф. 82. Оп. 3. Ед. хр. 10. Л. 115).

2161

Отчитываясь о работе с 5 декабря 1924 года по 31 декабря 1926 года, Шмит указывает, что за этой секцией числятся «проведение дискуссий: по формальному методу в области словесных искусств и по вопросу о принципах классификации искусств» (Государственный Институт Истории Искусств: 1912–1927. С. 10).

2162

ЦГАЛИ СПб. Ф. 82. Оп. 3. Ед. хр. 13. Л. 43.

2163

Российский институт истории искусств в мемуарах. С. 196.

2164

Троцкий Л. Д.Формальная школа поэзии и марксизм // Правда. 1923. 26 июля. № 166.

2165

В 1926 году ЛОГ запретил вольнослушателям посещать лекции и семинарии ВГКИ без особого разрешения Правления. В фонде Института сохранилось большое количество заявлений, относящихся к 1926/27 ак. г., с просьбой разрешить посещать семинары Эйхенбаума и Виноградова.

2166

ЦГАЛИ СПб. Ф. 82. Оп. 3. Ед. хр. 20. Л. 27 об., 28. Гвоздев на этом заседании попытался смягчить выступление Тынянова и разграничить сферы применения в киноведении социологического и формального методов. Предложенный Тыняновым подход к киноискусству нашел отражение в сборнике: Поэтика кино / Под ред. Б. М. Эйхенбаума. М.; Л.: Кинопечать, 1927.

2167

Недовольство структурой Соцкома и указание, что сектор занят не своей работой, прозвучали еще в докладе ГУСа по обследованию художественных институтов Ленинграда (ГИИИ и ГИХКа) в январе 1926 г. (ЦГАЛИ СПб. Ф. 82. Оп. 3. Ед. хр. 22. Л. 26).

2168

16 октября 1925 года состоялось третье заседание Правления Института, на котором вторым пунктом сообщалось об ассигновании Главнаукой издания трудов Социологического комитета ГИИИ дополнительно тысячей рублей (ЦГАЛИ СПб. Ф. 82. Оп. 3. Ед. хр. 14. Л. 15).

2169

Массовые празднества: Сб. статей / Предисл. Н. П. Извекова. Л.: Academia, 1926.

2170

Крестьянское искусство Севера. Л.: Academia, 1926; Крестьянское искусство СССР: Искусство Севера. Вып. 1–2. Л.: Academia, 1927–1928.

2171

ЦГАЛИ СПб. Ф. 82. Оп. 3. Ед. хр. 22. Л. 1 об.

2172

Названия секций со временем видоизменялись, но сначала это были: Секции теории и методологии, Крестьянская секция, Секция художественной агитации и пропаганды искусства, Музейная секция.

2173

ЦГАЛИ СПб. Архив Ф. И. Шмита. Ф. 389. Оп. 1. Ед. хр. 50. Л. 2 об.

2174

Там же. Ед. хр. 47; то же: ЦГАЛИ СПб. Ф. 82. Оп. 3. Ед. хр. 33. Л. 14.

2175

Об организации этой секции см. далее.

2176

ЦГАЛИ СПб. Ф. 82. Оп. 3. Ед. хр. 33. Л. 27–29.

2177

ЦГАЛИ СПб. Ф. 82. Оп. 3. Ед. хр. 41. Л. 1–1 об.

2178

Кроленко А. А.Дневник 1928 года // РО РНБ. Ф. 1120. Ед. хр. 652. Л. 7.

2179

ЦГАЛИ СПб. Ф. 82. Оп. 3. Ед. хр. 33. Л. 40; для Г. Е. Горбачева Назаренко «выбивает» одну институтскую ставку (Там же. Л. 25–25 об., 38).

2180

См. список личного состава и штатных сотрудников Соцкома на 15 марта 1928 года (ЦГАЛИ СПб. Ф. 82. Оп. 3. Ед. хр. 38. Л. 1).

2181

Новицкий и Горбачев одновременно, 30 января 1928 года, избираются действительными членами по Соцкому (ЦГАЛИ СПб. Ф. 82. Оп. 3. Ед. хр. 43. Л. 1 об.).

2182

См.: «Отчет Крестьянской секции Соцкома» за октябрь 1927 – апрель 1928 г. (ЦГАЛИ СПб. Ф. 82. Оп. 3. Ед. хр. 33. Л. 67–70).

2183

См.: «План работы Секции изучения художественной культуры народов СССР» (Там же. Л. 87–90) и Протокол заседания Президиума Соцкома от 16 мая 1928 года (Там же. Л. 103). Секция была утверждена на заседании Правления Института 22 мая 1928 года (ЦГАЛИ СПб. Ф. 82. Оп. 3. Ед. хр. 41. Л. 109 об.), что стало особенно актуальным после XV съезда партии, где был поставлен вопрос о политике по отношению к «нацменам».

2184

ЦГАЛИ СПб. Ф. 82. Оп. 3. Ед. хр. 39. Л. 4.

2185

См., например, записку с особым мнением Б. В. Казанского от 20 апреля 1927 года, возмущенного тем, что Соцком отобрал у Словесного отдела ставку руководителя Кабинета современной литературы (ЦГАЛИ СПб. Ф. 82. Оп. 3. Ед. хр. 29. Л. 36).

2186

ЦГАЛИ СПб. Ф. 82. Оп. 3. Ед. хр. 29. Л. 41 об. В. Н. Всеволодский-Гернгросс пытался также приспособить «вмененные» марксистские методы к театру, сделав 13 ноября 1925 года доклад «Марксистская точка зрения в применении к изучению русского театра» (Государственный институт истории искусств. С. 54). Чем была вызвана обструкция в 1927 году, не ясно.

2187

См.: Заявление А. И. Пиотровского (ЦГАЛИ СПб. Ф. 82. Оп. 3. Ед. хр. 33. Л. 4). Назаренко явно провоцировал эту замену: А. Д. Камегулов был его университетским учеником, командированным ЦК РКП(б) в РИИИ от отделения языка и литературы ЛГУ (ЦГАЛИ СПб. Ф. 82. Оп. 3. Ед. хр. 30. Л. 20, 27, 29; то же: ЦГАЛИ СПб. Ф. 82. Оп. 3. Ед. хр. 33. Л. 3).

2188

ЦГАЛИ СПб. Ф. 82. Оп. 3. Ед. хр. 33. Л. 6 и 11.

2189

Там же. Л. 49.

2190

21 мая 1925 года Р. И. Грубер сделал доклад «Установка музыкально-художественных понятий в социально-экономической плоскости», а 25 июня – «Социально-экономическое обоснование научно-художественных (в частности музыкальных) понятий» (Государственный Институт Истории Искусств. С. 52, 53).

2191

Доклад М. С. Друскина «О социологизации в явлении художественного стиля» был прочитан 23 ноября 1925 года (ЦГАЛИ СПб. Ф. 82. Оп. 3. Ед. хр. 21. Л. 48; см. также: Государственный Институт Истории Искусств. С. 54).

2192

Доклад А. С. Гущина «Опыт социологического подхода к русскому тератологическому орнаменту» был сделан 12 мая 1926 года (Там же. С. 59). Следующий его доклад «Теория и социология искусств», сделанный осенью 1926 года, привлек внимание Д. Хармса (см.:Хармс Д.Полное собрание сочинений. Записные книжки. Дневник. Ч. 1. СПб.: Академический проект, 2002. С. 83, 85).

2193

Об этой деятельности Театральной лаборатории подробнее см., например, в кн.: О театре: Сб. статей (Временник Отдела истории и теории театра). Л.: Academia, 1926. С. 146–147.

2194

Это предложение было внесено А. А. Гвоздевым на заседании Ученого совета Института 26 июня 1925 года (см.: ЦГАЛИ СПб. Ф. 82. Оп. 3. Ед. хр. 15. Л. 143–145 об.).

2195

См. постановление ВЦИК и СНК РСФСР от 20 августа 1928 года «О музейном строительстве в РСФСР», где указывалось на активное «участие музеев в общем развитии научно-исследовательской работы» (Основные узаконения и распоряжения по народному просвещению / Сост. И. Ф. Заколодкин и А. Я. Подземский. М.; Л.: Нар. комиссариат просвещения РСФСР, 1929. С. 641. Далее: Основные узаконения и распоряжения, с указ. страницы).

2196

Ведущие сотрудники, чтобы поддержать директора, сделали и в Музейной секции ИЗО, и в Музейной секции Соцкома «социологические» доклады: О. Ф. Вальдгауер – «Музей античной скульптуры в социологическом освещении» (2 июня 1925 года), В. В. Струве – «Музей древнего Востока в социологическом освещении» (16 июня 1925 года) (Государственный институт истории искусств. С. 52 и 53).

2197

ЦГАЛИ СПб. Ф. 82. Оп. 3. Ед. хр. 22. Л. 133 об. и 134.

2198

ЦГАЛИ СПб. Ф. 82. Оп. 3. Ед. хр. 23. Л. 82. Это постановление вызвало несогласие Правления, на заседании которого 7 января 1927 года было постановлено: признать обвинения по адресу ИЗО необоснованными и поручить Шмиту опротестовать их (Там же. Л. 107). 25 февраля 1927 года на заседании Правления Шмит объявил, что ИЗО реабилитировано (Там же. Л. 152).

2199

ЦГАЛИ СПб. Ф. 82. Оп. 3. Ед. хр. 23. Л. 108 об.

2200

ЦГАЛИ СПб. Ф. 389. Оп. 1. Ед. хр. 34. Л. 2.

2201

Краткий отчет Отдела теории и истории музыки ГИИИ (De Musica: Временник Отдела теории и истории музыки. Вып. 2. Л.: Academia, 1926. С. 140).

2202

Там же. С. 141.

2203

ЦГАЛИ СПб. Ф. 82. Оп. 3. Ед. хр. 21. Л. 11–14.

2204

О разгорающемся скандале свидетельствуют документы: 1 марта 1926 года Асафьев подает заявление о снятии с себя звания председателя МУЗО и действительного члена в Совет Отдела истории музыки (ЦГАЛИ СПб. Ф. 82. Оп. 3. Ед. хр. 26. Л. 2). 19 марта на заседании Ученого совета шестым пунктом слушали заявление Асафьева об отказе выставлять свою кандидатуру в председатели МУЗО из‑за разногласий его с Советом Отдела. Было постановлено, идя навстречу пожеланию МУЗО, второй раз выставить кандидатуру Асафьева; в случае же его вторичного отказа считать это место вакантным и никого не избирать (ЦГАЛИ СПб. Ф. 82. Оп. 3. Ед. хр. 16. Л. 34). 26 марта Асафьев вновь отказывается от руководства МУЗО – и вопрос этот пытаются урегулировать Шмит, Жирмунский и Финагин (ЦГАЛИ СПб. Ф. 82. Оп. 3. Ед. хр. 14. Л. 175–175 об.).

2205

ЦГАЛИ СПб. Ф. 82. Оп. 3. Ед. хр. 26. Л. 10; то же: Там же. Л. 21.

2206

Доклад был опубликован в сб.: De Musica: Временник Отдела истории и теории музыки Государственного института истории искусств. Вып. III. Л.: Academia, 1927. С. 39–54.

2207

Очередной скандал разгорелся на заседании Правления от 18 ноября 1927 года (см.: ЦГАЛИ СПб. Ф. 82. Оп. 3. Ед. хр. 30. Л. 44). См. также выписку из протокола заседания МУЗО от 21 ноября 1927 года (Там же. Л. 54).

2208

См. письмо-протест сотрудников от 23 сентября 1927 года против перемен (без ведома Совета) в личном составе МУЗО (ЦГАЛИ СПб. Ф. 82. Оп. 3. Ед. хр. 26. Л. 16); см. также письма сотрудников МУЗО Шмиту и в Правление Института (ЦГАЛИ СПб. Ф. 82. Оп. 3. Ед. хр. 31. Л. 15–27), где происходящее названо «разгромом отдела». Продолжение «драматических событий» в МУЗО нашло отражение в протоколе Журнала заседаний Совета МУЗО от 30 ноября 1927 года и в письмах сотрудников (Там же. Л. 40–41, 73–87, 97, 104, 107, 110–115).

2209

См. письмо Луначарского в поддержку

2210

Утверждение принципов реорганизации МУЗО произошло на заседании Правления Института 13 января 1928 года (ЦГАЛИ СПб. Ф. 82. Оп. 3. Ед. хр. 41. Л. 2, § 8). Однако на Ученом совете 30 января его члены выразили возмущение тем, что «вопрос о существе реорганизации МУЗО не подлежал обсуждению в Ученом совете», на что последовало «категорическое заявление» Жирмунского, что реорганизация утверждена Главнаукой и «не подлежит пересмотру» (ЦГАЛИ СПб. Ф. 82. Оп. 3. Ед. хр. 43. Л. 2).

2211

См. об этом в письме Шмита к Новицкому от 21 ноября 1927 года (ЦГАЛИ СПб. Ф. 389. Оп. 1. Ед. хр. 5. Л. 4–5).

2212

См. об этом письмо Финагина Асафьеву от 15 марта 1928 года (ЦГАЛИ СПб. Ф. 82. Оп. 3. Ед. хр. 31. Л. 150–151); также см. письмо А. Н. Римского-Корсакова директору Института с просьбой «приостановить директивно-бюрократическое руководство отделом» (Там же. Л. 152).

2213

ЦГАЛИ СПб. Ф. 82. Оп. 3. Ед. хр. 46. Л. 10, 19, 133.

2214

ЦГАЛИ СПб. Ф. 82. Оп. 3 Ед. хр. 45. Л. 82–82а.

2215

Дмитриев А. Н.Полемика В. М. Жирмунского с формальной школой и немецкая филология // Материалы к конференции, посвященной 110-летию со дня рождения академика Виктора Максимовича Жирмунского. СПб.: Наука, 2001. С. 66–74;Устинов Д. В.В. М. Жирмунский и Г. А. Гуковский в 1920‑е годы // Там же. С. 25–26.

2216

ЦГАЛИ СПб. Ф. 389. Оп. 1. Ед. хр. 50. Л. 5. Трения между Жирмунским и членами Разряда словесных искусств начались с момента образования Соцкома, инициатором которого он оказался (см. об этом в статье «К истории возникновения Соцкома в Институте истории искусств» в наст. сборнике). В 1925 году, в момент, когда временно обострились его отношения с секретарем отдела Б. В. Казанским (судя по переписке, ссоре между ними отчасти «способствовали» интриги того же Я. А. Назаренко), Жирмунский даже попытался подать заявление об уходе с поста председателя и обиженно писал в одном из писем к Казанскому: «Если Вы и Ваши ближайшие друзья, на которых Вы так часто ссылаетесь, считали бы более правильным, чтобы я покинул место председателя, я охотно это сделаю, если таково общее мнение Разряда» (Письмо В. М. Жирмунского от 3 января 1925 г. // ОР РНБ. Ф 1393. Ед. хр. 599. Л. 8 об.).

2217

2218

Через некоторое время Эйхенбаум начал вести семинар по быту на дому, включив в него, наряду с учениками из ГИИИ, университетских студентов и аспирантов.

2219

Цит. по:Галушкин А.«Итак, ставши на костях, будем трубить сбор…»: К истории несостоявшегося возрождения ОПОЯЗа в 1928–1930 гг. // Новое литературное обозрение. 2000. № 44. С. 149.

2220

См. об этом:Чудакова М., Тоддес Е.Страницы научной биографии Б. М. Эйхенбаума // Вопросы литературы. 1967. № 1. С. 151–152, 159;Дмитриев А. Н.Русский формализм и перспективы социологического изучения литературы // Проблемы социального и гуманитарного знания. Вып. 2. СПб.: Изд-во Европейского ун-та в Санкт-Петербурге, 2000. С. 367–398.

2221

РГАЛИ. Ф. 1392. Арх. Лелевича. Оп. 1. Ед. хр. 49. Л. 85 об. Ср. в воспоминаниях Л. Я. Гинзбург «Студенты, особенно студенты младших курсов увлекались лекциями Энгельгардта – к неудовольствию наших метров» (Гинзбург Л. Я.Вспоминая институт истории искусств… С. 284). Следует заметить, что и старшие ученики, в частности, сама Гинзбург и особенно Б. Я. Бухштаб, с большим вниманием относились к работам Энгельгардта и высоко ценили его философско-эстетический подход к литературе.

2222

ЦГАЛИ СПб. Ф. 82. Оп. 3. Ед. хр. 12. Л. 92–93. Впрочем, тут же указывалось: «Необходимо, однако, чтобы в идеологическом и методологическом отношениях Отдел стремился установить полный контакт с Комитетом социологического изучения искусства». В производственном плане ЛИТО изучение быта было также подано в «актуальном ключе», как «разработка проблем литературного творчества и техники, в связи с изучением литературного быта и условиями литературного труда и современности» (ЦГАЛИ СПб. Ф. 82. Оп. 3. Ед. хр. 21. Л. 20 об.).

2223

2 ноября 1926 года на Секции художественной речи Б. А. Ларин сделал доклад «Проблемы лингвистического изучения города» (Распределение заседаний и докладов ГИИИ с 31 октября по 6 ноября 1926 г. // ЦГАЛИ СПб. Ф. 82. Оп. 3. Ед. хр. 10. Л. 88; под другим названием – «К лингвистической характеристике города (Несколько предпосылок)» см. в отчете работ: Поэтика: Сб. статей. Вып. 4. Л.: Academia, 1928. С. 152). До Ларина в Словесном разряде проблемой связи языка и общества занимался Л. П. Якубинский; в ранних отчетах Шмита он назван председателем Комиссии по социологии языка (ЦГАЛИ СПб. Ф. 82. Оп. 3. Ед. хр. 8. Л. 19).

2224

См. папку с протоколами заседаний, где сохранились тезисы докладов и стенограммы обсуждений (ЦГАЛИ СПб. Ф. 82. Оп. 3. Ед. хр. 32). Обзор этих архивных материалов содержится в посвященной последним трем годам работы Сектора художественного фольклора статье:Иванова Т. Г.Фольклористика в Государственном институте истории искусств в 1920‑е гг. // Русский фольклор: Материалы и исследования. СПб.: Наука, 2004. С. 48–66 (статья вошла в кн.:Иванова Т. Г.История русской фольклористики XX века. 1900 – первая половина 1941 гг. СПб.: Дмитрий Буланин, 2009. С. 285–304, 319–321).

2225

См. протокол этого заседания (ЦГАЛИ СПб. Ф. 82. Оп. 3. Ед. хр. 11. Л. 93–94). Судя по институтским документам, Главнаукой субсидировались эти экспедиции ежегодно с 1926 по 1929 год; в них принимали участие сотрудники всех отделов Института. См. также в Постановлении Научно-художественной секции ГУСа от 9 декабря 1926 года пункт о том, что «экспедиция в Заонежье, <…> по-видимому, дала ценные результаты и для литературоведения» (ЦГАЛИ СПб. Ф. 82. Оп. 3. Ед. хр. 12. Л. 93; то же: ЦГАЛИ СПб. Ф. 82. Оп. 3. Ед. хр. 23. Л. 108); см. также «Постановление Совнаркома РСФСР по докладу Народного комиссариата просвещения „О состоянии и задачах научно-исследовательских учреждений Наркомпроса РСФСР“» (1927), где особо подчеркивалось «значение научных экспедиций на территории РСФСР» (Организация советской науки в 1926–1932 гг. С. 11).

2226

Ср. предпринятую Жирмунским в этом же 1926 году экспедицию в места проживания немецких колонистов для собирания и изучения их фольклора и диалекта. Заметим, что председатель Словесного разряда вполне отдавал себе отчет в конъюнктурной составляющей занятий фольклором. 28 июня 1927 года в письме из Германии Б. В. Казанскому (секретарю разряда) он просил обратить особое внимание на подготовку книги В. Я. Проппа «Морфология сказки»: «Книга очень хорошая – основанная на совершенно блестящей идее (классификация сюжетов по функциям действующих лиц): в сказочной комиссии С. Ф. Ольденбурга и у нас в фольклорной комиссии автор имел большой успех. <…> Для нас чрезвычайно важно напечатать в серии книгу по фольклору:это – завоевание новой очень современной области, с другой стороны расширяет и увеличивает авторитет серии. Книга, разумеется, будет иметь большое распространение, в виду широкого развития в СССР фольклорно-краеведческих работ» (РО РНБ. Ф 1393. Ед. хр. 599. Л. 20–20 об., курсив мой. –К. К.).

2227

В исторических исследованиях последнего времени отмечалось, что 1926 год был «очень коротким периодом либеральной политики большевиков» по отношению к «деятельности гуманитарных (в целом) направлений, течений и организаций» (см.:Земцовский И.1926 год // Имена. События. Школы:

2228

Цит. ранний вариант текста по публикации в кн.: Власть и художественная интеллигенция: Документы ЦК РКП – ВКП(б), ВЧК – ОГПУ – НКВД о культурной политике 1917–1953 гг. М.: МФ «Демократия», 2002. С. 56 (в газетной версии текст постановления был отредактирован).

2229

Известия ЦК РКП(б). 1925. № 25–26. С. 8–9.

2230

Слово «марксистский» в планах ИЗО встретилось один раз – в последнем «Производственном плане на 1929/30 академический год», и уже сама нелепость и корявость фразы свидетельствует о неискушенности в демагогии: «Увязка данных экспериментального изучения цветоформенного образа в процессе восприятия и данных цветоформенного анализа устойчивых образов в живописи с социологией, как метод в подходе к марксистскому искусствоведению» (ЦГАЛИ СПб. Ф. 82. Оп. 3. Ед. хр. 39. Л. 81, 86; с купюрами см. в статье: «Казимир Малевич и сотрудники ГИНХУКа в ГИИИ», с. 675 наст. сборника).

2231

Резолюция была зачитана на заседании Правления от 6 марта 1926 года (ЦГАЛИ СПб. Ф. 82. Оп. 3. Ед. хр. 14. Л. 165).

2232

ЦГАЛИ СПб. Ф. 82. Оп. 3. Ед. хр. 15. Л. 71–73.

2233

Как мы отмечали выше, «отставание» по внедрению социологического метода отмечалось лишь в ИЗО.

2234

ЦГАЛИ СПб. Ф. 82. Оп. 3. Ед. хр. 23. Л. 82.

2235

Здесь также было указано, что «сравнительно недавно возникшая Комиссия социологического изучения языка и литературы еще не успела достаточно проявить себя. До сих пор работа Отдела шла главным образом по руслу формальных изучений» (ЦГАЛИ СПб. Ф. 82. Оп. 3. Ед. хр. 22. Л. 133 об. и 134). Резолюция последовала после доклада В. М. Жирмунского, тогда помощника директора по науке (ЦГАЛИ СПб. Ф. 82. Оп. 3. Ед. хр. 14. Л. 98–99).

2236

ЦГАЛИ СПб. Ф. 82. Оп. 3. Ед. хр. 12. Л. 92–92 об.; то же: ЦГАЛИ СПб. Ф. 82. Оп. 3. Ед. хр. 23. Л. 108.

2237

ОР РНБ. Ф 1393. Ед. хр. 677. Л. 1–1 об.

2238

ЦГАЛИ СПб. Ф. 82. Оп. 3. Ед. хр. 25. Л. 1, 7.

2239

В эклектизме опоязовцы упрекали «академиков» и обвиняли Жирмунского. См. об этом в статье:Постоутенко К. Ю.Из комментариев к текстам Тынянова: «академический эклектизм» // Седьмые Тыняновские чтения: Материалы для обсуждения. Рига; М., 1995–1996. С. 231–234.

2240

Назаренко не устает клеймить «несостоятельность эклектического метода», в частности, в докладе «Метод марксистского исследования художественных произведений», сделанном на его же марксистском семинарии (см. о нем ниже). 22 ноября 1929 года он указывает, что при таком подходе марксизм становится «приложением» «к формальному или по-иному обработанному материалу» (ЦГАЛИ СПб. Ф. 82. Оп. 3. Ед. хр. 34. Л. 130).

2241

Печать и революция. 1927. № 8. С. 72. Близкие идеи высказывает Шмит и в брошюре «Предмет и границы социологического искусствоведения» (Л.: Academia, 1927): «Строить систему научного искусствоведения и разрабатывать самостоятельную искусствоведческую методологию стоит и можно только при условии постоянного сотрудничества формалистов и социологов» (с. 42). Это совмещение социологического и формального методов он представляет таким образом: «Когда работа по формально-стилистическому анализу и объяснению проделана над множеством отдельных памятников, искусствовед должен расположить эти памятники в исторических рядах, позволяющих выяснить закономерность исторического процесса, поскольку он проявляется в изменениях художественной формы. И, наконец, когда все это сделано, тогда надо полученные выводы привести в связь с выводами, полученными при изучении других видов исторического процесса» (с. 35).

2242

Для примера приведем несколько абзацев, касающихся истории Отдела в целом: «Учрежденный в конце 1920 г. (последний в составе Института Истории Искусств) Отдел Словесных Искусств, как показывает само название его, назначен был служить изучению литературы как искусства, т. е. построению нового литературоведения, как области искусствознания. Отсюда первоначальный основной интерес к разработке вопросов теоретической и исторической поэтики, в частности стиховой формы, метрики, рифмы, композиции, приемам стиля вообще. Отсюда же и принципиальное заострение в постановке этих вопросов. Необходимость защиты позиций в составе Института и утверждение самого предмета изучения искусства слова <…>, естественно, вынуждала к выдвиганию на первый план задач формального анализа художественных произведений как таковых <…> Спецификацией искусствоведческого подхода являлось формальное, эстетически-технологическое изучение литературы как художественного слова» (ЦГАЛИ СПб. Ф. 82. Оп. 3. Ед. хр. 27. Л. 54). Копию этого текста, с точной датой, см. в фонде Шмита: ЦГАЛИ СПб. Ф. 389. Оп. 1. Ед. хр. 50. Л. 13–17.

2243

В варианте отчета, опубликованном в юбилейном сборнике Института и, вероятно, отредактированном В. М. Жирмунским, этих понятий уже нет, хоть и говорится о том, что на начальном этапе научной работы отдела необходимо было «заострение вопросов теории литературы», и расплывчато упоминается «живая научная полемика» о «принципах и методах исследования, как <…> в стенах Института, так и в общей печати» (Государственный Институт Истории Искусств. С. 22).

2244

Еще при Зубове Назаренко с помощью чиновников ЛОГа директивно проводит в Институт двух коммунистов: М. И. Лапина, на которого было возложено заведование личным составом Института (ЦГАЛИ СПб. Ф. 82. Оп. 1. Ед. хр. 158. Л. 152, 153; Ед. хр. 147. Л. 93), и партийца С. А. Александрова на место смещенного легендарного камердинера Зубова Иннокентия Байковского (ЦГАЛИ СПб. Ф. 82. Оп. 1. Ед. хр. 147. Л. 96). Впоследствии он подобную смену производил несколько раз (об этом ниже).

2245

О «кознях» Назаренко, его кляузах в ревизионные комиссии, навязывании издательству руководителями партийных функционеров и т. д. см.:Кроленко А. А.Дневник 1927 года // РО РНБ. Ф. 1120. Ед. хр. 223. Л. 34, 76, 89 об., 167, 169, 170.

2246

ЦГАЛИ СПб. Ф. 82. Оп. 3. Ед. хр. 23. Л. 47 об.

2247

В отчете Шмита за 1926/27 год указывалось, что «личный состав ГИИИ насчитывает 182 работника, из них 164 научных и 18 хозяйственно-административных и технических. Около половины всего числа (90 человек) состоит сверх штата и содержания не получает; из остальных 92‑х человек только 56 получают полную ставку, в том числе, конечно, все хозяйственно-административные и технические служащие, 36 довольствуются половинными ставками, так как по штатному расписанию, утвержденному на основании постановления СНК РСФСР от 20 сентября 1927 года, Институту отпущено всего 74 штатных единицы» (ЦГАЛИ СПб. Ф. 82. Оп. 3. Ед. хр. 38. Л. 46).

2248

Типовой устав вузов начал вырабатываться специальной комиссией Наркомпроса только в конце 1930 г. (см. Протокол № 25 заседания Президиума ЛОК от 24.09.1930 // СПбФ АРАН. Ф 350. Оп. 1. Ед. хр. 387. Л. 56–58). До этого времени формально еще действовали уставы отдельных организаций и учреждений.

2249

См. об этом, например, на заседании Правления от 28 мая 1926 г. (ЦГАЛИ СПб. Ф. 82. Оп. 3. Ед. хр. 22. Л. 60 об.).

2250

ЦГАЛИ СПб. Ф. 82. Оп. 3. Ед. хр. 14. Л. 131.

2251

С марта 1925 года по положению ГУСа при утверждении новых сотрудников в научные институты Главнаука требовала документ о сдаче экзаменов по Конституции СССР, историческому материализму и социологии искусств (ЦГАЛИ СПб. Ф. 82. Оп. 3. Ед. хр. 11. Л. 54–54 об.). К осени это требование распространилось на уже утвержденных и работающих научных сотрудников 2‑го разряда (ЦГАЛИ СПб. Ф. 82. Оп. 3. Ед. хр. 16. Л. 6 об.; Ед. хр. 14. Л. 7). Что касается аспирантов, то с 1 октября 1926 года им вменялся экзамен по марксистской методологии, который кандидаты в аспиранты должны были сдавать в специальной Комиссии

2252

ЦГАЛИ СПб. Ф. 82. Оп. 3. Ед. хр. 34.

2253

Судя по протоколам заседания (где давался список присутствующих), далеко не все аспиранты в 1927 и 1928 годах посещали заседания, но 14 ноября 1928 года руководитель вынес постановление в новом академическом году посещать их неукоснительно (ЦГАЛИ СПб. Ф. 82. Оп. 3.Ед. хр. 34. Л. 68).

2254

ЦГАЛИ СПб. Ф. 82. Оп. 3. Ед. хр. 34. Л. 10–11 об.

2255

Там же. Л. 21 об.–22.

2256

За марксистское литературоведение: Сб. статей / Под ред. Г. Е. Горбачева. Л.: Academia, 1930. С. 143–168. Статья написана более сдержанно и дипломатично, объектом критики в ней стал не Эйхенбаум и его ученики, а авторы книги «Словесность и коммерция (Книжная лавка А. Ф. Смирдина)» (М.: Федерация, 1929), то есть ученики Шкловского – Т. Гриц, В. Тренин и М. Никитин.

2257

См. протоколы семинария по быту, сохранившиеся в фонде С. А. Рейсера: ОР РНБ. Ф. 632. Оп. 2. Ед. хр. 12. Л. 3, 4, 10, 13, 38, 45, 50, 54, 58, 60, 62, 72, 82, 86.

2258

ЦГАЛИ СПб. Ф. 82. Оп. 3. Ед. хр. 34. Л. 92–92 об.

2259

Справедливости ради следует заметить, что эта критика вызвала принципиальные и аргументированные возражения на этом заседании одного из участников эйхенбаумского семинария И. Г. Ямпольского. Его аргументы поддержал Р. И. Грубер, приводя примеры объяснения музыкальных явлений фактами быта (ЦГАЛИ СПб. Ф. 82. Оп. 3. Ед. хр. 34. Л. 92 об.–93).

2260

ЦГАЛИ СПб. Ф. 82. Оп. 3. Ед. хр. 34. Л. 166.

2261

Распределение заседаний по ГИИИ (ЦГАЛИ СПб. Ф. 82. Оп. 3. Ед. хр. 18. Л. 54).

2262

Шмит здесь, соответственно, обвиняется в «механисцизме» (ЦГАЛИ СПб. Ф. 82. Оп. 3. Ед. хр. 34. Л. 7 об.–8).

2263

ЦГАЛИ СПб. Ф. 82. Оп. 3. Ед. хр. 34. Л. 14 об. Эти доклады тогда же были опубликованы, что положило начало травле Шмита в печати. Заметим, что книга Шмита вышла под эгидой Соцкома с указанием на авантитуле его председателя – Назаренко.

2264

Следует напомнить, что Шмит был действительным членом этого отдела и научно с ним связан.

2265

См. подробнее историю скандального пребывания гинхуковцев в ГИИИ в статье:«Казимир Малевич и сотрудники ГИНХУКа в ГИИИ» в наст. сборнике.

2266

См. текст этой резолюции (от 4 декабря 1926 года) как приложение к протоколу заседания от 7 января 1927 года, где она была заслушана (ЦГАЛИ СПб. Ф. 82. Оп. 3. Ед. хр. 23. Л. 82).

2267

ЦГАЛИ СПб. Ф. 82. Оп. 3. Ед. хр. 23. Л. 108. Пунин возглавлял Комитет современного искусства при ИЗО.

2268

Шмит указывает, что в СССР Институт – «единственное учреждение», которое занимается изучением и копированием древних фресок», и что Институту удобно этим заниматься «ввиду наличия в Ленинграде богатейших собраний <…> а также ввиду близости главнейших центров древнерусского искусства (Старой Ладоги, Новгорода, Пскова и др.)» (ЦГАЛИ СПб. Ф. 82. Оп. 3. Ед. хр. 23. Л. 110).

2269

Письмо опубликовано в мемуарах дочери Шмита (Российский институт истории искусств в мемуарах. С. 199).

2270

ЦГАЛИ СПб. Ф. 389. Оп. 1. Ед. хр. 50. Л. 2–3 об. С иными купюрами опубликовано: Российский институт истории искусств в мемуарах. С. 200–201.

2271

Кроленко А. А.Дневник 1927 года // ОР НРБ Ф. 1120. Ед. хр. 223. Л. 144. Здесь же Кроленко записывает: «Потом приходит Донцов и рассказывает про институтские неурядицы».

2272

Назаренко избирается действительным членом по Соцкому на заседании Ученого совета 23 ноября 1928 года (ЦГАЛИ СПб. Ф. 82. Оп. 3. Ед. хр. 43. Л. 8–8 об.); текст рекомендательного письма см.: ЦГАЛИ СПб. Арх. Ф. И. Шмита. Ф. 389. Оп. 1. Ед. хр. 84. Л. 9.

2273

См. публикацию стенограммы этого диспута, подборку откликов на нее критиков и подробный комментарий, подготовленный Д. В. Устиновым: Новое литературное обозрение. 2001. № 50.

2274

ЦГАЛИ СПб. Ф. 82. Оп. 3. Ед. хр. 24.

2275

См. по этому поводу письма В. М. Жирмунского Б. В. Казанскому из Германии от 9 мая и 22 июня 1927 года (ОР РНБ. Арх. Б. В. Казанского. Ф. 1393. Ед. хр. 599. Л. 14 и 18 об.) и Шмиту от 15 августа 1928 года (ЦГАЛИ СПб. Арх. Ф. И. Шмита. Ф. 389. Оп. 1. Ед. хр. 101. Л. 1), а также официальное приглашение на доклад Вальцеля, состоявшийся 19 октября 1928 года (РГАЛИ. Арх. Б. М. Эйхенбаума. Ф. 1527. Оп. 1. Ед. хр. 807. Л. 23).

2276

ЦГАЛИ СПб. Ф. 82. Оп. 3. Ед. хр. 18. Л. 65–66.

2277

Дискуссия состоялась 23 февраля 1928 года (ЦГАЛИ СПб. Ф. 82. Оп. 3. Ед. хр. 38. Л. 112).

2278

Вечер состоялся 17 декабря 1928 года (ЦГАЛИ СПб. Ф. 82. Оп. 3. Ед. хр. 40. Л. 41).

2279

ЦГАЛИ СПб. Ф. 82. Оп. 3. Ед. хр. 38. Л. 129–130.

2280

См., например, прошение Г. А. Гуковского в Правление от 30 ноября 1928 года об устройстве «ежегодной вечеринки» в Зеленой и Красной гостиных Зубовского дворца 8 декабря 1928 года в связи с восьмилетием образования ЛИТО (ЦГАЛИ СПб. Ф. 82. Оп. 3. Ед. хр. 42. Л. 48).

2281

Циркуляр Главнауки «О праздновании Х годовщины» (ЦГАЛИ СПб. Ф. 82. Оп. 3. Ед. хр. 30. Л. 8).

2282

Повестка на это заседание (ЦГАЛИ СПб. Ф. 82. Оп. 3. Ед. хр. 33. Л. 17).

2283

Протокол заседания Правления от 14 октября 1927 года (ЦГАЛИ СПб. Ф. 82. Оп. 3. Ед. хр. 30. Л. 4 об.).

2284

Протокол заседания Правления от 27 мая 1927 года (ЦГАЛИ СПб. Ф. 82. Оп. 3. Ед. хр. 29. Л. 64 об.). Сотрудники Секции ХАП (Секции художественной агитации и пропаганды искусства при Соцкоме) рассылали разработанные ими опросные листы в различные регионы с просьбой дать отчет о проведенных мероприятиях.

2285

Производственный план на 1926/1927 год (ЦГАЛИ СПб. Ф. 82. Оп. 3. Ед. хр. 21. Л. 10).

2286

Там же. Л. 16 об.

2287

Мы имеем в виду следующие книги – по Соцкому: «Диалектика искусства», «Искусство Октября» и монография К. К. Романова «О крестьянском искусстве»; по ИЗО: «Изобразительное искусство и искусствоведение за 10 лет»; по МУЗО: «Специальный сборник»; по ТЕО: «Мемуары по революционному театру», «Итоги театрального Октября» (монография Гвоздева); по ЛИТО: «Современная литература» (сборник о современном литературном быте), «Библиография по истории и теории литературы за 10 лет». Этот список 27 июня 1927 года Назаренко отправил к Кроленко с требованием в директивном порядке издать их в «Academia» (ЦГАЛИ СПб. Ф. 82. Оп. 3. Ед. хр. 35. Л. 11а–11а об.). В определенной мере список был способом давления на издателя, который, чтобы избежать скандала, вынужден был включить Назаренко в Правление издательства (22 июня 1927).

2288

ЦГАЛИ СПб. Ф. 82. Оп. 3. Ед. хр. 30. Л. 16–17.

2289

Эта резолюция по докладу Луначарского на XV съезде об очередных задачах Наркомпроса была утверждена коллегией

2290

См., например, второй пункт «Резолюции» состоявшегося 3 июня 1928 года агитпропсовещания при ЦК ВКП(б) «Об организации научной работы в условиях социалистической и технической реконструкции страны»: «В условиях оживления идеологической борьбы <…> необходимо усилить руководящее влияние и руководство партии во всей идеологической жизни и научной работе страны» (Организация советской науки в 1926–1932 гг. С. 35).

2291

Энгельгардт Б. М.Формальный метод в истории литературы. Л.: Academia, 1927. Видимо, чиновники ГУСа судили о книге по названию, и принципиальная полемика с морфологическим методом, составляющая содержание этого исследования, осталась им неизвестна.

2292

Откликом на эти замечания ГУСа явилась инициатива Гвоздева, заявленная на заседании Правления от 8 февраля 1928 года, ввести «культшефство над клубными театрами»; здесь же он указывает, что ТЕО берется руководить театром профсоюза «Пищевкус» (ЦГАЛИ СПб. Ф. 82. Оп. 3. Ед. хр. 41. Л. 14).

2293

ЦГАЛИ СПб. Ф. 82. Оп. 3. Ед. хр. 31. Л. 173; то же: ЦГАЛИ СПб. Ф. 82. Оп. 3. Ед. хр. 33. Л. 78; Ед. хр. 41. Л. 46–46 об.

2294

Зубов В. П.Институт истории искусств // Мосты. 1963. № 10. С. 390.

2295

Дата зафиксирована в записке из Главнауки от 31 января 1928 года с приглашением на это заседание (ЦГАЛИ СПб. Ф. 82. Оп 3. Ед. хр. 27. Л. 68).

2296

Там же. Л. 69–71.

2297

Это официальное название оголтелой кампании по борьбе с научными специалистами («спецами»), изобретенное партийным руководством через несколько лет после периода временного отказа от нее.

2298

ЦГАЛИ СПб. Ф. 82. Оп. 3. Ед. хр. 41. Л. 104.

2299

Там же. Л. 135. Главискусство было учреждено 13 апреля 1928 года.

2300

См. выписку из Протокола заседания Коллегии Наркомпроса от 15 августа 1928 года, § 1 подпункт 5: постановление «О передаче ГИИИ Главискусству» (ГА РФ. Ф. 2306. Оп. 75. Ед. хр. 33). Об этом доложил директор ГИИИ на заседании Ученого совета института 28 ноября 1928 года (см. Протокол этого заседания: ЦГАЛИ СПб. Ф. 82. Оп. 3. Ед. хр. 43. Л. 8–8 об.).

2301

См. об этом в постановлении «О дополнениях и изменениях положения о НКП РСФСР от 17.09.28 в связи с образованием Главного управления по делам художественной литературы и искусства», опубликованном в «Еженедельнике Наркомпроса» (1928. № 45).

2302

Современный театр. 1928. № 50. С. 798. Об этой заметке на заседании Правления 14 декабря 1928 года сообщил А. А. Гвоздев, указавший на необходимость немедленно ответить на «обвинение Института в саботаже» (ЦГАЛИ СПб. Ф. 82. Оп. 3. Ед. хр. 42. Л. 54). Столь же рьяно чистоту марксизма Туркельтауб продолжал отстаивать и в дальнейшем, см., например, его рецензию на книгу Э. Бескина «История русского театра» под названием «Марксистская история театра» (Литературная газета. 1929. 25 июня. № 10. С. 4).

2303

ЦГАЛИ СПб., Ф 82. Оп. 3. Ед. хр. 39. Л. 2–2 об.

2304

Свидерский недолго продержался на посту зав. Главискусством: 26 февраля 1930 года он был заменен Ф. Я. Коном из‑за интриг и доносов заведующего Агитпропотделом П. М. Керженцева, и отправлен послом в Латвию. Известна попытка Свидерского помочь «затравленному» М. А. Булгакову (см. его письмо секретарю ЦК ВКП(б) А. П. Смирнову от 30 июля 1929 г.: Власть и художественная интеллигенция. С. 114, 115, 126), но в отношении ГИИИ никакой лояльности с его стороны замечено не было.

2305

ЦГАЛИ СПб. Ф. 82. Оп. 3. Ед. хр. 39. Л. 1.

2306

Там же. Ед. хр. 42. Л. 18.

2307

Там же. Л. 43.

2308

ЦГАЛИ СПб. Ф. 82. Оп. 3. Ед. хр. 42. Л. 57–57 об.

2309

Исследовательская работа по театру // Современный театр. 1928. № 51. С. 827.

2310

ЦГАЛИ СПб. Ф. 82. Оп. 3. Ед. хр. 43. Л. 15 об.–16.

2311

Повестку на это Правление см.: ЦГАЛИ СПб. Ф. 82. Оп. 3. Ед. хр. 40. Л. 60.

2312

ЦГАЛИ СПб. Ф. 82. Оп. 3. Ед. хр. 39. Л. 1–75. Далее неоговоренные цитаты приведены по этому документу.

2313

Это явствует из фразы в отчете: «Доклад вызвал оживленные прения, развернувшиеся вокруг вопросов об изжитии противоречий в структуре Института, об усилении работы ГИИИ по созданию марксистского искусствоведения, о необходимости изучения в ГИИИ современного искусства и обслуживании научным опытом ГИИИ текущей художественной жизни» (Там же. Л. 1 об.).

2314

ЦГАЛИ СПб. Ф. 82. Оп. 3. Ед. хр. 43. Л. 16.

2315

Необходимость (из‑за нехватки партийцев среди ученых) «переброски на научную работу» коммунистов, имеющих образование, но «непричастных науке», декларировалась в партийных постановлениях (см. в брошюре:Кровицкий Г., Ревский Б.Научные кадры ВКП(б). С. 18–20).

2316

Впоследствии автор критической брошюры «Тынянов-беллетрист» (Л.: Изд-во писателей в Ленинграде, 1935). В 1937 году подвергался проработке по писательской линии (см.:Золотоносов М.Как ленинградские писатели радовались началу большого террора // http://www.online812.ru/2012/05/18/011).

2317

Истоком этой на разные лады повторяющейся, выхолощенной и неосуществимой для науки декларации являлось двухлетней давности «Постановление Совнаркома от 20 января 1927 г.», где было «признано, что укрепление и расширение научных исследований <…> должно быть неотъемлемой частью плана индустриализации страны и развития народного хозяйства, что обеспечивает надлежащее место науки в деле социалистического строительства» (Организация советской науки в 1926–1932 гг. С. 317).

2318

Коллективная работа, так же как увязка научного труда с производственным, поначалу мыслилась как способ воспитания новой формации «советского ученого», противопоставленного буржуазному «кабинетному» типу. В последующих, все более казуистических постановлениях коллективность объявлялась способом «реализации планов исследования и устранения вредного параллелизма в работе», «одним из важнейших рычагов централизованного управления наукой» (Из отчета о деятельности Главнауки Наркомпроса за 1926–1927 гг. // Там же. С. 317).

2319

ЦГАЛИ СПб. Ф. 82. Оп. 3. Ед. хр. 40. Л. 73.

2320

Там же. Л. 75.

2321

Заметим, что Вальдгауер и Жирмунский были наиболее близкими помощниками Шмита на протяжении всех лет его директорства и, судя по сохранившейся переписке, у него были с ними самые доверительные отношения.

2322

ЦГАЛИ СПб. Ф. 82. Оп. 3. Ед. хр. 33. Л. 7.

2323

Там же. Ед. хр. 43. Л. 21.

2324

Там же. Ед. хр. 45. Л. 53.

2325

13 февраля 1930 года Горбачев на заседании Правления заявляет об отказе от полного оклада по руководству Комитетом современной литературы в связи с получением им штатной должности в Пушкинском Доме, но просит сохранить за ним руководство Комитетом безвозмездно (Там же. Л. 80 об.).

2326

Тот самый Михаил Кузмич Добрынин, который позже (в 1943 году) прославился скандальным провалом защиты докторской диссертации (см.:Рублевская Л., Скалабан В.Особенности защиты диссертации недавнего времени // http://www.sb.by/post/96796), что

2327

13 декабря 1928 года по распоряжению Главискусства Правление издательства было распущено, издательство перешло вновь образованному Акционерному издательскому обществу «Академия» (как акционер туда входило и Главискусство), председателем правления которого был назначен С. А. Воскресенский (ЦГАЛИ СПб. Ф. 82. Оп. 3. Ед. хр. 42. Л. 65). Вскоре, как известно, издательство переезжает в Москву. См подробнее в:Кроленко А. А.Дневник за 1928 год / Предисл., публ. и комм. И. В. Дацюк // Институты культуры Ленинграда на переломе от 1920‑х к 1930‑м годам: Материалы проекта (2011); http://www.pushkinskijdom.ru (раздел «Препринт»).

2328

Например, 1929 годом датированы последний выпуск сборника «Поэтика, V» («Временника» ЛИТО), сборники ИЗО («Русское искусство XVII века» и «Античный портрет»), сборники ТЕО «О театре» (Временник ТЕО, вып. 3) и «Восточный театр». Последняя книга была отмечена разгромной статьей того же Туркельтауба (Литературная газета. 1929. 12 августа. № 17. С. 4). О скандале вокруг «Поэтики» см. ниже.

2329

ЦГАЛИ СПб. Ф. 82. Оп. 3. Ед. хр. 43. Л. 16.

2330

Там же. Л. 19.

2331

Исключением тут являлся только Комитет ИЗО, поскольку Пунин и гинхуковцы спасали положение, работая на материале авангардного искусства. Левое искусство, к которому Исаков был в 1910‑е – начале 1920‑х годов причастен, он пока еще поддерживал. Кроме того, важны были личные связи: Пунин со студенческих лет дружил с пасынком Исакова художником Л. Бруни.

2332

См. об этом заявление А. А. Гвоздева на заседании Правления 13 января 1930 года (ЦГАЛИ СПб. Ф. 82. Оп. 3. Ед. хр. 45. Л. 64).

2333

Там же. Л. 87.

2334

Весь 1929 год прошел в Комитете современной музыки и без руководителей, и без работы (ЦГАЛИ СПб. Ф. 82. Оп. 3. Ед. хр. 44. Л. 3). 23 октября 1929 года на смену Городинскому приходит С. Л. Гинзбург (Там же. Ед. хр. 45. Л. 20). 25 марта 1930 года этот комитет ликвидируется (Там же. Л. 94).

2335

Диспут по этой теме (последний, где могли свободно выступать «попутчики») только что прошел на страницах журнала «Печать и революция» (1929. № 1. С. 19–75). В нем приняли участие литературоведы и критики: тот же Горбачев, О. Брик, В. Ф. Переверзев, И. М. Нусинов, Зел. Штейнман, с одной стороны, и писатели (Л. Леонов, Б. Пильняк, К. Федин и др.) – с другой. Термин «социальный заказ» был изобретен ЛЕФом; умеренный ортодокс марксизма Вяч. Полонский, первым поставивший этот вопрос, заключил полемику в следующем номере журнала «Печать и революция» (1929. № 2/3).

2336

ЦГАЛИ СПб. Ф. 82. Оп. 3. Ед. хр. 40. Л. 70.

2337

Судя по известному письму Л. Я. Гинзбург В. Б. Шкловскому от 17 января 1930 года, Малахов на заседании ЛИТО громил сборник «Поэтика V», в частности опубликованную в нем статью корреспондентки «Опыт философской лирики (Веневитинов)» (цит. по: Новое литературное обозрение. 2001. № 50. С. 315–316; дата на письме 1929 год – описка корреспондентки, так как «Поэтика» в январе 1929 года еще не вышла). В начале 1930 года Малахов был секретарем Словесного отделения, но ни в комиссиях по обследованию, ни в комиссиях по чистке не участвовал, хотя в прессе и в ИРКе (Институте речевой культуры) продолжал громить «формалистов» (см. упоминания об этом:Гинзбург Л. Я.Записные книжки. Воспоминания. Эссе. СПб.: Искусство–СПб., 2002. С. 97, 106).

2338

См.:Shapovaloff L.The Russian State Institute of Art History. P. 152–154.

2339

ЦГАЛИ СПб. Ф. 59. Оп. 1. Ед. хр. 1. Л. 3.

2340

Не имея возможности в рамках настоящей статьи подробно остановиться на истории Курсов, отсылаем к упомянутой выше публикации «Гимн формалистов», посвященной Курсам и построенной на архивных материалах ЛИТО (см. с. 594–633 наст. сборника).

2341

ЦГАЛИ СПб. Ф. 59. Оп. 1. Ед. хр. 31. Л. 23.

2342

Там же. Ед. хр. 48. Л. 3–4, 6.

2343

Совещания этой Комиссии состоялись 25 февраля и 1 марта 1929 года (Там же. Л. 5–5 об., 7–7 об.).

2344

15 марта состоялось заседание этой Комиссии (Там же. Л. 8).

2345

Там же. Ед. хр. 31. Л. 35.

2346

Речь идет о Якове Аркадьевиче Яковлеве (1896–1938); в 1926–1929 годах замнарком, возглавлял Народную комиссию рабоче-крестьянской инспекции.

2347

ГА РФ. Ф. 2306, Наркомпрос. Оп. 69. Ед. хр. 1877. Л. 43. Выписку из распоряжения см.: ЦГАЛИ СПб. Ф. 59. Оп. 1. Ед. хр. 1. Л. 49.

2348

Там же. Л. 41–43. В прошении был поставлен вопрос об увеличении числа переводимых в ЛГУ студентов (в частности из ЛИТО – не 9, а 60 человек), содержалась просьба оставить отделение ТЕО при ГИИИ, а также создать для оканчивающих весной 1930 года ВГКИ студентов «квалификационную комиссию» для получения ими диплома об окончании вуза. На прошении имеется резолюция уполномоченного Наркомпроса по Ленинграду Б. П. Позерна: «Согласен».

2349

ГА РФ. Ф. 2306, Наркомпрос. Оп. 69. Ед. хр. 1878. Л. 70 об. Судя по присланному в Леноблпрофобр «постановлению» от 24 мая, в прежнее постановление от 14 мая внесен был пункт о разработке и создании «квалификационной комиссии» для выпускников Курсов и отпускалась дотация в размере 5000 рублей, которая была вытребована руководством Курсов только после прямого обращения к Бубнову в конце февраля 1930 года (ЦГАЛИ СПб. Ф. 59. Оп. 1. Ед. хр. 1. Л. 45, 74).

2350

Студенты ТЕО летом 1930 года были отчислены из Института с переводом в I МГУ, но, как выяснилось в сентябре, их туда не приняли (ЦГАЛИ СПб. Ф. 82. Оп. 3. Ед. хр. 47. Л. 33).

2351

ГА РФ. Ф. 2306, Наркомпрос. Оп. 69. Ед. хр. 1879. Л. 94 об.; то же: ЦГАЛИ СПб. Ф. 59. Оп. 1. Ед. хр. 1. Л. 51. См. также два более мягких «проекта» этого постановления, сохранившихся в фонде ВГКИ, относящихся к началу июня 1929 года и составленных «Комиссией по свертыванию Курсов» по распоряжению Ленинградоблоно от 4 июня 1929 года (ЦГАЛИ СПб. Ф. 59. Оп. 1. Ед. хр. 1. Л. 47–47 об.). В первом из них речь еще не идет о «классовом отборе» и предлагаются более человеческие нормы приема в ЛГУ: 200 человек со 2‑го курса и 150 – с 3‑го (Там же. Ед. хр. 48. Л. 11–14).

2352

См. письмо Комиссии по слиянию Курсов в Наркомпрос от 7 декабря 1929 года (Там же. Ед. хр. 49. Л. 33) и другие документы этой папки; см. также письмо уполномоченному Наркомпроса по Ленинградскому профобру (Там же. Ед. хр. 1. Л. 55 об.). Призыв «создать будущих научных работников из окончившего рабфак „молодняка“», поскольку «переживаемый момент требовал „передачи науки в руки пролетариата“», прозвучал в выступлении М. Н. Покровского на V Съезде Советов СССР 24 мая 1929 года (Организация советской науки в 1926–1932 гг. С. 43–44).

2353

Г. Е. Горбачев сообщал в письме к Г. Лелевичу: «Ликвидируются курсы ГИИИ – передаются нам в Университет. Мы сократили 90% студентов и всех преподавателей. Сам ИИИ коммунизируется. Я председатель Комитета совр. литер. вместо Тынянова (с согласия формалистов)» (РГАЛИ. Ф. 1392. Оп. 1. Ед. хр. 50. Л. 78).

2354

ЦГАЛИ СПб. Ф. 82. Оп. 3. Ед. хр. 45. Л. 1.

2355

ЦГАЛИ СПб. Ф. 283. Арх. РАБИС. Оп. 2. Ед. хр. 2224. Л. 119.

2356

ЦГАЛИ СПб. Ф. 82. Оп. 3. Ед. хр. 28. Л. 90 (курсив мой. –К. К.). Эта тема появилась

2357

Там же. Ед. хр. 39. Л. 100–103.

2358

Пожалуй, только в этой группе, среди тем по проблемам сравнительной метрики и истории стиховедения в России, встретилась безобидно звучащая (на фоне Отдела современной литературы) работа под названием: «Вопросы социологии поэтических жанров».

2359

В мае 1929 года Жирмунский от имени «ленинградских фольклористов» сделал в ГАХН доклад-отчет об этой экспедиции (Б. п. Песни немецких колонистов // Литературная газета. 1929. 27 мая. № 6. С. 4).

2360

Обвинения в адрес ученых-литературоведов в «археологичности», в устранении от изучения проблем современности, в игнорировании передовой советской литературы повторяются с маниакальным постоянством в докладах чиновников, выводах ревизионных комиссий и выступлениях проработчиков на протяжении последующих двух десятилетий.

2361

Об особом личном интересе Л. Я. Гинзбург к стихотворному дневнику Н. Асеева «Лирическое отступление» в 1928 году см. в кн.:Савицкий С.Частный человек: Л. Я. Гинзбург в конце 1920‑х – начале 1930‑х годов. СПб.: Изд-во Европейского ун-та в Санкт-Петербурге, 2013. С. 60–75 (глава «Школа плодотворной ошибки»).

2362

На протяжении последующих двадцати лет бывший рапповец В. П. Друзин был одним из самых оголтелых погромщиков формализма и космополитизма (см.:Дружинин П. А.Идеология и филология. Т. 1, 2; по указателю имен).

2363

Имеется в виду Содружество писателей революции «Перевал».

2364

В плане имеются только две темы «старого» Комитета – одна по Заболоцкому (В. Гофман) и вторая по Мандельштаму (Б. Бухштаб), которые перешли из плана прошлого года.

2365

Сборник установлений Совнаркома. 1927. № 9. С. 87–89. Цит. по: Организация советской науки в 1926–1932 гг. С. 22. Ср. фразу в выступлении М. Н. Покровского на XV съезде ВКП(б): «В план нашей пятилетки обязательно должна быть введена и научная пятилетка» (Там же. С. 34).

2366

Там же. С. 38.

2367

Еженедельник Наркомпроса. 1928. № 16. 20 апреля.

2368

ГА РФ. Ф. 4655. Оп. 1. Ед. хр. 137. Л. 15.

2369

ГА РФ. Ф. 4655. Оп. 1. Ед. хр. 137. Л. 16. Эти корявые фразы восходят, вероятно, к декларации из Постановления Совнаркома «Об организации научно-исследовательской работы…» от 7 августа 1928 года, где вменялось увязать планирование c «районированием», то есть «приблизить строительство <научных учреждений> к сырьевым базам» (Организация советской науки в 1926–1932 гг. С. 39). Очевидно, речь могла идти только о некоторых научно-промышленных учреждениях, а не об историко-культурных.

2370

Там же. Л. 31.

2371

Там же. Л. 28.

2372

Там же. Л. 32.

2373

Там же. Л. 28.

2374

16 октября 1929 года на заседании Правления был поставлен вопрос о скорейшем переходе ГИИИ на непрерывную пятидневную рабочую неделю (ЦГАЛИ СПб. Ф. 82. Оп. 3. Ед. хр. 45. Л. 12 об.). 20 ноября 1929 года слушали постановление уполномоченного Наркомпроса Б. П. Позерна о переходе на пятидневную неделю (Там же. Л. 32 об.), а 11 декабря Институт отчитался, что перешел (Там же. Л. 47).

2375

Там же. Л. 46–47. Далее следуют выкладки цифр сумм, выдаваемых погодно на издания, штаты, кредиты, комплектование библиотек (Л. 48–54).

2376

Еженедельник Наркомпроса. 1928. № 22. 25 мая. С. 3.

2377

Дневник <XVI> съезда // Известия. 1930. 29 июня. № 177. С. 6.

2378

Организация советской науки в 1926–1932 гг. С. 9.

2379

Литературная газета. 1929. 27 мая. № 6. С. 1.

2380

Там же.

2381

Литературная газета. 1929. 25 июня. № 10. С. 1.

2382

Ставский В., Селивановский А.К пролетарским писателям // Литературная газета. 1929. 5 августа. № 16. С. 2.

2383

Шагинян М.О пятилетке и писательском соревновании // Там же. «Литературная газета» заполнялась и более частными начинаниями; например, писательскому объединению «Кузница» был «брошен вызов Тульскими рабочими» (Литературная газета. 1929. 3 июня. № 7. С. 1), рязанские железнодорожники требовали от писателей создать пьесу о соревновании для их самодеятельного театра (Б. п. Рабочему клубу нужна пьеса о соревновании // Литературная газета. 1929. 29 июня. № 15. С. 2) и т. д.

2384

Еженедельник Наркомпроса. 1929. № 26. 26 июня. С. 18. Об этом же писалось в директивной статье «Социалистические соревнования в культурных учреждениях», где отмечалась «замкнутость» мероприятий: «Нужна бо́льшая инициатива, нужен контроль общественности, нужно обеспечить боевые темпы культурной революции» (Известия ЦИК и ВЦИК. 1929. № 137. 18 июня. С. 3).

2385

Еженедельник Наркомпроса. 1929. № 27. 5 июля. С. 3.

2386

Рабочий театр. 1930. 20 августа. № 4. С. 10.

2387

ЦГАЛИ СПб. Ф. 82. Оп. 3. Ед. хр. 45. Л. 19; см. также: Там же. Ед. хр. 40. Л. 96 и Ед. хр. 43. Л. 19–19 об. Пункты этого вызова были опубликованы в статье «За строгую плановость: Ленинградский институт истории искусств принимает вызов Вхутеина. Вызывает Государственную Академию Художественных Наук», за подписью Шмита и Мокульского (Комсомольская правда. 1929. № 150. 4 июля. С. 2).

2388

ЦГАЛИ СПб. Ф. 82. Оп. 3. Ед. хр. 45. Л. 1.

2389

23 января 1930 года в Институт поступил циркуляр из РАБИС от 20 января с предложением интенсифицировать работу по социалистическому соревнованию (Там же. Л. 76). 13 февраля на заседании Правления было постановлено: в целях интенсификации соцсоревнования вовлечь ГИИИ в ударные бригады по проверке соцсоревнующихся 5000 работников искусства, объявить об ударной неделе по соцсоревнованию, организовать выпуск плакатов, публикаций и «спец. досок по соцсоревнованию» (Там же. Л. 80, 78). Несмотря на все усилия и потуги со стороны РАБИС и властей, в газетах отмечалось отставание Ленинграда на этом поприще: «В Ленинграде соцсоревнование и ударничество еще не стали действительным методом работы в вузах и научных учреждениях», – докладывал А. Я. Эстрин на IV пленуме ВЦС СНР 1 июня 1930 года (Научный работник. 1930. № 7. С. 59).

2390

В журнале «Рабис» (1929. № 27. 2 июля. С. 18) появилась статья под названием «ГИИИ на новых рельсах» (за подписью «В. Прокопенко»), где указывалось, что Институт исправляется, перечислялись пункты этого вызова и в заключение отмечалось, что «ответное слово» осталось за работниками ГАХН. Следует, однако, иметь в виду, что ГАХН некоторым образом опередила ГИИИ: ее аспиранты, вместе с аспирантами Московской консерватории и ГИМНа, вызвали на соцсоревнование аспирантов Ленинградской консерватории, ВХУТЕИНа и ГИИИ (Рабис. 1929. 18 июня. № 25. С. 13), но это встречное начинание было составлено в менее верноподданническом духе; здесь на первом плане было соревнование по «организации академической работы». Институт же, опубликовавший свой текст позже, оформил его и как вызов ГАХН, и как ответ ВХУТЕИНу (Комсомольская правда. 1929. № 150. 4 июля. С. 2).

2391

На литературном посту. 1929. № 16 (август). С. 8.

2392

Научные учреждения, как и учебные, продолжали еще жить и планировать работу не по календарному, а по академическому году.

2393

Материалов этого собрания в фонде Института не сохранилось, но об этом подробно повествует сам Шмит в письме в Правление Института от 9 октября 1929 года (ЦГАЛИ СПб. Ф. 82. Оп. 3. Ед. хр. 45. Л. 11–11 об.; с купюрами приведено в воспоминаниях дочери Шмита: Российский институт истории искусств в мемуарах. С. 202–203).

2394

ЦГАЛИ СПб. Ф. 82. Оп. 3. Ед. хр. 45. Л. 10.

2395

Я. А. Назаренко, А. А. Гвоздев, Н. А. Кожин (руководитель Крестьянского сектора Соцкома), А. Я. Андрузский, Т. К. Ухмылова (аспирантка Назаренко), А. С. Рабинович (ученик Б. В. Асафьева из МУЗО) и Ю. А. Лебедева (сотрудница ИЗО).

2396

ЦГАЛИ СПб. Ф. 389. Оп. 1. Ед. хр. 85. Л. 1–4.

2397

Экономсовещания (ЭКОСО) стали в это время создаваться при различных ведомствах, представляя собой симбиоз представителей местного управления (месткомов) и руководящего органа предприятия. Никаких документов ЭКОСО в фонде Института за осень 1929 года не сохранилось; скорее всего, его упоминания требовала ситуация.

2398

Речь идет в первую очередь о статье:Грасис К.Забрало следует опустить: (о «теории искусства» академика Ф. Шмита) // На литературном посту. 1929. № 15. С. 50. Однако «эклектические, антимарксистские теории Шмита» клеймятся походя и в других статьях журнала (см., например: На литературном посту. 1929. № 6. С. 8).

2399

ЦГАЛИ СПб. Ф. 389. Оп. 1. Ед. хр. 85. Л. 1. (опубликовано: На литературном посту. 1929. № 24. С. 46).

2400

«В целях оздоровления научной работы Института в марте-апреле с. г. <…> были привлечены новые работники – коммунисты-марксисты», «Правление обновилось новыми партийными товарищами», «в ЛИТО, где еще недавно господствовали формалисты, в настоящее время председатель и секретарь коммунисты, а общее число марксистов в этом Отделе выросло с 0 до 8» и т. д.

2401

Андрузский Ан. Философские предпосылки «формально-социологической» теории искусства // За марксистское литературоведение. Л.: Academia, 1930. С. 79–93; в рецензии речь идет о втором издании книги Шмита «Предмет и границы социологического искусствоведения», где взгляды автора названы «реакционно-идеалистическими» и указано, что их он «старается выдать за ортодоксально марксистские» (с. 79).

2402

ЦГАЛИ СПб. Ф. 389. Оп. 1. Ед. хр. 85. Л. 2–4.

2403

Позже А. И. Михайлов участвовал в кампании по травле Н. Н. Пунина; см. об этом эпизоде:Дружинин П. А.Идеология и филология. Т. 1. С. 490.

2404

На литературном посту. 1929. № 24. С. 43–45.

2405

На литературном посту. 1929. № 19. С. 5.

2406

Об этом было объявлено на Правлении Института 23 октября 1929 г. (ЦГАЛИ СПб. Ф. 82. Оп. 3. Ед. хр. 45. Л. 19).

2407

Там же. Л. 80.

2408

Там же. Л. 26 (письмо Позерна Шмиту от 1 ноября 1929 года).

2409

Там же. Л. 22. О результатах обследования Института Комиссией ГУСа см. ниже.

2410

Там же. Л. 19.

2411

Там же. Л. 32.

2412

ЦГАЛИ СПб. Арх. Ф. И. Шмита. Ф. 389. Оп. 1. Ед. хр. 81. Л. 25.

2413

ЦГАЛИ СПб. Ф. 389. Оп. 1. Ед. хр. 53. Л. 2. Видимо, этот донос не прошел бесследно: 1929 годом датировано временное исключение (второе по счету) Назаренко из партии (РГАЛИ. Ф. 612. Арх. ГЛМ. Оп. 1. Ед. хр. 216. Л. 4; см. выписку из партийного дела Назаренко целиком в конце наст. статьи).

2414

См. письмо Шмита от 16 января 1930 года начальнику Главнауки И. К. Лупполу (ЦГАЛИ СПб. Арх. Ф. И. Шмита. Ф. 389. Оп. 1. Ед. хр. 43. Л 4–4 об.) и аналогичное письмо 19 января в Главискусство (Там же. Л. 5). В первом письме рисуется также картина «беспомощного директора» и «наглого захватчика-заместителя», который продолжает ведать всеми административными делами и, заседая в кабинете директора, вершит самоуправство.

2415

Шмит объявляет Назаренко выговор 6 ноября 1929 года (ЦГАЛИ СПб. Ф. 82. Оп. 3. Ед. хр. 45. Л. 23).

2416

Там же. Л. 32а (из текста письма Назаренко в Правление). Об этом Шмит узнал на заседании 20 ноября 1929 года.

2417

Против опошления лозунга самокритики // Правда. 1928. 26 июня. № 146.

2418

Еженедельник Наркомпроса. 1929. № 19. 10 мая. С. 2.

2419

ЦГАЛИ СПб. Ф. 82. Оп. 3. Ед. хр. 45. Л. 1 об.

2420

Там же. Л. 31.

2421

О воровстве и наглости этих личностей пишет Шмит 8 июля 1930 года в Комиссию РКИ по чистке научных учреждений, снимая с себя обвинение в бесхозяйственности (ЦГАЛИ СПб. Ф. 389. Оп. 1. Ед. хр. 6. Л. 13).

2422

См. заявление профессоров ВГКИ с требованием прекратить срывы занятий Бобковым (ЦГАЛИ СПб. Ф. 82. Оп. 3. Ед. хр. 45. Л. 64, 73–75). Занятия на Курсах проводились вечерами, так как большинство студентов и профессоров по утрам работали (научные сотрудники работали по совместительству).

2423

Этот вопрос ставится на заседании Правления 28 октября 1929 года (Там же. Л. 20 об.). 20 ноября Отто снимают, определив пенсию в размере зарплаты (Там же. Л. 38).

2424

24 ноября Отто пишет заявление о том, что в личной беседе перед его отъездом Шмит ему сообщил, что по распоряжению Позерна он должен остаться на своей должности до окончания работ по обследованию ГИИИ Комиссией ГУСа. Но на заседании Правления Назаренко показывает бумагу от учраспреда Позерна, т. Иванова <вероятно, М. Г. Иванова>, приславшего путевку на имя Шулакова, с тем, что с 23 ноября 1929 года он назначен заведующим канцелярией ГИИИ (ЦГАЛИ СПб. Ф. 82. Оп. 3. Ед. хр. 45. Л. 41).

2425

Там же. Л. 81. Анна Ивановна Перепеч заняла эту должность благодаря политической активности и идеологической благонадежности. С 1936 года – парторг Пушкинского Дома; деятельно участвовала в проработках, председательствуя и выступая на закрытых партсобраниях ИРЛИ во время всех кампаний 1948–1949 годов; после «ленинградского дела» была снята с руководящих постов (см.:Дружинин П. А.Идеология и филология. Т. 2, по указателю имен).

2426

ЦГАЛИ СПб. Ф. 82. Оп. 3. Ед. хр. 45. Л. 19 об.

2427

Там же. Б. А. Ларин, социолингвистический семинарий которого в ГИИИ был популярен среди студентов-лингвистов, «общей не ушел судьбы»: его активное участие в проработках В. В. Виноградова (см.:Дружинин П. А.Идеология и филология. Т. 1. С. 579, 581. Т. 2. С. 306) не спасло его самого от последовавших через год гонений в связи с развернувшейся (в ЛГУ и в Институте языка и мышления) кампанией по борьбе с космополитизмом; он был «проработан» за «низкопоклонство перед западом», хотя «до оргвыводов его дело не дошло» (Алпатов В. М.История одного мифа. С. 154–155, 165).

2428

ЦГАЛИ СПб. Ф. 82. Оп. 3. Ед. хр. 45. Л. 47 об. Впоследствии, будучи директором Института театра и музыки, Оссовский оказался втянут в антикосмополитическую кампанию: по долгу службы ему пришлось участвовать в разгроме музыкальной критики (Дружинин П. А.Идеология и филология. Т. 2. С. 255).

ЦГАЛИ СПб. Ф. 82. Оп. 3. Ед. хр. 42. Л. 10. К этому времени мастерская была переименована в «Экспериментальную лабораторию по технике живописи». Именно с выставкой копий из этой мастерской ездил в начале своего директорства в Германию Шмит.

2430

См. его заявление на заседании Правления (Там же. Ед. хр. 45. Л. 64 об.).

2431

23 февраля 1930 года на заседании Правления решается вопрос об его уходе (Там же. Л. 86 об.).

2432

Там же. Л. 80.

2433

Там же. Л. 81.

2434

Там же. Л. 86.

2435

Там же. Л. 90.

2436

Об этом было доложено на заседании Правления от 13 января 1930 года (Там же. Л. 65).

2437

Видный марксистской искусствовед, член ГУСа и член-корреспондент Комакадемии.

2438

ЦГАЛИ СПб. Ф. 82. Оп. 3. Ед. хр. 45. Л. 47.

2439

Там же. Л. 88.

2440

Там же. Л. 66. По всей видимости, он не имел отношения к Алексею Александровичу Крюкову, который посещал в 1928–1929 годах семинарий Б. М. Эйхенбаума, занимаясь прозой Пушкина и французским романтизмом (ОР РНБ. Ф. 632. Оп. 2. Ед. хр. 11. Л. 1; Ед. хр. 12. Л. 2; Ед. хр. 15. Л. 1–5).

2441

ЦГАЛИ СПб. Ф. 82. Оп. 3. Ед. хр. 45. Л. 81. В феврале 1930 года Острецова зачисляют в ИЗО «для обеспечения отдела работниками по марксистской идеологии» (Там же. Л. 86).

2442

Там же. Л. 87.

2443

Там же.

2444

Это было постановлено на заседании Правления 30 марта 1930 года (Там же. Л. 104).

2445

ЦГАЛИ СПб. Ф. 82 Оп. 3. Ед. хр. 39; далее приводятся цитаты из этого плана на л. 109 об., 110, 115 и др.

2446

Сборник «Попутническая агентура в рядах пролетариата» был подготовлен и вышел уже после ликвидации ГИИИ в качестве коллективной работы Кабинета художественной агитации и пропаганды ЛОГАИС (Л.: ОГИЗ, 1931).

2447

Вопрос о том, что с мая в Институте не собирался Ученый совет, С. С. Мокульский ставит на заседании Правления 20 ноября 1929 года, но по этому вопросу снова было постановлено: «отложить Ученый совет, утверждение отчетов и производственных планов ГИИИ до окончания работы Комиссии» (ЦГАЛИ СПб. Ф. 82. Оп. 3. Ед. хр. 45. Л. 38).

2448

ГА РФ. Ф. 298. Арх. ГУСа. Оп. 1. Ед. хр. 8. Л. 95–96.

2449

ЦГАЛИ СПб. Ф. 389. Оп. 1. Ед. хр. 6. Л. 29–30.

2450

Напомним, что Т. К. Ухмыловой принадлежала разгромная статья об Институте в четвертом томе «Литературной энциклопедии» (1934). Будучи «пролетарского происхождения» и членом ВКП(б) (с 1920 г.), она в 1928 году по разнарядке была принята в аспирантуру ГИИИ. Кроме активной работы в «Марксистском семинарии», посещала в 1929 году семинарий о пародии Ю. Н. Тынянова (ее имя значится в списке членов – ОР РНБ. Ф. 632. Оп. 2. Ед. хр. 13. Л. 2), а в 1929–1930 годах – семинарий Эйхенбаума, где 2 января 1930 года сделала доклад о бытописании Н. Н. Златовратского (Там же. Ед. хр. 12. Л. 56, 65, 67, 68 и 70). Через год вышла ее большая статья, с политическими инсинуациями в адрес научного руководителя, который обвинялся в реакционности, ревизионизме и неокантианстве (Ухмылова Т. К.Против идеалистической реакции Б. М. Эйхенбаума // Литература. I. Труды Института новой русской литературы Академии наук СССР. Л.: Изд-во Академии наук, 1931. С. 61–89).

2451

Краткие выводы, сделанные упомянутыми «обследователями» отделов (Обнорским и Исаковым), имеются в самом документе, но текста Кирпотина о ЛИТО, к сожалению, обнаружить пока не удалось; как указано в «Постановлении», его выводы «отдельно» прилагались к постановлению, но этих отдельных листов не сохранилось ни в документах ГА РФ, ни в архиве Шмита, ни в фонде Института.

2452

В 1930‑е годы Легран, будучи директором Эрмитажа, вошел в историю как мужественно препятствующий распродаже ценнейших экспонатов, организованной и проводившейся НКВД.

2453

С рядом неточностей по копии Ф. И. Шмита эти выводы приведены в воспоминаниях П. Ф. Шмит (Российский институт истории искусств в мемуарах. С. 205–206).

2454

Заметим, что Назаренко было 37 лет, и уже почти 10 лет он значился научным сотрудником Института.

2455

Правда. 1930. 8 января. № 8. С. 6.

2456

См., например, такую оценку этого постановления («похоронили Институт») в воспоминаниях П. Ф. Шмит (Российский институт истории искусств в мемуарах. С. 206).

2457

Проект нового реформирования Института Шмит еще до окончания работы Комиссии 14 и 15 декабря 1929 года излагает в письмах Лупполу, Гоникману и зам. председателя Главискусства И. М. Беспалову: этот более чем странный проект «предусматривал единство тем исследований всех отделов Института», с ликвидацией специальной художественно-экспериментальной работы и исторических исследований (ЦГАЛИ СПб. Ф. 389. Арх. Ф. И. Шмита. Оп. 1. Ед. хр. 43. Л. 1–2).

2458

Там же. Л. 3. См. полную публикацию этого письма в воспоминаниях дочери, П. Ф. Шмит (Российский институт истории искусств в мемуарах. С. 204).

2459

ЦГАЛИ СПб. Ф. 82. Оп. 3. Ед. хр. 45. Л. 58.

2460

ЦГАЛИ СПб. Ф. 389. Оп. 1. Ед. хр. 6. Л. 15.

2461

Судя по последующим письмам Шмита в различные инстанции, он явно подозревал Гвоздева в пособничестве Назаренко в деле смещения его (Шмита) с поста директора; возможно, на это были основания: диктаторские амбиции и карьеризм Гвоздева отмечал в мемуарах и Зубов.

2462

Н. Н. Ванаг, профессор, заведующий исторической частью Института красной профессуры, заведующий учебной частью РАНИОН (в 1929 году исполнял обязанности председателя этой Ассоциации); в 1937 году расстрелян по обвинению в создании троцкистской группировки.

2463

ЦГАЛИ СПб. Ф. 82. Оп. 3. Ед. хр. 45. Л. 60.

2464

К. А. Попов входил в Комиссию при Наркомпросе (возглавляемую Н. К. Крупской) по антирелигиозному воспитанию. С 1928 года – профессор Института красной профессуры; возглавлял комиссию по обследованию ГАХН (см. об этом:Якименко Ю. Н.Из истории «чисток аппарата»: Академия художественных наук в 1929–1932 // Новый исторический вестник. 2005. № 1 (12)).

2465

Заметим, кстати, что 18 декабря 1929 года, как раз когда комиссия завершила свою работу, в Институт приехали с докладами из Москвы И. Л. Маца, А. И. Михайлов (видимо, тот самый, что громил Институт в журнале «На литературном посту») и И. А. Острецов, причем двое первых выступали в Кинолаборатории и радиофицированном Красном зале, которые понадобились «из‑за наплыва народа» (ЦГАЛИ СПб. Ф. 82. Оп. 3. Ед. хр. 45. Л. 56).

2466

То есть замов Бубнова.

2467

ГА РФ. Ф. 298. Арх. ГУСа. Оп. 1. Ед. хр. 8. Л. 94 об.

2468

ЦГАЛИ СПб. Ф. 82. Оп. 3. Ед. хр. 45. Л. 60.

2469

Ф. Ф. Раскольников был в 1930 году членом Коллегии Наркомпроса.

2470

ГА РФ. Ф. 298. Арх. ГУСа. Оп. 1. Ед. хр. 8. Л. 97.

2471

Текст этого постановления

2472

ЦГАЛИ СПб. Ф. 82. Оп. 3. Ед. хр. 45. Л. 2.

2473

ЦГАЛИ СПб. Ф. 389. Оп. 1. Ед. хр. 43. Л. 6.

2474

ЦГАЛИ СПб. Ф. 82. Оп. 3. Ед. хр. 45. Л. 80.

2475

Об этом 21 февраля Шмит пишет в Главнауку, объясняя, что если Назаренко не снят с руководящего поста и сохраняет свой оклад, то для выдвиженца Цыпорина нет ставки (ЦГАЛИ СПб. Арх. Ф. И. Шмита. Ф. 389. Оп. 1. Ед. хр. 43. Л. 7).

2476

К организации Российской ассоциации научно-исследовательских институтов материальной, художественной и речевой культуры предлагалось «немедленно приступить» 3 марта 1930 года (ГА РФ. Ф. 4655. Арх. РАНИОН. Оп. 1. Ед. хр. 12. Л. 46). Вероятно, в тот же день эта Ассоциация была утверждена. Во всяком случае, в документах о ее ликвидации, которая произошла довольно скоро – 26 декабря 1930 года, указано, что «РАНИМХИРК возник на основании постановления Коллегии Наркомпроса от 3 марта 1930 г., в результате ликвидации РАНИОН’а» (ГА РФ. Ф. 406. Оп. 1. Ед. хр. 1123. Л. 76).

2477

ЦГАЛИ СПб. Ф. 82. Оп. 3. Ед. хр. 45. Л. 86.

2478

ЦГАЛИ СПб. Ф. 82. Оп. 3. Ед. хр. 45. Л. 90.

2479

ГА РФ. Ф. 298. Арх. ГУСа. Оп. 1. Ед. хр. 8. Л. 94 об. (см. приведенный выше третий пункт резолюции Комиссии Гоникмана).

2480

ЦГАЛИ СПб. Ф. 389. Оп. 1. Ед. хр. 43. Л. 8. Со временем в письмах в Главнауку Шмит пытается свести счеты с членами Правления. Возможно, он еще надеется вернуться на пост директора, во всяком случае не хочет, чтобы директорство досталось его конкурентам. Так, в письме от 21 февраля 1930 года он просит не позднее 25 февраля представить нового директора и указывает, что «наименее способны принять новую постановку работы» Исаков, Асафьев, Гвоздев и Назаренко (Там же. Л. 7).

2481

ЦГАЛИ СПб. Ф. 82. Оп. 3. Ед. хр. 45. Л. 94 и 102.

2482

Там же. Ед. хр. 47. Л. 4–9; второй план Назаренко вписан прямо в протокол заседания от 30 марта (Там же. Л. 102). Имеется также вариант первого плана в фонде Шмита (ЦГАЛИ СПб. Ф. 389. Оп. 1. Ед. хр. 6. Л. 7–11).

2483

ЦГАЛИ СПб. Ф. 82. Оп. 3. Ед. хр. 45. Л. 98–98 об.

2484

ЦГАЛИ СПб. Ф. 389. Оп. 1. Ед. хр. 6. Л. 11.

2485

Там же.

2486

ЦГАЛИ СПб. Ф. 82. Оп. 3. Ед. хр. 47. Л. 4.

2487

Шмит еще в первые советские годы занимался детским художественным образованием и, по всей видимости, включал этот сектор для собственного руководства.

2488

20 марта 1930 года Шмит опять пишет в Главнауку и Лупполу, указывая, что если принят план реорганизации Назаренко и если еще ему нет замены – то пусть дадут ему отпуск на две недели без сохранения содержания (ЦГАЛИ СПб. Ф. 389. Оп. 1. Ед. хр. 43. Л. 8, 9).

2489

ЦГАЛИ СПб. Ф. 82. Оп. 3. Ед. хр. 45. Л. 102.

2490

Дата назначения нового директора устанавливается по официальному письму Шмита в ГУС от 5 апреля 1930 года, где он пишет: «Сего числа мною подписан приказ по ГИИИ о сдачи должности Директора Института М. В. Серебрякову» (ЦГАЛИ СПб. Ф. 389. Оп. 1. Ед. хр. 43. Л. 11). Приказ об отставке в фонде Института не сохранился.

2491

См. яркую характеристику Серебрякова в кн.:Краснов-Левитин А. Э.Лихие годы. 1925–1946: Воспоминания. Paris: YMCA-Press, 1977. С. 369–370.

2492

См. о единственном выступлении Серебрякова на собрании в ЛГУ 6 сентября 1946 года, состоявшемся в связи с печально знаменитым постановлением А. А. Жданова о журналах «Звезда» и «Ленинград» (1946), где он говорил в прениях об общих упущениях в работе (см.:Дружинин П. А.Идеология и филология. Т. 1. С. 460).

2493

В конце 1920‑х годов политредактор по зрелищам Ленинградского областного отдела по делам литературы, издательств и зрелищ, в начале 1930 года председатель Ленреперткома. В анкете, посланной в Наркомпрос весной 1930 года, против его фамилии значится «научной квалификации не имеет» (ГА РФ. Ф. 2307. Оп. 15. Ед. хр. 114. Л. 1).

2494

Впоследствии, во время антикосмополитической кампании, он окажется, волею судеб, в рядах «антипатриотической группы театральных критиков» и подвергнется проработке (Дружинин П. А.Идеология и филология. Т. 2, по указателю имен).

2495

ЦГАЛИ СПб. Ф. 82. Оп. 3. Ед. хр. 47. Л. 1–2.

2496

ЦГАЛИ СПб. Ф. 82. Оп. 3. Ед. хр. 47. Л. 28–28 об.

2497

Там же. Л. 6–7.

2498

Там же. Л. 34 – 34 об. После исключения из ГАИС, куда Михайлова была переведена с остатками институтских сотрудников и вместе с Назаренко и где возглавляла Литературную секцию, в 1930‑е гг. работала в ИРЛИ, участвуя в сборниках о творчестве Горького; в 1940‑е гг. – редактор «Нового мира».

2499

ЦГАЛИ СПб. Ф. 82. Оп. 3. Ед. хр. 47. Л. 8 – 9 об.

2500

Единственным исключением явился фигурирующий в списке теоретик театра С. Л. Цимбал.

2501

11 апреля 1930 года Ф. И. Шмит вновь утвержден действительным членом ГИИИ (ЦГАЛИ СПб. Ф. 389. Оп. 1. Ед. хр. 22. Л. 5; Ед. хр. 157. Л. 6).

2502

Немировский возглавлял музыкально-акустическую лабораторию при МУЗО, которая была к этому времени расформирована.

2503

Впрочем, неуязвимость Балухатого, возможно, объясняется не столько недосмотром, сколько лояльным поведением. Среди планов и отчетов о его работе в Пушкинском Доме 1931–1932 годов имеются сведения об участии в заседаниях, посвященных критике «переверзианства» на Украине, в обсуждении «курсов по современной литературе» в свете «Письма Сталина о критике», в заседании «Разоблачение методологических позиций сотрудников ИНЛИ <Института литературы. –К. К.>» (РО ИРЛИ. Ф. 25. Ед. хр. 370. Л. 431, 350–352). См. также упоминание о его «многостраничных доносах в Москву» (к сожалению, без указания источника) в книге П. А. Дружинина (Идеология и филология. Т. 1. С. 413).

2504

13 октября 1930 года на совещании Президиумов было решено утвердить в составе Сектора современного искусства сверхштатными сотрудниками А. М. Астахову и Н. П. Колпакову – в Фольклорный кабинет при Комитете искусств народов СССР; здесь же Жирмунский подает ходатайство зачислить в штат М. К. Азадовского, также в Фольклорный кабинет (ЦГАЛИ СПб. Ф. 82. Оп. 3. Ед. хр. 47. Л. 38 об., § 8 протокола совещания от 13 октября 1930 года).

2505

Там же. Л. 41 (§ 5).

2506

Там же. Л. 10–11.

2507

Там же. Л. 12.

2508

Там же. Л. 28.

2509

Там же. Л. 34 об.–35.

2510

Там же. Л. 38.

2511

Там же. Л. 37.

2512

Правда. 1929. 2 июня. № 124. С. 4.

2513

Перед чисткой Наркомпроса // Правда. 1929. 16 декабря. № 296. С. 2.

2514

Литературная

2515

Это постановление упоминается в документах отчета о чистке от 26 октября 1930 года (ГА РФ. Ф. 406. Оп. 1. Ед. хр. 1123. Л. 72).

2516

Там же. Л. 75.

2517

Научный работник. 1930. № 11/12. С. 41.

2518

Литературная газета. 1930. 13 января № 2. С. 3.

2519

РГАЛИ. Ф. 1527. Арх. Б. М. Эйхенбаума. Оп. 1. Ед. хр. 807. Л. 25.

2520

Там же. Л. 26.

2521

Никого из этих личностей, имевших, как на подбор, самые распространенные в России фамилии, установить не удалось.

2522

Адрианова-Перетц явно ожидала неприятностей. Вероятно, этим было вызвано ее странное выступление 18 февраля 1930 года на заседании фольклорной группы «о предполагаемой реформе Института и о плане работ фольклорной группы на ближайшее время, в частности о формах общественной работы, о необходимости подчеркнуто классового изучения современной деревни и о желательности работать в ГИИИ в качестве комплексной группы изучения современной деревни. Общественную работу проводить в виде сотрудничества с ЛЭТ <Ленинградский этнографический театр. –К. К.> и по возможности в виде открытых лекций и докладов в Рабочем университете. Считать необходимым тщательный учет классовых группировок в искусстве современной деревни» (ЦГАЛИ СПб. Ф. 82. Оп. 3. Ед. хр. 32. Л. 82).

2523

Н. А. Крижановская, сотрудник ИЗО, библиотекарь ГИИИ.

2524

А. С. Булгаков, театровед широкого профиля, один из старейших сотрудников ТЕО.

2525

И. В. Карнаухова, сотрудник Фольклорного сектора, чтец-исполнитель народных сказок.

2526

Е. П. Сачавец-Федорович, сотрудник ИЗО, специалист по древнерусской живописи.

2527

См. главу «Подступы к ликвидации».

2528

В машинописи, видимо, опечатка: «бесплатно» вместо «беспланово».

2529

Е. А. Шолпо, экспериментатор и изобретатель акустических приборов, вместе с Л. Г. Немировским возглавлял музыкально-акустическую лабораторию при МУЗО; с 1931 по 1951 г. руководил Лабораторией графического звука в Ленинграде.

2530

ЦГАЛИ СПб. Ф. 283. Арх. РАБИСа. Оп. 2. Ед. хр. 2224. Л. 119–122.

2531

РГАЛИ. Ф 1527. Арх. Б. М. Эйхенбаума. Оп. 1. Ед. хр. 813. Л. 4, 5.

2532

ОР РНБ. Ф. 1393. Ед. хр. 16.

2533

Там же. Ед. хр. 488.

2534

См., например, выразительную формулировку в статье С. Родова «На авансцену классовой борьбы»: «Пролетарский молодняк <…> должен превратиться в воинствующую фалангу рабочего класса на фронте искусства» (Рабочий и театр. 1930. 20 января. № 4. С. 4).

2535

Рабочий и театр. 1930. 5 февраля. № 7. С. 1.

2536

РГАЛИ. Ф. 1527. Арх. Б. М. Эйхенбаума. Оп. 1. Ед. хр. 813. Л. 3.

2537

ЦГАЛИ СПб. Ф. 82. Оп. 3. Ед. хр. 47. Л. 34 об.

2538

Там же. Л. 30.

2539

Вероятно, речь идет об ученике Н. Н. Ванага, директоре Института истории Комакадемии Б. Н. Тихомирове, репрессированном в 1939 году.

2540

ГА РФ. Ф. 406. Арх. Комиссии НК РКИ. Оп. 1. Ед. хр. 1123. Л. 96–97 об.; другую машинописную копию этого доклада см.: Там же Ед. хр. 1033. Л. 291–292 об.

2541

ГА РФ. Ф. 406. Арх. Комиссии НК РКИ. Оп. 1. Ед. хр. 1033. Л. 293.

2542

Речь идет о недатированной «Справке», в которой указано, что было выполнено задание по «чистке и обследовании Научно-исследовательских институтов НКПроса», среди обследованных институтов назван ГИИИ, в качестве докладчиков Тесленко и Тихомиров (ГА РФ. Ф. 406. Арх. Комиссии НК РКИ. Оп. 1. Ед. хр. 1123. Л. 75).

2543

Имеется в виду Н. И. Ильин (1884–1957), партийный работник, член ЦКК и Президиума НК РКИ РСФСР в 1925–1934 годах.

2544

«Представитель Ин-та истории искусств – отсутствует» значится на этом документе (ГА РФ. Ф 406. Арх. Комиссии НК РКИ. Оп. 1. Ед. хр. 1074. Л. 216). Скорее всего, он и не был приглашен.

2545

Перечислим тех членов Комиссии (из не упомянутых ранее), которых нам удалось идентифицировать (большинство из них через несколько лет было репрессировано). Красин – возможно, Г. Б. Красин, брат Льва, директор Архитектурного института, который был привлечен в качестве эксперта; Алексинский – М. А. Алексинский, член Коллегии Наркомпроса, Костенко – Г. К. Костенко, ученый секретарь Главнауки; Акопян – С. П. Акопян, заведующий отделом Московского горкома ВКП(б); Панфилов – В. Н. Панфилов, начальник планово-финансового отдела Наркомпроса; Эстрин – А. Я. Эстрин, член Президиума РАНИОН; Оршанский – вероятно, Л. Г. Оршанский, искусствовед, возглавлявший Комитет примитивных искусств при ГАХН; Динамов – С. С. Динамов, заведующий кафедрой западной литературы указанного института, ученик Фриче; Гарбузов – Н. А. Гарбузов, теоретик музыки и музыкальный акустик, организатор музыковедения, создатель и руководитель в 1921–1931 годах Института музыкальной науки (ГИМН); Челяпов – Н. И. Челяпов, директор Института советского права РАНИОН, в 1931 году и. о. директора ГАИС; Агапов – И. П. Агапов, председатель Комиссии по чистке ГАХН; Кучменко – Н. О. Кучменко, член Центральной контрольной комиссии ВКП(б).

2546

ГА РФ. Ф. 406. Арх. Комиссии НК РКИ. Оп. 1. Ед. хр. 1074. Л. 215–216.

2547

ГА РФ. Ф. 406. Арх. Комиссии НК РКИ. Оп. 1. Ед. хр. 1074. Л. 216. См. также выписку из этого протокола: ГА РФ. Ф. 406. Арх. Комиссии НК РКИ. Оп. 1. Ед. хр. 1123. Л. 72–72 об.

2548

Научный работник. 1930. № 11/12. С. 40. В этом же номере журнала на первых страницах публикуются материалы «процесса Промпартии».

2549

ГА РФ. Ф. 406. Арх. Комиссии НК РКИ. Оп. 1. Ед. хр. 1123. Л. 73.

2550

Научный работник. 1930. № 11/12. С. 43.

2551

ГА РФ. Ф. 406. Арх. Комиссии НК РКИ. Оп. 1. Ед. хр. 1123. Л. 73 об.

2552

Об этом говорится в последнем, восьмом пункте «постановления»: «Предложить НКПросу вновь созданную Ассоциацию научно-исследовательских учреждений материальной, художественной и речевой культуры (РАНИМХИРК) ликвидировать» (ГА РФ. Ф. 406. Арх. Комиссии НК РКИ. Оп. 1. Ед. хр. 1123. Л. 74). См. также: Протокол № 1 Заседания Комиссии по реорганизации РАНИМХИРКа 26 декабря 1930 года, где п. 5 гласит: «Считать окончательным сроком ликвидации РАНИМХИРКа и входящих в него Институтов как самостоятельных организаций 1‑е января 1931 г., с какового срока считать начало работы Государственной Академии Искусствознания» (РГАЛИ. Ф. 984. Оп. 1. Ед. хр. 11. Л. 1а об.).

2553

ЦГАЛИ СПб. Ф. 82. Оп. 3. Ед. хр. 47. Л. 40 (§ 4 протокола за это число).

2554

Там же (§ 5 того же протокола).

2555

Там же (§ 6 того же протокола).

2556

Там же. Л. 36.

2557

Там же. Л. 34 об.

2558

Там же. Л. 36 об.

2559

Там же. Л. 38.

2560

ГА РФ. Ф. 2307. Арх. Главнауки. Оп. 15. Ед. хр. 114. Л. 27.

2561

Он был переименован в «Кабинет изучения фольклора города и деревни»; с декабря 1930 года его возглавил М. К. Азадовский, который сменил на этом посту В. М. Жирмунского, перешедшего в ИРК (Там же. Л. 29).

2562

Впоследствии этот ученик Асафьева, музыковед и этнограф участвовал в проработках «формалистической» методологии Проппа и погроме монографии Жирмунского и Х. Т. Зарифова «Узбекский народный героический эпос» (подробнее см.:Дружинин П. А.Идеология и филология. Т. 2. С. 50, 204).

2563

ГА РФ. Ф 2307. Арх. Главнауки. Оп. 15. Ед. хр. 114. Л. 27–36.

2564

ЦГАЛИ СПб. Ф. 82. Оп. 3. Ед. хр. 47. Л. 41.

2565

РГАЛИ. Ф. 984. Оп. 1. Ед. хр. 11. Л. 1а.

2566

В начале 1931 года РАНИМХИРК продолжала существовать. Еще 1 февраля ответственный «представитель РАНИМХИРКа» был вызван на совещание в Госплан (РГАЛИ. Ф. 984. Оп. 1. Ед. хр. 11. Л. 82).

2567

ГА РФ. Ф. 259. Арх. Совнаркома. Оп. 24. Ед. хр. 4. Л. 222. Опубликовано с небольшими вариантами: Бюллетень Наркомпроса РСФСР. 1931. № 18. С. 4, а также в ряде центральных газет за 17 апреля 1931 года (см., напр., «Известия»).

2568

ЦГАЛИ СПб. Ф. 82. Оп. 3. Ед. хр. 39. Л. 154–155.

2569

ЦГАЛИ СПб. Ф. 82. Оп. 3. Ед. хр. 40. Л. 99.

2570

Там же. Ед. хр. 39. Л. 168.

2571

Там же. Ед. хр. 50. Л. 7–8. В «Отчете за 1932 г.» три страницы посвящены теме ударничества и соцсоревнования в ГАИС.

2572

Там же. Л. 8.

2573

Там же. Л. 20.

2574

Там же. Л. 89.

2575

Там же. Л. 23.

2576

Там же. Л. 116.

2577

Там же. Л. 92.

2578

Там же. Л. 124.

2579

Там же. Л. 6, 28.

2580

Там же. Л. 23.

2581

Там же. Л. 28. Речь идет о письме Сталина в редакцию «Пролетарской революции».

2582

ЦГАЛИ СПб. Ф. 82. Оп. 3. Ед. хр. 50. Л. 125.

2583

См. об этом в «Отчете литературного сектора ГАИС о работе за апрель-июнь 1932 года» (Там же. Л. 87). Одновременно с Назаренко «за оппортунизм» была снята и его ассистент Е. В. Михайлова.

2584

См. справку из Службы регистрации и архивных фондов ФСБ за № 481 от 6 декабря 2011 года: «…в архивных фондах Управления ФСБ России по Санкт-Петербургу и Ленинградской области данных об аресте и осуждении НАЗАРЕНКО Якова Антоновича, 1893 г. р. не имеется».

2585

РГАЛИ. Ф. 612. Арх. Гослитмузея. Оп. 1. Ед. хр. 216. Л. 4.

2586

См. намек на это в письме друга Назаренко Н. Ф. Бельчикова к нему от 8 июля 1977 года: «В прошлом ты любил переселяться из Житомира в Ленинград из Л-да в Могилев и т. д.» (ОР РНБ. Ф 1174. Арх. Я. А. Назаренко. Ед. хр. 11, 10). По сведениям, сообщенным Н. Г. Охотиным, он в довоенные и военные годы был зав. кафедрой в Курском пединституте, преподаватель Рязанского педвуза, эвакуированного в Шацк, затем опять в Курске. Как удалось установить В. Отяковскому, Назаренко в 1949 году был заведующим кафедрой русской литературы в Псковском пед. институте. По мемуарному очерку Назаренко, посвященному встречам с его земляком А. П. Довженко (Звезда. 1977. № 5. С. 183–197), он в 1955 году объявился в Москве, а в 1970‑е (судя по адресам на конвертах писем) жил в Ленинграде, на 1‑й линии Васильевского острова. Последние годы, по косвенным сведениям, жил в Москве, где и скончался в 1985 году.

2587

Тоддес Е. А.Б. М. Эйхенбаум в 1930–50‑е годы // Тыняновский сборник. Вып. 11. М.: ОГИ, 2002. С. 582.

2588

Впервые: ACTA SLAVICA ESTONICA XIV. Труды по русской и славянской филологии. Литературоведение XI. К 100-летию Ю. М. Лотмана. To the centenary of Yuri Lotman. Тарту, 2022. С. 584–614.

2589

См. ее краткие воспоминания об этой конференции:Кумпан Е.Ближний подступ к легенде. СПб., 2016. С. 34–36.

2590

Так именовались венгерские междугородние автобусы, в отличие от обычных львовских – городских.

2591

Егоров Б. Ф.К 60-летию Юрия Михайловича Лотмана // Finitis duodecim lustris: Сб. статей к 60-летию проф. Ю. М. Лотмана. Таллин, 1982. С. 18.

2592

Следует все же иметь в виду, что так называемые «общественные» предметы, во время моего обучения в Тарту, во всех советских вузах разрастались, «как раковая опухоль» (выражение ЮрМиха), а преподаватели истории партии и марксизма-ленинизма особенно лютовали на нашем факультете – «рассаднике буржуазной науки» (а значит – идеологии).

2593

Лотман Ю. М.О ценностях, которым нет цены // Лотман Ю. М. Воспитание души. СПб., 2003. С. 236.

2594

ЮрМих был прекрасно знаком со всеми аргументами Зимина. Не знаю, была ли в его библиотеке эта ротапринтная книга, или он присутствовал на самом докладе исследователя. Кроме того, как раз 1965–1968 годах вышло несколько статей Зимина из запрещенной книги.

2595

Лотман Ю. М.«Звонячи в прадѣднюю славу» // Лотман Ю. М. Избранные статьи. Таллинн, 1993. Т. III. C. 107–110.

2596

Как раз в это время писалась статья:Лотман Ю. М.Об оппозиции «честь» – «слава» в светских текстах киевского периода // Лотман Ю. М. Избранные статьи. Таллинн, 1993. Т. III. С. 111–120 (первая публикация – в «Трудах по знаковым системам, 3»), 1967). См. также:Лотман Ю. М.Еще раз о понятиях «слава» и «честь» в текстах киевского периода // Там же. С. 121–126 (первая публикация – в «Трудах по знаковым системам, 5», 1971).

2597

Илью Захаровича я хорошо знала, поскольку он дружил с моей старшей сестрой.

2598

Новиковская конференция проходила не только в стенах Тартуского университета, но и в Пушкинском Доме, где, судя по обзору В. П. Степанова, манифестировались традиционные догматические подходы советской филологии. Ее кульминацией была дискуссия между Г. П. Макогоненко, в докладе которого Новиков был объявлен представителем некоего «просветительского реализма», и Серманом, которому пришлось доказывать известную истину, что «для объяснения своеобразия новаторства новиковской сатиры нет необходимости рассматривать ее вне эстетики русского классицизма» (Степанов В. П.Изучение наследия Н. И. Новикова (конференция в Ленинграде и Тарту) // Вестник РАН. 1969. № 4. С. 118–119). Конечно, подход к изучению Новикова в работах Лотмана выводил проблематику на качественно иной уровень.

2599

Гофман М.Пушкин. Первая глава науки о Пушкине. Пг., 1922.

2600

Томашевский Б. В.Современные проблемы историко-литературного изучения Пушкина. Л., 1925. С. 49–50 и далее.

2601

«Битва русских с кабардинцами» – название распространенного в XIX веке лубка на сюжет популярного романа Н. И. Зряхова «Битва русских с кабардинцами, или Прекрасная магометанка, умирающая на гробе своего супруга» (1840), который в свою очередь вызвал подражания с близкими названиями: «Битва русских с кабардинцами, или Прекрасная Зелима, умирающая на могиле своего мужа» и др. На сюжет этого романа в балагане «Театр В. Малафеева» во время народных гуляний на

2602

Приведу в этой связи замечание В. М. Глинки (о нем речь будет впереди) об ошибке, допущенной Цветаевой в этом стихотворении. Имелись в виду строчки: «Ах, на гравюре полустертой, / В один великолепный миг, / Я встретила, Тучков-четвертый, / Ваш нежный лик…». Владислав Михайлович, специально занимавшийся «Галереей 1812 года», заметил, что гравюры с изображением Тучкова IV никогда не существовало, Цветаева могла иметь в виду какую-то литографию с портрета из «Галереи», а скорее всего фототипию, помещенную в альбоме «Галерея 1812 года»», изданном к 100-летнему юбилею войны с Наполеоном.

2603

В интернете нашлась его фотография как раз того времени, на которой я его сразу узнала.

2604

Кумпан К. А., Паперно И. А.К дешифровке позиции мемуариста (Павел I в записках Н. А. Саблукова) // Учен. зап. Тартуского гос. ун-та. 1975. Вып. 365. С. 5–6. (Труды по знаковым системам. [Т.] 7)

2605

О работе над этой темой и, в частности, над выставкой «Петербургские народные гуляния и увеселения» см. в его мемуарах:Конечный А.Как все начиналось // Литературный факт. 2017. № 4, где на с. 348–349 опубликованы отзывы Лотмана и Минц.

2606

Лотман Ю. М.[О современном состоянии пушкинистики] // Лотман Ю. М. Воспитание души. СПб., 2003. С. 124.

2607

Кумпан К.Проблема «Запад – Восток» в русской литературе 40‑х гг. в плане историко-литературных традиций // Материалы XXVII научной студенческой конференции. Тарту. 1972. C. 41–44. Из-за небольшого объема ротапринтных изданий мы тогда могли публиковать не статьи, а их тезисы.

2608

Лермонтов не входил в лотмановский курс по началу XIX века, который был прочитан на нашем курсе. Две статьи ЮрМиха об этом поэте были написаны лишь в 1980‑е годы, хотя, судя по нашему разговору, он уже тогда, предлагая мне тему «Восток и Запад в творчестве Лермонтова», серьезно думал об этом.

2609

На блоковской конференции в Тарту (1980 г.) я сделала сообщение о Блоке-гимназисте и по довольному виду профессора поняла, что доклад ему понравился и он меня простил.

2610

То есть книга Астрид Линдгрен «Малыш и Карлсон, который живет на крыше».

2611

Лотман Ю. М.Жить только в Тарту // Лотман Ю. М. Воспитание души. СПб., 2003. С. 80.

Спасибо за чтение

Вернуться к книге