Запределье

Глава 1

– Кыссайла҆, – вслух прочёл чаромысл надпись на дорожном указателе и уставился на дорогу, которая стекала вниз, к деревне.

Колеи, когда-то проложенные множеством автомобильных колёс, давно заросли спорышом, а нынче, в сентябре, поверх спорыша ещё накидало мелких ольховых листьев, солнечно-жёлтых, как новенькие монетки. Метров через пятьдесят колейки ныряли в лужу, потом выбирались из неё и бежали по серо-жёлтой пыли в мёртвую деревню.

В луже отражалось небо и два пушистых облака, пузатое и лохматое.

– Кыссайла҆, – повторил чаромысл Олёй.

Ему хотелось звучать сварливо, потому как заказ был скучный: подумаешь, древней старухе чудятся звуки в давно опустевшей деревне! В мёртвой деревне, где не осталось ни одного дома моложе ста лет, сами дома и звучат, вздыхают от своей изношенности и забытости, с каждым днём опускаясь всё глубже в землю.

Чаромысл поднял к небу лицо и провёл по нему ладонями, прося у природы-матери ясности мыслей. Сделал медленный глубокий вдох. Олёй знал, что осенний воздух пахнет прелой листвой, мокрой корой, грибами, обещанием дождя, и пытался уловить хотя бы тень этих запахов – но, конечно, ничего не почувствовал.

Угрожающе размахивая посохом, который носил для солидности, Олёй свернул под указатель «Кыссайла» и пружинисто зашагал к мёртвой деревне по колейке, укрытой жёлтыми ольховыми листьями.

***

У старухи оказалось грубо высеченное лицо и тяжёлый немигающий взгляд из-под обвисших век. Свободный клетчатый сарафан с серой полотняной рубашкой, серо-сиреневая, искусно вышитая сорока на голове и яркий платок на плечах – красный, как жар карельской печи. Большие руки с толстыми пальцами, глубокие носогубные складки, брюзгливый излом тонкогубого рта. Голос напоминал грюканье дверного засова.

Типичный дружелюбный карел.

– Батог свой в угол ставь, не люблю батогов в дому, – приговаривала старуха, не глядя на него и ходила вперевалку вокруг стола. – Ставь, сказала, не то в бачаге утоплю, не посмотрю что чаромысл.

Олёй поставил посох перед собой, взялся за него прямым хватом и вонзился взглядом в старуху, но та на него не глядела, ходила себе вокруг стола, обмахивала его белейшим полотенцем с красно-синей угловатой вышивкой.

Стол выглядел как выбросившийся на берег кит, слишком монументальный для небольшой комнаты с маленькими низкими окнами. Там-сям по стенам, вдоль брёвен, протянуты свитые между собой цветные нити, накрытая лоскутным покрывалом плетёная кушетка стоит в углу, под ней – миска. На узкой слепой стене висит небольшое зеркало в плетёной же раме. У двери лежит матерчатая дорожка с бахромой – бахрома короткая, сварливая, точно с ежа снятая.

А всё остальное пространство поглощает стол, за которым на лавках свободно разместится человек, пожалуй, пятнадцать, свободно разместится, не касаясь друг друга. А когда они усядутся, стол отрастит вёсла с парусами и уплывёт в окно.

– Босовики снимай, – бубнила старуха, расставляя на столе плошки.

Осенние яблоки, красно-зелёные, хрустящие даже на вид. Тугобокая брусника. Груда лепёшек – или пирогов? По виду похоже на лепёшки, причём скорее из глины, чем из теста, но внутри что-то темнеет. Возможно, останки предыдущего чаромысла, который отказался снять босовики, чем бы они ни оказались.

Зачем старуха расставляет всю эту еду? Для кого готовит? В деревне никто не живёт уже лет десять!

Олёй потянул носом, но никаких запахов, конечно, не почувствовал. На мгновение испытал непреодолимое желание снять кроссовки – подумал, что они и есть эти самые босовики, но тут же одёрнул себя. Не рассиживаться пришёл. Просто бабулька ведёт себя так, словно это она ему делает одолжение, а не наоборот. А любой чаромысл – эмпат, он бессознательно подстраивается под ожидания другого человека, если, конечно, вовремя не отвесит себе затрещину.

– На Том Краю оно слышно, на Том Краю, – ворчала старуха и махала полотенцем на север. – Через мостки пойдёшь и как увидишь дом добрый, дородный – так сразу за ним. Я на Той Край не хожу, а вопли-то слышу, когда к мосткам подойду.

– А когда…

– Осенесь они начались, осенесь. И не смей говорить, будто у меня кукушка сдурела и что нет никаких звуков, – повысила голос старуха, хотя Олёй ничего такого не говорил. – Небось придумал уже, что это сами дома҆ звук родят. Дома҆, конечно, родят звуки, это быват. И раньше было. Только дом – он или скрыпом поёт, или вздыхает тихонько, а намеднишные звуки – не те. Не те.

– А какие…

– Воплистые, словно режут кого. Взвизгнутые. А то, быват, вроде песни, тонюсенькой такой. И движутся.

– Движ…

– Ровно так. От Того Края и до болотной тропы. А иногда вместях и там, и там, и ещё с той стороны, – новый полотенчатый взмах, – где дорога на Ваатавор.

Она рассказывала так обстоятельно и спокойно, что Олёй поверил: нечто действительно вопит, поёт и взвизгивает в мёртвой деревне. Чаромысл вдруг обнаружил, что где-то потерял свою уверенность, то пришёл на дело пустое и зряшное.

Кто его знает, что можно встретить в бесконечных, никем до конца не хоженых и не изученных карельских лесах, в которых тропы теряются и находятся сами собою.

– И часто оно кричит? – спросил чаромысл, модулируя перепадом тональности короткое заклинание, отсекающее от него растущую жуть.

– Всякий раз пристигаю его, как к мосткам подхожу. Подхожу нечасто – на што оно мне? Да и жутко. Всё кричит оно, всё кричит, опристаться не собирается. Верно говорю тебе, сё Тапио, старый дух лесной, тоснеет осенесь, а как зима грянется – так и думать не боязно, чего он удумает.

Олёй далеко не все слова понял, но живо представил себе несчастную деревеньку Кыссайлу взятой в кольцо духами стихий, одичавшими домовыми да бешеными лесными хийси.

В комнате откуда-то образовалась белая кошка и степенно прошествовала к миске, что стояла под кушеткой.

– Домовой? – недоверчиво спросил чаромысл.

Старуха поджала губы:

– Обычная кошка. Чего тут домовому-то…

Олёй уже и сам осознал глупость своего вопроса: кой бес бы домовой стал толочься в мёртвом доме? Это кошке всё равно, она тварь двумирная.

– Ну раз у вас кошка есть… – Он окончательно перестал понимать старуху. – Вы сами-то почему не сходили узнать, что там взвизгивает? Увидеть не увидели бы, вы ж не ведьма, но расслушать…

– Я на Той Край не хожу никогда, – старуха выпятила челюсть. – Меня там в голодный год медведь задрал, боюсь я топерь Того Края, понятно?

– Непонятно, – упёрся Олёй. – Вы сколько тут мёрствуете, лет десять, двадцать?

– Не твоего разума дело, – чуть повысила голос старуха. – Хоть и все пятьдесять. Нечего мне искать на Том Краю и всё. Ты приехал, ты чаромысл – иди да обмысливай.

– Вы разве в Погостище не состоите? – настаивал Олёй. – К вам не присылали медума, экстрасенса, ну хоть кто-то? Можно же изъять посмертное запечатление…

Старуха бросила на стол полотенце.

– Ездили всякие, и прежде ездили, и се-году. Потом на меня понасерке такого трепали, и повторять не хочу. Порозное это дело, нет у меня надобности на Тот Край ходить, того и не получается распечатлиться, тьфу! Да тебе какая печаль, ты чаромысл, ты иди да разбирайся, чего там взвизгивает!

Олёй уже неистово жалел, что вляпался в это дело. И чего старухе так упорно на месте сидится, а?

– А вы не желаете перебраться поближе к городу на зиму? – сделал он последнюю попытку отвертеться. – Глядишь, за зиму оно навоется и уйдёт в свои леса…

– Не желаю, – огрызнулась старуха, села за стол, подвинула плошку с ягодами и вдруг нормальным, спокойным тоном пояснила: – Я внуков жду. Топерь уже скоро приедут, небось.

Внуков. Ну да. Если старуха и впрямь сидит тут пятьдесят лет… Не приедут к ней никакие внуки, это понятно даже ежу, тому самому, с которого настригли колючек на придверный коврик.

Олёй смотрел поверх плеча старухи, чтобы не было так жалко её, заброшенную, полвека сидящую в мёртвой деревне и пекущую пироги для внуков, которые никогда не появятся.

– Хорошо. Я схожу посмотрю на этот… тот край.

– Походи по нём, – назидательным тоном велела старуха. – Раз сем-восем туда-сюда пройдёшься за мостками – услышишь. А я покуль своими делами займусь.

Олёй поморщился, хотя и ожидал услышать какое-нибудь ненужное наставление, развернулся и почти уже было вышел в двери, но замешкался и сказал полуутвердительно-полупросительно:

– Кошку возьму.

– Возьми, – неприветливо позволила старуха. – Живо справишься, нет? Мне ещё до лесу идти, обабки там уродили, наряженные стояли, думали, не угляжу их, а я углядела, углядела. Не на ту попали.

– Это что, грибы? – пропыхтел Олёй, выколупывая из-под кушетки кошку. Та шипела и отмахивалась сразу двумя лапами. – Зачем вам грибы?

И прикусил язык. Ясно зачем: насолить-насушить. Для внуков, которые никогда не приедут. Интересно, где старуха берёт припасы, если торчит в деревне все эти годы? Ту же соль, например, и муку на пирожки?

Чаромысл выпрямился, едва не свалив зажатым подмышкой посохом зеркало в плетёной раме. Белая кошка повисла на другой его руке, как мрачное, увесистое и до поры притихшее полотенчико. Но подрагивающий хвост, спазматически растопыренные лапы с выпущенными когтями и яростный блеск жёлтых глаз сулили в лучшем случае расцарапанные руки, а вполне возможно – и набитое лицо.

Типичная дружелюбная карельская кошка.

Олёй буркнул ей в морду заклинание связки и, не глядя на старуху, вышел из комнаты.

***

Олёй шёл к северной части деревни, поднимая ногами клубы пыли и тревожа нападавшие на дорогу ольховые листья, золотые, словно монетки.

Давно не хоженые дорожки через прощально-зелёную траву бежали к старым домам. В некоторых не хватало стёкол, у одного дома частью провалилась крыша. Все они устало оседали-наваливались на землю. Над заборами торчали плодовые деревца и кусты – груши, кизил, яблоньки, в палисадниках жили многолетние цветы – огромные праздничные растрёпки, густо-сиреневые, светло-жёлтые, снежно-белые.

Чаромысл представил, как должны пахнуть эти яркие цветы в осеннем разреженном воздухе, и едва не взвыл от вожделения. Шумно потянул носом и, разумеется, ничего не почувствовал.

Нет, а что если в деревню действительно за каким-то бесом пришёл могучий и страшный Тапио? Вот что Олёй будет с ним делать?

Могучая сила у мамы-природы в таких местах. Кто знает, на что способны местные духи, сможет ли молодой чаромысл договориться с ними – или из него высосут душу и поместят её в бусики, и до предела веков неведомый Тапио будет таскать эти бусики на шее, бродя по нескончаемым карельским лесам.

А быть может, чаромысла просто развеют в прозрачном воздухе – осень, время умирания, как нельзя лучше подходит для подобных выходок. И ничего смешного, таким даже в городах иногда развлекаются шалые буки. Да, их потом всегда отлавливают, но развеянным от этого ничуть не легче.

Или, может, в разум чаромысла вторгнется липкими щупальцами одичалый паразит-мозгоед. Олёй не так уж ловко изгоняет даже четвертьсильных мозгоедов в учебных классах – как же он справится с диким, природным, несломанным?

Кошка, которую Олёй держал в охапке, вела себя удивительно смирно. То ли решила милостиво позволить покатать себя на ручках, то ли точно знала, что в конце пути чаромысла сожрут, и всецело приветствовала его решение шагать навстречу гибели.

Однако Олёй, хоть и напридумывал раскошмарных кошмаров, отступать не собирался. Сел в лодку – греби до берега.

Задумавшись, Олёй какое-то время шагал вперёд, не глядя по сторонам, и вдруг сообразил, что его ноги только что прогупали по деревянному мостку над шустрым ручьём.

Стало быть, он пришёл на Ту Сторону.

Кошка на руках завозилась, упёрлась лапами в плечо, и чаромысл на миг подумал, что она спрыгнет, но нет – только вцепилась когтями в свитер, вывернула шею и уставилась немигающе вперёд.

Олёй тоже посмотрел.

Первым увидел тот самый «добрый» дом: огромный, двухэтажный, окон в нём было столько, что чаромысл даже подсчитать не попытался.

А потом услышал звук – и вдруг сообразил, что слышал его ещё до мостков.

Смех. Звонкий, заливистый, чисто русалочий, он прозрачной капелью выкатился за-за ближайшего забора и понёсся прямо на чаромысла. Олёй шепнул заклинание глубокого зрения, которое про себя повторял от самого дома старухи, зарылся пальцами в кошачью шерсть, сосредоточился.

Русалочий смех разбился надвое, но Олёй ничего не видел перед собою. Даже головой потряс и проморгался – нет, ничего, ни движения, ни даже шевеления эфира. Только смех катится прямо на него, ближе и ближе, и…

Чаромыслу показалось, что его обдало ледяным потоком воздуха, но на самом деле он ничего не почувствовал, когда две ленты звонкого смеха пронеслись прямо сквозь него.

А потом глухо плюхнула лужа под ближайшим забором, следом раздался восторженный визг, по грязной воде побежала рябь, а смех покатился дальше. И путь его отмечали мокрые следы. Следы обуви, маленькой, и впрямь словно русалочьей.

Вода в луже постепенно успокаивалась и снова отражала облака – пушистые и пузатые.

Наконец до чаромысла дошло. Он отёр выступивший на лбу пот, пальцами другой руки зарылся в шерсть кошки, которая уже основательно устала и порывалась спрыгнуть наземь.

Но чаромысл стиснул её бока, выдохнул в разреженный осенний воздух заклинание и посмотрел в размотавшееся перед глазами запределье.

***

– Нет там никакого Тапио, и других духов тоже нет, – Олёй говорил громко и весело: очень его обрадовало, что в деревне не оказалось ничего угрожающего. – Просто на ваш Той Край приехали живые.

– Живые, – повторила старуха медленно, словно пробуя слово на вкус.

– Уж не знаю, что они тут потеряли, да ещё в осень. Может, чьи-то наследники внезапно вспомнили про дом. Или прячутся от кого, хотя не похоже, слишком они весёлые – да вы потому и слыхали их голоса. Это когда эмоции у людей бурлят, их слышат даже не чаромыслы и не ведьмы, к тому же детвора среди них есть, а дети эмоциональ…

Олёй осёкся: старуха подобралась-привстала на лавке, вытянулась-взбурлила, словно гребень волны, несущийся на берег, а её большие грубые руки смяли белоснежное полотенце.

– Детки? Мальчики?

Олёй, помедлив, кивнул – понял, куда старуха клонит.

– Рыженькие? – спросила она сипло и жалобно.

Ну вот как он сейчас скажет старухе, что нет – те дети темноволосые? Что это кто угодно, только не её рыжеволосые внуки? Какими словами убеждать одинокую старуху из мёртвой деревни, что её внуки давно выросли, состарились, быть может, умерли? Что нет смысла их ждать и день за днём переводить продукты на пироги, которые некому есть, а вот что имеет смысл – так это перебраться поближе к городу. Там хотя бы есть с кем поговорить, с кем жизнь повспоминать и…

– Да, – сказал Олёй. – Рыженькие.

Потому что нет таких ран, которые можно залечить доводами разума.

Старуха поднялась на дрожащих ногах, покрепче затянула на плечах платок, красный, как жар карельской печи, и стремительно вышла из дома.

Чаромысл задержался, чтобы посидеть минутку, прикрыв глаза и глубоко дыша.

Старуха не увидит живых, даже если придёт к ним с кошкой. Только расслышать сумеет, как и прежде – когда люди чем-то взбудоражены или веселы, когда их эмоции бурлят и давят на ткань запределья, донося звуки на эту сторону.

Не чаромыслу решать, что для старухи имеет смысл.

На колени прыгнула кошка. Олёй открыл глаза и почесал её за ухом, вплетая в шерсть заклинание отпугивания блох.

***

Олёй никогда не возвращался в Кыссайлу – разве что в мыслях и то ненадолго. А вот люди в деревню потянулись, заинтересовавшись слухами об удивительном доме, где живёт ничейная кошка и стоит стол-самобранка.

Сначала приезжали любопытствующие из ближних деревень, разбросанных по лесам в радиусе нескольких километров. Всех гостей в доме встречало угощение, и всех их белая кошка настойчиво и решительно выпроваживала на улицу до наступления темноты.

Кто оставался в Кыссайле подольше – тот видел, как под утро из трубы дома идёт дымок, при этом дверь оставалась запертой, а изнутри не доносилось никаких звуков. Только запахи свежевыпеченных пирогов начинали выползать из окон с рассветом.

Потом дверь дома отворялась и гостей ждал стол с угощением: пироги с ягодами, острая похлёбка из рыбы и злаков, мочёные грибы, морс из клюквы.

И в любое время года, стоило детишкам или взрослым громко заговорить в заброшенном доме – во дворе начинали кружиться в танце неведомо откуда взявшиеся кленовые листья, красные, как пламя карельской печи.

Шустроногий слух об удивительном доме добежал до ближайшего городка, затем до крупного города, поскакал дальше – к региональному центру, за границу области, и к концу весны деревня сделалась одной из местных достопримечательностей.

Через год, в начале осени, Кыссайлу посетила съёмочная группа регионального канала. Телевизионщики пришли в старый дом, долго ходили по нему, пытаясь на камеру описать свои ощущения от вроде бы ничейного, но такого обжитого и умиротворяющего жилища.

Снимали на видео гигантский стол с расставленной посудой, кушетку с кошачьей миской под ней, зеркало в плетёной раме. Пробовали пироги и мочёные грибы, выражали удивление и восторг, шутили и смеялись, обменивались впечатлениями и догадками.

Голоса гостей звонкими бусинами выкатывались в распахнутые окна, а во дворе кружились в танце листья, красные, как жар карельской печи. За ними невозмутимо наблюдала желтоглазая белая кошка.

Потом корреспонденты ходили по деревне, расспрашивали про странный дом и стол-самобранку местных жителей – несколько семей с детьми, которые перебрались в Кыссайлу. Но те лишь плечами пожимали, словно пироги, исправно появляющиеся в давно заброшенном доме – это в порядке вещей.

Люди говорили, невозмутимо глядя в камеру:

– Так ничего особенного. Типичное карельское гостеприимство.