Записки старого антиквара

Глава 1

Первое правило антиквара – никогда не навязывать своих услуг. Не звонить первым, не оставлять визитки на видном месте, не маячить прогулочным шагом под окнами. Наше от нас никогда не уходило. Правило соблюдалось всегда и неизменно, когда дело касалось денег, но не вещи из списка.

Второе правило антиквара – собрать свой список. Третье правило – собрал список, уходи. На покой. Не важно сколько тебе лет и сколько ты заработал. Собрал список – сиди тихо и следи, чтобы его не украли.

Мне до моего списка осталось пять вещей. А лет мне уже немало. Денег у меня тоже немало. Но за деньги вещь не купишь. Нужна удача и терпение. Свой список я нашёл в семнадцать лет между страниц библиотечной книги. С тех пор судьба моя была предопределена. Я оставил учёбу в университете и поселился в лавке.

Прежний антиквар покинул её более десяти лет назад. Я привёл лавку в порядок, отмыл витрину и вывесил “Открыто” на дверь. Сначала посетители шли поглазеть на нового антиквара, но вскоре ко мне привыкли и дело пошло. С тех пор вот уже пятьдесят лет я сижу в лавке, покупаю-продаю ценное и никому не нужное и собираю вещи из списка.

При всем внешнем порядке и равновесии моя обеспокоенность растёт с каждым днём. За последние пять лет ни одной вещи не попало мне в руки. Это плохо. Я стар, я слаб, время уходит от меня. И от города.

Я вслушиваюсь в каждый хрип кашля, каждый неровный вздох после быстрой ходьбы, каждый внезапный громкий стук сердца, отдающий в горле. Не признак надвигающейся смерти? Не последний вздох или стук? Список антиквара – оберег для города. Не успею собрать и обрушаться на его обитателей все мыслимые несчастья и болезни. Расскажи я об этом, и жители кинуться обследовать чердаки и подвалы в поисках ничем не примечательных с виду вещей. Проблема решиться – вещи найдены. Но рассказывать нельзя. Это не четвертое правило. Это закон антиквара. Первый и единственный. Самый важный и несокрушимый. Только удача и терпение. Терпение и удача. Терпение моё истончалось, а удача навещала каких-то других антикваров.

Я шёл за кофе и рогаликами утром, равномерно и нетрепливо, аккуратно дыша и опираясь на трость. Знакомая дорога, знакомые лица жителей. Младший сын молочника – самый вихрастый и самый задиристый. Беременная жена кондитера – ребенка ожидали к сентябрю. Не пойдёт маленький молочник в школу, не родится маленький кондитер, если удача насовсем отвернулась от нас. Не подозревая о моих тягостных мыслях, они машут мне и здороваются.

– Хорошего дня, антиквар!

– Хорошего дня! – машу я беззаботно тросточкой и солнце играет в молодых листьях каштанов.

Каждый день я машу тростью и каштаны покрылись пылью, а ни одна вещь из списка не нашла дорогу в лавку. Отчаянье охватило меня и одним ужасным тягостным дождливым утром я решил покинуть город. Медленная, неотвратимо приближающаяся гибель города душила меня. Чувство вины гнало прочь подальше от добродушных полных жизни глаз его жителей. Я погасил витрину, опустил жалюзи и достал саквояж. Много ли надо старику? Оказалось много. Никогда не выезжавший из города, я никак не мог решить сколько взять рубашек и брюк. Их число зависело от того, куда и насколько я уезжаю. А этого сам не знал. По сути, я бежал. А что берут с собой беглецы? И берут ли вообще? Силы покинули меня. Я сел на пол, обхватил руками голову и заплакал.

Почему я? Почему я стану причиной гибели города? Предыдущим антикварам удавалось как-то собрать список. В других городах тоже. О тех, где собрать не удалось лучше не вспоминать. От них ни осталось ни пыли, ни жителей, ни даже бездомных собак.

Желудок свело голодным спазмом. Вот предательство – думать о еде в такой момент. Однако, на протяжении многих лет я начинал утро с кофе и рогалика и организм, ещё живой организм, требовал продолжения традиции. Я встал, умылся и, одёрнув любимую бархатную жилетку вышел на улицу.

Моё опоздание не осталось незамещенным. Горожане переходили улицу чтобы справиться о моём здоровье. Каждый встречный осыпал беспокойством и советами. Участие и забота тронули меня, а невозможность отплатить тем же довели до слёз. Горожане сочли слёзы за стариковскую слабость и забеспокоились ещё сильнее. Меня бесплатно накормили рогаликами с малиновым вареньем, вязальщица принесла свой лучший плед, а дети наперебой кружили вокруг меня. Всей толпой они водрузили меня в авто, прикрыли сверху пледом и корзинкой с сыром и курагой и укутали в страховочный слой пледа. Шофер бережно вез меня в лавку, и каждый встречный заглядывал в окно и желал мне наикрепчайшего здоровья. Раздавленный, беспомощный и обессиленный я заперся в лавке. Спал весь день и всю ночь не раздеваясь, сидя на стульчике у конторки, обмотанный пледом, с корзинкой в руках. Скорее, сон мой был больше обморок, чем сон. Сон усталого, немощного старика, обморок супергероя, поверженного злодеем.

Безжалостное утро пробилось солнечным лучом сквозь жалюзи, и я отпустил корзинку. Кости скрипели, отсиженные ноги не слушались пока я, опираясь на комоды, столики и рогатые вешалки брел к выходу. Куда идти? Что предпринять? Подняться на второй этаж, накинуть галстук на рожок люстры и не дышать. Пусть горожане судачат и жалеют выжившего из ума старика. Пусть заколотят проклятый дом и похоронят меня за высокой оградой кладбища, только не видеть их счастливых лиц. Не кивать в ответ, ни мучаться в одиночестве от предчувствия беды.

Нужно проверить запер ли дверь. Чтобы сын библиотекаря, старший и самый любопытный, не пришел в неподходящий момент. Пусть это будет полицейский, вызванный обеспокоенными соседями. Но не ребёнок, и не маленькая старушка с фарфоровой кошкой в красном банте. Тяжело дыша, я дополз до двери открыл, захлопнул и повернул замок. Повернул замок назад, снова открыл дверь и замер.

Всё кирпичное крыльцо уставлено корзинками. Я поднял вышитую салфетку с одной, с другой – варенье, бутерброды, пучки редиса, печенье. Травница принесла открытку и туго перевязанные пучки лучших травок. Она продавала их туристам задорого, но лучшему своему другу принесла в подарок. Так значилось в открытке. Я вдохнул сухие ароматы прошлого лета и улыбнулся. Поднялся, переоделся, заварил чай и открыл лавку.

Первым прибыл сам булочник с рогаликами. И, удостоверившись, что я румян и свеж, укатил на зелёном новеньком велосипеде разносить новости о моём здоровье по городу. Голову покинули всякие мысли. Обезболивающая пустота залила её. Решения и идей что предпринять не приходило. Но и боль, и отчаянье ушли. Я сидел за конторкой попивал чай с ватрушкой и любовался волнами сирени в палисаднике перед лавкой. Звякнул колокольчик, я опустил слабыми руками чашку голубого фарфора на блюдце. Колокольчик звякнул ещё раз, через десять минут ещё и не умолкал весь день.

– Вы устали, разберёте потом. Деньги тоже потом, – то и дело слышал я и к полудню начал что-то подозревать.

Перепуганные моей болезнью жители тащили всякий хлам. Ведь, как известно, любимая работа – лучшее лекарство. А для антиквара работа – и есть всякий хлам. Воодушевлённый, я работал весь вечер и захватил ночь. К исходу первого часа ночи, на дне разбитой шкатулки с никому не нужными письмами давно умершим людям я нашёл её – вещь из списка. Она так скромно и тихо лежала между страницами старого письма, что только чутьё антиквара открыло мне её. Счастливый, я положил фотографию в шкатулку к остальным вещам и пошёл спать.

Утро разбудило меня новой волной беспокойства. Оставалось ещё четыре вещи, а волнения последних дней вымотали меня. Руки тряслись, глаза слезились, аппетит напрочь исчез, и я сам был виноват в своём состоянии. На расстройство я тратил последние силы. Кое-кок оделся и, не завтракая, спустился в лавку.

Я поднял жалюзи и отпрыгнул. По крайней мере, мне показалось, что отпрыгнул, возможно, только вздрогнул. Загорелый малыш лет пяти в цветной рубашке и коротких шортах радостно расплюснул по витрине нос и ладошки. Я осторожно приоткрыл дверь, он был не один. Он был с отцом, матерью, бабушкой и целым фургоном перевязанных бечёвкой коробок и торшеров вперемежку с креслами. Фермер с Дальних Лугов прибыл всей семьёй и с щедрыми дарами.

– Вот. Наш старый дом мать, – он указал на жену, а не на вытягивающую из кучи связку книг пожилую даму, – решила в домик для туристов соорганизовать, полезли на чердак, а там! Ну вы сами увидите! Вам за год не разобрать!

– Разберу, – заверил я здоровяка и почти бодро спустился со ступенек. Надежда мерцала во мне маяком и придавала сил.

Она не обманула меня. В старой шахматной доске вместо шахмат я обнаружил пупса с пластмассовым чубчиком. А в корзинке с домашней утварью – веретено. Гладкое от рук и тёплое от них же. Вещи заняли своё место в шкатулке и здоровье моё начало поправляться день ото дня.

Я больше не просыпался тревожно среди ночи, не иссушал себя чувством вины, не прислушивался к каждому удару сердца. Мне осталось только две вещи, здоровье крепло, хорошее настроение не покидало, а лето грело и кормило ягодами.

В такой благословенный день одна из многочисленных туристок, атакующих мою лавку, пожелала не приобрести, а сдать.

– Решила обновить, место освободить, – по прилавку застучали камушки и заискрили под лупой, – только цена им, наверное, грош.

Цена украшений, несмотря на яркость и броскость, действительно была грош. Но я купил все и заплатил как надо. Среди россыпи поделочных камней я сразу узнал жёлтые бусы. Мою драгоценную вещь из списка.

Осталась одна. И радость, и беспокойство одновременно одолевали меня. Одна вещь. Всего одна. Целая одна.

Маленький булочник, забавный малыш, этим летом часто забегал ко мне в лавку и отвлекал от ожидания. Весёлый и бойкий, он рассказывал свои детские печали и радости, и я видел в его глазах свет жизни. Немного этой жизни перепадало и мне. Добрый мальчик часто приносил мне “подарки”. Камушки с речки, куда слабые ноги меня уже не донесут. Цветы с дальней поляны в лесу, сучок похожий на кошку, перо неведомой птицы. Я отвел в древнем комоде отдельную полку и бережно хранил сокровища малыша.

Пришёл сентябрь, мальчик получил от меня в подарок книгу и убежал вприпрыжку в школу. Снова я остался один, снова наедине со своими мыслями. Осень – сезон простуд и стылых ветров. Переживу ли я её? Переживу ли эту зиму? Так близко завершение дела и так безнадёжно далеко.

Ещё солнечным сентябрьским днём я проветривал лавку, избавляясь от пыли и впитывая солнечное тепло. Малыш, топая и пыхтя, влетел в лавку.

Все мальчишки города любят играть в окопах Великой войны. Бои шли совсем рядом с городом и каждое поколение горожан прошло через прыжки, катания и валяния в заросших травой и земляникой окопах. Играл когда-то в эти игры и я. Так давно, что многолетняя земляника почти осыпала окопы и забыла мой смех.

Мальчик принес мне очередной “подарок”. С дрожащими руками я приял его и не успел поблагодарить. Маленькие ножки уносили малыша в его очередной беззаботный счастливый день. Я раскрыл ладонь. Затёртая солдатская пуговица. Последняя вещь из списка. Я выдохнул и присел на скрипучий стул. Дело сделано. Город спасён.

Можно строить планы. Собрать чемодан и уехать в светлый санаторий с диетической едой и ваннами. Или в большой город посмотреть музеи и нарядные бульвары. Или купить просторный дом за Зелеными Лугами с большой верандой и библиотекой. Столько всего можно и хотелось сделать, что я не мог выбрать и отложил свою радость до завтра.

Кто-то заходил, что-то покупал – я, как автоматон, заворачивал, показывал, рассчитывал. Усталость всех последних лет свалилась на меня, и я едва доплёлся до кровати.

Сон бережно укрыл счастливого меня. Моя последняя ночь на цыпочках вошла в спальню и не спугнула доверчивую старческую улыбку. Скрипнуло, блеснуло, зашуршало. Лавка вздохнула и замерла в ожидании нового антиквара.