Железо поет

ТЧ-1: "Северное"

Тот, кто думал, что колючка по верху какого-то там бетонного забора остановит мага, очевидно, ничего не понимал в этой жизни.

По меньшей мере, примерно это думала Войд, в осенних сумерках шмыгнувшая на территорию ТЧ-1. Депо «Северное». Самое старое депо метро Москвы. Депо Первой.

Честно говоря, плюхнувшись по ту сторону забора, Войд вполне ожидала увидеть бесконечные серые бетонные коробки невнятного назначения или что-нибудь в этом духе. Однако за первым же углом встретили ее два веселых красных (что показательно) мотовоза, пара кленов, ярким пятном качающихся в полумраке, будто те тоже решили, что раз растут на территории депо красной ветки, то надо соответствовать, и абсолютно потрясающее количество эскалаторных ступенек. На одну такую металлическую орду на скотч заботливо посажен листочек А4: вчитавшись, Войд разобрала — «Серпуховская».

— Ага, Первая тырит ступеньки у Девятого! — еще одна куча ступенек, поставленных рядами на попа, была подписана «Чкаловская». — И у Десятой. А я и не в курсе. — …Полагаю, ты также не в курсе, — раздалось со спины и сверху, — что бывает за нарушение пропускного режима закрытой территории.

Войд, застигнутая врасплох, подпрыгнула на месте почти на полметра, как кот, которому кто-то втихую подложил рядом огурец. За спиной обнаружилась высокая женщина в штатском с острым взглядом глаз цвета, какого обычно бывает рельс, отполированный до блеска тем, как часто по нему ездят.

— З-здравствуйте, — порядком сбледнув, но пытаясь сохранить лицо, мяукнула Войд, но вышло не особо убедительно, — К-кира Францевна.

Первая, не впечатлившаяся этим внезапным приступом вежливости, вопросительно изогнула бровь; взгляд ее не смягчился ничуть. «Черт, — пронеслось в голове у Войд, — не проканало. Мне крышка.»

…Первую, или Красную, или, как ее иногда называли, Киру Францевну (зачем духам подземки людские имена, магичка так и не поняла, хотя честно пыталась), Войд вживую видела только один раз — в здании мэрии, в рабочем кабинете Москвы. Высокая, статная, темноволосая, с глазами цвета полированной стали, впечатление дух Сокольнической линии производила монументальное, чтобы не сказать «криповое»: будто всю строгость и механическую точность метро, живущего интервалами да расписаниями, запихнули в одного человека и зачем-то дали этому созданию лицо и имя. Обсуждали замену обшивки путевого тоннеля на «Третьяковской». Почему Первая обсуждает проблемы станции не своей ветки, Войд тоже плохо поняла, так что после, сидя в депо у Шестой и уличив момент, набралась смелости и все же спросила:

— Слушай, а Первая… — она поддела носком ноги отслоившийся бетонный осколок. — Она у вас за главную, я так понимаю?

Шестая замерла — так, будто упоминание этого имени ударило ее током. Оторвалась от ковыряния чего-то в колесной паре и воззрилась на Войд из полумрака сервисной канавки двумя огоньками медовых глаз.

— Да. — наконец, обронила она, отворачиваясь обратно. — И нет. Все сложно, долго объяснять, да и незачем. — Да мы вроде никуда не торопимся? — уперлась магичка. Шестая тяжело вздохнула, разминая затекшие плечи, и, вытерев руки видавшей виды ветошью, выбралась из канавки. Состав за ее спиной шумно выдохнул пневматикой, стравливая воздух из магистралей — недоволен, что его хозяйку отвлекают от дел поважнее, чем вопросы какой-то там смертной. Войд несмело помахала ему рукой, мол, «мне только спросить».

— Я вот что тебе скажу, — Линия опустилась на приступочек рядом с Войд, бросая ветошь рядом; пахло от нее мазутом и еще чем-то железным, — если думаешь, что она — что-то вроде Москвы на местный лад, ты это сразу брось. В этих тоннелях, — она вытянула ноги, чуть откинувшись назад, и неопределенно махнула рукой в сторону ворот на выезде, — все равны. У метро не было и нет хозяина. — А как же Москва? — Войд подтянула ноги к себе и обняла колени, кладя на них голову. — Вы появились, потому что, грубо говоря, она этого захотела — разве она не должна быть вашим, э-э-э, «начальством»?.. — Должна. — Шестая уперлась взглядом в сумрак депо, — но мы — автономия. — То есть? — Ну почти как Ватикан посреди Рима. — Нехило ты загнула, — присвистнула Войд. — А что? Суть-то почти та же. Мы не указываем Городу, как ему делать свою работу, — Шестая вскинула голову, и ее волосы цвета ржавчины на новом рельсе разметались по лбу, — а Город не лезет в наши дела — по меньшей мере, без крайней необходимости. — Ну хорошо, тогда Первая, если не хозяйка домена, — Войд задумчиво рассматривала трещинки в бетонном полу, — выходит, что-то вроде вашего, — она сделала кавычки пальцами, — «законного представителя», что ли? Типа омбудсмена. — Не совсем. Понимаешь, она нам всем, как, не знаю, — Шестая поморщилась, неопределенно качнув рукой, — старшая сестра, которая заменяет маму. Как опекун. Как… — она тряхнула головой, словно силясь вытряхнуть оттуда лишние мысли: — Короче: среди нас она — первая среди равных. — Войд внимательно рассматривала резко заострившиеся черты чужого лица. — Во всех смыслах. Она была здесь, когда нас всех ещё и в помине не было. Она поднимала первые защитные контуры, она видела войну, она встречала всех и каждого из нас, когда мы только появились на свет, и меня — тоже, она… — на лице Шестой отразилась сложная солянка эмоций, какую обычно испытываешь, говоря о строгом, но справедливом старшем родственнике, с которым вы не особенно близки и которого побаиваешься, но до сих пор глубоко уважаешь. — …Первая. — закончила Войд за нее. — Да. Иначе и не скажешь. Поэтому мы с ней считаемся. — Шестая посуровела. — Поэтому ее слово имеет очень большой вес. Поэтому, если Городу и Метро нужно о чем-то переговорить или решить что-то такое, — она покрутила руками, — этакое, то решает или совет Линий, или она. Только не лезь к ней, пожалуйста, у нее своих проблем навалом. — Могла бы сразу сказать, что она у вас за старшую, и не разводить эту поэму!

Шестая, поднимаясь с приступочка, фыркнула в прядь, окатив ее с ног до головы взглядом, в котором явственно читалось «ничего-то ты, мишка, не знаешь»: — Она тебе не прораб на стройке, Войд. — Да, да, я поняла, что она вождь вашего племени подземных аборигенов, а ее пещера — самая старая… — очень серьезно отозвалась Войд — и тут же с визгом соскочила уворачиваться от летящей в нее ветоши, перемазанной мазутом. — Выгоню из депо нахрен! — крикнула ей вслед Шестая, потрясая кулаком. — Будешь знать, как обзываться! — и все равно расплываясь в ухмылке. «Русич» у нее за спиной задорно моргнул фарами, качнувшись на тележках.

…Теперь вышеупомянутая Первая возвышалась перед Войд во все свои сто восемьдесят с гаком сантиметров роста. Войд от такого зрелища почему-то резко стало очень неуютно.

— Я больше не буду…? — наудачу попробовала магичка, принимая самый раскаивающийся вид, на какой только была способна. Идея разжалобить саму железную леди московской подземки, конечно, так себе, но чем черт не шутит?

— Конечно не будешь, — Первая потянулась за телефоном во внутренний карман пиджака одной рукой, а другой одним слитным экономным движением сграбастала Войд за капюшон, — я ставлю в известность Елену Юрьевну, — и добавила сквозь зубы, что-то высматривая в мобильнике, — завела одна, а нянчатся все. — …Москву?! А можно не надо?! — от упоминания знакомого имени Войд отчаянно задергалась в стальной хватке, как рыба, выброшенная на берег. — Она будет ругаться! — И поделом. — Первая осталась непреклонна, набирая номер.

Не успела она ткнуть «вызов», как на заднем плане что-то оглушительно дадахнуло, да так, что жалобно задрожали стекла в невзрачного вида бетонном здании по правую руку. Потревоженная Линия обернулась на звук мгновенно, всецело переключаясь на вероятное происшествие в депо — и этой маленькой заминки Войд хватило, чтобы сделать самое логичное, что выдал ее мозг в сложившейся ситуации.

Дать стрекача.

Ужом вывернувшись из чуть ослабшей хватки, к забору она рванула с энтузиазмом таким, с каким, наверное, бегала только из-за двух вещей в этой жизни: первая — охотившиеся на нее оперативники Конклава, вторая — уходящий от остановки попутный автобус, у которого интервал сорок минут, а на улице дождь и можно снимать документалку по второму оледенению. Погонится? Не погонится? Так-то Войд вполне ожидала, что Первая ломанется за ней; сразу вспомнился бородатый московский анекдот про мальчика и Андрея Платонова-дворника, только, пожалуй, его стоило бы переложить на новый лад…

Имажинируйте: депо, осень, листья. Бежит Войд — только что она влезла в депо, по сути на охраняемую территорию. За Войд несется Первая со смотровым молотком. Войд бежит и думает: «Зачем, ну зачем мне все это? Ведь я же могла дома сидеть у стола и читать книжку своего любимого писателя, Гиляровского — истории о смелых, честных и интересных людях! Нет, это не жизнь, это симуляция!»

Трубная, дождик, корчма. Гиляровский в своем вечном зипуне и папахе, в кисете — табак, в руке — стакан с квасом, рядом двое рогатых. Гиляровский смотрит на квас и думает: «Зачем, зачем мне все это? Зачем мне эта Неглинка, эти черти, этот дождь и эта корчма? Ведь я же должен быть сейчас на Лубянке, где тихо и спокойно, где с моим дорогим другом Дзержинским я мог бы пить кофе в его кабинете и говорить с ним о последних новостях! Нет, это не жизнь, это симуляция!..»

Лубянка, кабинет Дзержинского, гробовая тишина. Феликс Эдмундович в своей вечной шинели, в руке у него — папка с отчетами, на столе — зажженная зеленая лампа. Рядом сидит Андрей, самый лучший секретарь на всей Лубянке, но глаза Дзержинского печальны. Он думает: «Зачем, зачем мне все это? Зачем мне нужна эта работа на людей и духов, занятых только собой, все эти операции, отчеты и кабинет? Ведь я же должен быть в Депо, тихом, желанном Депо, где наконец обрету покой, ну или хотя бы сидеть с моей замечательной знакомой, Первой, на конечной станции, и молчать обо всем на свете! Нет, это не жизнь, это симуляция!..»

Депо, осень, листья. Бежит Войд. За Войд несется Первая со смотровым молотком и думает: «Догоню — убью нахрен!»

Магичка сама не заметила, как рассмеялась собственной шутке вслух. Вверх по ажурной опоре навесика, под которым мирно спали мотовозы, ступая на трубы, как на ступеньку, потом зацепиться за ветку так кстати склонившегося над забором тополя, чтобы кабанчиком переметнуться через колючку… Войд, наученная почти полугодом уличной жизни в бегах, учла все. Вообще все. Кроме одного.

— Твою мать!

…Того, что тополя вообще-то очень хрупкие.

Ветка, опасно согнувшись, хрустнула только один раз и очень коротко — а потом, на удивление чисто и без единой щепочки отломившись от самого ствола, будто тополя были прообразом конструктора Лего, рухнула вниз. Вместе со взгромоздившейся на нее обезьянкой Войд. Вместе с колючкой по верху забора, над которым и росла. Так что под выкрашенный в выцветший желтый забором-вафелькой сложился весьма интересный арт-объект: ветка, теперь наполовину лысая; магичка, в полете ушибившая себе локоть, задницу и чудом в полете не давшаяся головой об опору навеса; и колючая проволока, с которой Войд очень повезло — за нее ее основательно примяла ветка, сломавшаяся под ногами, да и зацепила ее только с края, просто стащив с забора вниз по бетону. Будь она чуть менее удачливой, вполне могла бы лишиться глаз или на нее прилечь: оказаться насаженной на ржавые от превратностей погоды и судьбы колючки — удовольствие сомнительное, как и столбняк. Кстати, когда она последний раз прививалась?

— Конечная. — раздалось над ней мертвецки спокойно. Приплыли. Войд даже голову на голос поднимать не стала; только задрала ободранные руки и с честью признала с очень жалким видом: — Все, все… Я сдаюсь, Кира Францевна. — и драматично откинулась в жухлую листву, как Болконский при Аустерлице.

* * *

Сиденье номерного, в котором ее закрыли, было жестким и потрепанным жизнью. В неработающем вагоне, кроме всего прочего, было довольно холодно.

— Кира Францевна! — Войд перешла к стратегическому нытью и профессиональной игре на нервах. Ее так же профессионально проигнорировали.

— Кира Францевна, ну отпустите меня, пожалуйста, — Войд сползла по сиденью, задирая голову к потолку, — я уйду тихо, как мышонька, и в депо ваше больше ни ногой, честное пионерское.

Снова тишина. Однако, когда Войд уже снова раскрыла рот, снаружи констатировали: — Я передам тебя только лично в руки Елене Юрьевне. — Сахара, будь она сознательной, обзавидовалась бы сухости этого тона. — Я уже поставила ее в известность, но в данный момент она на совещании, поэтому ты останешься здесь, пока она не освободится.

Войд простонала куда-то в потолок. «Пока она не освободится» в случае Москвы — очень неопределенный промежуток времени от получаса до следующего тысячелетия, близкий родственник типично русского «завтра» или «потом». Впрочем, пытаться переспорить непереспариваемое в лице Первой, пожалуй, будет нерезонно. Если самая старая Линия уперлась, переубеждать ее — все равно что пытаться голыми руками согнуть рельс: можно попробовать, конечно, но остается только удачи пожелать, и то — не поможет.

Повисла обтекаемая тишина, на сей раз окончательная. Хуже этой тишины был только факт того, что заниматься в запертом вагоне было нечем от слова совсем. От долгого сидения задница у Войд очень быстро стала квадратной, так что магичка, походив по пустому вагону туда-сюда, как загнанный в клетку тигр или таракан, накрытый стаканом, потыкала двери, поковыряла уплотнительную резинку, и, не преуспев, решила прибегнуть к методу, который не раз выручал того же Одиссея. Уболтать уже поезд, а не его хозяйку.

— Слушай, — лампа над головой горела ровно, пусть и не очень ярко, — отпусти меня, а?..

Ноль на массу. Снаружи что-то скрипнуло металлом о металл. Состав на сговор идти был явно не в настроении.

— Не хочешь. Понятно. Я все равно сбегу, — сощурилась Войд, — вот сейчас стекло выбью — и…!

Не успела она для острастки замахнуться на окно, как откуда-то из-под пола раздался очень недружелюбный, высокий и довольно противный угрожающий гул, какой бывает обыкновенно у старых поездов, когда они стоят на станции. Должно быть, с поездатого это переводилось как «только попробуй, и тебя найдут в моей ходовой, но по частям». Войд скуксилась, зажимая уши. Презрительно фыркнула. Буркнула что-то о том, что всегда знала, что машины бессердечные — и растянулась на сиденьях, сложив руки на груди и скинув ботинки. Пахло мазутом, железом и электричеством.

— Ну хоть форточку открой, дышать нечем. — пробубнила она.

Ноль реакции.

— Пожалуйста! От духоты меня тошнит, а я туда все равно не пролезу, даже если захочу, я не настолько тощая.

Сначала Войд подумала, что ее проигнорировали и на этот раз. Потом на окне напротив открылась защелка — и створка ближайшей форточки отъехала вбок, открываясь до упора. Войд села и уперлась унылым взглядом за пыльное стекло.

Соседняя канавка или две пустовали; на следующей стоял поезд, очень похожий на номерной, но почему-то нарядно-красный. У его серебристой маски возился работник депо в форменной куртке, а рядом с ним стояла Первая и о чем-то говорила, сдержанно, почти с машинной точностью жестикулируя. Войд помахала ей рукой, пытаясь привлечь внимание. Линия не удостоила ее даже взглядом.

— Что это за поезд? — говорить в открытую форточку было неудобно, но выбирать не приходилось. Все еще ноль реакции. Войд фыркнула в челку: да что она, какое-то преступление совершила, что ее существование игнорируют вот так упрямо? Нет, ну, если так подумать, то совершила, но не такое же страшное, чтобы ее совсем за пустое место принимать?

— Кира Францевна, за что вы так со мной? Я же не вандальничать пришла! — для обиженного тона почти не пришлось играть. — Я изучаю город, у метро, судя по всему, своя собственная система, не такая, как на поверхности, и резонанс другой. Как это — быть Линией? — Войд заерзала на сиденьи. — Вы ощущаете свою ветку или ещё и соседние? Как чувствуется ночное отключение тока? Вы вообще спите когда-нибудь?..

Тишина и ставший уже эталонным ноль на массу.

— Да хватит об меня молчать! — вслух обиделась Войд уже по-настоящему. — Я просто хотела посмотреть депо! Это же ТЧ-1, самое старое из всех, отсюда в тридцать пятом подземка началась, да, мне было интересно посмотреть, как оно выглядит — будто бы меня пустили, попытайся я зайти через проходную, как все нормальные люди! — она чуть сползла по стеклу. — И, если честно, я надеялась найти старые вагоны.

Спина отвернувшейся Первой, широкая и темно-красная, почти винная в полумраке, стала выглядеть чуть более заинтересованной. Войд могла бы поклясться, что Линия наконец начала слушать, а не просто слышать ее, как фоновый шум.

— Вагоны типа «А», кажется. Ну лупатые такие, желтенькие… — Зачем они тебе? — Как зачем? Они ламповые, — «ого, так она все-таки разговаривает!» — подумала Войд и, ободренная этим открытием, помахала в форточку еще раз, мол, «что за вопросы дурацкие», — и у них отделка салона прикольная. И сиденья мягкие.

Первая молчала долго — секунд пять, может быть, а потом уронила кратко:

— Здесь нет вагонов типа «А». Они в «Измайлово». — и тут же одернула себя, осознав, что ляпнула. Войд расплылась в лыбе кота, который дорвался до сметаны. Если бы Первая видела ее лицо, то поняла бы, что только что обрекла свою третью по счету младшую сестру на визит одной любопытной Варвары, которой уже едва не оторвали нос.

Тишина повисла снова и теперь планировала, как фанера над Парижем.

— Раз уж я все равно здесь и никуда отсюда не денусь… — предприняла Войд новую попытку закрепить успех, особо ни на что не надеясь, — расскажите про депо, пожалуйста? — Я так похожа на гида? — не впечатлилась Первая все тем же бетонно ровным тоном. Войд замахала рукой: — Не в этом смысле! Историю депо я и так погуглить могу, — руку пришлось втащить внутрь — затекла; магичка сползла на сиденье и продолжила, повышая голос для верности, — но мне очень интересно, что вы сама скажете. Кто расскажет о депо и линии лучше, чем сама Линия?

Снова молчание. Потом — шаги по бетону: медленные, размеренные.

— Ждешь, — Первая остановилась под окном, протирая руки ветошью, — что я тебе сказочку про метро расскажу? — Нет. — Войд обернулась и привстала на коленках на сиденьи. — Жду, что вы скажете, как есть. — она замялась: — Ну или ничего не скажете. Тоже вариант.

Все это время Первая все так же сосредоточенно и педантично не переставала оттирать мозолистые сильные руки от смазки и прочей машинной грязи. Окончив с приведением себя в порядок, Линия подняла на нее голову, и Войд подавилась воздухом. Смотрели так, будто самую душу хотели рассмотреть — ну или, что более вероятно, взвешивали, не стоит ли вышвырнуть доставучую проблему, которая даже запертой имеет наглость доставать саму Первую, прямо сейчас. Войд на всякий случай затихла и прикинулась паинькой. Даже дышать стала едва-едва.

— Ну что же. — Линия дернула плечом — и внезапно распорядилась коротко, легонько постучав по рифленому боку вагона: — Выпусти ее.

Войд сначала показалось, что она ослышалась. Номерной же в ответ фыркнул пневматикой почти неодобрительно — мол, «в смысле „выпустить“, теть, пусть сидит, раз заслужила», но неохотно подчинился. Честно говоря, магичка вполне ожидала, что сейчас двери, не раз зажимавшие сумки, шарфы и полы одежды, дернутся и с лязгом разъедутся в стороны — но вместо этого где-то впереди щелкнул вполне себе механический замок.

«Дверь кабины машиниста открылась?» — догадалась она, вздергивая голову на звук. Из размышлений ее вырвал голос Первой: — В депо платформы нет. Оно не предназначено для пассажиров, через двери не выйдешь, высоко. Спустишься через лестницу в головном вагоне. — и Линия добавила строже и суше: — И без глупостей. А то я передумаю.

В голову состава Войд подорвалась почти бегом — вдруг реально передумает?

Первая ждала ее внизу.

— Если я покажу тебе депо, — все тем же неестественно ровным голосом спросила она, чуть наклоняясь к магичке, чтобы скомпенсировать разницу в росте, — ты перестанешь меня донимать? — Так точно, ваше метрейшество. — Войд едва не вытянулась по стойке «смирно», но улыбку задавила плохо. Первая, глядя на это, отозвалась все с тем же каменным лицом: — Избавь меня от этого титула. — Как скажете, товарищ главный по колесикам. — на лице Первой не дрогнул и мускул, но Войд готова была поклясться, что внутренне та закатила глаза так сильно, будто пыталась полюбоваться своей черепной коробкой изнутри. — Ладно, ладно, я обещала не паясничать. Простите. — …Ничего не трогай. Считай, что по умолчанию все находится под напряжением 825 вольт. — Линия глянула на нее сверху вниз: — Если тебя ударит таким током, ты мгновенно погибнешь.

Войд сглотнула и кивнула: слова прозвучали буднично, как «осторожно, скользко», и от этого становилось немного не по себе. Первая не стала дожидаться, пока ту отпустит, и пошла вдоль канавок все тем же размеренным, чеканным шагом. Войд, спохватившись, засеменила следом.

Депо понравилось ей сразу: в «Северном» было не так серо, как у Шестой, и сильно чище и светлее. Из всех дверей перед канавками с поездами распахнуты настежь были только три, и падающий внутрь свет выхватывал из теплого серо-коричневого полумрака морды «номерных» и «Русичей». Новых поездов в этом депо, судя по всему, не водилось — мысленно Войд сделала себе пометку спросить после, почему. Вдали что-то отдаленно гудело и шипело, а рядом, под зеленоватой лампой на импровизированном столике, прикрученном прямо к выцветшей стене, машинист расписывался в каком-то журнале. Над головой у него рыжела старая, еще советская табличка «БЕРЕГИСЬ ПОЕЗДА».

Войд уже открыла было рот, чтобы спросить что-нибудь относительно безобидное, как ее взгляд зацепился за цветное пятно, выбивающееся из зеленовато-серой палитры припаркованных составов. На самой первой канавке стоял поезд — не нарядный, как тот красный, о котором она спрашивала еще во время своих злоключений в номерном, а бежево-коричневый, будто кто-то слишком любил кофе с молоком и решил посвятить ему состав. Между круглых лупатых фар очень аккуратно была выписана белая цифра «1», слишком ровная, чтобы быть трафаретной.

— Вы же сказали, что тут нет вагонов типа «А». — высунулась Войд из-за ее спины. Первая замедлила шаг и через пару метров остановилась совсем. — Это не тип «А». — тихо уронила она, чуть поворачивая голову на нее. — Это номерной, просто собранный под заказ. — Линия кивком головы указала на табличку на «лбу» состава, где обычно написана конечная станция. Трафаретными буквами там чернела надпись «Ретропоезд». Тот только тихонько фыркнул пневматикой, как собака, поворачивающаяся с боку на бок во сне и поднимающая ухо, когда ее зовут по имени, и снова затих, обратившись в неподвижную громаду железа.

— А выглядит один в один. И зачем вам имитация, — Войд задрала голову на нее, — если сохранились настоящие старые вагоны? Или Третья не отдает, — она смешливо фыркнула, — потому что ей самой понравились?

Ладонь Первой, уже начавшей что-то педантично проверять у морды состава, замерла на бежевом металле.

— Нет. — и, чуть дернув плечом, продолжила высматривать что-то в щели первой пары дверей. — Так вышло. Это не твое дело. — Да ладно, — Войд скрестила руки на груди, — хотите сказать, что великая и могучая, матриарх Подземки, «первая среди равных», — магичка передразнила Шестую, сделав кавычки пальцами, — не может у Третьей поезд отжать? Не верю.

Первая, опустившись к тележке вагона, упрямо молчала, как партизан на допросе. Войд мысленно чертыхнулась и, не успев спохватиться, буркнула под нос: — …Понятненько, почему «не лезь». А я, дура, не послушала.

В депо внезапно будто выключили звук. Заткнулся даже противный гул какого-то генератора на заднем плане. Первая, замерев на мгновение-другое, шумно длинно выдохнула, как состав, собирающий схему для торможения. Поднялась на ноги. Педантично вытерла руки в ветошь — и медленно обернулась, уперевшись немигающим взглядом в магичку.

— Кто, — невесть как оказавшись рядом с ней (Войд от этого едва не отпрянула), поинтересовалась она очень спокойно, но от этого «спокойно» у Войд поползли мурашки по хребту, — тебе это сказал? — Шестая, — раз горит сарай — гори и хата, отпираться в общем-то бесполезно. — Не подумайте, мы ничего такого не обсуждали. Я просто спросила ее о вас, а она сказала не лезть. Я, как видите, не послушала.

Первая слишком внимательно сверлила ее взглядом еще несколько секунд — и вдруг резко выпрямилась, кашлянув лающим смехом, впрочем, безо всякого веселья.

— Шестая, — констатировала она, складывая руки за спиной и отходя от состава, — слишком много болтает. — Она всегда такой была? — Всегда. И раньше, по-моему, еще даже хуже. — А по-моему, она просто очень мягкая и за вас беспокоится, но слишком вас боится, чтобы сказать об этом прямо. — Войд проводила ее взглядом и подтянулась следом, едва не споткнувшись о воткнутую в землю «удочку». — И это все притом, что у меня сложилось ощущение, что они все в вас чуть ли не маму видят. Та же Шестая, да даже Вто… — ее перебили: — Зря тратят свое время, — резко оборвала ее Первая, жестом заставляя замолчать, — и лучше бы занялись делом. — Но… — Войд. — Первая развернулась и чуть склонилась над магичкой, нависая над ней. — На чем, по-твоему, работает метрополитен? — На электричестве?

У Первой почти дернулся глаз.

— На дисциплине, Войд. И забота с этой точки зрения — очень опасная вещь. Если ты заботишься — при случае ты колеблешься. Оплошаешь — и все это, — она механическим жестом показала на депо, — сложится на всех нас. — она разогнулась, отворачиваясь; Войд казалось, что спина Линии не может стать еще прямее, но, очевидно, ошиблась, потому как осанка той закостенела так, что Первая стала похожа на памятник самой себе. — Я не могу позволить себе такую роскошь. — …Мы на войне? — Что? — Я это еще с самого начала заметила. — отозвалась Войд почти рассеянно. — Вы каждый раз говорите обо всем, что касается метро, так, будто мы на войне.

Бордовые плечи дернулись еще раз.

— Между войной и час-пиком разница временами не так уж велика. — Может быть, — Линия ускорила шаг, так что Войд почти перешла на трусцу, пытаясь успеть за ней, — но сейчас не сорок первый, метро давно разрослось и…

Первая резко остановилась, как вкопанная, и Войд едва в нее не влетела; развернулась одним хищным движением — без агрессии, но с угрозой.

— Так. Нет. Хватит. Не надо меня романтизировать. — Вот! Вот опять! Не сочтите за грубость, Кира Францевна, но мне правда искренне интересно, почему вас ТАК бесит, — огрызнулась магичка неожиданно для самой себя, — что кому-то на вас не наплевать. Вас там всех на одном заводе делают, что ли? Чуть что — вы закрываетесь, отгораживаетесь, прячетесь за регламенты и вечное «надо». А тем, кто остаётся по ту сторону, что делать? Смириться, что нас вышвырнули, хлопнув дверью? Принять как данность? Вы «такие», и с этим надо просто жить?

Первая ничего не ответила. Войд нахохлилась и чуть отвернулась:

— А знаете, что самое паршивое? Вы не единственная в этом городе, кто так делает. — Ты говоришь так, — вернула ей шпильку Первая голосом сухим, как тоннельная пыль, — будто это личное. — Да, личное. И вообще, как там было? — досадливо зыркнула Войд. — Это не ваше дело, Кира Францевна. — Зато депо, где ты сейчас находишься — мое, и вот что я тебе скажу, девочка. Здесь против правил — все, что мешает работе. — голос стал рубленым. — И вместо того, чтобы вести душеспасительные беседы и болтать о всякой чуши, как это временами делает Шестая и ты, судя по всему, тоже, я делаю свою работу. Всегда делаю свою работу. — ее губы сложились в тонкую линию. — Остальным неплохо было бы заняться тем же. Тогда, может, этот метрополитен простоит еще столько же, сколько уже стоит. — Первая рывком отвернулась: — Достаточно. Уходи.

Войд оторопела так, будто ее ударили по лицу.

— Кира Францевна… — Вон.

Как она оказалась за проходной, магичка не запомнила.

Сентябрьский вечер шелестел желтыми листьями и прицельно кидался ими с высоты; в другое время Войд непременно попыталась бы поймать один или хотя бы сфотографировала это, но сейчас шла, сунув руки поглубже в карманы и пытаясь пнуть асфальт, не поднимая головы. Навалилась такая усталость, что сил не осталось ни на что, кроме как на механическую перестановку ног в сторону метро. Домой. К чертям собачьим все, просто — домой.

Ближе всего было до Красносельской — буквально через перекресток. Прямо по курсу в сумраке ровно светилась красным буква «М». Войд глянула на нее исподлобья так, будто существование красного пояска под вывеской оскорбляло ее лично.

— Ага, — непонятно кому — себе, вывеске или Первой, — буркнула магичка, — щщас. Да ну вас к ч… человеку с рогами! — и, наподдав ногой ближайший камешек и круто развернувшись на пятках, зло зашагала в противоположную сторону — к Бауманской, изрядно напугав таким резким маневром случайного прохожего рядом. До синей ветки было несравнимо дальше, но, по меньшей мере, Третьей Войд еще не успела против воли насолить.

— Ноги моей тут больше не будет, — бухтела она себе под нос, — очень нужно…

* * *

На удивление, свое обещание не иметь с Первой никаких дел Войд сдержала честно и за прошедшие две недели на красной ветке из вредности не появилась ни разу. Даже когда было удобнее, быстрее и вообще логичнее поехать через нее, Войд упрямо делала вид, что Сокольнической линии в природе не существует, о ее наличии она не в курсе, а схема метро у вестибюлей являет собой пример грубейшей коллективной ошибки и просто по недосмотру рисует какую-то лишнюю красную ветку, которой приличные люди не пользуются.

К концу второй недели этой самопровозглашенной метрополитеновской анафемы в один из промозглых сентябрьских дней Москва, даже не подняв головы от бумаг, произнесла следующее:

— Съездишь в «Северное».

Войд, сидевшая у окна с чашкой чая, медленно повернулась.

— Что? — Съездишь в «Северное». — повторила Москва тем же тоном. — В старом корпусе где-то на задворках скачет фон. Я занята до вечера. Нужно, чтобы кто-то посмотрел. Ты подходишь. — Я не поеду.

Ручка замерла на бумаге. Москва наконец подняла голову и посмотрела на Войд.

— Почему? — Кира Францевна, вот почему. — Войд отвернулась. — Она меня сама выгнала, я туда больше ни ногой. — Ты влезла на режимный объект и удивляешься, что тебя вытурили? — Я влезла на режимный объект и недовольна, что меня послали к че… — Войд. — …ч-человеку с рогами. Короче, я зареклась, а ты теперь хочешь, чтобы я туда сгоняла? Да ни в жизнь. — Войд. — Нет. — Да. — Я сказала, что ноги моей там не будет! — Ну, — философски сказала Москва, что-то высматривая в документе, — теперь будет, потому что Первой я уже отписалась. — То есть ты еще и ставишь меня перед фактом?! Очень по-дружески, я тронута. — Войд, это может быть выход Лимбо, — столица положила голову на сцепленные руки, — и если это он, то если его найдешь не ты, на то, чтобы вызвать тебя, мы потеряем время, кроме того, в этом городе никто не разбирается в нем так, как ты. А если нет — то я уверена, что для тебя это будет пустяковой работой. — А, смотрю, вы решили сменить тактику, Елена Юрьевна. Лесть. Как низко с вашей стороны. — Как можно, — невинно хлопнула ресницами первопрестольная, — ну так что, поедешь?

Войд только отмахнулась и, сползая с дивана, подхватила свою сумку и направилась в двери.

В «Северном» все было по-старому. Все тот же забор с колючкой по верху, которую с момента ее прошлых похождений уже успели восстановить, выкрашенный в желтый бетон и притулившаяся у обшитых сайдингом ворот будочка. Вывеска на двери гласила: «КПП № 5». Войд, мнущаяся у двери на проходную, резко почувствовала себя не в своей тарелке, но дверь все равно толкнула.

Внутри ее уже ждали.

— Это ко мне, — сухо уронила Первая, — пропустите, пожалуйста.

Крякнул охранник. Пиликнул турникет.

— Здравствуйте, — выдавила из себя Войд неохотно. — Здравствуй, — все тем же сухим и ровным голосом поздоровалась Линия. — Идем, я провожу.

Кира Францевна за минувшие две недели не поменялась ничуть, как и ее «королевство»: все та же спецовка поверх бордового пиджака, все те же клены, пусть и чуть более лысые, мотовозы и корпус депо вдалеке. Потрясающее количество эскалаторных ступенек куда-то пропало.

— Девятый и Десятая забрали, наверное. — подумала Войд вслух. Первая вопросительно изогнула бровь. Пришлось объяснить: — Ну, тут стояла тонна ступенек от эскалатора, на них было написано «Чкаловская» и «Серпуховская». Теперь их нет. Значит, их забрали. — Забрали. Эскалаторная служба закончила ремонт. — Тут и такое есть?

Первая не ответила. До депо шли молча.

Внутри все так же пахло мазутом, пылью, креозотом и еще тем специфическим запахом старой рабочей техники. Только вот Войд теперь не хотелось ни рассматривать таблички, ни спрашивать про составы, ни соваться носом в щели между чужим прошлым и настоящим. На ретропоезд Войд демонстративно даже не посмотрела. Кира Францевна заметила, но комментировать не стала. Редкое взаимопонимание в наших краях, впрочем, долго прожить ему суждено не было: чужеродный фон впритык к нему Войд почувствовала раньше, чем Первая остановилась и сказала:

— Здесь. — Сама вижу, — буркнула Войд.

На то, чтобы обойти состав со всех сторон в поисках источника фона, у Войд ушло около двадцати минут. Поезд, бедолага, не понял, почему вокруг него нарезает круги какая-то магичка в темной куртке с подозрительного цвета волосами, и что-то бухтит себе под нос. Первая наблюдала молча, не шевелясь.

— Ну? — спросила она наконец. — Ужасно, почему они такие длинные, — отдуваясь, пробубнила Войд, фыркая в челку, — Кира Францевна, у меня две — ладно, три — новости. Одна традиционно хорошая, две другие — плохие. С каких начать? — Традиционно с плохих. — сухо отозвалась Первая. — Первая: это выход Лимбо. Вторая: это не рядом с поездом, это внутри поезда, в районе третьего вагона, так что мне нужно попасть внутрь. — Так и думала. — Линия потянулась во внутренний карман спецовки за ключом. Войд молчаливо оценила предусмотрительность даже с каким-то внутренним уважением. — А хорошая новость? — Я могу это закрыть. — Вот и славно, — Первая уже открывала кабину. — Тогда работай, Новикова. — Откуда вы знаете мою фамилию? — хватаясь за поручень и уже поставив ногу на ступеньку, обернулась Войд. Первая посмотрела на нее так, будто та спросила что-то очень тупое. — А, да. Точно. Вам же Москва звонила. — Войд свободной рукой хлопнула себя по лбу. — Наверняка назвала мое настоящее имя для проходной. Прошу прощения. Глупый вопрос.

И исчезла внутри состава.

Откровенно говоря, с поездами раньше иметь дело ей особо не приходилось. От Шестой, едва попав в депо впервые, Войд быстро усвоила одну вещь: поезда по-своему, но живые. Их нельзя было назвать сознательными в том же смысле, в котором так можно сказать о человеке, но в том, что у каждого из них определенно был свой характер и взгляды на свою железную жизнь, сомневаться не приходилось.

Состав под ней нервничал. Оно и понятно: у тебя в салоне творится какая-то ересь, твоя Линия открыла твою кабину какой-то непонятной даме, которая теперь шарится в твоих внутренностях, как у себя дома, и еще и громко думает при этом. Иногда вслух.

— Не переживай, — открывая межвагонную дверь, пробубнила Войд, — я скоро уйду. Надеюсь. Все хорошо будет, не ссы, короче.

Состав ее оптимизма, судя по всему, не разделял, и, когда магичка протиснулась-таки в третий вагон, нервно мигнул освещением. Уши заложило почти сразу. Левая рука в черной перчатке до плеча предательски заныла.

— Ну вот и все, — пробубнила Войд, присаживаясь на корточки в середине прохода, — приехали.

И положила ладонь на пол.

В нос ударил несуществующий запах затхлости, чего-то сладковатого, почти гниющего, и холода, как после дождя. Лимбо всегда пахло именно так: как полустертое воспоминание, как сон при температуре 39, как помутнение сознания от недосыпа или тоски.

А потом пошли образы.

Свежая краска, чистые поручни, новые сиденья, человеческие голоса, гул подземки — еще молодой, не привычный, а звучащий как обещание будущего. Круглые фары. Желтые борта. Воздух, полный запаха влажного бетона, горячей пыли и электричества. Тысячи ног по плитке. Двери. Поручни. Голоса. Много голосов.

Круглые лупатые фары только-только сошедших с конвейера поездов смотрели в тоннель, и тоннель отвечал им влажной, как еще не высохшая тушь на чертеже, только что прирученной бетонной темнотой.

Войд попыталась вдохнуть и не смогла. Все смешалось. Где-то гудела подстанция, и от этого зудело в висках. Все новое, грубоватое по краям, но отполированное до блеска, правильное, подогнанное до миллиметра, выстроенное из мечты и упрямства сотен, тысяч людей.

…Темнота и замерший сверху город.

Войд дернулась, будто ее ударило током, но руку не убрала. В горле стало сухо, как от пыли после взрыва. Потом пришел не вопль даже — а тонкий, звенящий, высокий, как порванная струна, отзвук, как будто кричит что-то, что кричать научилось совсем недавно. Синий. Тоннель, вода, боль. Хруст бетона поломанных снарядом перекрытий. Пыль, забивающая легкие.

Провал.

Потом — полное отсутствие звука.

«Ток исчез» — инстинктивно догадалась Войд.

У линии будто разом выдернули жилы.

Где-то далеко рубили кабели: Войд не могла знать этого сама, но чувствовала так, будто кто-то дергает за оголенный нерв, пытаясь перепилить его тупым столовым ножом. Медь, сталь, горелая изоляция. Где-то разбирают исправный эскалатор. «Затопить перегон». Левую руку свело судорогой так, что пришлось издать нечленораздельный булькающий звук.

— Если они войдут в город, им не должно достаться ничего. — по голосу Войд поняла: говорит Первая, только почему-то очень молодая. — «Ничего»? — другой голос, злее и выше: Вторая. — Мы для тебя уже «ничего»? Тебе самой едва за пятилетку! Нам с Третьей и того меньше! И теперь ты предлагаешь — что? Превентивное благородное самоубийство? — Пожалуйста, не начинайте… — донеслось тише из угла служебки: Третья, в синем, тонкая и хрупкая, как фарфоровая статуэтка, с темным пятном на боку, которое она прикрывала рукой. — Не кричите… всем и так плохо… — Нет, начнем, — Вторая оперлась о стол так, что тот едва не перевернулся, — потому что эта гений уже и это за нас решила! Поглядите на нее, думает, раз она Первая, — Войд впервые слышала, чтобы это имя звучало, как издевка, — то может в одну рожу решить, что лучше бы нам всем сдохнуть во имя «великой цели» заблаговременно. — Немцы стоят у нас на пороге, — Первая говорила ровно, но в ней еще не совсем укоренилась привычка к стальному самообладанию, — если они войдут в город… — Ты не знаешь, — огрызнулась Вторая. — Когда мы будем знать наверняка, будет поздно. — отбрила Первая. — Дай мне договорить. Если они войдут в город, мы станем оружием против своих же. Они возьмут наши поезда, — ее лицо закостенело, — и будут перебрасывать на них свои грузы и своих солдат. Они сделают из наших станций госпитали, склады и казармы. Мы против воли станем крышей, броней и кровеносной системой для тех, кто хочет стереть этот город с лица земли, и мы ничего — повторяю, ничего не сможем с этим сделать. — Первая шагнула ближе, опираясь на другой конец стола: — Ты этого хочешь? Если да, трясись за свои драгоценные перегоны дальше и заламывай руки, только не называй это верностью. Это страх — если не что-нибудь похуже. — Страх? Ты называешь страхом нежелание лечь под нож и положить под него ее? — она ткнула в сторону Третьей. — Ты даже не сказала «мы»! Ты уже все решила. За себя. За меня. За нее. За поезда. За всех. — У нас нет другого выхода. — Выход есть всегда, — Вторая треснула кулаком по столешнице, — должен быть другой способ. — Излагай. — Что? — Предложи этот «другой способ».

Вторая открыла рот, но нашлась не сразу.

— Можно вывести составы. — Не все. — безжалостно парировала Первая. — Нам не хватит времени. Кроме того, пути останутся на месте. — Обесточить или повредить линии. — Все восстановят, это же немцы, инженеров у них достаточно. Или, еще хуже, заставят наших же восстановить. — Закрыть станции.

Первая посмотрела на нее, как на дуру.

— Скажи еще повесить листочек с надписью «пожалуйста, не входите». Взломают. Зайдут через служебные входы. Через вентиляцию, в конце концов. — Затопить часть перегонов. — Тогда останется рабочим все остальное. А если затапливать все, то мы возвращаемся к тому, с чего начали.

Вторая сжала кулаки так, что побелели костяшки.

— Ты даже не пытаешься. — прошипела она. — Пытаюсь. — Первая чуть отвернулась. — Именно поэтому я здесь, а не сижу в углу и не повторяю «должен быть другой способ» так, будто от этого он появится.

Третья тихо всхлипнула в углу: — Не надо…

Вторая резко обернулась к Первой.

— Ты себя слышишь? — Да. — Ты уже все решила. — Да. Ты повторяешься. — За всех нас. — Да. — на лице Первой не дрогнул и мускул. — Приказ выходит завтра.

Вторая молчала какое-то время.

— И совесть тебя не мучает? — тихо спросила она наконец.

Первая моргнула. Медленно.

— Мучает. Но это уже ничего не изменит. — Тогда почему– — Потому что мои угрызения совести не остановят врага. И жалость к себе не остановит. И страх не остановит. — Первая отвернулась. — Если они войдут, мы будем служить им против воли. Потому что мы построены, чтобы возить, укрывать и соединять. — Но мы не вещи. — Именно поэтому я не хочу, — тихо сказала она и скользнула взглядом к Третьей в углу, — чтобы нас использовали как вещи. И если ты не понимаешь, зачем я все это делаю — боюсь, нам не о чем с тобой разговаривать, Вторая.

Тишина стала такой плотной, что стало слышно, как работает вентиляция. Вторая смотрела на нее, не мигая, и в ее глазах уже переливалась не только отчаянная злость загнанного в угол: там было что-то похуже. Животный ужас, предательство — и понимание, за которое она себя же ненавидела.

— Ты хочешь убить нас, чтобы нас не взяли. — Да. — Скажи это вслух.

Первая выпрямилась.

— Если город падет, — тяжело сказала она, и Войд, наблюдая это сквозь толщу времени, повторила фразу одними губами в каком-то священном ужасе, — метро должно умереть раньше, чем станет добычей.

Третья закрыла лицо руками.

Вторая медленно кивнула, как будто только сейчас окончательно услышала: — Я никогда тебе этого не прощу.

Первая посмотрела на нее со спокойствием человека, стоящего на эшафоте.

— Имеешь полное право. — Да подавись ты своим правом.

И Войд снова провалилась.

Снова кабели. Тьма. Обесточенный рельс. Тишина такая плотная, что в ней можно задохнуться. Все начало смазываться в ничто. Свет. Тьма. Свет. Жёлтый борт. «Осторожно, двери закрываются». Перерубленный кабель. Ретропоезд цвета кофе с молоком, который не был типом «А», но носил его лицо, как мог. Первая, сжимающая руки за спиной. Вторая, кричащая куда-то в пустоту в богом забытой служебке. Третья, молча забирающая себе то, что они обе не смогли бы удержать без кровопролития, пусть и крови у всех них отродясь не бывало.

…Войд очнулась так резко, будто все это время ее топили.

Вагон не изменился ни на йоту: диваны с коричневой кожей, желтый линкруст, бра под потолком, серебристые поручни. Войд ощупью нашла бортик ближайшего сиденья и затащила себя на него. Сердце прыгало где-то в горле, перед глазами все плыло, а к горлу подступила тошнота. Состав тихо гудел где-то под ней — нервно, настороженно.

— Ну?

У межвагонной двери стояла Первая. Войд готова была поклясться, что не слышала, как та вошла. Магичка медленно перевела с трудом фокусирующийся взгляд на свою левую руку и несколько раз медленно сжала-разжала кулак. Пальцы предательски дрожали.

— Это не полноценный выход Лимбо, — сказала она хрипло, — это как, не знаю, ссадина или потертость… Как когда что-то долго-долго скребет по одному и тому же месту в обшивке, и там получается дырка.

Первая переступила порог вагона — и свет с силой моргнул и вырубился совсем. Войд подняла на нее глаза.

Молчание начало затягиваться.

— Кира Францевна, — наконец сказала магичка осторожно. — Я знаю, что это не мое дело. Я помню. Но, — она здоровой рукой вяло показала на отключившийся свет, — рядом с вами фон очевидно скачет сильнее.

На лице Первой не дрогнул и мускул.

— Продолжай. — Что там было? — спросила Войд тише, переводя взгляд в пол. — Кроме войны. Кроме первых поездов. Кроме того, что этот состав изображает то, чем не является. — она подняла голову обратно: — Что такого случилось, что это протерло дырку прямо в Лимбо?

Первая молчала, кажется, вечность, и смотрела так, будто взвешивала, где именно заканчивается «ну, это рабочий вопрос» и начинается повод снова сказать «пошла вон».

Войд быстро добавила уставше: — Я спрашиваю не потому, что мне интересно. Хотя мне интересно, — честно призналась она и тут же поморщилась. — Но сейчас я задаю вопрос не поэтому. Если я не пойму, что делает здесь дыру, я ее не закрою. Оно снова полезет. Просто попозже. И, может быть, чуть в другой форме. Ну, вы поняли. — Открой любой справочник или поисковик. — сказала Первая наконец. — Вбей «метро 16 октября 1941». Единственный день, когда метро не открылось. Этого тебе хватит.

Войд моргнула.

— Вы это сейчас серьезно. — Так похоже, будто мы тут собрались шутки шутить? — Кира Францевна. — Этого достаточно. — Нет, — помотала головой она, — не после того, что я только что увидела. «Если они войдут в город, им не должно достаться ничего». Вы по сути вынесли метро смертный приговор. Приказ мог подписать кто угодно, хоть Сталин, хоть Каганович. Но идея была ваша. — Да. — не стала отпираться Первая. Войд буркнула: — Ну конечно, кто же еще мог на такое пойти, мы ж в Москве, тут это традиция, как я могла забыть… — она помолчала и спросила тихо: — А скажите честно: вы бы сделали это снова? — Да. — Даже зная, что Вторая вас до конца своей жизни ненавидеть будет за это? — Да. — Ужасно. — Она имеет на то полное право. — сказала Первая, но взгляд все равно отвела. — Она думает, что тогда я нас предала. Что я слишком много на себя взяла. — А вы сами что думаете? — спросила Войд тише. — Что в сорок первом я сделала выбор, который никто не должен был делать в принципе. — Вы об этом жалеете?

Линия молчала так долго, что где-то под полом ретропоезд нервно щелкнул реле.

— Нет. — сказала она наконец. — Это было бы слишком удобно. — В смысле? — Сожаление — бесплодная эмоция. — Первая смотрела куда-то вглубь состава и будто чуть сквозь него. — Она не отменяет прошлое, но отравляет будущее. Если бы мне пришлось прожить все это заново, я бы сделала все то же самое. Даже зная наверняка, что Вторая вечно будет винить меня в этом и ждать от меня извинений, — Линия дернула бордовым плечом, — которые я не могу ей принести. — Почему? — оживилась Войд. — Разве вы не хотели бы помириться? — Извиняется тот, кто неправ. — Первая уперлась в нее тяжелым взглядом. — А я не считаю принятое решение неверным. Чудовищно ли оно? Да. Неверно ли оно? Нет. Если бы враг вошел в город… — Я не Вторая, Кира Францевна, — мягко оборвала ее Войд, — вам ни к чему оправдываться передо мной. — Я не оправдываюсь. Ты задала вопрос. Я дала тебе ответ. Не моя вина, если он тебе не по вкусу.

Войд долго смотрела на нее, потом медленно выдохнула и опустила взгляд на пол вагона.

— Ладно. — магичка поправила перчатку на плече. — Тогда работаем с тем, что есть. — и, когда Первая уже собралась уходить, добавила: — Мне нужно, чтобы вы остались рядом. — Но я дестабилизирую фон. — Нет. Вы держите его активным. Это разные вещи.

…С надоедливой метафизической проплешиной справились быстро, меньше, чем за час. Спускаясь из кабины, Войд, уставшая и чуть пошатывающаяся, едва не свалилась со ступенек, промахнувшись по последней ногой, но была тут же схвачена за шкирку, как котенок, Первой.

— Спасибо. — Техника безопасности. — с каменным лицом констатировала Линия.

Войд, наконец нащупав под собой пол, выпрямилась и начала отряхиваться. Ну вот и все, приехали: сейчас будет что-нибудь вроде «КПП там, ваша помощь более не требуется». Однако Первая почему-то не пошла к выходу. Вместо этого она несколько секунд молча смотрела на состав, словно думая о чем-то, а потом отточенным крайне экономным жестом полезла во внутренний карман спецовки. У Войд, честно говоря, начало складываться впечатление, что у Первой там вообще что угодно можно найти, включая смысл жизни, запасную трехгранку и, возможно, диспетчера.

— Новикова. — А? — Войд вздернула голову, отвлекшись от отряхивания коленок. — Возьми.

Взгляд магички уперся в лиловатую пластиковую карточку.

— Что это. — Пропуск. — Первая не изменилась в лице. — Да я сама вижу, что не селедка! — беззлобно огрызнулась Войд. — Я имею в виду скорее… не знаю. Зачем? — Не знаю даже, — тем же тоном отозвалась Линия. — Например, чтобы в следующий раз не перелезать через забор, не портить зеленые насаждения и не осложнять работу охране. Заполнять служебные записки потом крайне утомительно, если хочешь знать. — «В следующий раз»? — Войд вопросительно изогнула бровь. — В следующий раз при возникновении подобных ситуаций. — Первая зыркнула на нее. — Не испытывай судьбу, Новикова. Я просто упрощаю логистическую цепочку на случай непредвиденных обстоятельств чрезвычайного характера, не более того. — О, конечно-конечно, — с очень серьезным видом согласилась Войд и потянулась было за карточкой, но Первая придержала ее: — Войд. — Да, Кира Францевна. — Это пропуск для служебного доступа. — Разумеется. — Не для незапланированных экскурсий по депо. — Как можно! Ни в жизнь. — Ты врешь так же плохо, как лазаешь по заборам.

Войд демократично промолчала, но взгляд все равно отвела. Уголок губ Первой дернулся так незначительно, что это можно было бы принять за обман зрения, но магичка не упустила.

— И еще. — Первая перевернула карточку; на обороте на скотч оказался посажен стикер для заметок с циферками. — Вот телефон. — Ваш? — даже как-то притихла Войд. — Нет, диспетчера по Северному ледовитому океану. — с каменным лицом парировала Линия. — Это мой номер. Звонить только по делу. — А если позвоню не по делу? — Этого я тебе делать крайне не советую. — Первая наконец отдала пропуск, заложила руки за спину и выпрямилась. — Звучит как вызов, — хмыкнула Войд, но под прожигающим взглядом матриарха Подземки благоразумно передумала: — Шучу-шучу, поняла! — Верное решение. — Первая мельком глянула на часы: — Уже поздно. На выход.

Сентябрьский вечер все так же шуршал листьями, мокрым асфальтом и каким-то особенно московским холодком ранней осени, который вечно пробирается под куртку, даже если застегнуться наглухо и поднять воротник. Войд брела, особенно никуда не торопясь, вверх по Краснопрудной улице и рассеянно смотрела на проезжающие мимо машины. Поздний вечер за московские дороги не влиял ничуть: что в семь, что в десять вечера машин было все так же много. По выделенке в центре со звоном прокатился бело-серый «Витязь-М». Эти трамваи Войд иррационально любила и в голове называла Джокерами — за красную полосу-улыбочку на переднем бампере.

Пропуск все так же лежал в кармане. Магичка рассеянно ощупывала его время от времени так, будто боялась, что ей это все приснилось и тот сейчас растворится. Пропуск, впрочем, опасений не разделял, и все так же лежал, где оставили.

Войд вытащила его на свет божий: лиловый пластик, фото, имя — Василиса Новикова. Как пить дать, Москва приложила руку, иначе откуда Первой взять все это? Стикер с номером держался на скотче честно, но без особой эстетики.

— Служебный доступ, значит, — пробормотала Войд себе под нос.

Пластик ничего не ответил. Очень в духе Первой.

До Бауманской было дальше. До Красносельской — через дорогу. Войд постояла на светофоре еще секунду, торгуясь с собственным упрямством, а потом буркнула: — Ладно. Один раз не считается.

И пошла к красной «М» с алым пояском.

— 14 сентября — 22 мая 2026, Москва

"О бедном кадете замолвите слово…" или Ария номер 81-740/741

Утра Скиф не любил с того момента, как встретил самое первое из них. И даже спустя десяток лет работы не стал любить их больше.

У города не бывает выходных. У метро тоже нет выходных, так что все честно. Каждый божий день последние двенадцать лет его жизни начинается с одного и того же: с медленного выплывания в реальность из вязкой сонной глубины обыкновенно от того, что кто-то в раздражающе шуршащей спецовке возится у токоприемника в районе третьего вагона. Сентябрь в этом году выдался теплый, но утром в «Северном» зябко даже несмотря на закрытые ворота канав, так что дыхание оставляет характерные белые пышки.

Скиф не шевелится. Потом думает — очень медленно, стараясь не замечать сырости конденсата на корпусе:

кажется после вчерашнего я кое-где еще и заиндевел фу

Открытие ему не понравилось, но ужасная сонливость, тяжесть в каждой детали корпуса и абсолютное нежелание делать что бы то ни было пересилили. Лень. Даже возмущаться — и то лень. Мужественно игнорируя работника депо под боком, он проваливается в сонную муть обратно всем остывшим с ночи корпусом и оседает на тележках, как потревоженная огромная зверюга, пытающаяся улечься назад на нагретое местечко. Еще через мгновение его чувствительно стукнули чем-то легким по тележке — видимо, чтобы жизнь медом не казалась. В стылом осеннем воздухе металлический звон разнесся легко и далеко — и, кажется, потревожил кого-то из спящих на соседних канавах.

отстань от моего токоприемника не воскресну отвалите

Работник депо, разумеется, не слышит. Дергает деповскую пневмомагистраль. Скиф бы фыркнул на него для приличия, но без напряжения в цепях все еще лень, да и не испугается, стреляный воробей.

Еще шаги. Более торопливые, легче. Судя по всему, то ли машинист, то ли прихвостень.

Этих Скиф различает не по лицам, а по рукам и звуку походки. Кто-то шаркает задниками. Кто-то постоянно торопится, даже если никуда не опаздывает. Кто-то идет так, будто у него все время мира в запасе, даже если до отправления 15 минут, а по приемке еще конь не валялся. С недавнего времени к типичному набору шагов прибавились еще одни — легкие, нервные и сбивчивые. Кадет.

Кем бы он ни был, дверь в кабину этот чудо-отпрыск вида homo sapiens sapiens (во втором повторении эпитета Скиф, кабы знал латынь, ему бы наверняка отказал) последние несколько дней открывал так, будто не в состав забирается, а штурмует Карфаген. Скиф не уверен, что петли двери хотят быть разрушенными, но кто вообще интересуется мнением подвижного состава.

Снова шаги. Эти тяжелее.

— Здравствуйте, Сергей Викторович! — слишком бодро поздоровался кадет.

Состав внутренне скуксился. Слева по борту теперь стояло и говорило двое: названный Сергеем Викторовичем, старший машинист-инструктор, что-то негромко говорил, показывал рукой, объяснял. Кадет кивал — слишком быстро, и даже отсюда, сквозь металл, какое-никакое, но расстояние и сонную муть чувствовалось, как у него немного дрожат руки.

неуверенность и хреновый парфюм комбо убейте

Росчерк ручки в журнале. Щелкнула дверь кабины. Старший поднялся внутрь первым, молодой — за ним. Чужие руки на пульте. Скиф внутренне фыркнул — будь он собакой, обнюхал бы протянутую ладонь и отстранился.

а ручонки и правда дрожат чего трясешься съем я тебя, что ли у меня даже зубов нет а жаль

— Начинай приемку. — коротко распорядился старший.

Скиф невольно выдыхает всем составом. Ну вот и все, приехали. Теперь притвориться консервной банкой на колесах не получится при всем желании. Учитывая лишнее тело в кабине — жаль, очень жаль.

— Что первое? — Э-э-э, АКБ и автоматы… — Включай.

Началась обычная кабинная возня, повторяющаяся каждое утро. Проверки, пломбы, предохранители, еще проверки — скука смертная. Он бы с радостью прикорнул на собственном шасси до того, как его заставят изображать активную деятельность, но с очередным щелчком тумблера где-то в глубине корпуса ожили батареи, и муть несколько отступила, так что планы пришлось отложить. Вместо сонливости на низком напряжении ожило привычное здоровое раздражение, сопровождавшее Скифа каждое утро — работать, если тебе выходить в час-пик, лучше несколько злым. Бодрит похлеще кофе.

— Дальше. — Сейчас…

Корпус немного, едва заметно дернуло. Ага, включился контроль реверса. Внутри кто-то будто защелкнул на место какую-то направляющую — у махины появился внятный вектор. Старший высунулся в салон, ткнул кнопку переговорного устройства и, не дослушав системное сообщение, тут же выключил его. Работает.

— Теперь двери.

А вот и оно. Утренняя гимнастика, чтоб его. Кадет утопил кнопку, и Скиф, стряхивая с себя остатки сонливости, как хлопья сколотой краски, нехотя зашевелился, для эффекта вздохнув пневматикой. Двери справа, двери слева — если вы в своей квартире, контроль дверей на три-четыре… Нормально размяться не вышло: на втором закрытии дверей кадет едва не путает кнопки, за что тут же получает сдержанный втык от инструктора:

— Спокойнее. Не дергайся. Глаза боятся, руки делают.

Скиф не удержался и съязвил (все равно никто не слышит, можно):

руки тоже боятся и не делают

Кадет начинал бесить. Бесить до дрожи в платах, хотя мало чем отличался от всех кадетов, каких Скиф видел до него. Все они приходили, лезли в кабину с одинаково обреченным выражением лица, будто их не на линию, а на эшафот выводят, путались в последовательности действий, слишком резко дергали то, что не надо было дергать, или, наоборот, смотрели на пульт, как на алтарь, боясь прикоснуться и даже дышать в его сторону. Все это еще можно было пережить, это по первости. Зелень быстро сходит с людей с практикой, это ничего. Тут ситуация была похуже.

Этот боялся до трясучки но, зараза, судя по всему, еще и старался.

обиднее всего! был бы самоуверенный дурак хоть презирать с чистой совестью можно было бы так старается же … и все равно дурак

Остаток приемки показался ему вечностью, поэтому когда связь хрипнула «тридцатая, напряжение подано», хлесткому жжению тока, ворвавшегося в схему, как кровь в затекшую руку, Скиф был даже рад. График уже дышал в загривок. Сам Скиф был зол как черт и продолжал медленно сатанеть.

Выезд из депо инструктор взял на себя.

Стрелки, пути, первые метры веера, холодный ветер и тусклая утренняя серость. Свисток. Еще один. Под токоприемником заскользил контактный рельс, и Скифу немедленно захотелось забиться в темный, теплый и понятный тоннель, где нет ни осенних дождей, ни липкой водяной взвеси в воздухе, конденсирующейся на металле корпуса. Мечта осуществилась через пару минут — их покровительственно приняла в себя знакомая бетонная тьма перегона.

Вообще Скиф всегда любил этот момент — даже часто испытывал некоторый азарт и предвкушение перед очередным днем (и человеческим шоу «тысяча и один способ выкинуть тупую и потенциально опасную дичь на линии»), но сегодня впереди был час-пик.

И люди.

И потенциально — кадет за пультом.

День обещал быть очень долгим.

Рельсы, ввод в график, светофор, ход-2. Чисто, ровно, без фокусов, под знакомой рукой. Скиф аж расслабился на мгновение и почти простил миру его существование в шесть утра.

Свет. Вовремя и без лишней спешки взятые тормоза, отчего вся змея хвоста состава упруго подобралась, собираясь в тормоз. Остановка аккурат перед полосатой реечкой.

— Станция «Красносельская». — отрапортовал автоинформатор.Двери открылись с тихим щелчком приводов, и в салон хлынула первая ласточка надвигающегося час-пика. Мир у Скифа немедленно испортился обратно.

— За пульт. — распорядился старший сухо и встал с кресла. Кадет задеревенел, но послушно опустился в кресло и положил руку на контроллер.

Скиф обреченно сложился внутрь себя.

ну все началось

…Если вам когда-нибудь было интересно, то Сокольническая линия Московского метрополитена перевозит около миллиона пассажиров в сутки. К восьми утра у Скифа сложилось стойкое ощущение, что все они решили ломануться в подземку прямо сейчас, вместе, одновременно и, к сожалению, неорганизованной толпой.

двери ход не торопись не торопись не торо–

Кадет, конечно, торопился.

— Отправляемся.

«Осторожно, двери закрываются. — вежливо вклинился автоинформатор. — Следующая станция — „Комсомольская“…»Двинулся контроллер, и Скиф едва не выматерился про себя. Ей-богу, уж лучше бы он просто рванул с места, как ошпаренный, дав сразу «Ход-3»: вместо этого из отправления получилось что-то вроде вязкой экзистенциальной тоски с налетом философских размышлений о смысле тяги — «ой, поехали… нет, не так…, а вот теперь поехали».

Скиф, послушный контроллеру, уполз со станции. Именно что уполз. Ощущение было такое, будто он лежит пластом, а его тянут за шиворот, таща волоком по рельсам.

— Живее. — комментирует старший. — Можно быстрее, график сам себя не удержит.

Замечание было понято буквально. «Ход-3» воткнули резко, тычком под металлические ребра, как шпоры. Скиф даже сначала обрадовался — тяга наконец легла по-нормальному и ехать с несколько подзабитым салоном стало почти полегче… на полсекунды…, а потом поверх докинули еще ход, уже лишний, и все превратилось в короткий неприятный рывок вперед. Он внутренне уткнулся мордой в рельс.

а ведь дальше комсы мы сейчас все тут и поляжем

вот я состав я обязан если не любить то хотя бы уважать все линии

но пятую я сейчас ненавижу отдельно за факт ее существования

В рельсовой частоте отозвался далекий двести второй:

а как же БКЛ

а до БКЛ мы пока не доехали так что ее я буду ненавидеть позже в рамках графика движения

К «Комсомольской» Скиф подъезжал с полным пониманием того, что на данный момент ему остается только смириться со своей судьбой.

Люди на платформе стояли, как полагается, стеной и опасно качнулись вперед еще до полной остановки состава. Остро захотелось с чувством просигналить раз-другой — чтобы отошли от края платформы к чертям; утро, конечно, уже дурацкое и день испорчен, но выковыривать кого-нибудь из-под собственной многотонной туши — увольте.

господи куда вы прете я еще даже не остановился вы же убьетесь!

— Автоинформатор. Двери.

Кадет ткнул кнопку на пульте. На этот раз — правильную.

ну что двери мои хорошие держитесь бедненькие

— Станция «Комсомольская». Переход на Кольцевую линию, выход к Площади трех вокзалов и Третьему транспортному диаметру. При выходе из вагона не забывайте свои вещи…»хорошо бы кабы вы и себя заодно не забыли вынести! вас становится слишком много на один квадратный метр!

Скиф глубоко и обреченно вздохнул пневматикой — и открыл двери.

Платформа одним слитным и на удивление скоординированным для сонной людской биомассы движением делает то, что Комсы стабильно делают в 8:30 каждый день: идет на абордаж.

Удар был такой силы, что состав ощутимо качнуло на тележках. Скиф сдавленно охнул почти одновременно с кадетом, у которого этот звук вырвался непроизвольно, но в общем-то по существу. У инструктора губы сжались в плотную линию.

— Следи за посадкой. Не зажми никого.

В состав люди перли так, будто внутри раздают бессмертие, миллион рублей, квартиру у ТТК и место у окошка сразу. Посадку Скиф всегда наблюдал, как изощренный вариант программы «В мире животных». Вот какой-то мужик с рюкзаком размером в половину себя пытается засунуться в двери, пока из них выползает бабуля с тележкой. Бабуля только чудом избегает судьбы быть бесславно раздавленной этой пародией на туриста. Кто-то — судя по всему, с вокзала, — пытается впихнуть в утреннюю мясорубку чемодан. Люди в вагоне оказывают ожесточенное сопротивление. Кто-то пытается выйти, но его «разрешите, пожалуйста!» тонет в общем гуле, и бедолагу никто не слышит. Следом втискивается девушка в светлом пальто. Зависает на пороге, отвлекшись на что-то в телефоне. Медленно сатанеющему Скифу до зуда в проводке хочется закрыть двери — чисто ради того, чтобы раз и навсегда отучить этот экземпляр хомо сапиенс вставать там, где стоять не надо.

Нельзя. Метро большое и железное, а пассажир маленький, хрупкий и из мяса, поэтому всегда прав. Да и подставлять машиниста — дурной тон, ведь жалобу напишут на него, а Скиф еще не растерял остатки самоуважения. Но отводить душу внутренними монологами ему все же не запрещали, и он брюзжит, почти рыча:

гляньте на этот экземпляр достойный премии дарвина АЛЛО НЕ СТОЙ СТОЛБОМ

Судя по всему, непутевую кто-то пихнул, и та наконец вплыла внутрь с очень недовольным выражением лица.

— У нас график, закрывай двери.

Скиф злорадно ощерился.

о-хо-хо сказать легко а что будет по факту мы сейчас узнаем

Команда на закрытие дверей. Разумеется, створки не сходятся — в дверях второго вагона застрял чей-то рюкзак.

— Переигрывай. — мрачно распоряжается инструктор. Переиграть — то есть быстро приоткрыть-закрыть двери. Кадет жмет кнопку; до пацана, чей рюкзак встрял в створки, наконец доходит, что что-то не то, и он дергает его на себя с таким раздражением, будто в двери его засунул лично Скиф.

— Закрывай.

«Осторожно, двери закрываются. Следующая станция…»— …Я ДЕРЖУ-У-У ЕГО-О-О! — раздается отчаянный вопль с платформы — и в закрывающиеся двери впечатывается сумка какого-то студента. Скиф выдал в рельсовую частоту такую мрачную и содержательную вибрацию, что двести второй, идущий следом, потом вспоминал ее как отдельный вид метрополитеновского проклятия.

я вас всех ненавижу всех до единого особенно тех, что с кольца НО ТЕБЯ, ГЕНИЙ — ОСОБЕННО

Двери, конечно, опять не закрываются, и на секунду во взвинченном Скифе просыпается что-то от «номерных»: чисто теоретически, если подать больше давления в пневматику дверей, то содержимому торбы абсолютно точно каюк, и Скифу не будет стыдно. А если еще раз открыть-закрыть двери, то это почти неизбежно, но так делать нельзя, поэтому он только шипит по-змеиному, сатанея:

КУДА ТЫ ЛЕЗЕШЬ

А время уходит, график ускользает из-под носа, а по лестнице с пересадки спешно ссыпается товарищ гения мысли: вот для кого держат двери!

Тут взбеленившийся Скиф не вытерпел. Когда бедный кадет еще раз переигрывает дверьми, он держит створки при открытыми всего на секунду дольше. Рюкзак в салоне, послушный гравитации, тут же проезжает вперед и вниз — и встревает в щель только лямками. Ему только того и надо: злорадно хохотнув, Скиф тут же захлопывает двери так, будто хотел ими кого-то укусить.

На приборной панели треклятая лампочка контроля дверей наконец гаснет.

СВОБОДА БЫСТРЕЕ ПОЕХАЛИ

— Мой рюкзак! — опомнился «герой», но поздно; не веря своему счастью, кадет тут же дает «Ход-3» — и Скиф, хищно лязгнув ходовой для острастки, с энтузиазмом ныряет в тоннель, оставляя горе-ловцов поездов на платформе.

Без рюкзака, разумеется.

его я буду считать своим военным трофеем сам дурак!

Видимо, смеялся Скиф так злорадно и от души, что почти напугал двести второго сзади.

что у вас там ты ржешь как черт

я и есть черт я спер у идиота рюкзак

за что

он держал мне двери

Пауза в эфире.

…оправдан

Кадет, все еще деревянный и в легком шоке, начал подозревать, что произошло что-то не вполне штатное: слишком уж резво до этого едва живой состав после всей этой возни ожил и ушел на перегон. Да еще и с таким довольным, почти злым рвением, будто лично только что загрыз кого-то на платформе — притом за дело. Скиф даже развеселился немного:

слушай если ты еще сильнее задеревенеешь тебя можно будет пустить на шпалы

расслабься и порадуйся за меня только что я выиграл у идиотизма со счетом один ноль

— Это… — кадет все еще дышал чуть чаще нормы, — это сейчас что было? — Комсомольская, — сухо ответил инструктор, даже не повернув головы. — Привыкай.

Скиф, обиженный этим предельным обесцениванием своей гениальной маленькой диверсии, фыркнул пневматикой.

не «комсомольская» а торжество справедливости! мог бы и оценить изящество моей выходки!

— Следующая — «Красные Ворота», но это еще ничего. А вот на Чистых и Лубянке будет так же плохо, как на Комсах, если не хуже. Не зевай.

В этот момент из салона по связи «пассажир-машинист» наконец донеслось запоздалое:

— Доброе утро, извините, но тут это… чей-то рюкзак?.. Вроде, тех парней с платформы.

Скиф слушал это, как музыку; внутренне он уже расплылся в самом омерзительно довольном оскале, на какой вообще способен подвижной состав при неимении рта и лица вообще. Аж настроение поднялось! Верно говорят: сделал гадость — сердцу радость.

это мой трофейный вам не понять

Еще какое-то время он ехал, смакуя вот это состояние глубоко удовлетворенного демона изощренного транспортного возмездия. Даже мысленным взглядом по салону прошвырнулся. Судя по запаху, в рюкзаке было что-то съедобное, бутылка дешевого энергетика и какие-то бумажки.

…До «Спортивной» доехали без особенных происшествий, исключая, конечно, то, что в салоне не осталось ни одного кубического сантиметра пространства, не занятого кем-нибудь сонным, страдающим и излучающим тоску по выходным и отпуску, а лучше и тому, и другому сразу.

Остановка. Не идеально, но терпимо, сойдет. Двери. Зашли-вышли. Скиф с раздражением отметил, как подвеска просела еще ниже: людей в салон набилось мама не горюй. Снова двери — что удивительно, закрылись с первого раза, что уже само по себе подозрительно.

— Следующая станция — «Воробьевы горы»…Для пассажира это не всегда очевидно, но метро — не прямая кишка под землей: туннель поворачивает и уходит то вправо, то влево, то вверх-вниз. Здесь профиль линии дальше ощутимо полз вверх.

В целом, Скиф любил подъемы в том же смысле, в каком любят тяжелую, но честную работу, где-либо вывез, либо нет. На всех перегонах до самого «Проспекта Вернадского», но особенно — до «Воробьевых», было именно так: физика внезапно заявляла о том, что она тоже приглашена на вечеринку и начинала спрашивать по понятиям о том, знает ли твой машинист, сколько именно весит битком забитый состав в час-пик, и что нужно, чтобы затащить это прекрасие на тридцать шесть метров вверх.

— Дальше подъем. Не жадничай.

Кадет кивнул и дал ход. Скиф, подбираясь, выдал мрачно:

слушай сюда если ты меня сейчас поведешь как попало я тебя прокляну лично как умею

Кадет, к счастью, не слышал. Ну и ладно, пусть походит с целой психикой подольше, невелика потеря.

Первые метры были почти терпимыми: Скиф тронулся, вытянул весь свой длинный, тяжелый хребет из «Спортивной» и почти сразу почувствовал, как подъем взял его за глотку. Сначала — привычный рывок с места. Короткий толчок массы, когда забитые вагоны чуть качнулись и весь многотонный остов состава собрался в одно усилие. Потом тяга легла глубже, гуще, и рельс под ним стал не просто направлением, а сопротивлением: или сейчас кадет возьмется за ум и сделает все правильно, или кому-то придется долго и унизительно выстрадывать этот перегон.

Тягу дали так осторожно, будто он от одного усилия должен был рассыпаться в прах.

не жмись не жмись я не стеклянный я стальной мне не страшно мне тяжело это вообще другое

Людская масса в салоне будто разом вспомнила о существовании у себя веса и гравитации. Чувство было такое, будто кто-то схватил его за хвост и потащил вниз, пока сам он полез наверх; хода не хватало не катастрофически, но достаточно, чтобы Скиф успел проклясть корпоративный университет, горки, того, кому пришла идея построить станцию над рекой и кадета заодно.

тяга тяГА ТЯГА ГДЕ ТЯГА Я НЕ ПУШИНКА

Инструктор, словно прочитав его мысли, сказал ровно то же самое:

— Смелее, не слышишь, что ли, что тяжело идет? Добавь. Сказал же, не жадничай.

Кадет, спохватившись, добавил. Скиф едва не выдохнул вентиляцией вслух. Тяжесть наконец легла в обычный внутренний ритм и собралась во что-то вменяемое: пожалуй, так они и правда заберутся на эту треклятую горку, и теперь можно и побубнить, пока тащишься на подъем со всей этой людской массой внутри.

В салоне плескалось типичное утро: духота, запах слишком дорогого кофе, купленного в ларьке в переходе, пальто, шарфы, сумки, чьи-то локти. Кто-то спал стоя, прижавшись лбом к стеклу или пластику панели у дверей; более везучие проделывали то же, но сидя. Кто-то тащил ребенка в школу или детский сад. Дети ныли, жалуясь на давку и на духоту. Скифу почти было их жаль, но себя было жаль больше.

подумать только я вас тащу в гору как бурлак на волге а вы там стоите …с бананчиком

Где-то в середине состава кто-то и правда ел банан.

Профиль постепенно выровнялся, и впереди забрезжил свет. Не слабый электрический, как на многих станциях Первой, делающий пространство сумрачным и зыбким, а солнечный, теплый, желтоватый, живой — будто метро на мгновение забыло, что оно метро.

— Станция «Воробьевы горы».Кадет начал тормозить, и Скиф мягко, почти нехотя, качнувшись всей своей массой, встал у рейки. Достойно, пусть и не идеально.

Подъем наконец отпустил. Передышка.

Утро окончательно вступило в свои права, и теперь сквозь мутные стекла на замерший на станции состав внимательно смотрела раскинувшаяся внизу Москва — уже проснувшаяся, живая и очень, очень большая. Вдали, на бровке холма, уходил в небо силуэт сталинской высотки. Скиф мало знал о городе и, честно говоря, не особо жалел об этом, но по количеству студентов на этой и следующей станции, догадался — это пресловутый МГУ.

Открылись двери.

— Тридцать девятый, — с хрипом ожила связь, — это диспетчер. — Я тридцать девятый, — отозвался очнувшийся кадет, утопив тангенту. — Выдержка по станции две минуты. — Есть выдержка по станции две минуты.

Снова тишина. В кои-то веки за простой на станции не хотелось убить: обычно в час-пик, когда график адски плотный, а за пультом опытный машинист, диспетчера за указание стоять и ждать, когда ты уже вошел в раж и ритм, хочется загрызть. Сейчас же Скиф просто осел вниз всей массой и нарочито длинно и медленно дышал пневматикой, отходя от подъема. Ничего. Дотащились же сюда, значит, и до Вернадки дотащатся.

Осеннее солнце раскидывало по водной глади внизу россыпь солнечных зайчиков и грело серый затертый бок. Скиф поежился. Красивая станция, но специфически неуютная. Слишком много воздуха, света, пространства, слишком широкая перспектива, слишком…

— Тридцать девятый, это диспетчер. — Я тридцать девятый. — Можете отправляться.

ну поехали дальше лезть на стенку

Кадет за пультом почти превратился в нормального человека: Скиф почувствовал это по тому, как перестала подрагивать рука на контроллере, и счел это добрым знаком.

— Осторожно, двери закрываются. Следующая станция — «Университет»…Створки сошлись. Ход дали без утренней дрожи в поджилках, только с усталой собранностью человека, которого жизнь за прошлый перегон немного, но все-таки пожевала, и рубашка между лопаток у него теперь определенно мокрая.

Скиф мрачно, почти нехотя, признал:

нашелся старательный на мою голову переживает, гляди-ка

ладно живи пока

И, ныряя обратно в знакомую темноту перегона, добавил про себя — уже с куда меньшим великодушием:

…до «университета» а там посмотрим