Жара

1

Есть на свете такие города, где и поговорить-то не о чем. Возьмём, к примеру, Санта-Круз-де-Тенерифе. Сантакрузцы просыпаются при температуре плюс двадцать два, сьесту переживают при страшном зное плюс двадцать восемь, а при двадцати трёх ложатся спать. Всё это время небо безоблачно. Ночью иногда идёт дождь.

И так круглый год.

Картина меняется редко-редко, только когда сильный ветер с Сахары приносит пустынную пыль. Тогда на несколько дней небо становится цвета старого серебра.

И это всё!

В этом городе невозможно говорить о погоде.

Поэтому там говорят о карнавале. Там круглый год говорят о карнавале, о знаменитых на весь мир «Похоронах сардинки», когда все мужчины города переодеваются в траурную женскую одежду (не всегда пристойную) и, изображая плакальщиц, огромной процессией через весь город провожают в последний путь исполинское рыбье чучело. Потом, рыдая, убиваясь и заходясь в конвульсиях и фотовспышках, они его поджигают, а дальше – фейерверк, выпивка и пипец трауру. К кустам и подворотням лучше не подходить (по обеим причинам, о которых вы сейчас подумали). Всё это очень весело, можно говорить круглый год – о том, как прошли предыдущие похороны, и о том, кто и как готовится к следующим, и о том, кто во что нарядился, и кто какие коники выкидывал. Однако, поскольку в главном карнавальном действе участвуют только мужчины, они говорят об этом друг с другом. Иногда за пивом, чаще за вином.

Вино хорошее. Только хорошее. И его много. Но...

Ребята! Как в таких жёстких условиях можно познакомиться с приличной девушкой?

Ну?

А вот именно: никак!

Поэтому в городе Санта-Круз-де-Тенерифе три четверти браков совершаются между людьми, до того друг друга и в глаза не видевшими, а четверть – между двоюродными-троюродными братьями и сёстрами.

Лотерея своего рода. Канарская рулетка. Разводиться-то нельзя! Кромешный католицизм-с.

В остальном же – неплохой город. Тихий, уютный, зелёный.

Но вот с погодой ему не повезло. Вернее, повезло, но не так, как хотелось бы для полноценного общения.

Другое дело – Москва!

Где ещё говорить о погоде, как не в Москве? Где ещё вы можете, выйдя утром из дому в шортах и майке, вечером возвращаться вынужденными перебежками от магазина к магазину, чтобы за минуту-другую впитать чуток сомнительного тепла и стряхнуть с волос плохо тающие серые хлопья? Или наоборот - прогуливаясь морозным вечерком, вдруг угодить под дождь, капли которого мгновенно замерзают на вас, образуя прочный ледяной панцирь? Где ещё слова «метеоролог» и «жулик» считаются чуть ли не синонимами?

И, наконец, где ещё найдёте вы столько красивых девушек?

В Самаре? В Ростове? Увы – самые красивые девушки из Самары и Ростова как-то очень быстро и незаметно (просачиваются, может быть?) – оказываются в Москве. Только что вы её видели в Самаре – и в следующую секунду её там нет, а она уже давно в Москве.

Загадка натуры. В смысле – природы.

***

К чему это я? Да только к тому, что в этот день, четырнадцатого мая совсем недавнего года, в Москве стояла невыносимая жара – тридцать шесть градусов. Или тридцать четыре, как меня тут поправляют, заглядывая в архивные записи.

Но не решили ли мы совсем недавно, практически буквально только что: все метеорологи – жулики, так? «Тридцать четыре пишем, два в уме...» Зачем это им? Да откуда я знаю? Наверное, на всякий случай. Может, чтоб начальство не злить. Или для отчётности там, для лучшего соответствия ранее предсказанным результатам.

Мы же знаем, что нам говорят не всё. Вот если бы нам говорили всё!..

Да. Мы бы такое наворотили. Такое...

Вернёмся, однако. Москва, тринадцатое мая. Молодая листва. И – тридцать четыре. Или тридцать шесть.

В тени, между прочим.

Почувствуйте. Давайте даже отойдём в сторону – от оживлённых улиц, от пробок...

Чёрт. Там тоже пробка. И этот сизый дымок, он меланхолично покачивается над дорожным полотном – если смотришь издали, - и суетливо устремляется в горло, стоит только неосмотрительно подойти поближе.

А в ту сторону?

Не пройти. Перегородили, что-то строить будут.

Блин.

Обложили. Или даже, как любили цитировать сравнительно недавно: замуровали, демоны!

А на крышу?

Тут тоже жарко. Зной всплывает вдоль стен; завалявшийся в кармане чек на очередную оплату разговоров по мобильнику проскальзывает между пальцев, восходящий поток подхватывает его и, кувыркая и кружа, уносит в небо.

Но всё равно - останемся здесь, с крыши хотя бы видно дальше. И больше. Нет у людей привычки прятаться от взгляда сверху.

Не выработалась пока ещё. Может быть, когда-нибудь. А может, и обойдётся.

***

В Москву почти отовсюду можно доехать на электричке. Было бы время да терпение.

(Разве что из Калининграда нельзя. Ну, тут всё понятно.)

У Лёшки ни времени, ни терпения не было, тем не менее он ехал электричкой. Из Мурманска. Согласитесь, совсем рукой подать. Сутки до Петрозаводска по трассе на грузовике, а потом ещё полтора суток на электричках. Или полторы сутки? В общем, чуть побольше полутора суток. Двое с половиной в общей сложности, но если быть точным и дотошным, то трое без очень-очень малого.

Нет, ребята, Лёшка на самом-то деле торопился. И если бы у него была возможность, он махнул бы в Москву на сверхзвуковом Су-27К, которые до недавнего времени заправлял. Он очень торопился.

Почему?

А потому что Лёшка был дембель!

Даже если вы сами, читатель, никогда не были в дембелях, вы наверняка о них слышали, слышали вы и о необъяснимой временнОй аномалии, сопровождающей превращение обычного солдата или же матроса в неподвластного официальным армейским и флотским законам. Аномалия же заключается в том, что последние месяцы службы тянутся для дембеля словно густой кисель, где ничего, кроме крахмала и воды и не найдёшь, и в течение этих месяцев ничего с дембелем не происходит – разве что он сам, без посторонней помощи сооружает (ваяет, производит, пишет, рисует и фотографирует) свой дембельский альбом, - а потом время начинает лететь вскачь, галопом, «москвичом», «джипОм», болидом «Формулы-один», и события рассыпаются горохом, на котором грех не поскользнуться.

И грех не поторопиться.

Но... в общем, не то что самолётом, а даже в сугубо плацкартном вагоне...и без постельного белья, подавитесь своим матрасом... ну, так получилось. Бывает. Не подумайте, ничего криминального. Просто... да нет, ладно...

Лёшка не любил вспоминать о глупых и добрых делах, которые иногда совершал. Другие вон наоборот, вспоминают часто, хвастаются, иногда даже по телевизору – и ничего. А Лёшка – ну, такой вот он странный. И нам, например, даже нравится.

В результате пришлось ехать часть пути автостопом, а часть - электричками. Стоило это ему в общей сложности тридцать рублей, и ещё двадцать он оставил на путешествие по самой Москве. И ещё триста у него было в принципиально невскрываемой целевой заначке. В существовании которой он не признавался даже самому себе, о которой заставил себя забыть намертво – до того момента, когда...

Чуть позже. Чуть-чуть позже.

Если бы Лёшка не допустил тех благородных безумств, которые допустил, если бы ехал он обычным поездом, как все нормальные люди, то прибывал бы сейчас на Ленинградский вокзал. А так – прибывал на Ярославский. Разницы-то, скажете вы – и будете почти правы. Тридцать метров один от другого...

Но иногда и несколько миллиметров решают жизнь человека. А тут – тридцать метров!

А главное – поезд пришёл бы рано утром, электричка же – почти в полдень. А это куда более существенная разница, чем какие-то жалкие тридцать метров.

Но Лёшка на самом деле ещё не приехал. Он ещё предвкушал. Он пританцовывал у открытого окна, дыша Москвой.

(Дыша раскалённой Москвой. Это после Мурманска-то!)

Вагон был ни пуст, ни полон: все сидели, кроме Лёшки, но свободных мест вроде бы не наблюдалось. А если они и прятались где-то, то всего-ничего, не стОит ни искать, ни пересчитывать.

Тамбурная дверь в дальнем конце вагона хлопнула, потом растянулся долгий вздох гармошки, и высокий, не очень трезвый, но когда-то в полузабытом прошлом почти профессиональный голос завёл:

Лохматый шмель – на душистый хмель,

Цапля серая – в камыши,

А цыганская дочь – за любимым в ночь,

По родству бродяжьей души...

Лёшка оторвался от окна и посмотрел. Невысокий мужичонка в коричневом помятом пиджачке и серой кепочке. Но играл и пел он как надо, как Лёшке хотелось, и парень даже стал подпевать (тихонько, под нос):

...где свирепая буря, как божья метла,

океанскую пыль метёт!...

Мужик допел, раскланялся и пошёл по проходу, подставляя кепочку вправо и влево, под медяки и редкие десятки. Пройдя весь вагон, он повернулся к Лёшке:

- А, солдат? Понравилась песня?

- Ага, – сказал Лёшка. – Нравится. Очень!

- М? – гармонист качнул кепочкой.

- Да нечем, – сокрушённо развёл руками Лёшка. – Дембель!

- Святое слово, – сказал гармонист. Он растянул меха.

...Не обижайтесь, девочки,

Ведь для солдата главное –

Чтобы его далёкая любимая ждала!

- Точно, отец! И теперь уже – совсем даже и не далёкая! Всего-то на Мосфильмовской! Совсем уже рядом!

Гармонист пристально посмотрел на Лёшку (глаза у него были небесно-голубые), потом кивнул, смял мешком кепку с выручкой и пристроил под ремень.

- Тогда слушай, – сказал он. – Я спою тебе настоящее окончание этой песни. Его при коммунистах петь запрещалось...

...Но если кровь твоя – не цыганская кровь,

Где не клали – там мы берём, –

Не твоя это воля и эта любовь,

Оставайся, брат, при своём.

Ты паши своё поле и борони,

Сей что должен, душу – в кулак,

Чтобы душа твоя, боже её храни,

Не рванулась туда, во мрак!

Никогда тебе не покинуть свой кров,

Слыша скрип цыганских телег...

Ведь не может любить чужая кровь,

Ведь не может любит чужая кровь,

Ведь не может любить чужая кровь,

Как романи – как человек!

Гармонист решительно сунул гармонь под мышку, опорожнил кепку в карман - и снова нахлобучил её на слипшиеся белёсые волосики.

- Понял, да? – строго спросил он.

- Да я, вроде...- Лёшка вдруг смешался. – Да у меня всё нормально, отец.

Он вдруг заметил, что сидевшая спиной к ним девушка с индейской повязкой вокруг лба и тяжёлой серьгой в одном ухе развернулась в их сторону, не скрываясь, и слушает, и улыбается. На смуглом запястье её, защищённом наручем из деревянных и кожаных браслетов, болтался на ремешке маленький пластмассовый фотоаппаратик.

- Сфоткай нас, а? На память?

Он обнял гармониста и сделал улыбочку. Аппаратик моргнул шторкой затвора и дважды чиркнул искоркой вспышки.

- Фотку подаришь? Когда увидимся?

Девушка чуть заметно пожала плечом.

«...наш электропоезд прибывает на станцию Москва...»

***

Вы хотите спросить, не я ли это был с гармошкой? Нет, не я. Это был Гусаков Фёдор Васильевич, сорок второго года рождения, бывший преподаватель музыки в педагогическом училище номер один города Белгорода. В Москве у него двоюродная сестра, у неё он и останавливается, когда приезжает на заработки. Фёдор Васильевич производит впечатление алкоголика, спившегося интеллигента, – но он не алкоголик. Он, что называется, со странностями. Он часто замирает и начинает к чему-то прислушиваться - к музыке, которую слышит только он. Эта музыка точит и мучает его, потому что он не в состоянии воспроизвести её...

Во всём прочем Фёдор Васильевич вполне заурядный человек.

***

Вика Колесникова ехала к отцу, по дороге весело и зло переживая окончание затянувшегося (и, надо сказать, с самого начала заладившегося как-то кривовато) романа. Вика жила на два города – на Ярославль и на Москву. Ярославль занимал несравнимо больше времени, Москва с куда большим отрывом лидировала по прикольности существования.

Предлогом поездки было: разузнать и разведать обстановку на фронте поступления в какой-нибудь (всё равно какой, лишь бы диплом давали) институт. В институт её подталкивала мать, в искреннем убеждении, что диплом – это наше всё. Сама Вика так не считала, работала после школы в салоне сотовой связи и получала втрое больше матери. Но ведь это! – вскидывала руки мать; она служила редактором на местной телестудии и никак не могла забыть о несостоявшейся карьере актрисы-субретки. – Но ведь это не настоящая профессия!!!

Вика делала вид, что соглашается. Это было проще всего: соглашаться и спокойно вести себя по-своему.

Не подумайте только, что Вика была легкомысленна; нет, она была вполне себе мысленна, – просто легка. Она легко принимала решения и никогда не казнилась, если решения оказывались неверными. Легко снималась с места. Легко пыталась делать что-то новое, а если вдруг не получалось, и она понимала, что и не получится, – легко бралась за что-то другое, не тратя времени и сил на переживания.

Нет, право слово, Вика - очень славный человечек.

Сейчас у неё завелось новое увлечение: репортажная фотография. Некоторое время она эксплуатировала «никон» своего френда (и этот «никон», лучшее, что обнаружилось в том несуразном пацане, недели на две продлил их бессмысленную связь), а теперь, оставшись безоружной, но крайне раззадоренной перспективами, открывавшимися в видоискатель, купила на пробу дешёвенький «фуджик», все достоинства которого сводились приблизительно к одному: очень быстрому срабатыванию.

Для тренировки это было ровно то, что надо.

***

Отец жил неподалёку от Трёх вокзалов, на грохочущей Русаковской. Вика пробежалась туда пешком, по дороге щёлкнув двух живописных старух с зонтиком и собачками. В скучной отцовской квартире она бросила в угол свою сумку, ополоснулась под душем – и отважно устремилась обратно, в стоячий уличный зной. Она уже знала маршрут...

***

Ой-ё!

Лёшка почесал подбородок. Он никогда не думал, что цветы могут стоить столько. Хорошо, тётка-цветочница оказалась понятливая, подобрала букет из уценёнки на заглядение – не знал бы – в жизни б не заподозрил, что уценёнка. Хорошие тюльпаны, уже распустились, и красная лилия посередине...

Но – пришлось отдать все деньги, и целевую заначку, и транспортные - все триста двадцать рэ. И топать пешком.

Ну и подумаешь. Какой-то час ходьбы. Всего-то навсего.

Держа обёрнутый газетой букет перед собой, он бодро зашагал...

***

Вика выбралась из длинного-предлинного подземного перехода – почти сразу на Красную площадь. Её накрыла многоголосица: три или четыре экскурсовода, перекрикивая друг друга, на разных языках, но одинаково восторженно вбивали в своих подопечных необходимые знания о Кремле, Василии Блаженном, Лобном месте, Мавзолее и тайных подземельях Москвы.

Вика пощёлкала туристов, потом прошла вперёд, стала ловить объективом общий план, сделала шаг назад, ещё назад...

***

Ну, давай же! – мысленно подбодрил Дэни выбранного лоха, но лох не то чтобы не нагнулся, а демонстративно обошёл «куклу», да ещё и сплюнул. Да ещё и посмотрел на Дэни обещающим взглядом. Был лох вида обычного, лохского, и одет под нормального лоха, только вот взгляд...

Дэни бочком стопы, как бы случайно, отпнул «куклу» к газону, подобрал, сунул в карман.

Чёрт.

День обещал не задаться.

***

Тимати придерживался того же мнения: день определённо не задался.

Поскольку никто не предполагал наступления жары, то сломавшийся в сентябре кондиционер в студии так и не отремонтировали; вызванные наспех мастера заявились трезвые, злые, в отглаженных синих комбинезонах с красивыми эмблемами фирмы, долго рассматривали кондиционер с различных ракурсов (видимо, демонстрируя хозяевам судии, что тоже не лыком шиты, знаем, как глазки прищуривать), но больше ничего не сделали и ушли. Наверное, на конвульсиум с более продвинутыми специалистами. А что – вполне логичное развитие сферы услуг: сначала по вызову приходит мастер-участковый, ставит первичный диагноз, вызывает мастера соответствующего профиля, ну там по электрике или по кувалде, тот даёт заключение, в сложных случаях обращается за помощью к коллегам, а то и к иностранным специалистам, и каждый, естественно, выписывает счёт...

А просто открыть окна оказалось нельзя, поскольку этой варварской операции конструкция рам не предполагала.

Запад есть Запад.

В конце концов сообразили, что в подсобке есть здоровенные вентиляторы, которыми создаётся студийный ветер.

С опозданием на полтора часа, вялые, варёные, недовольные жизнью, коллективом и вообще всем на свете – приступили с сессии.

И тут же погас свет. Ненадолго, на полчаса. Но этого хватило, чтобы злость начала выпирать наружу.

***

- Also, haben hier, die Damen und Herren, wir die Besichtigung des historischen Ensembles Der Roten Platz beendet. Jetzt künnen Sie frei spazieren, die Fotografien machen, die Souvenir kaufen. Wir treffen uns auf der diesen Stelle eben durch die Stunde!

Роза замученно улыбнулась туристам и выключила микрофон. Ей давно не попадалась такая тупая и бессмысленная группа. И это – учителя!.. это директора школ!..

Закат Европы уже произошёл, а мы и не знали...

В общей сложности вопросов её было задано шесть, но каждый – по сто одиннадцать раз.

Впору именно что озвереть.

Она дождалась, когда группа начала расходиться, повернулась и побрела в ГУМ – там было хотя бы прохладно.

***

Вика ощутила под босоножкой чью-то ногу, отдёрнулась, стараясь переместить вес обратно, и тут же её грубо толкнули в спину. Она ссунулась на колени, оперлась на руку... и всё бы ничего, да только вот мыльница, зацепленная ремешком за запястье, описала дугу и неприятно-хрустко впечаталась в бордюрный камень. Открылся лючок, вывалился плоский серенький аккумулятор.

Вика быстро накрыла его ладонью, спасая от чужих ног, потом оглянулась. От неё удалялся квадратный мужик в клетчатых шортах и гораздо более светлой, но тоже клетчатой, рубахе навыпуск.

- Гад, – сказала Вика в толстую надменную спину.

Спина осталась надменной.

Вика попыталась вставить аккумулятор на место, но он тут же выпал. Только с третьей попытки он задержался в гнезде.

С нажатием на кнопку «пуск» аппарат тихонько загудел – и это было всё. Экранчик остался тёмным.

- Ктхулку покарает тебя! – крикнула Вика вслед обидчику.

Клетчатый уже спускался в подземный переход.

На секунду стемнело. Вика посмотрела вверх. Но солнце уже вновь слепило глаза, как будто ничего и не произошло.

***

- Вот! – закричал Люк, фотограф. На самом деле его звали Игорем, а кличка Люк прилепилась к нему за то, что каждый раз, закумарив, он видел непременный люк в полу. И говорил, что ему рано или поздно, а придётся туда спускаться.А там его поджидают. – Никакого гнилого гламура! Делаем грубый гангста-рэп! Понял?

- Понял, – мрачно сказал Тимати и потащил через голову шёлковую майку. – Ща сделаем... Бинты какие-нибудь есть?

- Найдём...

Нашли то, что надо – узкие эластичные. Тимати перебинтовал запястья, кулаки – белый бинт выгодно оттенял шоколадную кожу – сделал несколько нырков и уходов, чтобы раскрепостить мышцы, потом – провёл серию хуков и апперкотов, закончив добивание воображаемого партнёра (тот уже стоял-покачивался столбом и ничего уже не понимал, бедолага, только ронял кровавые сопли) красивым мощным свингом.

- Вот так, да?

- Да! – Люк заклацал затвором.

- А так?

- Да! Сделай Брэда Питта!

- А вот так?

- Да! Да! Да! Круши их, гнид! Давай! Сделай «Файт клаб»!

- На тебе «Файт клаб»! На тебе! Н-на! Н-на!

- А теперь Тайсона!

- Ща будет Тайсон! Ща будет такой Тайсон!

- Давай!!!

- Тогда намажьте меня маслом!

- Каким тебе ещё маслом?!! Зачем?

- Чики будут пищать, Люк! Ты хочешь, чтобы чики пищали? Тогда волоки масло!

Приволокли масло, и Тимати, уже и так лоснящийся от пота, заблестел совсем иначе.

- Убей его! – заверещал Люк.

- Х-ха... х-ха... х-х-ха!!! – Тимати убил противника. Тут же возник новый, и его он тоже убил. Потом ещё и ещё. Он танцевал, как Спартак среди павших легионеров Красса, скользя по горячей крови, его доспехи были разбиты и сваливались кусками на груды трупов, его меч бы иззубрен и давно сломан, и потому приходилось убивать голыми руками, но так было даже лучше, только так он мог утолить обуявшую его жажду крови - хрустом чужих костей под кулаками, предсмертными стонами и взвизгами, долетающими из-под ног, - а перед глазами вставал следующий враг, и Тим убивал его, и убивал следующего, и следующего, и вон того, рыжего...

- Хорош...- выдохнул наконец Люк и сел на пол, обессиленный – как будто это он выкладывался, а не Тимати. – Ну, ты дал сегодня...

Тимати присел на табуретку.

- Нормально, да?

- Нормально... Не то слово! Я, не поверишь, перепугался.

- Почему не поверю? Поверю. Так как оно на сегодня? Хватит или ещё?

- А ты можешь?

- Типа!

- Ну, тогда... Тогда спой.

- Хоккей. Что бы ты хотел услышать?

- Да я бы лучше ничего... На твой выбор, в общем. Что хочешь. Ну, по местам?

Тимати чувствовал, что поймал кураж...

***

- Клетчатого видишь? – спросил Дэни, прижимая телефон к уху.

- Вижу.

- Начали.

***

- Какие-то проблемы?

Вика подняла голову. На неё смотрел настоящий фотограф. То, что это настоящий фотограф, можно было понять по трём висящим на его шее аппаратам.

- Вот...

Вика на двух ладонях, как больного котёнка, протянула ему свой покалеченный фотик. Фотограф взял, посмотрел, аккумулятор вынул, подул зачем-то в аккумуляторное гнездо, аккумулятор вставил. Нажал на кнопочку, послушал. Потом поднёс бедолагу к самому глазу и заглянул в объектив.

И – вернул Вике.

- Уронили?

- Ударила. Понимаете, меня толкнули...

- В принципе, конечно, починить можно, – сказал он задумчиво. – Только стоить это ремонт будет больше, чем новый аппарат. Ладно, механику не сложно поменять, но ещё и объектив треснул. Только вы не расстраивайтесь, девушка, все «фуджики» - барахло. Очень быстро ломаются. В следующий раз покупайте «кэнон» или «пентакс»...

- Ага, – сказала Вика. – Со следующей получки. Ну, спасибо, что сказали. Пойду, погуляю так. Может, оно и правильно. Когда с фотиком ходишь, то только и смотришь, что можно снять. А когда без фотика, то... то просто любуешься.

- А вы откуда?

- Наполовину из Ярославля. А наполовину здешняя. У меня отец тут живёт.

- Это здорово. Ну, надоест гулять, заглядывайте. Я всегда тут стою.

- Не скучно?

- Нет, – фотограф помотал головой. – Не всегда весело, это да. А скучно – это нет.

***

Лох клюнул.

Он буквально растопырился над «куклой», неуклюже озираясь. Потом стал приседать, немного выставив вперёд ногу – как бы для того, чтобы поправить носок, или вытащить камешек из туфли, или что-то ещё.

Дэни успел в последний миг. Присел рядом, подхватил «куклу», тоже оглянулся.

- Ты чё это тут поймал?

Морда клетчатого, сизо-багровая, налитая морда штангиста, на пределе сил выжавшего двести шестьдесят - и вдруг забывшего, что штангу можно опустить, обрела выражение, и этим выражением был страх.

- Ich verstehe nicht. Ich der ausländische Tourist.

- Вижу, вижу, что не наш.

- Der Ausländer. Ich existiere unter dem Schutz des germanischen Konsulates...

- Да я тебя и сам проконсультирую. Ну-ка...

Дэни отогнул краешек бумажной обёртки. Из-под бумаги выглянул край денежной пачки. Где-то четыре-пять сантиметров в толщину. Стодолларовых купюр.

- Ух ты... - Дэни был, можно сказать, приятно удивлён. – Вау. Мы богаты, Билл! Тебя не Билл зовут? Ну и на хрен. Слушай, а тот мужик – наверняка мафиози. Мафия, понимаешь? Андестенд? Ферштейн? Ма-фи-я. Чечня. У них этих долларов...

- Mafia? Die organisierteKriminalitдt?

- Да-да-да, криминалитет! Такой криминалитет, что... Слушай, надо эти бабки немедленно разбить... разменять, поменять... каррент эксченджь, ферштейн? Рубли, рубли! А потом мы это – напополам. Фифти-фифти. Окэй?

До клетчатого доходило медленно, но когда дошло, он обрадовался очень сильно. Можно сказать, весь засветился изнутри.

- Das Devisenwechseln? Gegen Rubeln einzutauschen?

- Да! Мафия-то будет доллары искать, верно? А рубли искать не будут! Всё, жди меня тут! Вэйт ми он хиэ!

Дэни решительно сунул «куклу» в карман... Нет, только попытался сунуть. Толстенная и очень сильная лапа вцепилась ему в запястье.

- Nein - nein! Ich weiss Sie, russisch! Wir gehen zusammen...

- Про Сусанина я тебе тоже много чего расскажу. Ты хочешь – чугезе? Два? – Он показал два пальца.

Клетчатый несколько раз кивнул. По морде его обильно тёк пот – будто где-то прорвало кран.

Дэни огляделся.

- Слушай! Два – нельзя. Цвай – нихт. Цвай – это сговор. Банда. – Он снова показал два пальца, а потом перекрестил их другими двумя, показав решётку. – Тюрьма. Гулаг. Ферштейн?

Клетчатый, кажется, ферштейн.

Дэни задумался.

- Давай так. Ты, – показал пальцем, – берёшь деньги, – показал пачку, – и идёшь делать эксченджь. Я, – показал пальцем, – жду здесь, – показал пальцем. – Ты, – показал пальцем, – мне даёшь, – показал пальцем, – это, это и это. Окей?

Показал Дэни на фотоаппарат, массивную золотую цепочку и часы.

Клетчатый кивнул и, пыхтя и отдуваясь, поволок с себя ремень фотоаппарата – дорогой зеркалки «кодак»...

***

Лёшку, как раз подошедшего к углу, чуть не смял здоровенный клетчатый мужик с раскалённой докрасна мордой. Он зацепил Лёшку плечом, потом замахал рукой услужливо вильнувшему к тротуару жёлтому таксёру, упал на заднее сиденье и требовательно замахал рукой: гони, мол, гони, ямщик!.. Скорее к «Яру»!..

Лёшка хмыкнул про себя и, подрагивая от нетерпения, потопал дальше. Оставалось всего-то пять минут ходу.

***

- Это тебе, – делил Дёни, – это мне, это тебе, это мне...

- Так ты и лопатник попятил? – восхитился партнёр.

- Обижаешь, – сказал Дэни, на глазок деля не слишком толстую пачку тысячных. – Это тебе, это мне. Разбежались.

И они разбежались.

***

А вот такого облома Лёшка не ожидал. Вместо старой двери с кодовым замочком (и очень легко можно было расколоть этот секретный военный код, присмотревшись к кнопкам: которые чистые, те и надо нажимать) стояла другая, очень на вид солидная, с каким-то космическим пультом управления... и по закону подлости – Лёшка забыл вдруг, какой номер у Верочкиной квартиры! Вот только что помнил, и вдруг забыл. Пятый этаж, налево от лифта...

Номер, сестра, номер!

Но в памяти зияла небольшая, с аккуратными краями, дырка.

В некотором охренении Лёшка отступил от двери на пару шагов (может быть, имея в виду разогнаться и таранить её плечом) – и воткнулся в живое и твёрдое.

- Прошу прощения...

- Ништяк.

Лёшка посмотрел. Оказывается, воткнулся он в парня налитого, на голову выше себя, в обтягивающей майке с эмблемой ЦСКА.

- Тебе войти?

- Ну да.

Парень приложил к блямбочке на пульте двери другую блямбочку, которую носил в кармане, дверь подумала секунду и, издав сложный космический звук, клацнула засовом.

Пропустив хозяина волшебного ключа вперёд, Лёшка вошёл в прохладу подъезда.

- Едешь? – спросил парень. Лёшка кивнул. Во рту пересохло.

Вскоре подошёл лифт. Оба вошли.

- Тебе какой? – спросил парень.

- Пя... кх... пятый.

Парень нажал кнопку.

- О, слушай, служивый! Может, ты скажешь. Вот такая цепочка для девушки – годится? Или как?

Он вытащил из кармана золотую цепочку, распялил. Лёшка, наклонив голову, присмотрелся. Цепочка была, пожалуй, неплоха – но уж слишком толста.

- Не знаю, – сказал он. – Смотря какая девушка.

(Лёшка имел в виду, конечно, размер девушки. Габариты, так сказать. Обхват.)

- Во девушка! – парень выставил большой палец. – Исполняет – ты не поверишь!..

Звякнув и скрежетнув, лифт стал. Они открыли дверь и вышли – оба.

Испытывая нарастающую неловкость (и, если честно, предчувствие надвигающейся катастрофы), Лёшка повернулся к Верочкиной двери...

***

Дядя Миша бросил взгляд в зеркальце. Пассажир на заднем сиденье, вальяжно развалившись, поглядывал по сторонам – можно сказать, победно. Будто он эту Москву уже купил всю – и даже с ним, с дядей Мишей.

Ну и хрен с тобой, немчура. Тебе так нравится думать – ты думай. Ты думай, думай...

Вообще дядя Миша в таксопарке слыл большим геополитиком.

Так, например, он был уверен, что именно сейчас и именно Россия через подставных лиц скупает по дешёвке старушку-Европу. А через десяток лет – нате, вот они, ваши акции, ваши долговые расписочки-то! И – пожалте бриться. Европа? Какая такая Европа? Ах, Европа!.. да вот она, вот она – можно сказать, намотана.

Так что, немец, ты по сторонам поглядывай, запоминай.

Будет что внукам рассказать. На картофельных плантациях. Они тебе: деда, а пошпрехай, как ты в Маскау был. А ты им: а вы норму выполнили, киндерята? А они: выполнили, выполнили, ты пошпрехай! Ну, ты сядешь поудобнее, ватничек запахнёшь, трубочку махоркой набьёшь...

Он снова кинул взгляд на беднягу. Тот чем-то шуршал в руках. Потом лицо немца как-то странно переменилось, из багрового стало белым в розовых разводах – цвета крабовых палочек. Глаза сошлись к переносице: похоже, пассажир что-то пристально рассматривал.

Подъехали к очередному перекрёстку, дядя Миша оглянулся:

- Что, снова гирать?

- Gerade, gerade! – махнул рукой немец.

- И куда мы едем? – пожал плечами дядя Миша.

Но стоит ли спорить с пассажиром? Особенно если счётчик тикает.

«Тикает» - это, конечно, в переносном смысле. Наши счётчики не тикают. Они просто считают что-то там, внутри себя. И выдают циферки по возрастающей.

И надо будет платить.

***

Вика прогуливалась. То есть шла туда, куда несут ноги. Иногда они заносили её в такие неведомые и нехоженые края, что рассказать – никто не поверит. Но это надо полностью отключать голову.

Сейчас она отключать голову не хотела, просто расслабленно брела, глазея по сторонам. На пешеходном Лужковом мостике присела – полюбоваться. Отсюда даже безумного вида царь Пётр казался не таким уж безумным и даже похожим на произведение экзотического искусства...

Потом – просто так, без всякой надежды – она попыталась ещё раз оживить фотик. Всё-таки в нём что-то жужжало же ж!

Для чего может пригодиться такой вот тихо жужжащий предмет?

Да ни для чего.

Был порыв запулить покойничка в тёмные воды канала, но Вика решила вести себя экологично.

***

На ходу Дэни подвёл итог. Подбил, как говорится, бабки.

(Интересно, что выражение «подбить бабки» родилось за много тысяч лет до того, как словом «бабки» стали обозначать деньги. Бабки – это был такой игровой девайс. Типа фишек в казино. Другое дело, что ими же и играли. Играли в бабки. И на бабки же. Есть мнение, что именно из выражения «подбить бабки», то есть подвести итог игре, понять, выиграл ты или проиграл, и перешло на деньги обозначение «бабки».

Но к нашей истории эта историческая справка не имеет ни малейшего отношения.)

Итак: израсходовано две (прописью: две) однодолларовые бумажки, да ещё на шестьсот рублей закупленных прикольных календариков). Получено: фотоаппарат «кодак» где-то за штуку баксов (тут Дэни, не будучи специалистом, промахнулся), четырнадцать тысяч рублей налом, четыреста евро налом, кредитная карточка. Выброшено в мусорную урну: хороший кожаный бумажник (тщательно протёрт о штаны) и бундесовский паспорт.

В общем, мы – в явном выигрыше. По очкам, разумеется. Так что день, похоже, налаживается.

***

Когда позвонили, Верочка решила, что это кто-то из соседей, – потому что, когда хотят войти с улицы, раздаётся совсем другой сигнал, а у кого надо, есть свои ключи. Поэтому она распахнула дверь, не спрашивая...

На площадке беззвучно и замедленно катались по россыпи тюльпанов, сцепившись, как коты, двое: Лёха... и другой Лёха. Оба Лёхи.

Верочка вообще-то в принципе знала, что эту коллизию рано или поздно придётся как-то разрешать, но она думала, что... как-то оно само. Типа, рассосётся.

Она закрыла дверь и подпёрла её спиной.

Потом снова резко открыла. Лёха в солдатский форме сидел на Лёхе в гражданской одежде и, тыча кулаком, пытался куда-то попасть.

Верочка закрыла дверь. Потом снова открыла. И закрыла, потому что взору её предстало ужасное...

***

- Тим, – сказал Серёжа через дверь, – иди, я тебе маечку погладил.

- Спасибо, – сказал Тимати, – сейчас...

Стилист Серёжа, даже Серёженька, был голубым до пугающего женоподобия. Серёженька не понимал – просто не мог постичь, – как нормальные люди могут увлекаться этими бессмысленными пустоголовыми существами противоположного пола. Вот как? Нет, он не понимал. Это же противоестественно, это же как с овцой какой-нибудь...

Тимати сильно волновал его.

Так что пришлось однажды при случае шепнуть ему на ухо пару слов, и своё трепетное волнение Серёженька старался больше не показывать. Но заботу всё равно проявлял.

Вот сегодня, например: просто со сладострастием размазывал и втирал масло в шкуру Тимати, прикрываясь интересами дела и требованиями искусства...

На что только не приходится идти ради хороших снимков. Например, на дружбу с визажистом. Слово-то какое неприличное.

Тимати вытерся, натянул джинсы и вышел из душевой кабинки. Взял майку, подмигнул Серёженьке:

- Считай, что я тебя обнял.

- Ты куда-то торопишься?

- Тороплюсь. С пацанами сегодня сходка. Дружбан из армии откинулся. Будем тусить... - и садистски добавил: - С чиками.

***

Лёшка кое-как добрёл до дому. Подбитый глаз заплывал, а настроение...

Ребята, ну скажите мне: какое, к чёрту, у человека может быть настроение в такой вот поганенькой ситуации? Пойти и повеситься? Идут и вешаются, да. Дураки, скажете вы – и будете правы, из-за прошмандовок, которые и ногтя настоящих-то пацанов не стоят! Из-за них, лахудр этих траченных, – в петлю?!!

Лезут. И лезут, и лезут...

И тем не менее – ситуация настолько типичная, настолько... настолько рядовая, что ли...

В общем, хорошо, что мужик ейный под руку подвернулся. Хорошо. Хорошо. Хорошо.

Долго она ему, гаду, компрессы прикладывать будет!

И так далее, и тому подобное...

Дом был в квартале от... от её дома... В квартале... Всё, забыли! Всё, я сказал!

Вот. Мой дом. И нет никаких других. Точка. Я здесь живу. Меня здесь ждут и любят. Других не надо.

Лёшка был решительный человек. Только вот с девушкой ему не повезло.

Наверное, его громы и молнии были слышны издалека. Потому что на площадке перед дверью стояла – представьте себе, сестра Маришка! И смотрела вниз!

- Идёт! – заверещала она. – Идёт, идёт, идёт!

И скрылась в квартире.

***

Если вы успели подумать, что Дэни (он же Данька, Данила, Чуча и Дух) – профессиональный вор, аферист, лохотронщик и тэдэ, – то, смею вас уверить, вы поторопились с выводами. Зарабатывал он на жизнь, вкалывая сисадмином в нехилой такой фирме (именно в ипостаси сисадмина его и величали почтительно Духом). Экзерсисы наподобие сегодняшнего он позволял себе в рамках внутреннего проекта, который носил имя «Управление реальностью». То есть Дух полагал, что время от времени необходимо радикально менять пласт существования, иначе деградация и плесень настигнут тебя, разлагут... нет, не то, но ведь не разложат же? хотя и такой смысловой вариант работает, в общем, накроют - и нет спасения.

То есть: необходимо уметь быть кем угодно, в любой ситуации интуитивно отыскивать выход, доводить спонтанность до абсолюта. Рассматривать мир как необитаемый остров, на котором тебе всё незнакомо. Открывать его заново, давать имена явлениям и предметам. Плыть в шторм.

Опять же – адреналин...

Впрочем, насилия он себе не позволял. Да и не хотелось. Гораздо сильнее забирало от работы мозгом.

Подходя к Лужкову мосту, он залюбовался на девушку, сидящую на ступеньках. Она сидела, вытянув стрункой одну ногу и сильно согнув в колене вторую – и, облокотившись о выставленное колено и подперев тылом кисти подбородок, смотрела вдаль. На запястьях красовались браслеты и фенечки, длинные волосы обжимал хайратник, в глазах серебрилась грусть. Причиной грусти мог быть маленький фотоаппаратик, лежащий на ступеньке рядом. Почему-то с первого взгляда становилось ясно, что аппаратик недавно помер.

И Дэни, легко подчиняясь движению души, снял с плеча «кодак» и повесил его на шею девушке. Она не поняла. И, пока она не поняла, он послал ей долгий воздушный поцелуй и заторопился дальше – уже не только довольный, но и радостный.

Спонтанность вела его, и он всецело следовал за нею.

...А кроме того, боги удачи ценят, когда им приносят богатые жертвы, и – очень не любят алчных скряг.

***

Артур спустился в буфет, спросил стакан минералки, выпил, вернулся. Он чувствовал себя вялым, тяжёлым, разбитым; другим, говорят, в таком состоянии помогает кофе, особенно с коньяком, Артуру с кофе по жизни не повезло, он от любого кофе, хоть дорогого, хоть импортного, хоть молотого-варёного, становился нервным и злым, других эффектов не наблюдалось.

Это было проклятие всей жизни: на сцене его подхватывало и несло, по кабинетам же – пригибало к земле, лишало памяти, голоса, даже осанки.

Высунулась помрежка, по-мышачьи огляделась, дёргая носиком, махнула Артуру: идём, мол.

Он, тяжело волоча чугунные мокасины, покорно поплёлся за ней.

Идеальное амплуа: похмельный русский интеллигент...

Главное и самое обидное – без каких бы то ни было предшествующих возлияний.

Только сок.

Глава 2

Ф-ф-ф-ф-ф...

Как Лёшка мечтал об этом дне! Как он по ним по всем соскучился! И по бабушке, и по родителям, и по Маришке, вон какая уже...

Нет, он честно. Он старался. Он что-то положенное говорил, он сел за стол, он даже выпил рюмку ледяной водки, протянутую батей... Сколько-то он выдержал. Полчаса или больше.

Больше.

Потом - на полуслове кривобоко встал, развёл перед матерью руками – и слепо, натыкаясь на углы, поплёлся в свою комнату. Содрал парадку, зашвырнул в угол. Упал на диван, нащупал подушку – и, вцепившись в неё зубами, беззвучно завыл.

Наверное, кто-то заглянул к нему, но он это понял уже потом, когда щёлкнула, закрываясь, дверь.

***

- Вот это я в роли молодого Сталина... а это я – Печорин, по-моему, самая моя большая удача. Очень люблю эту роль, вкусно, простор... А это очень интересная работа была, «Ромео и Джульетта» в реалиях нашей Гражданской войны, я Ромео – белый офицер, а Джульетта, её Рита Новикова из ТЮЗа играла – дочь комиссара... но режиссёр заболел тяжело, лечиться уехал, так проект и заглох. А вот эта пьеса шла очень мощно, вы её могли видеть, а уж слышали наверняка – «Мясорубка любви», это когда на одной сцене одновременно играется чеховский «Дядя Ваня» и «Философия в будуаре» де Сада, так вот это я – дядя Ваня...

- Спасибо, молодой человек... Следующий!

***

Вика ни сразу, ни потом так и не смогла себе объяснить, почему к нежданному (и, честно говоря, подозрительному) подарку отнеслась c таким спокойствием, словно это именно то, что должно, просто обязано было сегодня случиться, чего не могло не случиться в мире – вроде радуги после дождя... Попала ли она в сказку? Да вроде бы нет, Москва как Москва... ну, чуть поярче, чем обычно. Чуть дальше видно. Облака как будто нарисованные. И всё.

Она посидела ещё, потом поизучала кнопочки и колёсики камеры – оказалось непривычно, но вполне постижимо, – и сделала первый снимок: те самые нарисованные облака. И когда они появились на дисплее, она испытала такой восторг, словно сама, собственными руками и кисточкой, нарисовала их по матовой полупросвечивающей бумаге.

А потом она легко вскочила на ноги и куда-то пошла. То есть абсолютно всё равно куда. Куда глаза глядят.

***

Лёшка не спал (хотя и мог бы уснуть, недобор по этой части у него был немалый) и не отключился, а как-то иначе... свернулся, что ли. Он стал спиной ко всему миру.

И был так долго.

А потом за стеной закурлыкал телефон.

Слышно было, как сняли трубку (всё было слышно в этой квартире, стены дома толстые, а перегородки внутри– чёрт их душу знает? - едва ли не фанерные) и Маришка весело сказала:

- А-лё! Костя? Привет, Костя! Да, приехал. Не. Вроде как спит. Разбудить? Чи-час. А? Тут мама говорит – пусть спит. Чего? А куда перезвонить? Па-даж-ди, я запишу. Да, ещё как. Чи-час.

- Я не сплю, – сказал Лёшка. Потом встал и, как был в трусах, пошёл к двери. – Я не сплю!

- Костя, он не спит! Он притворяется, да. Вот он идёт, вот он...

- Костя, привет!

- Привет, Муха! Давно прибыл? Ладно, фигня. Через час я за тобой заеду, будь готов, понял?

***

- Нет, спсиб, я нормально себя... да. Это у меня просто... ну, не знаю... У других на сцене обычно бывает зажим, а у меня вот наоборот. Не как у людей. Я к сцене привык, я же с девяти лет играю. Можно сказать, сын полка... в смысле, сын труппы... Вот посмотрите, это первая моя афиша, пьеса «Вор», видите – «Ваня – Артур Борисоглебский», это я и есть, вот мои фото в этой роли...

- А ваша мама кого играла? Борисоглебская, что-то я такое вспоминаю...

- Она никого не играла. Она костюмер.

***

- А теперь куда? – повернулся дядя Миша.

Пассажир пристально всматривался в пейзаж.

- Nach rechts! – скомандовал он решительно, и дядя Миша повернул направо.

Туда, где дымила и нервно переминалась с ноги на ногу пробка на Радищевскую.

***

Лёшка решительно вывалил на диван весь свой гардероб. Слежавшиеся вещи смотрелись жалко. Он взял джинсы, в которых ходил непосредственно перед армией, залез в них... и вылез. Ладно, что молния внатяг, перетерпим – растянутся; но они ещё, гады, теперь всего по щиколотку. И майки эти мятые с дурацкими рисуночками. О чём он думал, когда такую дрянь выбирал?

Блин. Засада.

Да и пошло оно. Он снова надел парадку, посмотрел на себя в длинное зеркало в дверце шкафа.

Вот это нормально. Главное, чтобы костюмчик сидел. А уж от Гуччи он или от старшины Строева – какая кому разница? От Строева даже эксклюзивней. Ни на одной тусовке в Москве не встретишь, железобетонно.

- Мам! Пап! Ба! Я вас очень люблю, но я побежал. Не обижайтесь, ладно?

Отец сказал:

- На, возьми денег.

Мать спросила:

- Когда придёшь?

Бабушка погрозила пальцем.

Маришка высунула язык.

Лёшка взял протянутые деньги, матери пожал плечами, бабушке подмигнул, сестрёнке показал язык ещё длиннее.

И – закрыл за собой дверь.

Сказал вслух:

- Ну и кто я после этого?

Ничего не ответил – и побежал вниз по лестнице.

***

«Гуччи», «Гуччи», бугага!

Дэни зашёл в бутик скорее для того лишь, чтобы остыть. Ордынку прошивало светом и зноем навылет, глаза болели.

- Здравствуйте, добрый день! – тут же сказали ему.

Он поздоровался в ответ.

- Что бы вы хотели посмотреть?

- Летний пиджак.

- Пожалуйста, сюда. Ваш размер?..

- Секунду. Давайте я помедитирую тут, а когда пойму, что определился, вас позову. Хорошо?

- Конечно!

И обе продавщицы демонстративно отшагнули ровно на два шага и застыли в услужливом ожидании – чтобы, когда клиент определится, тут же рысью к нему подбежать. Чтобы не ждал тот ни лишней секунды.

Не дай бог, осерчает...

Навязчивый новорусский сервис...

Задолбали.

И без промедления подскочила доселе невидимая третья:

- Не желаете ли чашечку кофе, господин?

- Со льдом?

- Можно и со льдом.

- Желаю.

***

- Хорошо у тебя тут, – сказал Лёшка, устраиваясь на мерседесовской коже. – Лучше, чем в танке.

- Дверь не закрылась, – сказал Костя.

Лёшка открыл дверь и снова закрыл – на этот раз посмелее. Тут же что-то легонько загудело, и лицо Лёшке омыл пахнущий травой ветерок.

- Вау, – сказал он. – Тут можно жить. Не то что по ту сторону.

Костя улыбнулся. Но как-то не по-своему. Как-то грустно.

- Ты чего? – спросил Лёшка. – У тебя тоже какие-то обломы?

- Тоже? – переспросил Костя, оглядываясь и крутя руль. Он выезжал задним ходом.

- Ну. У меня – понятно. Меня Верка кинула. Вот и верь этим Верам-Надеждам-Любвям...

- Кинула – это хорошо. Это тебе повезло.

- Ну, ты...

- Лёха, это я тебе говорю – Умник. Тебе больше так никто не скажет. Очень хорошо, что так получилось...

Он выехал из двора.

- Ничего рассказывать и объяснять не буду – просто поверь. Или нет. Потом объясню. Не за рулём.

- Да я уже как-то...

- Угу.

- Просто обидно. Какой-то козёл...

- Вот пусть козлу всё то и достанется, что она в себе таскает... - Костя помолчал. – Ей и нужен был козёл. Она ведьма, Муха.

- Чего?!

- Ведьма.

Лёшка не нашёлся, что сказать.

- Ладно... А у тебя-то какая печаль?

- Отец женился.

- Давно?

- Расписались – на той неделе.

- И... что?

Теперь помолчал Костя.

- Да так. У тебя какой-то козёл девушку увёл, а у меня – родной отец. Зато вот – машину подарил. Типа, баш на баш. Ладно, проехали. Давай о весёлом...

***

- Вам актёры не нужны, случайно?

- А покажись. М, Петрович? Как фактура?

- Ничё фактура. Иди сюда, к свету. Так, так-так... Ага. Читать умеешь? На-ка вот это вот, читай.

Артур схватил лист, быстро пробежал текст.

- Я кто?

- Ты Гость. Вот отсюда, я буду реплики ответные...

- Ага, ага, ага... Гость: - Слушай. Если я всё правильно понял – а я теперь такие вещи кожей секу – там у них что-то неладно. Какой-то излишний накал. И я очень боюсь, что ты... Понимаешь, я всё-таки как бы издалека. Я более хладнокровен. У меня кой-какой опыт поведения в пиковых ситуациях. А ты можешь... ну... засбоить, что ли. И всё испортишь. У нас одна попытка. Не получится сейчас – и будет гораздо труднее. В разы. В десятки раз.

- Вот я и пойду, – прочитал ассистент.

- А если не войдёшь? Или не сыграешь?

- Сыграю, будь спок. Джек Николсон от зависти вспотеет, как я сыграю. Помнишь, в институте театр “Барбосов”? Мы же тогда... как бы это сказать...

- Ещё не разлучались.

- Во-во... Ладно, пожелай мне удачи.

- Ты уверен, что это разумно?

- Что значит – разумно, неразумно? Что вообще может быть разумным в этом... в этой... Господи! Ты хоть представляешь себе, как я потом буду себя чувствовать, если это не я, а ты...

Дальше была ремарка «взрывается». И Артур взорвался.

- К дьяволу наши чувства! Что ты будешь чувствовать, что я буду – все к дьяволу! Главное – что будет она. Понимаешь? Это опять как с той монеткой: идти к Ленке, брать за руки, на руки, за шкирку, и вести домой можно только раз – один раз! Промажешь – и всё, второго шанса просто не будет. Никогда больше не будет. Поэтому давай без соплей, ладно? – кто там как будет себя потом чувствовать, ногти грызть или ещё чего...

Ассистент вместо реплики повернулся к помрежке:

- Слушай, сбацай мне кофе. Никак не проснусь. Так, где мы остановились? Ага: Я сам, хорошо? Это не прихоть... Ты понимаешь, что иначе я просто жить с ней не смогу? Ты пришёл, ты меня растряс, ты её за шкирку домой приволок... и кто я после этого? Кто?

- Бонапарт или сопля дрожащая? Дурак ты, вот ты кто! Самовлюбленный курдючный баран! То-то всё в зеркало пялишься. Что значит “ты” и что значит “я” в нашем с тобой деле? Чем мы отличаемся? Опытом последних лет? Ну и что?

Ассистент снова промедлил с репликой, потом вообще отложил лист.

- Ты пока читай свои... Сань, ты Верника не видел? Уже полчаса, как должен был... Читай, читай.

- Нет уж. Пойду я. И не потому, что мне вожжа под мантию, - а просто потому, что там я буду действовать эффективнее. Это понимаешь? Просто эффективнее. Я не могу допустить, чтобы вдруг – сорвалось...

- Вот и Верник!

Артур вдруг понял, что остался один. У него задрожали руки, он аккуратно положил листок с ролью на стол и вышел, никем не замеченный.

И не знал, что буквально через несколько минут набегавшийся ассистент сокрушённо вставлял фитиль помрежке:

- Ну я-то – ладно. А ты куда смотрела? Парень абсолютно в масть пришёлся, и где его теперь искать?..

***

Впору – и по виду, и как сидит – пришёлся кремовый пиджак, на который Дэни положил глаз в первый же момент, едва переступив полированный порог бутика. В пиджаке этом красовался манекен, манерный негр с подведёнными глазами и стильной тяжёлой тростью. Кстати, брюки с него уже успели купить, а новых ещё не приладили, только стыдливо загородили стульчиком. Сквозь гнутую спинку просвечивали тонкие бледные ноги.

Наверное, это и называется «импритинг» - первая попавшаяся на глаза вещь так впечатывается в сознание, что потом неизбежно оказывается одной-единственной и неповторимой. Персонально для тебя сотворённой, чтобы как-то уравновесить равнодушие ко всем по ней ползающим двуногим этой в общем-то сволочной вселенной. И вдруг встречается вещь – уникальная, родная и специально твоя. И только по той причине, что она попала на глаза первой, всё остальное мы сравниваем уже именно с ней. И чаще всего - не в пользу «остального».

Дэни расплатился трофейной кредиткой, чмокнул продавщицу в носик и ушёл, насвистывая.

До дому, до уютной (не хотите – не верьте, но такое бывает) съёмной комнаты, где он жил уже третий год, оставалось минут десять неторопливой ходьбы.

***

Тимати за те два с лишним года, что Лёшка его не видел, изменился основательно. В десятом классе он был тонкий, как флагшток, и с огромным шаром рыжих волос на голове. Теперь он был почти наголо брит, мускулистый торс и мощные коричневые плечи обтягивала белая шёлковая майка. На левом плече извивался дракон.

- Ф-фу! – сказал Костя вместо приветствия. – Чем это от тебя разит?

- «Джонсонс Бэби», бэби! – похлопал его по спине Тимати. – Меня им мажут, чтоб я лучше блестел. Во, глянь! – он выволок из сумки несколько фотографий. – На что только не идут люди ради высокого искусства! Кстати, можешь забрать, это пробные оттиски... – и он обнял Лёшку. – Ну, как ты? Колись!

- Во, – показал Лёшка большой палец.

- Так уж и «во»?

- Ага.

- И никаких косяков? Дедовщина там, то, сё?

- Ну как без косяков? Не бывает без косяков. У тебя, наверное, тоже косяки всякие есть... Я вот вообще внутри себя думаю: не отдохнуть ли мне лето – да и законтрактоваться потом?

Костя и Тим посмотрели на него как-то очень одинаково.

- Псих? – неуверенно спросил Костя то ли у Лёшки, то ли у Тима.

- Не похож, но... - Тим приложил руку Лёшке ко лбу. – Ещё не кипит. Наверное, когда закипит – свистнет.

- Ладно, поехали – сказал Костя. – А то Арчи там, небось, приплясывает...

- Отрабатывает степ, – сказал Тимати.

И все засмеялись.

***

Большой зеркало висело в общем коридоре, и Дэни, сунув свёрток в угол, надел тапсы и трофейный пиджак и, напевая «Мэкки-Найф», сделал перед зеркалом несколько шагов и ударов. Потом снял с мемориального гвоздя шляпу Рудика, нахлобучил её по самую переносицу, что-то невидимое с себя стряхнул, полностью расслабился...

И тут защёлкал, открываясь, замок входной двери.

- О! – сказал Дэни. – Маргарита Глебовна! Что это вы так рано сегодня?

Квартирная хозяйка устало улыбнулась ему:

- Будем считать, что удачный день, Денисик. Мои мучители отбыли на дачу, и я имею теперь два с половиной дня заслуженного отдыха...

Маргарита Глебовна, хозяйка этой квартиры, женщина пожилая, своих семидесяти с хвостиком лет не скрывающая и не стыдящаяся, была в полном смысле слова красавицей и сейчас. Долгое время она считала, что поверье, гласящее, что красивые женщины обязательно несчастны, к ней отношения не имеет. Она счастливо прожила сорок пять лет с мужем, знаменитым артистом, в последние годы очень даже неплохо зарабатывавшим...

Всё оборвалось практически в один день: Рудольфа Павловича увезла «скорая», а привёз домой уже фургончик с чёрной полосой; в это же время лопнули оба «исключительно надёжных» банка, где он держал почти все деньги семьи. Маргарита Глебовна, домохозяйка, осталась с издевательски маленькой пенсией, без надежды вернуть хоть что-то из вкладов – но хотя бы с квартирой в тихом замоскворецком переулке. Побившись некоторое время лбом в прочные банковские двери, она поняла, что надо начинать жизнь сначала. И стала за деньги делать то, что умела делать хорошо: создавать уют и порядок...

Первые её наниматели уехали в поисках лучшего климата, вторые прогорели – а с третьими ей явно не повезло. Зрелых лет муж и очень молодая жена жили с каким-то тяжёлым внутренним напряжением, слишком часто сбрасывая напряжение это на Маргариту Глебовну.

Она уже подыскивала понемногу новое место, но без рекомендаций найти его было нелегко, а обращаться за рекомендацией к «мучителям»...

В общем, она пока ещё терпела.

Дэни снимал у неё комнату покойного мужа. Поскольку Рудольф Павлович, Рудик, был чечёточником, или стэпистом, или тэп-артистом, – то и Дэни была прямая дорога в его почитатели и ученики. Хотя он узнал о Рудике только из первого разговора с Маргаритой Глебовной... но трудно ли такому импровизатору подстроиться на ходу?

Да как два байта переслать.

За почитательство и ученичество с него брали очень маленькую по московским меркам плату.

(Иногда Дэни приходило в голову, что и сисадмин он тоже ненастоящий. Но начальство пока претензий не высказывало...)

***

Первым Артура заметил Тим.

- Да вон он стоит! – показал пальцем. – Вон он, Костя!

Да, Артур ждал в назначенном месте – но на противоположной стороне улицы. Тим попытался ему позвонить, но тщетно – телефон Артура был «вне зоны доступа»...

- Артист, – процедил Костя и стал искать, где развернуться.

На исполнение несложного этого манёвра ушло минут пять.

- И чего вы так долго? – спросил Артур, забираясь в машину. – Привет, Лёха! Как ты?

Лёшка ответил, что всё нормально, даже хорошо, а как дела у Артура и всё такое, и пошёл весёлый, по-настоящему весёлый трёп, и даже Костя пару раз пошутил, хотя и как-то странно, по монтипитоновски, набрался там в своих Оксфордах да Кембриджах, но тем не менее все хохотали, будто в салон «мерса» неведомый невидимка напустил веселящего газа. Это было давнее свойство их четвёрки – сойдясь, они образовывали гениального комика и одновременно его герметическую аудиторию, за пределы которой просачивались только отдельные капли совершенно невообразимого, невоспроизводимого и, можно сказать, идеального юмора. Юмора, существующего только в этой среде и для этой среды.

Но, может быть, всё-таки сказывалось то, что Лёшка слишком много времени провёл в отрыве от старой компании, среди других людей, многие из которых были настоящими мужиками. И потом – Север... Север всегда что-то меняет в человеке.

То есть – он веселился вместе с Костей, Арчи и Тимом, хохотал, отпускал высококлассные остроты, основанные на намёках на намёки на намёки (тут чем больше прослеживаемых ссылок накрутишь, тем крепче градус шутки), – и настроение у него быстро переходило из качества «сносное» в качество «хорошее», и готово было перейти в «прекрасное», он буквально видел эту стрелочку и рисочки на полукруглой шкале, – но что-то не давало ему погрузиться в веселье целиком, какая-то часть сознания оставалась снаружи и холодно, а то и презрительно, поглядывала по сторонам.

И этой частью Лёшка отметил, что город вокруг него, оказывается, вовсе не та привычная Москва, в которой он родился и вырос, а очень похожий местами, но точно не настоящий город, а скорее что-то вроде Готэма из фильмов про Бэтмэна.

И, что характерно, никто этого не замечает...

Интересно, куда они дели настоящую Москву, подумал Лёшка – и тут же проснулся, сон был мгновенен, как на дежурстве: засыпаешь, клюёшь вперёд, лбом об стол, проснулся; потом следующий цикл, и так до утра.

- Ну вот, наконец, – сказал Костя. – Двери злачного места жадно распахнулись, и отважные русские путешественники...

Это было кафе «Руфус», совсем рядом с их школой.

***

- Wohin zu fahren? – время от времени спрашивал дядя Миша.

- Права, права (или «лева, лева»), – командовал пассажир.

Конечно, кусок московского торта (всего-то в пределах Садового кольца – но, как известно, за этими пределами мало что существует и редко что происходит), ограниченный с одной стороны Ильинкой-Маросейкой-Покровкой, а с другой - набережными, можно поглощать бесконечно долго. Сказать, что дядя Миша куда-то торопился...

Нет, не могу я сказать такой глупости. Другие глупости – пожалуйста. Но не эту.

***

Внутри кафе стало другим, Лёшка не мог определить, лучше или хуже. Другим. Уютный, но задрипанный полуподвальчик, где пахло подгоревшей на жаровне кофейной гущей и жжёным сахаром – расширился, стал вроде как выше, лёгкие пластиковые столики исчезли, появились деревянные, барная стойка переехала, с потолков свисали медные светильники...

Их отвели за столик, вручили по толстенному меню в кожаных папках, зажгли свечу. Музыка играла негромко.

- Рекомендую живое пиво, к нему бесплатно идут греночки с чесноком, - сказала официантка в белом передничке и белом кокошнике.

- Берём, – сказал Костя. – И по медальону из сёмги, – он оглядел друзей: - Возражений нет?

Возражений не было. Какие могут быть возражения?

Пиво подали в высоких бокалах, гренки блестели от масла, и буквально через три минуты четвёрка вновь слилась в единый суперразум, генерирующий волны хохота.

Потом, под рыбку, стали вспоминать школу: как ездили на дикий пляж в Серебряном бору и там столкнулись с завучем; как Тимати учился работать на токарном станке, абсолютно неприспособленном для левшей; как Арчи первый раз вышел на сцену школьного театра, он играл тугоухого джина и должен был петь песенку, страшно перевирая ноты, и вот именно эта простейшая штука у него, обладателя абсолютного слуха, никак не получалась; как Лёшка надрался шампанским на дне варенья у Кузи, и Кузя на него потом долго дулась... В общем, много что вспомнилось за хорошим бокалом, а потом вторым, а потом третьим – живого нефильтрованного пива.

- Вообще – есть предложение ченджь рум, – сказал Тим. – Айда в «Парашютиста», я там вечером читаю, а пока так посидим, других послушаем. В смысле, чтобы потом не бегать, – объяснил он.

- Нет возражений, – сказал Костя и полез за бумажником. – Ребята, я плачу.

Тим помахал официантке, и она тут же подала счёт. Костя подал ей кредитку.

- Простите, – сказала официантка, – но у нас только за наличные...

Костя усмехнулся, достал сто долларов.

- Мы валюту не принимаем, – сказала официантка, – запрещено же. Через кассу не провести...

- Да что ж такое... - начал возмущаться Костя. Полез в бумажник. Рублей не было. – Слушайте, позовите управляющего.

Но тот уже и сам торопился.

- Да, вы знаете, с этим теперь строго. Но тут буквально за углом обменник...

- Может, вы нам обменяете? – шёпотом спросил Тим.

- Нет, – так же шёпотом сказал управляющий. – Откуда я знаю, что вы не из налоговой?

- Всё ясно, – сказал Тим. – Чуешь, старик, как жизнь-то поменялась? – спросил он Лёшку; тот сидел с круглыми глазами. – С полным чемоданом баксов легко остаться голодным. Или неплатежеспособным. Ну-ка, выворачиваем карманы...

Все вывернули карманы. Но даже с мелочью – трёхсот рублей не хватало.

- Ты не закипай, – сказал Тимати Косте. – Это в вашей Англии баксы в каждой дыре принимают...

- Вообще-то нет, – сказал Костя. – Только фунты. И уже не в моей.

- Ну и в сад. Все в сад... - Тим залез в свою сумку, достал паспорт. Понял, что на майке карманов нет. – Костя, одолжи жилетик...

Костя протянул ему лёгкий льняной жилет с карманами и стодолларовую бумажку.

- Да ладно, у меня свои есть, – махнул рукой Тим. – Трубу свою возьми взад...

- Я же сказал: я плачу.

- То есть чисто отвечаешь за базар? – засмеялся Тим и деньги взял.

- Отвечаю. Ты же меня знаешь.

- Ладно, не скучайте тут, я – быстр. Я стремителен...

***

Можно сказать, что с этого момента – началось...

Что началось? Не знаю. Что-то. Этому нет названия в языках, поскольку замеченным это проходит крайне редко. Некое безусловно природное явление, изменяющее всё течение жизни. Причём – незаметно для этой самой жизни. Как у фокусника: был кролик – нет кролика. Букетик вот откуда-то взялся. Был мальчик, стала девочка (причём никакого грубого хирургического вмешательства). И так далее. Перестройка пространства? Пространства-времени? Нашего восприятия?

Не знаю. И никто не знает. Просто иногда так случается, и всё. Вот вы видели, что дом напротив был красный, а сегодня он вдруг раз, и зелёный, и все говорят вам, что такой он зелёный и был всегда, вы подходите поближе – и действительно, вон штукатурка облупилась... Каждый, думаю, вспомнит что-то подобное в своей жизни. Этому нет объяснения - разве что в стильном фильме «Dark City», где злобные инопланетяне возят людей по космосу в сконструированном городе, из которого нет выхода, и который эти самые инопланетяне время от времени переконструируют, отбирая у людей одну память и вставляя им другую. Но мы же не настолько наивны, чтобы считать, что Земля захвачена жукоглазыми монстрами Вселенной, которым нужен наш мозг? Мы спокойные, уравновешенные, слегка консервативные люди, мы скорее уж не заметим странных перемен – или, если заметим, спишем на переутомление...

В общем, какое-то это завихрение вероятности. Или измерений. Сдвиг по фазе.

Я к тому, что, когда Тим надел Костин жилетик и вышел из кафе, это как раз и началось.

3

Было так: Тим выскочил из подвала чуть-чуть резко и на пару секунд остановился, жмурясь: солнце плеснуло в глаза жёлтым и очень горячим; воздух же показался слоёным: запах асфальта плавал так, как плавает дым в чересчур накуренной комнате. Царило абсолютное безветрие.

И – абсолютное безлюдье.

Голова как-то неправильно кружилась: не справа налево, как положено кружиться голове в северном полушарии, а – снизу вверх. Тим постоял немного, две-три секунды, потом мысленно махнул рукой и пошёл к углу – за которым и находился обменник. Тим его, в общем, помнил, проходил мимо если не каждый день, то уж пару раз в неделю – точно. Хилый беспонтовый обменник, но зато рядышком.

Он повернул за угол.

Маросейка тоже была пуста. То есть – ни одного пешехода, только машины. Причём машины ехали с каким-то странным звуком, будто в туннеле: шум отлетал от невидимых стенок, возвращался, подмешивался к основному. Своего рода реверберация...

Может, пиво было с коноплёй? – подумал Тим.

Зачем я здесь?

А, да... Он повернулся к зарешеченному окошечку прямо в стене... и уткнулся взглядом в закрашенное мелом стекло и трафаретную табличку: «РЕМОНТЪ».

Несколько секунд Тим честно хотел понять, что ему пытаются этим сказать. Наконец понял. Помотал головой и пошёл дальше. Кажется, вон за тем углом есть ещё один...

***

В какой-то момент Дэни засомневался, а не наследил ли он где-то? Нет, ключи он повесил на место. Копии он делал в разных местах у разных мастеров...

Хоть как-то, хоть ненароком, но подставлять Маргариту Глебовну Дэни не хотел.

Однако – вроде бы всё сделано правильно.

Он отпер дверь и вошёл в квартиру «мучителей», первым делом принюхиваясь. Но все другие запахи перебивал резкий аромат шампуня для ковров...

***

Тим перешёл улицу – словно пересёк границу. Здесь было прохладнее и дул ветерок; но зато пахло гарью. Где-то недалеко какие-то твари подожгли мусорный бак...

Он повернул за угол, мучительно пытаясь узнать знакомые с детства места. Узнаванию что-то мешало. Как будто в изображение добавили резкости и контраста... но что-то убрали. Да, вот там обычный сбербанк, там и поменя...

Он остановился. Навстречу ему из-за угла вышли трое – и тут Тимати понял, что не давало ему узнать место. Это был звук, звук догоняющих его шагов, на котором он и сосредоточился – подсознательно, не отдавая себе в том отчёта.

Шаги были торопливые и не по погоде тяжёлые; а вышедшие навстречу парни – так где-то десятиклассники, не больше – несли на чреслах чёрные джинсы, на плечах – чёрные же футболки, обуты были в высокие армейские ботинки и завершены короткими стрижками.

Тимати перебрал ногами (позади уже не шли быстро, а набегали) – и бросился на прорыв. И даже не совсем на прорыв – перед троицей он резко сманеврировал, обошёл их вприлипку – и помчался дальше. У него были длинные ноги и лёгкая обувь...

Он думал, что оторвётся быстро, но – не получалось, ботинки грохотали за спиной вперебой, не догоняя, но и не отставая. Тимати наддал, повернул за угол, секунд десять был уверен, что всё, что стряхнул их с хвоста – вот те хрен, они выскочили справа, чуть не перехватив его, наверное, срезали по двору, Тимати метнулся налево, вот школьный двор, забежать в школу, там охранник? – нет, унизительно, уйду и так. Просто не паниковать и бежать размеренно, как учили.

Беги, негр, беги!

Но у того негра был хотя бы пистолет...

Он пересёк школьную территорию, стал заворачивать направо. В кармане жилета брякали ключи, так что надо ли бегать, когда есть возможность просто запереться – и переждать?

Этот дом мимо, и тот мимо, а вон в том, следующем – средний подъезд...

Тимати рванул, увеличил немного отрыв, на ходу доставая из кармана ключи (мелькнула паническая мысль: не обронить бы!) – с разбегу затормозил себя ладонями о дверь, приложил магнитный ключ к сенсору, дверь подождала немного и наконец щёлкнула, открываясь. Тимати влетел в подъезд, потянул дверь на себя, преодолевая сопротивление доводчика – и вовремя, потому что сразу же, как только замок закрылся, в неё стали врезаться крепенькие такие тушки. Одна, другая, третья...

Было слышно, как они выражали неудовольствие скотским нечестным поведением проклятого черножопого.

Тимати вдохнул-выдохнул - и побежал на третий этаж. Поскольку мог появиться, например, ещё один жилец с ключом...

***

- Ну и где наш гонец-то? – спросил недовольно Костя. Он набрал номер Тимати – через секунду из тимовой сумки донеслось громко и резко:

Раз, два

На чёрных «Брабусах» братва

В косяке горит трава

За спиною два ствола...

- Это он слушает каждый раз? – с ужасом спросил Лёшка.

- Не, только когда я звоню, – сказал Костя. – На других у него другой расколбас затравлен.

- Пойду и посмотрю, – сказал Артур. – Где это так долго бродит наш певец пустоты? А то как-то непонятно. Вдруг его там уже съели? Ты пока солдату про биржу расскажи...

- Да брось, кто такое может съесть? – пожал плечами костя. – Сплошные анаболики.

- Вот я и говорю: непонятно. Типа, тревожно.

Он встал...

***

Костина дверь была заперта только на нижний замок. Тимати вошёл. Было сумрачно, почти темно.

Только сейчас он почувствовал, что по-настоящему перепугался. Начинала бить дрожь – адреналин искал выход.

Поэтому, когда на него из кухни вышел, держа в руке за палочку недоеденное мороженное, светловолосый и светлоглазый парень в светлых широких брюках и какой-то зелёно-красной попугайской футболке, Тимати чуть бросился на него – и удержался в самый последний момент.

- Не-не-не! – погрозил блондин пальцем. – Ни в коем случае. Я не вор. Где ты видел воров, которые лопают мороженое и ждут тебя?

- Меня? Почему меня?

- Хотя да... тебя же я вроде не приглашал?.. Или приглашал? Уже сбился. Ты открыл дверь своими ключами... Нет, ничего не понимаю.

- А ты?..

- А я – своими. Похоже, хозяева проявляют в этом вопросе поразительную, просто уникальную в наше время щедрость... - и позвенел связкой ключей на красивом брелоке.

Тимати откашлялся. Ему хотелось что-то сказать, сымпровизировать, быть лёгким, искромётным, напористым, как на сцене – но слова не шли, мыслей не было, рука тянулась почесать затылок. Он частично справился с рукой: почесал только мочку уха...

Тем временем блондин сел в белое кожаное кресло, взял пульт от огромной плазменной панели, свисающей с потолка, погонял беззвучные картинки, вздохнул, выключил. Не вставая, порылся в дисках, нашёл один, вставил в плеер. Снова запустил всё.

Тим посмотрел. Это были Doors.

- Зачем ты такое старьё?..

- Это не старьё. Это классика.

Тимати только пожал плечами, подошёл к окошку. Внизу, возле двери, расположились скины. Их было человек десять. Они сидели на скамейке, стояли возле скамейки, двое перебрасывались бездомным мячиком.

- Я тебя вспомнил, – сказал блондин. – Ты Тимати, который рэп... как бы это...

- Читает, – подсказал Тимати.

- Читает. А там, внизу, фанаты, ага? И ты от них скрываешься?

- Ну... типа да.

- Будем скрываться вместе. Я тоже терпеть не могу фанатов. Кстати... - он достал из кармана коробку «беломора», выщелкнул в пальцы уже явно перенабитый косячок. – Пока ещё эти гости подтянутся...

- Сейчас, – сказал Тим, – я всё-таки Косте позвоню...

И только тут сообразил, что телефон остался в кафе.

- Ч-чёрт... Дай трубу – позвонить надо.

Блондин помотал головой.

- Ты не поверишь, но у меня её просто нет. Я из того вымирающего племени, которое считает, что вовсе не обязательно жить так, чтобы тебя в любой момент могли чем-то нагрузить. Начальство было очень недовольно... Но привыкло. Я работаю, когда я на работе. Всё.

Мучаясь сомнениями, Тим подошёл к стационарному телефону. У многих тоже есть записные книжки, память на номера...

Этот просто красиво выглядел.

И телефонной книжки поблизости тоже не наблюдалось. И никто не записывал телефон на обоях (как это делал до сих пор, например, сам Тимати: нужно записать – и записал). И вообще...

- Ладно, – сказал он наконец и сел в кресло рядом с блондином. – Запускай песни этих белых городских мальчиков...

- Кстати, меня зовут Дэни, – сказал Дэни и протянул руку. И тут же – подал дымящийся косячок. – За знакомство.

***

Артур вышел из кафе.

Ну, вы уже обо всём догадались, да? Что и он не вернётся, потом его пойдёт искать Костя... типа, во всех ужастиках так и происходит. Плавали, типа, знаем.

Ну да. Именно так всё и будет. Никаких неожиданностей, поверьте. У нас всё честно. Вот кролик, вот шляпа. Кладём кролика в шляпу... тяжёлый взмах волшебной палочки...

Где кролик?

А нету кролика. Рагу есть, а кролика уже нет.

И все это знают. Но всё равно довольно часто ходят куда-то поодиночке.

В общем, зная эти основополагающие принципы, Артур тем не менее вышел из кафе один.

Наверное, виновато пиво. Ничем, кроме коварного воздействия пива, объяснить увиденное Артур бы не смог. Потому что улица была не тем, чем казалась. Не миллионразхоженным переулком, впадающим в родную, можно сказать, Маросейку – а гигантским хамелеоном, чудовищем, которое сумело притвориться домами, тротуаром, небом над головой и даже нравственным законом внутри Артура. Чудовище чего-то ждало, не нападало сразу, но никто не осмелился бы усомниться: нападение неминуемо. Просто все надеялись на отсрочку. На год, на десять, на жизнь...

И жара была не настоящая. Это была притворная жара, и сквозь неё, как и сквозь яркий свет, если присмотреться и вчувствоваться, – можно было увидеть мрак, чёрный ледяной мрак, и льдистую пустыню вокруг, и ощутить замороженную бездну под ногами, и позёмку - то ли песчаную, то ли из ледяных игл, – вечно скользящую по отполированной поверхности бездны.

Артур оглянулся на дверь. Дверь грозила ещё большей опасностью. Она притаилась и ждала.

Друзья внутри кафе уже давно были мертвы и съедены изнутри этим чудовищем...

Так, сказал он себе. Хватит. Допился до глюков. Сейчас мух начнёшь ловить.

И, тщательно игнорируя здоровенную чёрную муху, вдруг налетевшую откуда-то в поисках удобного аэродрома, он побрёл к углу, надеясь встретить там Тимати. Потому что обменять двести баксов, которые дал ему Костя – это, конечно, важно, но ещё важнее – спасти друга, попавшего в беду.

Почему-то он не сомневался, что Тим попал в беду. И что его ещё можно спасти.

Артур повернул за угол. Муха не отставала.

Маросейка была безлюдной. По проезжей части медленно ползли приплюснутые автомобили. Дома тоже были низкие – настолько низкие, что голова Артура находилась чуть ли не на уровне второго этажа.

Ага, вот и обменник. Артур наклонился – и взгляд его упёрся в досадную табличку: «РЕМОНТЪ».

Почему-то и не сомневался, подумал Артур мрачно. Это подстроено. Недаром же эти, из кафе, направляли именно сюда. Они знали, они всё знали...

Они знали, что мы пойдём искать другой обменник, и там-то нас по очереди... Ближайший обменник, он помнил, вон там, за следующим перекрёстком. Значит, там и засада. Значит, надо идти в другую сторону, где нас не ждут. Тогда появляются какие-то шансы.

Артур повернулся и быстро пошёл, почти побежал, в сторону Покровки. Там, у Покровских ворот, они не посмеют... они там... они...

***

- Wir Drei Stunden fahren nach einem Kreis, – на всякий случай сказал дядя Миша. Что по смыслу примерно соответствовало фразе «мы уже три часа катаемся по кругу».

- Ужо, ужо, – успокоил его пассажир и повёл рукой. – Вот-вот.

- Да ёшкин кот! – дядя Миша с досады перешёл на русский.

Прямо на полосе стоял мент и бешено вращал палочкой: проезжай, проезжай, проезжай!

И куда тут проезжать? В это игольное ушко?..

***

Оп-па...

Артур остановился, словно с разбегу налетел на прозрачную стену. Часть площади была отгорожена, машинный поток оттеснялинесколько регулировщиков, недовольные машины толпились, сигналили, воняли. Но не это было интересно Артуру. А интересно было то, что по ту сторону ограждения расположилась киногруппа! Стояли софиты, камеры, небольшой грузовичок с гнездом на телескопической штанге: на таких машинках катаются рабочие, которые меняют лампочки в уличных фонарях. Мне сверху видно всё, ты так и знай.

Как заворожённый, Артур подошёл к ограждению.

- Фёдор, ну где я тебе сейчас мужика найду? – пробегая мимо него, почти кричала типичная до карикатурности помрежка, отличавшаяся от предыдущей только мастью шевелюры да цветом грязной футболки. – Вечер скоро. Да и вообще таких фактурных раз-два – и обчёлся. Всех разобра...

Она врезалась в другую невидимую стенку, свою собственную, медленно и обалдело развернулась к Артуру, поморгала, сводя расползающееся в разные стороны изображение, навела резкость и, поверив наконец глазам, улыбнулась очень зазывно:

- Молодой человек, не хотите сняться в кино? – и в гарнитуру: - Федя, Федя, кажется, я была не права...

- Я не снимаюсь в массовках, – сказал Артур.

- Ну что вы, кто же говорит про массовку? Роль, со словами, второго плана, конечно – но настоящая роль!.. Пойдёмте-пойдёмте. Возражений я не потерплю.

- Ну... раз вы так настаиваете...

Они перешагнули через бечёвку, отделяющую волшебный мир кино от скучного серого просто-мира, и пошли к режиссёрскому шезлонгу.

Прекрасный новый мир подхватил Артура и понёс, понёс...

И слышал Артур ангельские песнопения:

- ...нет ну ты мне объясни - где ты видел, чтоб так падали? Тебя подстрелили, ты зачем вот это выплясываешь? И укладываешься, как блядь под клиента - аккуратно так жопку примащиваешь. И конвульсии на всю кассету. Микеле Плачидо просто, ей-богу.. Мы же репетировали, получалось - три движения, получил-согнулся, шаг назад, завалился-дёрнулся-замер... И это всё!!! Так, Лёша, к тебе - снимаем на длинном фокусе, скажи Мамонту своему, пусть дымят меньше и дальше от площадки, а то я даже на мониторе этом сраном вижу клочья тумана.. И контровые приберите. Мишенька, ты вот сам погляди-ка, детка? Это ж тебе не самсонидалила в Мариинском, тут жёсткое русское кино, Тарантино нервно дрочит, а у тебя свет как в «Опухших в терновнике», ёк-макарёк... Мишенька, покрути, дорогой, а? Так, все молодцы, всем пятнадцать минут перерыв, чай-кофе - и на площадку! Яночка, мой Баллантайна литр, в сумке Машиной был, он где?!!

Когда б вы знали, из какого сора...

***

- Тебе не кажется, что ситуация становится забавной? – Костя поднял бокал с пивом на уровень глаз. – Они уходят один за одним... и надо что-то решать. Мы не можем сидеть тут до послезавтра. Мне уже надоело это пиво...

- А что у тебя с учёбой? – спросил Лёшка. – Так вроде всё начиналось мажорно...

- В жопу такую учёбу. Порнуха, а не учёба. Слушай, даже рассказывать неохота. Полтора года – коту под хвост. Будут тебе говорить: Оксфорд, мол, то, Оксфорд, мол, сё - сразу бей в рыло.

- Так плохо?

Костя молча покивал головой. Отхлебнул из бокала.

- Пидоры потому что.

- Все?

- Наверное. Многие – это точно. Запад, Муха, это пидорятник. Я тебе говорю. Рассадник пидорства. Ты чего не пьёшь?

- Не знаю. На северах думал – вернусь домой, пиво буду дуть каждый день с утра до вечера. Пиво - и футбол, футбол!.. А вот что тут – три бокала выпил, и уже напился. В смысле, не допьяна, а пить больше не хочется, вроде как и не лезет.

- Тяжело, – посочувствовал Костя.

- Обидно, – уточнил Лёшка.

- Может, тебе пожрать чего-нибудь взять? У меня сосед этажом ниже месяц назад из армии вернулся – так до сих пор не наедается, тётя Даша, мать его, жаловалась. Пацана ты, может, и помнишь – на два года младше нас был, Женька, с ушами с такими вот...

- Не, не помню. Я из параллельных-то не всех помню. А уж из младших... Не хочу я жрать, Костя, кормёжка у нас понтовая была... это я так.

- Ладно. Всё равно надо отсюда как-то исчезать... на вот, пусть у тебя две сотни будут на всякий пожарный... а то вдруг и я куда-нибудь денусь...

- На фиг. Давай лучше я схожу.

- Сиди. Вон девочки какие классные, расскажешь им про истребители...

Костя тяжело, опираясь о столешницу, поднялся.

(Лёшка оглянулся. За соседним столом сидели две девушки, до отвращения похожие на Верочку. У одной была такая же причёска, другая так же складывала губки...)

Костя дошёл до двери, оглянулся, оценил обстановку. Этот идиот, похоже, совершенно не собирался использовать свой шанс... и девочки, похоже, готовы были упорхнуть.

Плохо.

Он вернулся, плюхнулся на стул.

- Ладно, Казанова. Давай тогда иди, а я тут порулю. У тебя документ есть?

- Аск.

Лёшка тем не менее проверил карман. Всё было на месте.

- Ладно, – сказал он, – я мигом...

***

Тимати встал у окна. За окном было чудесно: двор, крыши машин, дом напротив – весь в пламени заката... Провода тянулись чёткими линиями и расчерчивали небо на необычные фигуры. В небе висело облако. Одно.

Внизу, возле подъезда, всё так же тусовались скины.

- Лысые, – сказал Тимати. – В ботинках. Ведь жарко же. Зачем они? Всё это так сложно... Какие-то они агрессивные... Лето так рано началось, солнце светит, деревья опять одеты... девушки раздеты... Упс! Баксы же! Пацаны, кафе... и ещё концерт? Умц-умц-умц... Чиксы танцуют полуголые. Я на сцене, пью шампанское из жёлтой бутылки...

Дэни, раскинув руки, смотрел в потолок.

- А хорошая трава... - продолжал Тим. – Только мне надо идти... я ведь пацанов в клуб зазвал, во будет пенка: они придут, а меня там нет. Подумают – неспроста это...

- Не гони, – попросил Дэни. – Я уезжаю.

***

Артур чувствовал себя на седьмом небе:

- Он, как Колосс

Загромоздил наш узкий мир собою,

А мы, созданья жалкие, снуем

Меж ног его громадных и пугливо,

Глядя кругом, могил бесславных ищем!..

Поверь мне, Брут, что может человек

Располагать судьбой, как хочет.

Не в звездах, нет, а в нас самих ищи

Причину, что ничтожны мы и слабы.

Поставим рядом Цезаря и Брута -

Что ж в Цезаре особенного есть?

Зачем, ты объясни мне, это имя

Должны мы слышать чаще твоего?

Их рядом напиши - они друг другу

В красе не уступают; рядом их

Произнеси - и оба благозвучны;

Коль взвесишь их - и оба полновесны.

Ты ими заклинай - и так же сильно

Подействует на чувства имя Брута,

Как имя Цезаря. Скажите, боги,

Какою же неведомою пищей

Питается наш Цезарь, что так скоро

И так ужасно вырос? Жалкий век!

Ты опозорен, Рим! Утратил ты

Способность создавать мужей великих!

Случалось ли хоть раз, от дней потопа,

Чтоб поколенье целое людей

Прославилось одним лишь человеком?

До сей поры сказал ли кто-нибудь,

Что одного лишь мужа славный Рим

В стенах своих обширных заключает?

Теперь же - это истина. О Рим!

Имея одного лишь человека,

Ты опустел! А от отцов и дедов

Слыхали мы, что жил когда-то Брут,

Который, словно дьявола, тирана

Не потерпел бы в Риме...

- Неплохо, неплохо, – сказал кто-то за спиной. Артур обернулся.

На него смотрел, ухмыляясь, Бондарчук.

Артур никогда не видел живого Бондарчука так близко. Он сразу смешался, закашлялся и, ссунувшись вбок, стал на полголовы меньше. Потом обернулся, сказал тёткам-с-кошёлками, перед которыми и выступал: «Звинте», – и снова попытался выпрямиться. Получилось, но не сразу.

- Это и есть твой фактурный хлопец? – спросил Бондарчук через плечо.

- Он самый, – соткалась из пустоты помрежка.

- Ну, ничего. Одобряю. Как звать?

- Арт... Артур, в смысле. Я... как бы это правильно...

- Расслабься. Давай вон в тот микроавтобус, переоденут тебя и загримируют. Галя, скажешь – третий бандит.

- Скажу... третий бандит... Пошли, Артур.

- А роль?

- Успеешь ещё. Сегодня твоя роль - грозно молчать...

***

Лёшка вышел из кафе.

Здесь, снаружи – дышалось. Дневной нервирующий зной исчез, осталось простое тепло. Солнце медленно, как усталый воздушный шар, опускалось к крышам, наполняя пространство мягким, льняным, медовым светом. Одинокое облако сверху наблюдало за всем...

Почти не чувствуя под ногами земли, Лёшка долетел до угла, повернул...

«РЕМОНТЪ»

Теперь всё понятно, подумал он. Парни просто рванули куда-то дальше, в поисках смысла и другого обменника. Наверное, придётся и мне...

Он огляделся по сторонам.

Стоп-стоп. Когда мы сюда заезжали, я что-то видел...

Точно. Надо вернуться и пройти ещё немного. Там магазин, и в витрине – табличка с курсами. Значит, там и меняют.

Он повернулся и буквально потёк над тротуаром, лишь притормаживая время от времени, чтобы не разгоняться слишком уж сильно.

***

С первого взгляда девушки понравились Косте гораздо больше, чем со второго. Почти сразу стало понятно, что это откровенные динамы, что ничего с ними не получится, а основная их цель – пожрать и выпить на халяву.

(Почему-то считается, что любовь к халяве есть национальная русская черта. Как бы не так. Костя, проживший два года в Англии, мог рассказать много интересного. Мог. Но не хотел. Он не любил распространяться о своих пролётах...)

В общем, ничего с этими конкретными девушками не светило, и он лениво предался игре – как любой человек при вынужденном ожидании стремится чем-то необременительно занять мозги. Кроссворд, дамский романчик, флирт.

- Вы не возражаете, мы что-нибудь закажем? – спросила одна, с длинной филированной чёлкой.

Костя молча развёл руками: типа, какие могут быть возражения?

Сам пошёл в туалет.

Там ему пришла в голову мысль: дать менеджеру эти жалкие двести баксов и сказать, что завтра занесёт рубли. И всё. И быть свободным.

Он мыл руки и эту мысль обдумывал. Она всё больше ему нравилась.

Нет, Муху надо будет дождаться. А то он обидится. Муха человек вообще обидчивый, а сегодня у него ещё и день не заладился.

Хотя с Веркой ему феноменально повезло. Могла ведь и дождаться. И – попал бы тогда Муха на обед мухоловке...

Костя вернулся за стол. Девушки кушали рыбку. Хорошая рыбка, дорогая. И пили какое-то белое винцо.

- Мы вчера были в «Фёрсте»... - начала одна, обращаясь в Косте.

- Нас пригласили, – объяснила другая.

- В ВИПе. Вот там был отрыв! Шампанское...

- Не шампанское, а «Кристалл».

- Ну какая разница – шампанское, «Кристалл»...

- Как какая разница? Одно дело – шампанское, а совсем другое – «Кристалл»...

- Не ссорьтесь, – сказал Костя. – Я подозреваю, что было и то, и другое.

Обе посмотрели на него.

- Есть такой коктейль, меня отец научил. Называется «Норильский никель». Шампанское, коньяк и чистый спирт – в равных долях. Они на корпоративных вечеринках им балуются.

- А вы так сидите скучно, – сказала девушка с чёлкой. – Вам уже ничего не хочется?

- Ну, почему же ничего? – удивился Костя. – Я бы, например, предложил вам позавтракать вместе...

- Вот так сразу?

- Ну да.

- Что, обеим?

- Ну вы же, похоже, всегда вдвоём?

- Хи-хи, – сказала без чёлки. – Нам предлагают шведский стол...

- ...шведский стул, шведский коврик и шведскую люстру, – подхватила другая.

- Вас что-то смущает? – Костя подпёр указательным пальцем подбородок.

- Нас? – девушки переглянулись. – Смущает? Хи-хи-хи...

Без чёлки помахала официантке. Та принесла счёт.

- М? – с чёлкой легонько подвинула счёт Косте.

- Рад бы безмерно, – сказал Костя. – Но я тут под арестом и без денег, жду, когда друзья вернутся и внесут за меня выкуп. Может быть, вы меня выкупите? Тогда я гарантирую вам вкусный завтрак... Вы любите овсянку?

Без чёлки выразительно, хотя и абсолютно беззвучно, выругалась. Обе стали шарить по сумочкам, складывая деньги.

- Ну так как? – продолжал Костя. – Договариваемся на вечер?

- Мы заняты вечером.

- А ночью?

- Ночью мы спим!

- О, как я вам сочувствую...

Обдав Костю шипящей струёй презрения, динамки удалились. Официантка показала ему большой палец.

Костя вздохнул и откинулся на спинку.

И Лёха этот тоже куда-то пропал...

***

- Langsamer! – скомандовал пассажир, и дядя Миша послушно притормозил.

Пассажир вцепился глазами в парочку, идущую по тротуару. Потом разочарованно откинулся на спинку сиденья.

- Vorwдrts...

***

Лёшка шёл себе по переулку, мысленно распахнув объятия миру и обожая всё вокруг. Вот мимо проехал ободранный «жигуль», волоча за собой гроздь воздушных шаров. Вот парень с набелённым лицом шёл навстречу, жонглируя на ходу ослепительно-оранжевыми мандаринами. Вот идёт девушка, крутя на пальце какую-то безделушку на шнурке и явно кому-то внутри себя что-то объясняя... а вот пацан и девочка на балконе... розовое пластмассовое ведро...

Лёшка резко остановился. Сверкающая полоса воды протянулась от балкона до тротуара...

Ни фига не до тротуара. До девушки с безделушкой на пальце.

Она взвизгнула и отскочила, но поздно: всё ведро воды оказалось на ней. И уже с неё вода струями текла на тротуар. Воды как-то сразу стало очень много.

Задрав голову, девушка сделала два шага в сторону...

***

Дядя Миша успел ударить по тормозам, и удар получился почти никакой. Но эту идиотку всё-таки уронило вперёд!..

Дядя Миша был шофёром с огромным стажем. И ещё никогда не сбивал людей. Целовался с другими машинами – это было. Но пешеходов – ни разу.

Поэтому он впал в короткий ступор. Он просто начисто забыл, что нужно в таких ситуациях делать.

Пассажир странно хрюкотал и ворочался за спиной.

Положение спас солдат, случившийся тут же. Он подхватил девушку на руки, открыл заднюю дверь, сдвинул проклятого немца в самый угол (непонятно, как при его габаритах немец сумел втиснуться в четверть сиденья), положил девушку (ссадина на локте, вроде бы других травм нет – но без сознания) на освободившиеся три четверти, сел на переднее и скомандовал:

- В больницу!

И дядя Миша понёсся в больницу.

***

- О! – сказал Дэни, поднимая указательный палец. – Совсем забыл с твоими заморочками. Ко мне сейчас придут гости, а на стенах какие-то чужие фотки. Понимаешь, что это всё надо поменять. Или хотя бы убрать.

- Фотки – это часть духа тех людей, которые тут живут, – сказал Тимати. – То есть – и Кости тоже. А Костя – это мой друг. Я не могу вмешиваться в то, что стало частью его души, потому что это и часть моей души, раз Костя – мой друг. Если мы здесь что-то поменяем, часть меня будет непоправимо испорчена...

- Эк тебя на думку пробило, – уважительно сказал Дэни. – Мы же не навсегда. На вечер. Потом обратно. А?

- Я вот думаю...- Тимати снял со стены и поднёс к глазам одну из фотографий. – Я думаю, что дома, где часть души хозяев выставляется на обозрение кому попало, или неискренни, или неумны. Я вешаю только постеры, они бездушные. На них нет настоящих глаз. Свои постеры, – пояснил он Дэни. – Но вот сейчас я бы... О! – сообразил он. – Я же давал Косте свои фотки, а он их... он их положил...

Тимати поискал жилет. Нашёл.

- Ты не просто тормозишь, ты зависаешь, – сказал Дэни. – Давай я тебя аутотренингу научу.

- Научи.

- Сядь на стул. Наклонись чуть вперёд, руки между колен. Повторяй за мной: я совершенно спокоен...

- Я совершенно спокоен.

- Зависание приятно мне...

- Зависание приятно мне.

- Расслабляются руки... ноги... туловище...

- ...ноги... туловище...

- Расслабляется голова... Голова совсем расслаблена...

- ...расслаблена...

- После зависания это ощущение пройдет...

- ...пройдет...

- Я зависаю вместе с операционной системой... Зависают мои ноги... руки... туловище... После зависания это ощущение пройдет... Зависание приятно мне...

- Зависание приятно мне...

- Частые зависания способствуют регулярным занятиям аутогенной тренировкой... Аутогенная тренировка благотворно действует на мою нервную систему...

- ...на мою нервную систему...

- Я совершенно спокоен... Ничто не отвлекает меня... Не отвлекают мысли о работе - ведь я и так на работе... Я нахожусь на работе и погружен в состояние полного покоя...

- ...покоя...

- Ощущение зависания постепенно проходит... Все больше нарастает ощущение работы процессора... Словно легкий ветерок в области лба...

- ...в области лба...

- По моему телу пробегает дрожь... Мои пальцы готовы в любую секунду пробежать по клавиатуре, чтобы первым ворваться, запустить задачу...

- ...задачу...

- Я весь как сжатая пружина... Внимание...

- Внимание...

- Рестарт!!!

- Йес! Кул! Это кул! Дашь списать слова?

- Дам. Так что ты про фотки говорил?

- Да вот же они, в кармане. Точно тебе говорю, это карма такая, что мы встретились и что у меня с собой оказались мои же фотки. Мы сейчас здесь произведём поворот... поворот кармы, так можно выразиться... или поворот винта...

- Винт мне не в кайф, – сказал Дэни.

- Винт мастдай, – согласился Тимати. – Вот. И фотки мы развесим по стенам. Я даю их на время, понимаешь, даю на время часть моей души, потому что я артист. Мне можно. Типа артистам вообще можно. И это, и всё. Душа у нас не наша, не нам принадлежит, она как бы общая... Только вот этот портрет пусть как висел, так и висит, трогать не будем.

- Почему? Смотри, рамка какая...

- Потому что это Костина мама.

- А-а... И что?

- Она добрая была. Давай сюда. Мы её вот тут вот в центре всего оставим.

- А почему была?

- Она умерла. В девятом классе.

- Такая молодая?

- Мы в девятом классе были. Мы по жизни друганы: Костя, я, Муха, Арт. Класса с четвёртого. Арт тоже артист, только он на голову ушибленный – в театре хочет играть. Или там в кино.

- Ну дурак бы не хотел.

- А у него данных нет. Нет, неправильно. Данные у него есть – на твёрдую четвёрку, понимаешь? Это хуже всего.

- Почему?

- Потому что таких четвёрочников пруд пруди. А нужны или отличники из отличников, или полные двоечники. Как Эминем, например. Контакт?

- Контакт...

Дэни подошёл к окну и посмотрел вниз.

- Слушай, какие упёртые. Сидят. Что-то курят.

- Табак, наверное.

- Наверное, табак... Ладно. Скоро начнут приходить гости. Давай посмотрим, что есть на закусь...

***

- Третий бандит, четвёртый мент... - ворчал гримёр, нанося на лицо и руки Артура базовый тон. – И что я должен по этому поводу думать? Этот третий бандит – он какой? Он кто? У него дети есть? Почему он стал бандитом? Может, это у них семейное...

- Станиславский...- не разжимая губ, произнёс Артур.

- Знаю я, что Станиславский. Я – знаю. И всё! Похоже, больше никто не знает. Потому что никому это на хрен не нужно. Третий бандит... Ну что ты руками машешь?

- Я всё про него знаю! Его зовут Темир, он из Дербента, небольшого портового города на берегу Каспия. И дед его, и отец, и оба старших брата – все были рыбаками, ловили неводом осетров и продавали икру перекупщикам-ингушам. Ингуши платили скупо, а в долг, если у них просили, давали – но под фантастические проценты. Однажды отец Темира взял у них тысячу долларов, чтобы купить новую лодку – старая совсем прохудилась. Он взял деньги на неделю; да, он взял деньги, но лодку купить не успел, ушёл со старшими сыновьями в промысел на старой – и пропал. На море был шторм, а штормы на Каспии бывают страшными – ветер налетает с востока, разогнавшись по пустыне, и упирается в горы; рождаются невидимые вихри, волны мечутся и сшибаются, и уцелеть даже большой лодке очень трудно... А когда семья поняла, что рыбаков не дождаться, пришли ингуши и сказали: отдавайте...

- Молодец, – сказал гримёр. – Дальнейшая твоя судьба кристально ясна. В Аллаха веруешь?

- Да! Нет бога, кроме Аллаха, и Магомет – пророк его.

- Не Магомет, а Мухъиаммад, – поправил гримёр. – Ты же аварец, так? Мухъиаммад. Вот эту бороду мы тебе и дадим...

***

В этом травмпункте Лёшка побывал не раз – когда неудачно взорвалась бутылка с карбидом, и когда на физкультуре сорвался с брусьев, и когда пропорол руку ржавым гвоздём. Стены всё так же украшала наглядная агитация, призванная, очевидно, подбодрить травмированных: «Гепатит – ласковый убийца», «А ты проверялся на СПИД?», «Как жить с диабетом?», «Первые признаки отравления грибами»...

Выглянула пожилая врачиха, похожая на Колобка. Подозвала Лёшку.

- Всё, забирайте вашу калеку. Кто она вам?

- Ну... я не знаю, как правильно...

- Правильно будет немедленно нести её в ЗАГС. Пока она не может быстро бегать. Всё ясно, боец?

- Да, это... А как вообще?

- Да никак. Кости целы, мозг не задет, синяк сам пройдёт. Но, если вы настаиваете, могу прописать постельный режим. Несите её в машину, потом вон в том окошечке на справку поставите печать...

Лёшка зашёл в кабинет, подхватил сидящую на кушетке девушку на руки, понёс к выходу.

- Как вас звать? – спросил он, вспомнив, что до сих пор этого не знает.

- Настя, – сказала та еле слышно – и опустила голову.

- Настя... – повторил Лёшка. – Мне нравится.

- Спасибо... - почти прошептала Настя.

- Да ну, за что? – удивился Лёшка.

Дядя Миша распахнул двери – сначала травмпункта, потом – «волги». Лёшка опустил Настю на сиденье.

- Я сейчас, – сказал он. – Справку принесу.

Клетчатый пассажир всё так же вжимался в угол.

- Sie fьhlen sich gut? – спросил он.

- Alles ist gut, regen Sie sich, grosse Danke nicht auf, – кивнула Настя.

- Так ты по-ихнему можешь? – восхитился дядя Миша.

- Да. Вполне.

- Слушай, спроси этого чудака, куда ему нужно попасть. А то ездим кругами уже три часа... Меня-то ты простишь? Я ведь...

- Это вы меня простите, – сказала Настя. – Надо же такой дурой быть...

- Скажешь куда, я тебя отвезу, – сказал дядя Миша. – За просто так. И будем квиты, лады?

Настя кивнула.

- Что-то солдат твой задерживается, – сказал дядя Миша.

Настя вдруг густо покраснела.

- Знаете что... Поедемте, а? Пожалуйста...

- Да пожалуйста, – сказал дядя Миша.

Сам подумал: эта молодёжь сама не знает, чего хочет. Или сплохело девчонке? А ладно, сами разберутся.

Такси отъехало и свернуло за угол, когда из травмпункта выскочил Лёшка.

- Ну вот, – сказал он вслух.

В руках у него была справка с печатью – и Настина сумочка.

Подумав несколько секунд, он сел на ступеньку, открыл сумочку – и первым же делом достал оттуда паспорт и два похожих на открытку билета на концерт Эмира Кустурицы...

***

В микроавтобус-гримёрку заглянула ассистентка.

- Дмитрий Павлович, Федя вас требует на площадку - мигом. Там грим надо поправить.

- Иду.

- А я? – спросил Артур ассистентку. – Третий бандит.

- А ты же только на следующей натуре понадобишься... Так, как бы это сделать попроще... Да вон там за углом стоит автобус с массовкой, с ними доедешь. Мы отсюда уже через двадцать минут сваливаем...

И она убежала.

***

Отдохнём, друг читатель?

Любишь гороскопы?

Вот гороскоп Дэни:

«Лев.

Знак огня. Находится под особым покровительством Солнца. Характервластный, натура богатая, артистичная.

Лёгок в общении, однако при этом эгоистичен. В вопросах морали и этики руководствуется как правило своими, одному ему известными принципами.

Из Львов получаются отличные программисты и сисадмины, отличающиеся азартом и решимостью.

Свойственное Львам тщеславие приводит их к большим успехам на любом поприще, особенно если это поприще требует контактов с людьми.

Вместе с тем Льва нельзя назвать манипулятором, он не заставляет людей служить ему, а предлагает следовать за собой (часто понимая, что отказа ему не будет).

Львы достигают грандиозных успехов в применении персональных компьютеров в самых разнообразных областях.

Рекомендуемая область деятельности - автоматизация инженерного труда, разработки в области искусственного интеллекта, сетевое мошенничество.

ЛЕВ с одинаковым мастерством использует самые различные языкипрограммирования и программные средства. Чувствителен к новому, охотно применяя любые нововведения.

Счастливый месяц - май, день - воскресение.

Счастливые числа - 3, 8, 13, 813»...

Вот гороскоп Тимати:

«Рыбы.

Знак воды. Покровительствует Юпитер, Нептун. Тонкая интуиция. Счастливая судьба, мудрость, склонность к индивидуальному творчеству.

Ярко выраженная индивидуальность способствует созданию творческих продуктов, востребуемых множеством людей.

Рыбы способны на интуитивном уровне создавать грандиозные и протяжённые по времени проекты, очевидная польза от которых бывает видна не сразу.

Не боятся конкуренции, напротив – конкуренция является средой обитания Рыб. Они чувствуют себя хуже, если в избранной ими сфере деятельности рядом нет таких же, как они.

Рекомендуемая сфера деятельности – художественное творчество, компьютерная мультипликация, шоу-бизнес.

Могут достичь больших успехов в избранной сфере деятельности.

Счастливый месяц - ноябрь, день - пятница.

Счастливые числа - 8, 13, 813, 318».

Вам понравилось? Мне – очень.

Кстати, сегодня именно тринадцатое. И - май.

Ну, так уж совпало. Сегодня вообще много совпадений. А будет ещё больше.

Такой вот день.

Со странностями.

***

- Писюк – это то же самое, что тачка, только более эротично, – Дэни одновременно втолковывал Тиму азы компьютерной грамоты и открывал входную дверь.

В последний момент Тимати подумал, а не скины ли стоят за дверью агрессивной толпой? Сейчас они сметут с лица земли Дэни, а потом, не встречая препятствий, примутся и за него...

Но за дверью стоял худенький кудрявый глазастый мальчик со скрипичным футляром.

- О! – сказал Дэни. – Изя. Заходи, Изя. Принёс?

- Принёс, – сказал Изя и пошёл на кухню. Там он положил футляр на стол, раскрыл его, достал скрипочку, а из скрипочки вытряхнул несколько облаток с таблетками. – Всё как договаривались.

- Спасибо, Изя. Отцу передай – я завтра вечером к нему загляну.

- Передам, – сказал Изя и стал укладывать скрипочку.

Тимати со скрипом распрямил мозги.

- Э-э... Изя... ты сюда как пришёл?

- Ногами, – сказал Изя.

- Ты мимо лысых шёл?

- Мимо каких лысых? А, там, внизу? Конечно, я шёл мимо лысых. Как я мог не пройти мимо лысых, если они там сидят?

- И они тебя... ничего?

- А меня-то за что?

Тимати потёр подбородок.

- Я им иногда «Москва, звонят колокола» играю, – сказал Изя. – Или из «Роксетт» что-нибудь. Они от роксеттов тащатся.

- Постой, – сказал Тимати. – Я тоже от роксеттов тащусь. А ты этузнаешь:

Baby, sometimes I feel like dying...

- Конечно, – сказал Изя. Он снова достал скрипочку, приложил к плечу, коснулся струн смычком.

Тимати, поймав мелодию, покачнулся – и подхватил:

...Driving while I'm closing my eyes

Moving in and out of hiding

Trying to catch some truth in my life

Watching your stars and your moonlight

Come tumbling down from the sky

Take it now.

I'm gonna run to you

I'm gonna come to you

I wanna find you

In everything that I do

I'm gonna run to you

I'm gonna count on you

I'm gonna follow

Baby, what can I do?

Дэни, приоткрыв рот, смотрел на слившуюся в экстазе парочку. Вечеринка обещала склеиться по полной программе.