Замок Летучих Мышей

Глава 1. Волшебная пыль

Летние каникулы едва начались, и Милош уже успел пожалеть об этом.

Отец, мастер на все руки, получил необычный заказ на всё лето: привести в порядок старый особняк в глубине леса. Знакомый его знакомого, какой-то богатый чудак, который обожал старину, но редко появлялся в своих владениях, искал надёжных людей, чтобы приглядеть за домом и починить то, что просит ремонта. Папа согласился, работа есть работа, да и лето в лесу не самое худшее времяпровождение. Так он и сказал семье за ужином однажды.

- Школа за этот год окончена, отдохнуть от неё и города – настоящая лесная свобода, самое замечательное, как я считаю. Вы со мной?

Мама поддержала папу, и у Янки с Милошем выбора не оставалось, разве что отправиться к маминой тете, но это получалось то же самое. Единственно – без мамы с папой и с тетей Агатой. Так что семья переехала в старый дом почти на два месяца. Мама собиралась разобрать и описать библиотеку, папа починить крышу, покосившиеся ставни, балясины на лестнице и много чего ещё. А Янке и Милошу, как всегда, досталась роль «помогать, но не мешать».

Неделя свободы прошла, а Милош сидел в чужом доме, где даже интернета нет – папа обещал привезти и установить спутниковую тарелку, но на следующей неделе. Сейчас телевизор показывал самые старые фильмы, которые Милош пересмотрел уже по три раза. И из развлечений оставалась исключительно библиотека, куда его и Янку и так не особо пускали, а сегодня вообще запретили.

– Не вздумайте без меня туда соваться, – строго сказала мама утром. – Хозяин дома просил как можно осторожней обходиться с книгами. Они очень старые и ценные.

Конечно, мама имела в виду «не трогайте книги». А они с Янкой и не собирались трогать, только посмотреть. В конце концов, если книги не открывать, с ними ничего не случится.

Они торчали в этом доме уже семь дней, и за это время Милош успел изучить каждый угол, каждую трещину в штукатурке, каждый скрип половиц. В столовой, например, висели часы с маятником, который давно не качался – стрелки застыли на без десяти четыре. В коридоре на втором этаже лежал ковёр с такой высокой, выцветшей ворсой, что ноги в ней тонули по щиколотку. А на чердак вела лестница, которой никто не пользовался, папа сказал, что перила там подгнили и лучше не рисковать. Дом был не просто старым, а древним, как мамонт, с въевшимся в стены самим временем, когда оно уже не течёт, а застывает слоями, как смола на сосне.

В комнатах пахло нафталином, сушёной мятой и ещё чем-то неуловимо чужим. Тем запахом, который бывает в домах, где до тебя жили другие люди, а ты оказался случайно попавшим внутрь гостем, которому никто не наливал чай и не стелил постель. Ты здесь чужой, всем обитателям дома это известно. Даже стулья это чувствуют – они скрипят под тобой особенно громко, ругаются на незваного гостя.

Милош сидел на подоконнике в библиотеке и болтал ногами, изнывая от безделья. Он пробовал смотреть в окно, но там тоже всё было уже разведано и привычно. Прямо за окном рос старый дуб, его ветви царапали стекло, и каждый раз, когда ветер усиливался, по комнате разносился тихий скрежет: будто кто-то просился внутрь, но стеснялся постучать громче.

За дубом виднелся запущенный сад: яблони с кривыми, узловатыми ветвями тянулись к небу. Дальше сад переходил в огород, где среди высокой, по пояс, травы темнели остатки бывших грядок, и было едва видно бесполезное пугало в дальнем углу. Отсюда, из окна, оно казалось совсем маленьким, просто тряпки какие-то, но смотреть на него не хотелось.

Дальше огорода тянулась полоса леса. Про него Милош уже успел нафантазировать себе множество вещей. Но и без этого, если смотреть на лес слишком долго, начинало казаться, что деревья там стоят не как попало, а в совсем непонятном человеку, но порядке. А ещё за ними иногда что-то шевелилось. Не ветер, не звери – что-то другое, чему Милош не мог подобрать названия.

Левее, за покосившимся забором, уходила в никуда старая дорога, мощенная камнями, давно скрывшимися под слоем земли и травы. Лишь кое-где торчали серые бока булыжников. Дорога уходила прямо в лес, и Милош подумал: интересно, а если пойти по ней, дойдёшь до чего-нибудь? Или просто уткнёшься в чащу и придётся возвращаться?

– Слезь оттуда, – сказала Янка, не оборачиваясь.

Она стояла в центре комнаты, задрав голову к потолку. Свет от пыльной люстры падал на волосы, и рыжий огонь вспыхивал, словно на сигнальном маяке. Янка всегда и везде умудрялась вести себя так, будто она главная. Даже в чужом доме, даже когда кругом чужие книги и чужая пыль. Одним словом, раздражала. Как и все старшие сестры во всём мире.

– Я же ничего не делаю, – ответил Милош.

– Ты болтаешь ногами. Меня это нервирует и отвлекает.

– От чего? Ты же просто стоишь посреди комнаты?

Янка не ответила. Всегда так. Ей четырнадцать, и она – старшая, хотя разница-то всего полтора года. Сестра крутилась на месте, разглядывая корешки книг. Библиотека была огромной – Милош даже представить не мог, что у одного человека может быть столько книг. Они стояли на полках от пола до потолка, лежали высоченными стопками на полу, громоздились на подоконниках, на креслах, даже на каминной полке. Некоторые такие старые, что кожаные переплёты потрескались и облупились, дотронешься – и они рассыплются в труху, как осенние листья, перезимовавшие под снегом и высушенные потом весенним солнцем до пергаментной сухости.

Милош подумал, спрыгнул с подоконника и подошёл к сестре, просто чтобы не сидеть, но и не выполнять особо приказы. Он достаточно взрослый, чтобы самому принимать решения. Хотя, если признаться самому себе честно, комната выглядела мрачновато, и остаться, например, одному в ней было страшновато. В углу библиотеки стояло чучело совы с выцветшими стеклянными глазами, и эти глаза следили за всяким, кто заходил в комнату. Милош знал, что это глупость, что чучела не смотрят, но всё равно предпочёл держаться поближе к сестре.

– Раз, два, три…Смотри! – Янка закончила «считалку», остановилась и ткнула пальцем в корешок на уровне своего плеча.

Книга была толстая, в тёмно-зелёном переплёте без названия. Вместо букв на корешке золотился тиснёный глаз. Открытый, немигающий, с вертикальным зрачком. Глаз был сделан так искусно, что казался выпуклым – хотелось провести пальцем, проверить, не моргнёт ли.

– Козлиный, – сказал Милош.

– Что?

– Зрачок. У козлов они такие, квадратные. Ну, почти квадратные. Если присмотреться.

Янка посмотрела на брата с недоверием и скрытым уважением. Редкое чувство. Обычно она смотрела на него с раздражением или с жалостью, но сейчас в её взгляде мелькнуло что-то похожее на интерес.

– Откуда знаешь?

– В интернете видел. Когда делал доклад про сельское хозяйство. Там надо было про коз рассказать. Про их пользу и особенности разведения…

– И как, рассказал?

– На тройку, – вздохнул Милош. – Учительница сказала, что я слишком много внимания уделил глазам и недостаточно – удоям. Но козлов я хорошо запомнил, у них глаза не такие, как у всех.

Янка хмыкнула и потянулась к книге, пальцы сомкнулись на корешке. Впрочем, недооценивать книги не стоит, они бывают очень тяжелыми: фолиант выскользнул из рук и тяжело упал на пол, раскрывшись веером жёлтых страниц.

– Ай!

Кроме книги, с полки по всей библиотеке разлетелось и ещё что-то. Пыль!

Её было столько, что Милош сначала подумал – пожар. Белесое облако взметнулось до потолка, заклубилось в косых лучах света, пробившихся с улицы, оседало на лицо, на волосы, на язык. Пыль была мелкая, сухая, и у неё был вкус старых чердаков и забытых вещей. Скорее всего, точно такой же вкус бывает у времени, если его лизнуть.

Янка отшатнулась, чихая и размахивая руками. Милош отскочил к двери, готовый рвануть за родителями. Сердце колотилось где-то в горле, и на мгновение ему показалось, что сейчас из пыльного облака высунется чья-то рука и схватит сестру за горло.

Янка чихнула три раза подряд. Потом ещё два. Потом просто стояла, вытирая глаза кулаками, и была похожа на привидение, которое забыло, что оно умерло, и теперь бродит по свету в поисках своего тела.

– Ты как? – спросил Милош с безопасного расстояния. – Дышать можешь, голова не кружится?

Голос у него дрогнул, и он сам это услышал. Пришлось откашляться, чтобы не позориться перед сестрой.

Янка разлепила веки. Глаза у неё были красные, как у кролика.

– Ну чего, я вся белая, да?

– Белая не то слово. Ты как статуя. Если сейчас замрёшь, я поверю, что ты всегда здесь стояла. Типа, библиотечная достопримечательность.

Янка хотела ответить что-то ядовитое, но вместо этого чихнула снова, потом ещё раз, потом уставилась на свои ладони и замерла.

– Смотри.

Милош подошёл ближе, всё ещё готовый дёрнуться обратно, если что-то произойдет. Вокруг было слишком тихо, слишком неподвижно, даже пылинки в воздухе перестали кружиться.

На ладонях Янки пыль не лежала серым слоем, как положено нормальной пыли. Она искрилась. Мелкие крупинки переливались синим и золотым, будто внутри каждой горела крошечная лампочка. Словно пыль была живой и сейчас щурилась со свету, радуясь, что её наконец-то выпустили из книги.

– Офигеть, как красиво! – выдохнул Милош.

– Отлично сказал, - съехидничала Янка. – Лучше отряхни меня.

– Сама отряхнись, вдруг она заразная?

– Я же не вижу, где испачкалась! Все глаза засыпаны!

Милош вздохнул, намекая: «вечно я за старшую сестру отвечаю», подошёл вплотную и принялся хлопать Янку по плечам, рукам и спине. Пыль не желала бросать свои игры, поднималась в воздух, оседала на самом Милоше, искрилась, щекотала ноздри. Она была странно тёплой на ощупь – не нагретой солнцем, а именно тёплой изнутри, как кошка, которая спала и видела сны.

– Не стряхивай куда попало, – скомандовала Янка сквозь чихание. – Собирай в кучу.

– Зачем?

– Не знаю, интересно просто, почему она не такая, как обычная пыль.

Они, как смогли, отряхнулись и сгребли пыль в небольшую горку, которую перенесли с помощью найденной картонки (обложка от книги?)на дубовый стол: массивный, тёмный, с вырезанными по углам искусными барельефами. В одном углу это была книга с раскрытыми страницами, на которых почти угадывались какие-то надписи. В другом изображался то ли усталый воин, то ли мастерски замаскированное пугало. Третий угол был отдан паутине и почти живому пауку. А в четвертом стоял на ветке дуба ворон. Резчик был настоящим специалистом и художником, и стол стоил, наверное, целое состояние.

Собранная в горку, пыль переливалась искрами ещё сильнее. Она мерцала в такт каким-то своим внутренним ритмам, и от этого мерцания у Милоша начала кружиться голова. Или это от духоты? Или от того, что он с утра съел лишь бутерброд с противным плавленым сыром?

– Как это так? – он протянул палец, чтобы потрогать сияющую горку.

– Не трогай так часто-то!

– Почему?

– Вдруг она и, правда, ядовитая?

– Тогда ты уже труп, – резонно заметил Милош. – Ты в неё с головой окунулась. Если бы она была ядовитая, ты бы сейчас уже лежала и у тебя изо рта шла пена.

Янка задумалась. Потом ещё раз чихнула.

– Ладно, трогай. Ты тоже весь в ней больше, чем совсем целиком.

Они по очереди потрогали горку. Пыль была тёплой и мягкой, как пух, и на пальцах оставалось лёгкое покалывание, миллионом крошечных иголочек массировавшее кожу. Милош не заметил, как облизнул пересохшие губы. Пыль попала на язык – горькая, старая, с привкусом дальних чердачных закоулков. Он скривился и потер пальцем зубы, по которым словно пробежал электрический ток.

– Фу, гадость. Может, волшебная? – хмыкнул Милош, но как-то неуверенно, потому что, в глубине души, уже начинал в это верить. А как не верить, если видишь такое своими глазами?

Янка не ответила. Она смотрела на книгу, которая упала с полки. Та так и лежала раскрытая, и на пожелтевшей странице чётко, почти каллиграфически, было выведено фиолетовыми чернилами:

Пыль, что лежит на книгах дольше, чем люди живут, помнит больше, чем люди знают. Сдунешь – проснётся…

Брат с сестрой, не сговариваясь подошли поближе. Чернила были старые, местами выцветшие до коричневого, а буквы поначалу казались вовсе незнакомыми, а потом Милош понял, что читает их вполне ясно. И от этих букв веяло такой страшной и непонятной древностью, что Милошу вдруг захотелось вытереть пальцы о штаны и никогда больше не прикасаться ни к чему в этой комнате.

– Ян, – позвал он тихо. – Ты это читаешь?

– Читаю.

– И что там дальше? Мне чего-то не хочется...

Янка подняла на брата глаза. В её зрачках, как в зеркалах, отражались искорки пыли, и на мгновение Милошу померещилось, что у сестры тоже стали квадратные зрачки – как у того козла из интернета, про которого он делал доклад. Нет, так не бывает, это просто игра света, искажения и небольшие галлюцинации от чрезмерной фантазии.

– Там написано, что мы натворили, - сказал Янка.

В горле запершило – то ли от пыли, то ли от страха. Милош сглотнул.

– А поконкретнее?

– А если поконкретнее – пошли отсюда побыстрей.

Янка решительным жестом смахнула горсть пыли со стола, ссыпала её в карман джинсов – карман сразу оттянулся и стал тёплым, как грелка, – схватила брата за куртку и потащила к двери.

Милош от неожиданности едва не упал, вырвался, но всё же поспешил к двери. Он обернулся на пороге. Книга, по прежнему раскрытая, лежала на полу, и пыль на её страницах слабо мерцала в полумраке библиотеки. Мерцала в такт чему-то – может быть, дыханию, может быть, биению сердца Милоша.

Или у пыли было своё сердце, и сейчас оно само начинало биться, очнувшись после долгого-долгого сна. И множество поблескивающих в полумраке глаз смотрело на это.

Янка дернула брата за руку, вытащила в коридор и захлопнула дверь.

А в библиотеке что-то щёлкнуло, тихо, еле слышно.

Немного похоже на замок, который был закрыт сто лет, и наконец-то открывался снова. Или, как будто, кто-то спал сто лет, а сейчас проснулся и сел в своей постели, прислушиваясь к удаляющимся за дверью шагам.

Глава 2. Пугало

Они побежали от библиотеки, будто за ними гнались все призраки этого дома, вместе взятые, да ещё и с компанией из пары особо злобных полтергейстов. Янка тащила брата за руку по коридору – тащила так, что Милош спотыкался и несколько раз чуть не врезался головой в углы, потому что ноги не поспевали за скоростью, которую задавала сестра.

Потом был лестничный пролёт, где ступени предательски скрипели под ногами, нарочно хотели выдать их догоняющим, потом холл с его высоченным потолком и портретами на стенах, следивших за ними глазами. Хотя Милош прекрасно понимал, что это просто масло и холст, просто чьи-то прадеды, которым давно уже всё равно, кто там бегает по их бывшему дому.

Остановились они только на крыльце.

Янка, наконец, отпустила его руку и согнулась, упёршись ладонями в колени, пытаясь отдышаться. Милош стоял, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, и смотрел на небо. Хоть оно было привычное – серовато-голубое, с редкими облаками, которые лениво тянулись куда-то в сторону леса. Обычное июньское небо. Никакой тебе пыли, никаких дышащих книг и светящихся глаз на корешках.

– Ты чего? – спросил Милош, когда смог выдавить из себя голос. – Чуть не задохнулся от бега! И руку чуть не вырвала!

– Сама не знаю, – призналась Янка, выпрямляясь. – Просто... там как-то не по себе стало. И эта книга... и глазища эти... они как будто присматривались ко мне. Ты заметил?

– Заметил, – кивнул Милош. Он не хотел признаваться сестре, но в библиотеке ему тоже было «не по себе». Особенно в тот момент, когда книга свалилась на Янку и пыль взметнулась до потолка. Он услышал тогда, что за долю секунды все книги в комнате одновременно вздохнули. Прям, вот точное ощущение, что они с сестрой их разбудили.

Он оглянулся на дверь. Дом стоял сонный, равнодушный, такой же, как час назад. На крыше было тихо, папа уже закончил стучать молотком и, наверное, пил чай на кухне. Из окна кухни тянуло жареным луком – там мама готовила обед, и понятия не имела, о том, что творится с её детьми.

«Не стоит им говорить про книгу», - подумал Милош. И вдруг понял, что чего-то в мире с обычным небом и облаками не хватает. Он посмотрел на место перед крыльцом, где всё утро стояла папина машина, с заваленным инструментами багажником и пустыми коробками на заднем сиденье. Машины не было.

– А где... – начал он.

– Уехали, – перебила Янка. – В город за досками, фанерой и черепицей. Сказали, к вечеру вернутся, а может, и раньше, если в магазине быстро соберут нужное.

Она говорила спокойно, но Милош знал эту её интонацию. Спокойствие у Янки всегда было двух видов: настоящее, когда она действительно была спокойна, и защитное, когда внутри у неё всё кипело, а она изо всех сил старалась не показывать виду. Сейчас был второй вариант.

– И что теперь? – спросил Милош.

– А чего? Ничего. – Янка сунула руку в карман и вдруг замерла. – Так, слушай.

– Что?

- Про библиотеку им ни слова! Понял? – Янка дождалась согласного кивка брата и продолжила. – Смотри, попадет обоим, я молчать не буду! Гляди, я же пыль с собой взяла!

Она вывернула карман, и в ладони на свету показалась горстка серого, ничем не примечательного тончайшего порошка. Обычная пыль, каких миллионы граммов лежат по углам в любом старом доме. Разве что тысячи искорок бегали по её мельчайшим частичкам, перепрыгивая с одной на другую. И ещё, она была тёплой, отчётливо, по-живому тёплой, как сию минуту вынутая из печи горсть золы, хотя никакой печи рядом не было и в помине.

Милош осторожно тронул пыль пальцем и отдёрнул руку. Ему почудилось, что внутри этой серой кучи что-то шевельнулось.

– Греется, – сказал он глупо.

– Ага.

– Может, там грелка спрятана?

– Может, глупостей не будем говорить?

Они переглянулись, не зная, что предпринять дальше. И, словно подсказкой, совершенно внезапно неподалеку громко каркнул ворон. И Милош, и Янка одновременно посмотрели в сторону огорода.

Огород тянулся от дома до самого леса: длинный, запущенный, заросший лебедой в человеческий рост и полынью, от которой пахло горечью. Грядок здесь не сажали уже лет десять, наверное, а возможно, и больше, земля за это время успела превратиться в жёсткий, спекшийся на солнце суглинок, по которому даже новая трава росла неохотно, мелкими, чахлыми пучками.

В самом конце огорода, у покосившегося забора, за которым начинались густые, непролазные заросли орешника и дикой малины, стояло пугало.

Милош видел его утром, когда ходил к колодцу за водой, и оно ему сразу не понравилось. И из окна библиотеки оно тоже было видно. Сейчас, глядя на пугало чуть ближе, он понял, что утром оно ему всё равно нравилось больше. В свете дня с затянутыми облаками неба, пугало выглядело так, будто стояло здесь неизменно. Не год, не два, а вообще всегда. С тех пор, как этот дом построили, или даже с тех, когда первые люди пришли в эти места и воткнули в землю первый кол, обозначая место своего жилища.

– Пошли? – сказала Янка и кивнула на пугало.

– Зачем?

– Проверить же надо.

– Что проверить?

– Не знаю точно, – Она ссыпала пыль обратно в карман. – Думаю, если то, что нам показалось взаправду... если она волшебная, а не радиоактивная... тогда пыль должна сработать. Например, на пугале.

– А если она на самом деле сработает?

Янка посмотрела на брата долгим, странным взглядом.

– Во-первых, чудес не бывает, мы, скорее всего, просто друг друга пугаем своим нытьем и недоверием. А, во-вторых, если сработает, мы будем знать, что нам не привиделось. Давай, лучше проверить и успокоиться, чем волноваться дальше!

Она развернулась и пошла по тропинке вглубь огорода, раздвигая высокую траву руками. Милош постоял секунду, глядя ей в спину, и понял, что выбора у него нет. Не пойти следом – значит остаться одному. В неведении. А сейчас, со всеми своими подозрениями, одному в этом доме, где за каждым углом то книга с глазом, то скрип половиц, то чьё-то дыхание за спиной, было в сто раз неприятней, чем идти за сестрой к дурацкому пугалу.

Тем более, раз Янка решила проверить, она всё равно проверит, с ним или без него!

Милош догнал сестру уже на полпути. Трава здесь была выше, чем у дома, жёсткая, сухая, с острыми краями, которые непременно порезали бы руки, если неосторожно провести по ним ладонью. Гигантские кузнечики выскакивали из-под ног и разлетались в стороны, оставляя после себя стрекот, который, висел в воздухе ещё несколько секунд после того, как они исчезали в зарослях. Где-то далеко, в лесу, снова каркнул ворон, каркнул и оборвался, будто кто-то зажал ему клюв.

Чем ближе они подходили к пугалу, тем яснее Милош понимал, насколько оно старое. Старое, это слово совсем не подходило, скорее: древнее, рассохшееся, пережившее десятки зим и сотни дождей, давно смывшие с него все краски, оставив серый, мышиный цвет мокрой мешковины. Солома, которой когда-то набили туловище, слежалась, почернела и свисала из прорех длинными космами, похожими на чьи-то волосы. Руки-палки торчали в стороны, как у распятого, и на одной из них ещё болтался обрывок верёвки, той самой, которой пугало когда-то привязывали к шесту, чтобы не упало. Шест, впрочем, подгнил и рухнул, и теперь пугало просто стояло на земле, прислонённое спиной к покосившемуся забору, который сам, кажется, держался лишь на честном слове да на привычке охранять порученную землю.

Шляпа на голове пугала съехала набок, и из-под неё выглядывал пустой глаз – просто дыра в мешковине, но в этой дыре копошилось что-то живое. Милош не стал присматриваться, что именно, ему хватило одного взгляда, чтобы представить: там черви. Белые, толстые, ленивые черви, которым совершенно всё равно, что они живут в голове у пугала.

– Красавец, – сказала Янка, останавливаясь в двух шагах. Голос у неё не дрожал, но Милош заметил, что кулаки у сестры сжаты, сильно, даже костяшки побелели. – Прямо модель для журнала мод.

– Ян, – сказал Милош. – Давай, не надо.

– Чего не надо?

– Пробовать не будем. Пошли обратно. Скажем родителям, ну...

– Родителей нет.

– Тогда никому не скажем, просто забудем.

– А это тоже забудем? – Янка разжала кулак. Немного оставшейся на ладони пыли слабо мерцало, хотя солнце спряталось за облаками и никаких бликов быть не могло. – Она же горячая, и, мне кажется, что живая. Мы же всю жизнь будем помнить об этом и гадать – а что бы было, если бы мы тогда пошли и попробовали, проверили? А не струсили ли мы просто тогда, как маленькие? Ты же любишь всё проверять, Милош. Сам, для себя.

Милош молчал. Потому что сестра была права. Именно так они и будут жить, с этим незаконченным «а если». И от этого «а если» никуда не деться, оно будет вспоминаться по ночам, или являться в снах, всплывать в памяти в самые неожиданные моменты: когда чистишь зубы, когда ешь суп, когда пытаешься заснуть под утро. Ну не простая же это пыль! Не может простая пыль быть теплой и светится!

– Ладно, – сказал он. – Ты права, давай сделаем.

Янка шагнула вперёд.

Пугало смотрело на неё пустой дырой, и нечто живое в этой дыре возилось, вываливалось наружу, падало на землю, где его тут же подбирали муравьи. И муравьи эти были какие-то слишком большие, слишком чёрные, слишком быстрые, но он отогнал эти мысли. Потому что, если думать обо всём, что кажется странным в этом месте, можно сойти с ума ещё до того, как случится хоть что-то по-настоящему важное и страшное.

– Эй, – сказала Янка пугалу. – Лови подарочек.

Она достала щепотку пыли, поднесла к губам и дунула. Белесое облачко взметнулась в воздух, на секунду вспыхнув в сером свете сотнями крошечных искр. И осела на соломенных плечах, на рваной, давно потерявшей цвет рубахе, на шляпе, съехавшей набок, и на пустом дыре-глазу, в котором ворошилось нечто.

Ничего не произошло.

Тишина стояла такая, что Милош слышал, как где-то далеко, за лесом, шумит трасса, как лает собака в соседней деревне, как стучит его собственное сердце где-то в висках. И сам он затаил дыхание так, что голова начала кружиться.

Пугало продолжало стоять как раньше.

Янка выдохнула. Милош видел, как опустились её напряженные плечи, как расслабились сжатые кулачки. Она обернулась к нему, и на лице у неё была написана такая смесь облегчения и разочарования, что Милош едва не рассмеялся.

– Ну вот, – сказала она. – А ты боялся. Просто пыль, просто старые кни...

Она не договорила.

Потому что пугало вздохнуло.

Звук был такой, будто где-то очень далеко, в подвале старого дома, открылась дверь, проржавевшая, давно не открывавшаяся, и петли её заскрипели, и этот скрип прошёл сквозь землю, сквозь стены, сквозь воздух и заполз прямо в уши.

Милош застыл.

Янка замерла.

Даже нечто в пустой глазнице пугала затаилось, перестав возиться на долю секунды.

Пугало подняло голову.

Это было самое страшное, что Милош видел в своей жизни – даже страшнее, чем та секунда в библиотеке, когда книги вздохнули. Мешок с соломой, который до этого безвольно свисал на грудь, начал медленно, с громким потрескиванием подниматься. Треск шёл отовсюду – от высохшей соломы, которая ломалась внутри мешковины, от старой ткани, которая рассыпалась от времени, от палок-рук, которые сгибались в суставах, где никаких суставов быть не могло.

Пустая дыра-глаз смотрел прямо на них. Из дыры вывалился особенно толстый червь, упал на землю и замер, точно тоже хотел посмотреть, что будет дальше.

– Ян, – выдохнул Милош. Голос у него сел, и слово получилось сиплое, почти беззвучное. – Ян, бежим.

– Не могу, – сказала Янка одними губами. – Ноги... не подчиняются...

Ноги действительно отказывались слушаться. Милош чувствовал, как они приросли к земле, будто корни пустили прямо сквозь подошвы кроссовок, и никакая сила больше не могла его сдвинуть с места.

Пугало пошевелилось. А затем оторвалось от земли. Поднялось в воздух медленно, плавно, точно его тянули за невидимые ниточки, и повисло в двух метрах над землёй, слегка покачиваясь, как огромная тряпичная кукла, которую забыли убрать в ящик.

– Где моя книга? – спросило пугало.

Голос был странный. Он рождался не в прорехе, которая должна была заменять рот – он шёл сразу отовсюду. От земли, из воздуха, даже из собственной головы Милоша. Голос звучал внутри черепа, отдаваясь эхом в висках, и от этого хотелось зажмуриться, заткнуть уши, заорать – но Милош не мог даже пошевелиться.

– Где моя книга? – повторило пугало, и на этот раз голос стал громче, требовательнее, от него закладывало уши, как от взрыва петарды.

Ветер ударил ниоткуда, резкий, холодный, пахнущий приближающейся грозой, молниями, громом и страхом. Высокий бурьян пригнуло к земле, кузнечики разом замолкли, муравьи попрятались в свои норы. Деревья на опушке заскрипели, застонали, замахали ветками, как безумные вороны, пытающиеся бесполезно выбраться из клетки.

Небо разом потемнело.

Милош только что видел над головой серую облачную пелену, сквозь которую пробивалось бледное солнце – и вдруг всё это исчезло. Появившиеся ниоткуда грозовые тучи сгустились в одну огромную, тяжёлую, фиолетово-лиловую массу, которая нависла над землей так низко, что, казалось, до неё можно допрыгнуть, если очень сильно постараться. Такое бывает перед самой сильной грозой, когда воздух становится таким густым, что его можно резать ножом.

И точно. Громыхнуло.

Не простым громом – вдарило так, что задрожала земля, Милош покачнулся, едва устояв на ногах, а Янка испуганно вскрикнула. Где-то рядом, в лесу за забором, упало дерево. Был слышан звук, но чтобы посмотреть, нужно было отвернуться, а они не могли отвести взглядов от пугала.

Пугало поднималось выше.

Оно кружилось в воздухе, раскинув руки, загребая ими все краски мира. Плавно, как лист, подхваченный ветром, ускоряясь и ускоряясь. И с каждым оборотом ветер становился сильнее, небо темней, а воздух густел, превращаясь в кисель, в котором вязли звуки, запахи, мысли.

И даже всего этого было Пугалу мало: на небольшой пятачок, где стояли, замерев, брат с сестрой, пополз туман. Он стелился из-под земли, из трещин в сухой почве, из-под забора, из-под корней лебеды и полыни. Белый, густой, как молоко, заливал огород, подбирался к ногам, лип к кроссовкам. Там, где он касался травы, трава покрывалась инеем: становилась белой, искрящейся, неживой.

– ГДЕ МОЯ КНИГА?!

Голос резанул по ушам, как разбитое стекло. Милош зажмурился и заорал. Он не помнил, когда в последний раз так орал, не исключено, что в детстве, когда упал с качелей и разбил нос. Тогда боль казалась ему такой сильной, что невозможно было терпеть. А сейчас боли не было, зато был страх – чистый, концентрированный, заполнивший всё тело от макушки до пяток.

– В библиотеке! – выкрикнула Янка, голос у неё сорвался, последний слог прозвучал петушиным всхлипом.

Пугало прекратило вращение и замерло, обдумывая услышанное.

Оно висело в воздухе, чуть покачиваясь, а Милош понял, что пугающий ветер стих. Разом просто перестал существовать: только что рвал траву с корнем, и, через удар сердца, уже ни дуновения, ни шороха. Тучи застыли на месте, как на фотографии. Туман перестал ползти и просто лежал белым покрывалом, доходящим до колен.

Тишина повисла такая, что закладывало уши.

– В библиотеке, – повторило Пугало негромко. Голос теперь звучал почти мирно, почти печально, почти по-человечески. – Значит, она там, всё это время была там. Совсем рядом. А я... гнил на этом поле, среди червей, полыни и гадких ворон…

Пугало посмотрело на детей. Пустая дыра-глаз, черви, копошащиеся в соломе, обрывки паутины на щеке.

– Принесите, – загромыхало снова оно, – Немедленно принесите мне мою книгу!

И опустилось на землю.

Не упало, не рухнуло, не рассыпалось. Опустилось, плавно, как мыльный пузырь, который решил, что налетался. Замерло на том же месте, где стояло прежде. Руки-палки торчали в стороны. Мешок-голова снова свесился на грудь. Чудище вновь превратилось в обычное пугало. Старое, рассохшееся, неживое.

Но туман всё ещё лежал вокруг, молочный, густой, доставая до колен. И иней блестел на траве, на заборе, на ветках орешника за огородом. А небо осталось серым, лиловым, мёртвым, точно кто-то навсегда выключил солнце, и оно уже никогда не зажжётся.

Милош выдохнул и открыл глаза. Он даже не заметил, когда зажмурился.

Янка стояла рядом, белая как мел, и смотрела на пугало. Губы у неё тряслись, но она изо всех сил старалась держаться. Милош видел это по тому, как она сжала кулаки, как впилась ногтями в ладони.

– Ян, – тихо позвал он. Голос подрагивал, и он ничего не мог с этим поделать. – Что это было?

– Я не знаю. Понимаю, что дело в книге, – ответила Янка. Голос у неё сел окончательно, и теперь она говорила сипло, шёпотом. – Ему нужна книга.

– Та самая, с глазом?

– Та, с глазом.

Где-то далеко, за лесом, проснулась и зашумела трасса, привычный, человеческий звук, который подсказал Милошу: мир не кончился, есть ещё люди, машины, дома, магазины, где продают газировку и чипсы. Правда, с огорода звук выглядел таким далёким, будто шёл с другой планеты.

– Надо рассказать родителям, – выдохнул Милош. Он понимал, что это глупо, что родителей нет, что они вернутся вечером, но сказать было надо, потому что молчать было невыносимо. Сама мысль, что они вдвоем с Янкой оказались перед опасностью, которую трудно не то, что побороть, а даже представить.

Янка посмотрела на дом.

Машины перед крыльцом не было. Окна в доме тёмные: день на дворе. Ветер шевелил занавески в открытой форточке – должно быть, мама забыла закрыть, когда уезжала, – и от этого движения казалось, что кто-то выглядывает наружу, прячется за тюлем, ждёт.

– Родителей нет, – сказала Янка. – Они нам не помогут.

А если мы сейчас просто уйдем куда-нибудь подальше отсюда? Дождемся когда мама вернуться?

- Мне кажется, оно не даст нам уйти, - прошептала Янка. – Оно же следит, ты разве не чувствуешь?

От этих слов Милошу стало неуютно втройне. Только-только он начал успокаиваться. И снова теперь внутри разрастался комок льда.

– Тогда что?

Янка посмотрела на пугало. Потом на брата. Потом снова на дом. Почесала лоб.

– Надо найти книгу, – сказала она. – И отдать её, чтобы всё стало, как было. К возвращению родителей всё должно стать по-прежнему.

– Ты с ума сошла? – Милош даже не узнал свой голос, таким тонким и визгливым он прозвучал. – Ты видела, что оно сделало? Небо закрасило! Туман напустило! Целую бурю за один миг создало! Оно...

– Я видела, рядом с тобой стояла, – перебила Янка. – А что ты предлагаешь? Сидеть и ждать, пока оно само пойдёт искать? А если оно не просто в библиотеку пойдёт, а в дом? К нам? В наши комнаты, К родителям, когда они вернутся? Что ему вообще в его соломенную голову придет, подумал? Или ты думаешь, оно просто отстанет?

Милош молчал. Он представил, как пугало входит в дом, поднимается по лестнице своими палками-ногами, как заглядывает в комнаты, трогает их вещи своими соломенными руками. Как мама с папой возвращаются вечером, открывают дверь, а там...

Что может произойти дальше, додумывать не хотелось.

– Ладно, – сказал он.

Янка моргнула.

– Что, ладно?

– Ладно, пошли. Давай, найдем и принесем ему книгу. Вдруг, оно отстанет, мы же не знаем?

Они пробирались по тропинке обратно к дому, разбрызгивая кроссовками туман. Милош слышал за спиной, как Янка выругалась, коротко, зло, но как-то «по-хорошему», без настоящей злости. Это чтобы скрыть испуг и непонимание, что делать дальше. У него самого сердце колотилось где-то в ушах, лёгкие горели, а вот внутри было странно легко. Потому что решил, что первым войдет в страшную (теперь ещё больше) библиотеку, возьмет книгу и сам отнесет её Пугалу. Потому он и бежал тоже первым. Страшным было решиться, а выполнять своё решение уже выглядело просто чем-то очень необходимым. Но понятным – надо, значит надо.

Дом встретил их тишиной. В холле пахло маминым обедом и неуловимо чужимзапахом старых вещей, который Милош чувствовал здесь с первого дня. Лестница скрипела под ногами, но теперь этот скрип звучал иначе – будто кто-то отвечал шагам, перекликался с ними, переговаривался на языке, которого Милош не понимал.

Дверь в библиотеку была приоткрыта. Милош распахнул её,влетел внутрь.

И замер.

Книжного шкафа, который раньше стоял у стены, заставленный тяжёлыми фолиантами в кожаных переплётах, не было. Исчез! Словно его никогда и не существовало. На его месте в стене зиял проём: грубо вырубленный, неровный, словно его пробили кувалдой прямо сквозь камень, хотя кто и когда успел такое сделать?

Проём уходил в темноту.

И темнота была не простая, какая бывает в подвалах или кладовках, а абсолютно иная: густая, осязаемая, материальная тьма. Выглядела, словно черный бархат, и можно его потрогать рукой… если не боишься, что рука провалится в ничто по локоть или даже дальше. Из проёма тянуло холодом, который не имел ничего общего с обычной прохладой старого дома, могильной, подвальной, глубинной. Пробиравшей до костей, до зубного скрежета, до того места внутри, где прячутся самые древние, самые детские страхи.

Пахло сырой землёй, прелыми листьями, приторно-сладковатой яблочной гнилью и, отчего под ложечкой Милоша начало сосать и захотелось зажать нос, зажмуриться, заорать. Он никогда не нюхал вечности и забвения, но почему-то сразу понял: вот так они и пахнут. Так пахнет то, что уже никогда не станет живым. Так пахнут вещи, которых коснулось неведомое, которому лучше не касаться никого и никогда.

А за проёмом, недалеко, всего в пяти-шести шагах, лежала книга. Единственное, светлое пятно, что было видно среди непроглядного мрака.

Разумеется, та самая, толстая, в тёмно-зелёном переплёте, с золотым тиснёным глазом на корешке. Она была открыта, и на странице ярко горели, светились изнутри холодным зеленоватым светом (так светятся гнилушки в осеннем лесу) те самые слова, которые они уже читали не слишком много времени назад:

Пыль, что лежит на книгах дольше, чем люди живут, помнит больше, чем люди знают. Сдунешь – проснётся…

Янка замерла рядом. Милош слышал её частое, сбивчивое, после долгого бега, дыхание и чувствовал, как от неё исходит тепло, единственное тепло в этой ледяной, промёрзшей комнате.

– Это портал, – сказала Янка тихо. Голос у неё сел окончательно, и последнее слово прозвучало сипло-сипло, как при ангине. – Помнишь, мы читали? Там всегда так: шкаф открывается, и за ним другой мир.

– Помню, – сказал Милош. Губы слушались плохо, язык ворочался во рту, как чужой. – Как достать-то книгу?

– Сходить, взять её и принести. Звучит просто.

– Ага, просто. В книгах не просто получалось.

– Да нет, там как раз всё просто. Это герои сами вечно лезли дальше чем нужно.

- Как некоторые, - сказал Милош. – Ничего не напоминает?

Янка хмыкнула. Конечно, она тоже понимала, что они влипли из-за дурацких экспериментов.

- Я пойду первая.

– Нет.

Милош сказал это так спокойно, что сам себе удивился. Внутри у него всё дрожало, колотилось, прыгало, а голос звучал ровно, будто он каждый день ходил в порталы за книжными шкафами.

– Милош, я старшая… – начала Янка.

Но он уже шагнул в проём, даже не оглянувшись.

Он же решил, что сам возьмет и сам отнесет страшную книгу Пугалу. Потому что он мальчик, и должен заботиться о сестре, в конце концов.

Глава 3. Тропинка скелетов

Тьма сжала Милоша со всех сторон. Липкая, холодная, влажная, как одеяло, которым накрывают до подбородка в самую противную простуду, и оно сразу становится мокрым: и дышать тяжело, и сбросить нельзя. Тьма везде: спереди, сзади, сверху, снизу, она затекала в уши, в ноздри, в рот, и на секунду ему показалось, что он сейчас задохнётся, что эта тьма заполнит его целиком, вытеснит всё, что у него внутри – мысли, воспоминания, страх, – и он перестанет быть собой, превратится в пустую оболочку, которая так и будет стоять здесь, в этом нигде, вечности и пустоте.

Но он не остановился. Милош шагнул. Потом ещё. И снова, потому что если остановиться, точно конец, это он знал наверняка, хотя откуда – непонятно. Наверное, это включилась древняя, «звериная» часть мозга, которая начинает работать лишь в самые страшные моменты. И закричала: двигайся, дурак, двигайся, иначе умрешь.

Под ногами хрустнуло.

Звук был такой, точно он наступил на сухую ветку, вот только ветки не так хрустят. Ветки хрустят звонко, с треском, а тут хрустнуло глухо, с каким-то внутренним, пустым эхом, которое отозвалось даже не в ушах, а в позвоночнике. Милош замер и всмотрелся в темноту: светящаяся книга исчезла. Он не видел её света, хотя шёл точно к ней! И уже прошёл точно достаточно, чтобы книга лежала прямо у ног! Он посмотрел вниз.

Тьма там была чуть светлее, чем вообще вокруг – или это глаза начали привыкать? – и книги, так или иначе, не лежало. Зато Милош увидел, на чём стоит. Тропинка под его ногами была вымощена человеческими позвонками. Крупными, пожелтевшими от времени, со следами тёмных пятен там, где когда-то крепились рёбра. Они лежали плотно друг к другу, как брусчатка на старой мостовой. Мостовой, где вместо гладких камней – желтые человеческие кости.

Он бы крикнул, но язык прирос к нёбу.

А вот Янка где-то сзади вскрикнула, выругалась коротко и зло. Теми «особенными» словами, которыми обычно не позволяла себе выражаться при родителях. И шагнула следом за братом. Тут же её рука вцепилась ему в плечо. Пальцы впились так сильно, что наверняка останутся синяки.

– Ты живой? – спросила она. Голос у неё дрожал, хотя она изо всех сил старалась, чтобы он звучал ровно, – куда так рванул? Совсем дурак?

– Вроде, живой, – выдавил Милош.

– Тогда не оборачивайся.

– Почему?

– Потому что я боюсь, что сзади ничего нет.

Он обернулся. Сзади ничего не было.

Только всё та же густая, непроницаемая стена тьмы, начинавшаяся сразу за спиной Янки и уходившей в бесконечность. Ни портала-проёма, через который они вошли, ни намёка на свет, ни звука – ничего. Темнота и тишина, такие плотные, что их можно есть ложкой.

– Так и знала, портал закрылся, – сказала Янка сипло, почти шёпотом. – Или мы прошли, а он исчез, или был в одну сторону. Вот гадство!

– И что теперь? - Милошу становилось страшно.

– Выбора-то особого нет, - Янка снова говорила своим спокойным голосом безвыходных положений. – Назад идти некуда, остается двигаться, куда есть дорога.

- Она из позвонков, - поделился Милош знанием. – Человечьих!

- Ты шутить что ли? – Янка нагнулась и проверила слова брата. – Вот же… Куда мы вообще попали?

Глаза привыкли к темноте. Милош и Янка вглядывались вперед, туда, куда вела тропинка. Путь из костей убегал вдаль, теряясь в сером, полупрозрачном тумане, который стелился по земле и клубился вокруг позвонков, лизал их, как язык какого-то огромного зверя, принюхивался. По бокам тропинки, насколько хватало глаз, тянулись какие-то насаждения. Выглядели они, впрочем, не как обычные кусты, а как сплетения высохших, почерневших веток, на которых вместо листьев висели клочья паутины и ещё чего-то, что Милош предпочёл не разглядывать. На одном таком кусте, у самой тропинки, белел череп – лосиный или коровий. Хотя таких рогов ни у лося, ни у коровы не бывает: скрученные в спираль, острые на концах, похожие на замёрзших змей.

– Красиво тут, вон, пожалуйста, черепок, – сказал Милош. Он сам не понял, зачем, Наверное, чтобы разорвать эту жутковатую, ватную тишину. Поддержать, рассмешить сестру.

– Ага, – отозвалась Янка. – Курорт. Путёвку, разве что, выдали не самую лучшую.

Она достала из кармана щепотку пыли из библиотеки, и та, оказавшись на свободе, слабо засветилась на ладони, разгоняя тьму на полшага вокруг.

– Работает, – сказала она с облегчением. – Хоть что-то работает нам в плюс.

– Ага, так сработала, что жуть – заметил Милош и невольно улыбнулся.

– Захлопни пасть, у тебя зубы поблескивают, аж страшно, - сказала Янка. – Ты что, ел пыль?

- Нет, вроде… - ответил Милош. - Хотя, погоди, я потер зубы, чтобы её стереть!

- Замечательно, - сказала Янка. – Всё в рот, как маленький.

– Раз так, может, я буду освещать путь? Как фонарик?

– Ты хочешь идти по тропинке из костей с открытым ртом, чтобы зубы светили вперед?

– А что? Хоть что-то видно будет, а то пойми тут, куда идти…

– А если они привлекают какую-нибудь местную нечисть?

Милош задумался. Про это он как-то не подумал. Нечисть, это же вампиры, мертвяки, зомби? Он невольно дернул плечами: в этом месте вполне возможно, что и такое бывает. Вот уж такого точно не надо, ещё не хватало!

– Ладно, – буркнул он. – Буду молчать и не улыбаться тогда.

- Ну и не так ярко они блестят, чтобы освещать, - добавила Янка. – Пойдем, что ли, как то тут стрёмновато.

Она сунула пыль обратно в карман, взяла Милоша за руку – просто так, не для того чтобы вести, а чтобы чувствовать, что он рядом, – и они пошли вперёд.

Тропинка петляла между странных кустов, огибала какие-то валуны, поросшие мхом такого ядовито-зелёного цвета, что его было бы видно даже в полной темноте. Мох этот пах тоже ненормально – не сыростью, как заурядный лесной мох, а чем-то медово-приторным, от чего сразу начинало подташнивать. Милош старался дышать ртом, но тогда в рот лез туман, и на языке оставался металлический привкус, как будто лизнул ржавый гвоздь.

Дорога, по которой они шли, хоть и выглядела прочной и старой, на самом деле такой не была. Кости под ногами шевелились. Не сильно, чуть-чуть, по сантиметру, но Милош чувствовал это ступнями прямо через кроссовки. Словно кости не были мёртвыми, не просто строительным материалом. Они помнили, что когда-то были частью живых, и сейчас, под тяжестью чужих шагов, просыпались, ворочались, пытались понять – свои идут или чужие, можно расслабиться или надо защищаться.

– Ян, – сказал Милош негромко, чтобы не разбудить кого-нибудь ещё... Нечисть, к примеру.

– М-м-м?

– Мне кажется, или тропинка, э-э-э, шевелится, как живая?

Янка остановилась, Милош тоже. Они прислушались. И расслышали – откуда-то снизу, из-под слоя позвонков, доносилось мерное, глубокое биение, будто крови в венах. Не человеческое, конечно же, слишком оно было большое, древнее, утробное, такое, по всей видимости, у китов или, возможно, у земли… если у неё есть вены.

– Мне кажется, нам не стоит задумываться о том, что там, – сказала Янка после паузы. – А то запросто с ума можно сойти. Нет, нам надо отыскать книгу и вернуться, пока родители не хватились.

– А что будет, если мы не вернёмся?

– Вернёмся, - голос у Янки звучал уверенно.

– А если нет?

Янка посмотрела на него долгим, странным взглядом. В темноте её глаза казались огромными и очень светлыми, почти белыми.

– Ну… мы хотя бы попробуем это сделать, а дальше видно будет. Давай, нечего стоять.

Они пошли дальше.

Туман сгущался. Теперь он доходил до пояса, и Милошу мерещилось, что они не идут по тропинке, а плывут по молочному озеру… а рядом плавают позвонки вместо рыбок. Ветки кустов тянулись, порой цеплялись за одежду сухими, колючими пальцами. А когда Милош отдирал от куртки очередную особо настырную ветку, она тихо шипела и дёргалась.

– Не связывайся с ними, – посоветовала Янка. – И вообще не трогай, если не надо.

– Так они сами лезут!

– Стряхивай по быстрому и не думай.

– Легко тебе говорить. К тебе, вон вообще, не цепляются.

Он отодрал от рукава особенно упорную ветку, которая держалась за ткань мёртвой хваткой, и ветка пискнула, тоненько, обиженно, как котёнок, которому наступили на хвост. Милош отдёрнул руку и сунул её подмышку, подальше от греха.

– Ян, а как ты думаешь, тут кто-то живёт?

– В смысле?

– Ну, в этом мире. Кроме тропинки и кустов. Кто-то тут есть кроме нас, живые, в смысле?

Янка задумалась, вопрос был хороший. Они влезли в чужой мир, даже не спросив, кто здесь хозяин, и какие тут законы и правила. В книгах всегда всё готово: открываешь портал, а там уже замок, дракон, принцесса в башне. Или хотя бы добрые местные жители, которые накормят, напоют и укажут дальнейший путь. А здесь только костяная тропинка, туман и молчаливые кусты, которые протягивали к путникам ветки и шипели.

– Не знаю, – призналась она. – Но, думаю, скоро узнаем.

– А если нам не понравится?

– А если нам здесь вообще ничего не нравится, кроме выхода обратно? Который надо ещё найти? Как тебе вопрос?

– Тогда мы будем искать выход? - подумав, ответил Милош.

– Правильно, вот и идем искать!

Тропинка сделала поворот, огибая огромный валун, который Милош сначала принял за скалу, такой он был большой. Валун был покрыт не мхом, а какой-то коркой, похожей на засохшую кровь, и от него пахло посильней и похуже, чем от мха. Милош зажал нос и ускорил шаг.

– Что это было? – спросил он, когда запах немного утих.

– Не знаю. И знать не хочу.

– А, вдруг, это важно?

– А вдруг – нет?

Они шли дальше, и Милош начинал ощущать неприятное чувство, что за ними наблюдают. Не из кустов: из тумана, из-под земли, из воздуха, кто-то смотрел на них, спокойно, внимательно, без злобы, но и без жалости. Изучал, оценивал, решал, что с ними делать. От чего-то эта неизвестность была страшней, чем даже возможная встреча с зомби.

– Ян, – прошептал Милош.

– Да знаю, – так же тихо ответила она. – Я тоже чувствую.

– Страшновато.

– Мне, думаешь, нет?

– А ты о чем думаешь, когда страшно?

– Просто не думаю ни о чем, песню про себя пою… А ты?

– Думаю о том, что мама будет ругаться, если мы опоздаем к ужину.

Янка фыркнула. Смех получился нервный, сдавленный, но это был смех, первый нормальный с тех пор, как они шагнули в портал.

– Ты дурачок прям, – сказала она. – Нашёл чего бояться больше чем костей и темноты с пугалами! Маму!

– Спасибо.

– Не за что.

В тот момент, когда идущие брат и сестра поверили, что всё не так страшно, и привыкли к хрусту костей под ногами, и к толчкам крови по венам тропинки, в тот самый момент из тумана впереди раздался голос.

Он был старый, скрипучий, как несмазанная дверь, и очень, очень, очень недовольный.

– Опять эти дети! – ворчал голос. – Вечно они лезут, шумят, пылят, беспокоят кусты! Никакого покоя! В моё время дети сидели дома и читали книжки, а не шастали по Тропинке Скелетов!

Янка и Милош замерли, вцепившись друг в друга.

Навстречу по тропинке, проявляясь из тумана и грозно стуча чем-то твёрдым по костям, приближалась фигура. Сгорбленная, тонкая, в длинном тёмном платье, волочащемся по земле, и в белом чепце, из-под которого торчали седые космы. В руке фигура держала швабру. Самую обычную швабру, разве что ручка у неё была костяная, и на конце болтались не тряпки, а клочья паутины.

– Ключница Гортензия, – выдохнул Милош, сам не зная, откуда взялось это имя.

Фигура остановилась в двух шагах от них, упёрла швабру в землю и уставилась на детей глазами, в которых не было зрачков – одна белая, молочная муть, как у статуй.

– Вы кто такие? – спросила она скрипуче. – Почему я вас не знаю? Новенькие, что ли? Кто пустил, куда идете, что вам надо?

– Мы... – начал Милош.

– Молчать! – рявкнула старуха. – Когда старшие спрашивают, дети молчат! Вас что, не учили? В моё время дети знали своё место!

Янка открыла рот, чтобы возразить, но Милош сильно сжал ей руку – не надо, не спорь, тут ТАКИЕ правила.

– Мы новенькие, – сказал он тихо и вежливо, как только мог. – Мы вошли сюда через портал…совершенно случайно. А, вы, наверняка, здесь всё и всех знаете, да? Мы ищем одну книгу, вы не знаете, где здесь можно такое найти?

– Книгу? – старуха наклонила голову, и Милош увидел, что шея у неё поворачивается не так, как у людей. С хрустом, и слишком сильно, почти на сто восемьдесят градусов, как у совы. – Какую книгу? Здесь находится много книг, вообще все книги здесь. В Замке их даже слишком много, пыль и беспорядок один. Замок порой весь из книг, если знать, где смотреть, или убираться там!

– Нам нужна лишь одна. Такая… с глазом на корешке.

Глаза старухи – белые, мутные – вдруг вспыхнули. Буквально вспыхнули, загорелись изнутри жёлтым, как у кошки от фонарика в темноте.

– С глазом? – переспросила она. – Глазастая книга? Откуда вы про неё узнали? В Замке, конечно, такая есть… если знать, где смотреть, конечно. Но вы не из Замка и точно не знаете, где нужно смотреть. Но вы знаете про глазастую книгу… и вы на тропинке. Странно мне все это, ведь по тропинке просто так не ходят. По тропинке ходят, когда надо куда-то прийти. Куда вы идёте?

– В Замок, – сказала Янка, вырывая руку у Милоша. – Нам совершенно точно надо в Замок.

Старуха посмотрела на неё долгим, изучающим взглядом. Перевела взгляд на Милоша, потом снова на Янку.

– В Замок, значит? – протянула она. – Ну-ну. Не отсюда, а нужно в Замок. Что же, если знаете, куда идти, то непременно туда придете. Предупреждаю сразу: в Замке за порядком слежу только я, ключница Гортензия. И очень хорошо слежу, поверьте мне. Если набезобразничаете, получите мокрой тряпкой, а потом окажетесь в чулан под замком. У меня чулан хороший, тёплый, темный. Там мыши живут. Они вас быстро воспитают, чтобы больше не безобразничали.

Она развернулась, опять с тем же жутким хрустом, что сопровождал каждое её движение, и зашагала по тропинке теперь обратно, туда же, куда шли дети.

– Ступайте за мной! – бросила она через плечо. – Не отставайте, а то потеряетесь, тут заблудиться – раз плюнуть. А кто заблудился, тот навсегда здесь и остаётся. В моё время дети не терялись, они...

– ...сидели дома и читали книжки, – закончил Милош шёпотом.

Янка фыркнула, и на этот раз в её смехе не было «нервов»… так… слегка усталое облегчение. Конечно, старуха была страшная, жуткая, с белыми глазами и шваброй из костей, но она была настоящей – не призрак, не тень, не шепот из тумана. Можно представить, что вообще самая обычная старушка, с которой вполне можно было говорить. И за ней можно было идти. Значит, даже если этот мир был просто ловушкой, все равно в нём кто-то жил.

И это, по сравнению с остальным, было практически нормальным.

Глава 4. Врата, которые не отпускают

Туман постепенно редел, кусты по бокам тропинки становились ниже, реже, а потом и вовсе исчезли, уступив место голой пустой земле, на которой там и сям торчали странные конструкции: то ли виселицы, то ли ворота для игры в крокет, но странно, что вместо молотков на них болтались скелеты мелких животных. Ветер раскачивал их, и кости тихо постукивали друг о дружку. Глухо и звонко, тихо и громко, добавляя в звуки необычного мира больше странности.

– Госпожа Гортензия, – решился заговорить Милош. – А далеко ещё нам идти?

Старуха остановилась. Медленно, с ужасным хрустом, повернула голову назад без малого на сто восемьдесят градусов так, что её лицо оказалось прямо перед Милошем, а тело продолжало стоять спиной.

– Госпожа? – переспросила она, и белые глаза сверкнули жёлтым. – Давненько никто не называл меня так… А ты куда-то торопишься, мальчик? Небось, на ужин опаздываешь? Так здесь, милый мальчик, ужин тебе мама не сготовит. Здесь ужином станешь ты сам, если неосторожно себя вести станешь, с тропинки сойдешь, или на ступеньки не так ступишь, или спешить примешься, когда не надо…

Милош вздрогнул и решил больше не спрашивать ни о чем.

Тропинка начинала тихонько подниматься вверх, сначала полого, потом всё круче и круче. Кости под ногами теперь лежали не ровно, а образовывали ступеньки, как на настоящей лестнице. Если бывают лестницы, сделанные из чьих-то позвоночников, разумеется. На каждой второй ступеньке сидел маленький светящийся гриб, пахнущий промозглостью и болотной плесенью.

– Грибы не трогать, – автоматически сказала Гортензия, даже не оборачиваясь. – Они светятся, потому что ядовитые. Кто тронет, у того пальцы отвалятся. В моё время дети знали, что нельзя трогать всё подряд, а сейчас...

– ...пальцы отваливаются, и никто не удивляется, – закончила Янка едва слышно, потому что старуха явно обладала сверхъестественным слухом.

Лестница из костей привела их на ровную площадку, вымощенную черепами. Черепа были разные – человеческие, козлиные, кошачьи, какие-то совсем непонятные, с рогами и с зубами в три ряда. Они лежали плотно, как булыжники на старой мостовой, и пустые глазницы их смотрели вверх. Там, в темно фиолетовом небе висела огромная желтая Луна, какой никогда не могло быть в обычном мире: она была раз в десять больше обычной.

А посреди площадки, прямо под Луной и перед путниками, возвышались Врата.

Милош сначала даже не понял, что это врата. Он подумал, что это часть скалы – такая огромная, серая, уходящая вверх плита, вся в трещинах и разводах. Но потом он внезапно осознал: это точно дверь! Громадная, в четыре раза выше человеческого роста, сделанная из старого, потемневшего дуба, настолько старого, что дерево выглядело как окаменевшая кожа древнего чудовища. Но и это было не всё!

Дверные ручки...

Ручками двери служили человеческие руки. Бронзовые, но выглядевшие такими живыми, что Милош готов был поклясться: под бронзой течёт кровь. Они выступали из двери на уровне пояса, на уровне груди, на уровне головы – десятки самых разных рук, сложенных в приглашающем жесте, с раскрытыми ладонями, с чуть согнутыми пальцами. Правые и левые, большие и маленькие, мужские и женские, и даже одна совсем крошечная, детская, с пухлыми пальчиками и браслетом на запястье.

– Красивые, да? – спросила Гортензия, и в голосе её прозвучало что-то похожее на гордость. – Это всё принцы и короли. Те, что когда-то правили этим Замком. Каждый, кто входил сюда при жизни, прикасался и оставлял на двери отпечаток руки на память. А когда они умирали, их руки сами добирались сюда, на свои места. И становились ручками. Чтобы открыть дверь, надо пожать руку какому то своему предшественнику. Понимаете? Рукопожатие жизни через смерть, очень символично.

Янка хотела что-то ответить, но слова застряли в горле. Потому что только сейчас, подняв голову выше, она поняла: гигантские Врата были лишь входом.

А над вратами возвышался Замок Летучих Мышей.

Он был так огромен, что не сразу целиком умещался в глазах. Янка задирала голову, пока шея не захрустела, а конца замку всё не было – чёрные стены уходили вверх, в лиловое небо, и терялись где-то в облаках, смешиваясь с тучами, со тьмой, с бесконечностью. Замок строили не люди – они просто не могли сотворить такое. Словно сама земля когда-то выдохнула камень, и он застыл, приняв форму шпилей, башен, арок, переходов, лестниц, балконов, карнизов, всего того, что сейчас нависало над ними, и давило своей огромностью.

Шпили торчали в разные стороны, острые, как иглы, кривые, как пальцы утопленников, и на каждом – на каждом без исключения – сидели, висели, копошились летучие мыши. Их было до такой степени много, что у Янки зарябило в глазах. Мыши облепили карнизы, свешивались с балконов гроздьями, как перезревший виноград, срывались в воздух и снова садились, создавая вокруг Замка живое, шевелящееся облако. Теперь был понятен странный шум, который висел в воздухе постоянно, и был частью этого мира. Шум кожаных крыльев и писк мышей – тонкий, пронзительный, въедливый...

Стены Замка были чёрными. Не серыми, не тёмно-серыми, а именно чёрными –словно они впитывают свет, вовсе не отражая сияния висящей рядом огромной Луны. Окна – тысяча, нет, десять тысяч окон – смотрели на непрошенных гостей пустыми глазницами. Большинство были тёмными, мёртвыми, но глубоко внутри некоторых мерцал тусклый жёлтый свет. Кто-то там жил, без сомнения. Вероятно даже, кто-то смотрел оттуда, из темноты, на брата с сестрой, посмевших подойти к его величественному жилищу.

Несмотря на постоянный гул и писк, Милош ощущал, что у стен Замка стоит странная, густая, плотная тишина, в которой шум от мышей казался не отдельными звуками, а частью этого глубокого безмолвия. Такая тишина, от которой закладывало уши. Или, можно ещё сказать, тишина, которая давила на плечи тяжелее любого камня.

– Ну как? – спросила Гортензия, и голос её прозвучал оглушительно громко. – Восхитительно, не правда ли?

Даже Янка сразу не смогла ответить, хотя обычно у сестры ответ был готов на любой вопрос. А вот сейчас…у Янки пересохло в горле.

Милош стоял рядом, тоже задрав голову, как никогда высоко.

– Огромный, – выдохнул он, наконец.

– О, да, – кивнула Гортензия довольно. – Так и задумано. Чтобы всякий, кто подойдёт, сразу понимал: ты тут маленький и ничтожный, лишь Замок один большой и великий. Ты тут временный, а он – вечный. Ты тут сгинешь и никто не вспомнит, а Замок простоит ещё тысячу лет и даже не заметит, что кто-то когда-то пытался в него зайти.

– Утешили, нечего сказать, – буркнула Янка, обретя дар речи.

– А я не утешать тут поставлена, я тут для того, чтобы порядок наводить. И вас, нахальных пришельцев, кому надо представлять.

Она махнула шваброй в сторону двери.

– Идёмте. И помните: руки не обманешь, даже не пытайтесь. Они сразу видят, кто есть кто, и чего стоит.

– Так они... взаправду живые? – спросила Янка, невольно понизив голос.

– Подойди сама, пожми, и узнаешь.

Янка не сдвинулась с места.

– Не хочешь или боишься? – Старуха противно хихикнула. – Вполне возможно, правильно делаешь, потому что они и правда живые. Все чувствуют и помнят, как попали сюда. И если ты не принц, король или даже не герцог, ты можешь им не понравишься – и они тебя не впустят. А если понравишься слишком сильно,могут и не отпустить.

Милош посмотрел на детскую ручку. Она была такой маленькой, такой беззащитной, что у него защемило сердце. Кто этот ребёнок? Сколько ему было лет? Почему его ручка здесь?

– Эту, – сказала Гортензия, перехватив его взгляд, – оставила маленькая принцесса. Ей было всего пять лет, вот ведь несчастье. Но родители её погибли, и принцесса должна была стать королевой. Она умерла от лихорадки за день до коронации. Маленькая рука приползла сама, как всегда бывает, пока придворные спали. Утром нашли след на песке и новую ручку на двери.

Милошу стало так тоскливо, так холодно внутри, что он чуть не заплакал (хотя мальчики не плачут). Пять лет, совсем малышка! И ручка теперь будет вечно висеть на этих вратах, пожимать ладони тем, кто входит и выходит, и никогда больше не сможет подержать игрушку или погладить кошку. Разве это справедливо?

– И всё же, как же нам войти правильно? – спросила Янка. Голос твёрдый, но Милош знал сестру: она чуть раскисла, просто не показывает, держится.

– Правильно войти? – Гортензия пожала плечами. – Обычно, как везде: подходишь, берешься за ручку, дверь открывается. Да…но вы, особый случай… не принцы, не короли, не гости даже… вы самозванцы, пролезшие через портал и ищущие книгу, которую вообще трогать не следует. Так что вас, скорее всего, придётся представлять особо.

– Кому представлять?

– Рукам, конечно. – Старуха указала шваброй на дверь. – Они стражи, они решают кому войти, кому нет. Скажут «нет», вы так и будете стоять здесь, пока не превратитесь… например, в предметы для ремонта мостовой. Место, между прочим, ещё есть. Вон там, справа, как раз пустота.

Милош посмотрел туда, куда она показывала. Действительно, справа, у самой двери, зияла пустая ниша – круглая, тёмная, идеально подходящая для того, чтобы в неё лег чей-то череп.

– Тогда я не хочу пробовать туда заходить, – сказал он.

– Теперь уже хотите правильно зайти? – удивленно спросила Гортензия. – Ну, так никто не хочет. Но другого способа найти книгу у вас и нет, лишь через Ворота. Никто вас не звал, никто и не спросит, хотите или нет. Ручки не спрашивают. Ручки делают, что должны, открывают двери.

Янка пожала плечами и решительно сделала шаг вперёд.

– Ян, – окликнул Милош.

– Надо пробовать, – ответила сестра, не оборачиваясь. – Если стоять и бояться, ничего не изменится точно.

Она подошла к двери вплотную. Ручки находились перед ней, десятки десятков, каждая чуть шевелилась, чуть подрагивала, в ожидании. Янка подняла свою правую руку, помедлила секунду и протянула её к самой большой, мужской ладони, которая висела на уровне её груди.

Как только её пальцы коснулись бронзы, ручка-рука ожила.

Она сжалась, быстро, сильно, со знанием дела, как у человека, который всю жизнь исключительно и делал, что здоровался. Янка вздрогнула, но руки не отдёрнула. Бронзовые пальцы сомкнулись вокруг её ладони, и Милошу показалось, что по руке сестры пробежали бронзовые искры. Или это просто отсвет луны? Хотя какой от Луны может быть отсвет…

Дверь скрипнула. Тихо, не как несмазанная телега, а словно плохо прибитая половица.. И – не открылась!

Рука-ручка держала Янкину ладонь ещё секунду, потом разжалась и замерла в прежнем жесте.

– Ну? – потребовала Гортензия. – Что она тебе сказала?

– Она... ничего не сказала. Просто пожала.

– А что ты почувствовала?

Янка задумалась. Она чувствовала много разного, и холод бронзы, и силу пожатия, странный электрический разряд, пробежавший по руке. Но ещё она чувствовала что-то, что нельзя было описать словами. Рука спросила: «Ты кто?» – и она ответила, не голосом, а чем-то внутри.

– Я почувствовала, что она меня... как бы…узнала, – сказала Янка наконец. – Не знаю, как объяснить. Она задала вопрос, зачем я пришла. А я ответила.

– И что ты ответила?

– Что мы пришли за книгой. Что нам очень нужно вернуться домой, а без книги мы не сможем.

Гортензия хмыкнула и перевела взгляд на Милоша.

– Что же, это было честно. Теперь ты, мальчик.

Милош выдохнул. Колени у него дрожали, ладони вспотели, а зубы – те самые, которые чуть поблескивали в темноте – кажется, вообще собирались выпасть от страха. Но Янка же справилась, как всегда стояла прямая и спокойная даже перед вратами, а сам он понимал: если сейчас струсит, сестра пойдёт дальше одна. За себя и за него, чтобы оба они вернулись домой. И разве он отпустит её одну в страшный замок?

Милош подошёл к двери и, не глядя на остальные ручки, протянул свою ладонь к той самой детской ручке-ручке. Маленькие бронзовые пальцы сомкнулись вокруг его пальца. Нежно, ласково, конечно же, совсем не так, как мужская рука сжимала Янкину. И дело было не в том, что Милош побоялся поздороваться с такой же, большой. Почему-то история маленькой принцессы сильно тронула его, и дотронуться к другой руке у него даже не возникло желания. От прикосновения Милош почувствовал тепло, настоящее, живое, как будто держал за руку живого малыша, а не маленькую бронзовую дверную ручку.

А потом он услышал голос. Тоненький, высокий, детский:

– Ты боишься? Такой большой и боишься?

Милош чуть не отдёрнул руку. Он оглянулся на Янку, сестра стояла рядом и смотрела на него, но, кажется, ничего не слышала. А Гортензия чуть склонила голову, и белые глаза её блеснули пониманием.

- Немножко, - ответил он, посчитав, что не ответить получится невежливо.

– Не бойся, – продолжал голос. – Тут не страшно. Я тоже боялась раньше, очень сильно. А теперь ничего, привыкла. Тут даже интересно иногда. Руки иногда приходят добрые. Со мной некоторые даже играют.

– Кто ты? – спросил Милош шёпотом, не совсем понимая, зачем спрашивает.

– Я принцесса, была… давно. Правда я не помню, как умерла. Помню, что было страшно, а теперь не страшно, теперь я вообще как взрослая, дверь стерегу. Ты хороший и не стесняешься признаться, что боишься. И с сестрой дружишь, это вообще редкость. Я попрошу остальных, чтобы вас пустили дальше. До свидания!

- До свидания, - ответил Милош. И тепло исчезло.

Маленькая ручка разжалась и замерла, как прежде, превратившись в странную дверную ручку. Дверь вздрогнула. Медленно, со скрежетом, от которого заложило уши, она начала открываться. Створки расходились в стороны, и в щели между ними пролилась темнота. Иная, не та, что была за спиной, на Тропинке Скелетов. Пахнущая старым деревом, помещением, ржавчиной, затхлостью и ещё чем-то неуловимо знакомым… пылью?

– Библиотека, – выдохнул он. – Там пахнет нашей библиотекой!

– Тут нет вашей, – поправила ключница, – тут всё Замковое, и библиотека тоже Замковая. Не понимаю, как ты мог учуять библиотеку, не понимаю. Она же совершенно не здесь расположена. Если знать где, то и найти не составит труда. Видимо, вы и по запаху найдете! Дальше – сами, в таком случае! Я вас представила, дорогу указала, и баловать больше не буду. А теперь у меня свои дела.

– Какие у вас там дела, на ночь глядя? – удивленно спросила Янка.- Там же страшно.

– Во-первых, порядок навести. Вы натоптали на Тропинке, кости сдвинули, грибы потревожили. Во-вторых, – Гортензия загадочно улыбнулась, – вы мне понравились. Редко кто говорит правду, и ещё реже кто с маленькой принцессой разговаривает. Обычно гости пожимают взрослые руки и бегут дальше, даже не спросив, как её зовут. А вы спросили, вернее, ты спросил, – она ткнула шваброй в Милоша. – Но раз она, - Гортензия ткнула в Янку, – твоя сестра, говорящая правду, то вы нравитесь мне оба. И, пожалуй, я не запру вас в чулан… пока.

Она развернулась и, громко скрипя суставами, зашагала обратно по Тропинке Скелетов, бормоча себе под нос что-то про современную молодёжь, которая даже руку пожать не умеет, не то, что в её время: дети были совсем другие, они...

Дальше было не слышно.

Янка и Милош стояли перед открывшимися Вратами. Внутри было темно, но не страшно. Пахло домом, чужим, странным, но всё-таки домом.

– Ну и что, идём дальше? – спросила Янка. – Как то с этой Гортензией было поспокойней.

– А у нас есть выбор?

– Нет, братишка, чего нет, того нет.

– Тогда пошли.

Милош сам взял сестру за руку. В первый раз, наверное, за последние лет пять, когда это не было нужно для перехода дороги или чтобы не потеряться в толпе. Просто взял и слегка жал.

Янка удивлённо посмотрела на него, но ничего не сказала. Они, не сговариваясь, вместе шагнули внутрь.

Едва Милош переступил порог, внезапно почувствовал, как зубы защекотало, по ним пробежало как бы электричество, не сильно, но заметно. Словно рукопожатие с маленькой принцессой что-то в нём разбудило, распечатало.

– Ты чего замер? – спросила Янка.

– Да так... – Милош тряхнул головой. – Ничего особенного.

И дверь за ними гулко и тяжело закрылась.

Глава 5. Зал Падающих Шагов

И снова темнота окружила, обняла сестру и брата. Она была везде: спереди, сзади, сверху, снизу, она обволакивала, просачивалась сквозь ресницы, затекала в уши, и на мгновение Милошу представилось, что он ослеп и оглох по-настоящему, навсегда, и теперь никогда не увидит ни света, ни Янки, ни даже собственных рук. Но эта темнота не страшила: она убаюкивала, обещала покой, шептала, что ничего плохого не случится. Потому что они дома, потому что рядом стены, которые помнят их с детства, потому что мама скоро позовёт ужинать и всё будет хорошо.

Милош зажмурился покрепче на мгновение. Ему очень сильно хотелось открыть глаза и увидеть свою комнату. Старые обои в полоску, которые надо бы переклеить, но мама говорила «надо», а папа отвечал «денег нет», и так тянулось уже года три. Плюшевого зайца на полке, подаренного ещё в детстве Янке, такого истрёпанного, что давно пора выкинуть, но рука ни у кого не поднималась. Слишком много воспоминаний, слишком много ночей, когда этот заяц лежал рядом... И с Милошем тоже.

– Ты как? – спросила Янка откуда-то справа. – Дышишь хоть?

Голос не испуганный, спокойный, разве что, слегка удивлённый. Как будто они зашли в чужую квартиру, ожидая увидеть там бардак, свалку и тараканов, а вместо этого обнаружили чистую прихожую с зеркалом и пуфиком, и даже цветы на подоконнике: засохшие, правда, но когда-то их поливали.

– Да, нормально, – отозвался Милош. – Даже странно. Я думал, тут сразу начнётся... ну...

– Всякое?

– Ага. Всякое, страшное, чтобы мы сразу поняли, куда попали.

– Может, оно потом ещё начинается? – предположила Янка. – Сначала заманивают, а потом, хлоп!

Она щёлкнула пальцами, и звук разлетелся какой-то ватный, приглушённый, точно кто-то накрыл Янкину руку подушкой в тот самый момент, когда пальцы соприкоснулись.

Глаза привыкли, и темнота нехотя отступила, позволяя разглядеть место, где путники оказались. Сначала просто пятна, серые, расплывчатые, без формы и содержания. Потом пятна начали складываться в очертания. Потом очертания обрели форму и смысл.

Янка и Милош стояли в огромном зале. Противоположная стена терялась где-то в сером полумраке, а потолок уходил так высоко, что его вообще не было видно, одна чёрная пустота, в которой, если долго вглядываться, начинало мерещиться, кто-то шевелится. Не человек, не зверь, движение само по себе, тень без источника.

Пол выстилала плитка. Чёрная и белая. Самое обычное сочетание, магнетически приковывало взгляд, и от разглядывания чередующихся плиток было невозможно оторваться. А потом понимание само вспыхнуло в голове: плитки были идеальными, не просто ровными, а безупречными. Каждая чёрная, лежала так плотно к каждой белой соседке, что между ними нельзя было просунуть и лезвие ножа. Шахматный узор уходил во все стороны, теряясь в темени. От такого, если смотреть слишком долго, начинало рябить в глазах. И начинало казаться, что пол не стоит на месте, а движется, дышит, переливается чёрным и белым. Безумно громадная шахматная доска, на которой вот-вот начнётся такая же грандиозная партия.

Милош видел следы времени – потёртости там, где тысячи ног проходили столетиями, небольшие сколы по краям, тёмные пятна в трещинах, которые могли быть чем угодно – от пролитого вина до засохшей крови. Не смотря на это плитки блестели, натёртые воском. Каждая плитка была тут драгоценностью, которую любят и холят. Правда, в этом блеске, в этой идеальной чистоте было что-то очень жуткое, страшащее больше, чем если бы пол покрывали грязь и плесень. Потому что грязь появлялась в местах, где жили, а здесь как будто разлили смерть, законсервированную, застывшую, вечную. Милош вздрогнул от своих мыслей.

Пахло деревом. Старым, тёплым, вытертым до блеска деревом, как в бабушкиных сервантах, где хранились фарфоровые чашки с золотым ободком, которые никогда не использовали, потому что было жалко – вдруг разобьются. Тот самый запах, от которого становится немного грустно, потому что понимаешь: те же вот чашки так и простоят там до скончания веков, никто никогда не нальёт в них чай, не согреет ладони о тонкие стенки, не поднесёт к губам.

И ещё пахло пыльным уютом. Пылью забытых вещей, которые когда-то были любимы, а теперь просто ждут своего часа. Пылью, от которой хочется чихнуть, но по-доброму, с улыбкой, как чихаешь, когда разбираешь дедушкин сундук с разными диковинными вещами: трубками, блеснами, пыжами от патронов, бритвами в картонных коробочках...

– Ничего себе, – сказала Янка.

Она шагнула вперёд. Звук её шага прозвучал глухо, прибито, будто она наступила не на каменную плитку, а на толстый ковёр: пушистый, мягкий, в который ноги проваливались по щиколотку. Милош тоже сделал шаг. И то же самое: глухо, ватно, безжизненно.

– Тишина какая, – сказала Янка. – Странная, но уютная, да?

Тишина (как и темнота) была другой, не та, с Тропинки Скелетов, не давящая и не враждебная, не наполненная хлопками миллионов крыльев и писком миллионов ртов. Обычная домашняя тишина, как в старых домах глубокой ночью, когда все спят и лишь часы тикают где-то в коридоре, напоминая, что время идёт, даже если ты его не чувствуешь. Тишина, в которой слышно, как скрипят половицы под собственной тяжестью. И как сопят комары, муравьи и бабочки.

Если бы не этот чудной шахматный пол и не отсутствие окон, если бы не потолок, уходящий в бесконечность, и не странное, сосущее чувство под ложечкой, можно было бы поверить, что они просто зашли в гости к какой-нибудь знакомой старушке, которая на минуту вышла на кухню заваривать чай, оставив гостей в прихожей.

Милош притопнул ногой сильнее. Звук – как топнул по мешку с песком, глохлый, смазанный. Милош хлопнул в ладоши, а тишина проглотила хлопок, даже не поморщившись. Он исчез, растворился, провалившись куда-то вниз, сквозь плитки, сквозь землю, сквозь всё. И не вернулся.

– Ян, – сказал Милош. – Здесь нет эха, совсем.

– Слышу, – отозвалась она, - То есть не слышу.

В это миг, перебив разговор, раздались шаги. Тяжёлые, размеренные, с металлическим лязгом: кто-то, в сапогах с подковами, шёл прямо на них. Шаги приближались, и Милошу становилось всё холоднее. Не от сквозняка, а от какого-то внутреннего озноба, который поднимался из живота, из того самого места, где прячутся самые затаенные, детские страхи. Озноб растекался по груди, по рукам, по лицу, и Милош понял, что у него трясутся губы, хотя он вовсе не хотел, чтобы они тряслись.

– Ты слышишь? – прошептал он.

– Конечно, – так же шепотом ответила Янка. - Идет кто-то.

– Это не мы.

– А то не знаю.

Шаги оборвались в двух метрах от них. Милош вглядывался, пытаясь разглядеть того, кто шёл, но никого перед ними не было. Пустота.

– Здравствуйте? – позвала Янка неуверенно. – Кто здесь?

Никто, конечно же, не отозвался.

А потом шаги раздались сзади. Милош резко обернулся. Позади тоже никого не было. Даже двери, сквозь которую они только что прошли. Шахматный пол и там уходил в темную бесконечность, лишь на одной из белых плиток, прямо у него за спиной, лежал маленький, еле заметный черепок. Мышиный или крысиный.

Шаги послышались справа. Потом слева. Потом отовсюду сразу: десятки и сотни шагов, тяжёлых и лёгких, быстрых и медленных, шаркающих и чеканных, детских и старческих, мужских и женских. Кто-то бежал, кто-то шёл вразвалку, кто-то волочил ноги, кто-то тащил за собой что-то тяжёлое, кто-то прыгал на одной ноге, кто-то вообще не шёл, а полз, и звук этого ползания был самым страшным – мокрым, чавкающим.

И абсолютно никого вокруг, шахматная пустота пола. Звуки рождались из ниоткуда и уходили в никуда.

– Так, спокойнее, – сказала Янка. – Не дёргайся. Они не настоящие.

– Точно знаешь?

– Если бы были настоящие, нас бы уже схватили, а, возможно, и убили. Или ещё что-нибудь сделали, пострашней. А это... ну, запись какая-то. Как на флешке или на плёнке.

Слова сестры были похожи на правду. А когда Милош прислушался получше, понял: шаги были громкие, отчётливые, почти осязаемые, но звучали одинаково, повторялись с механической точностью, как заезженная пластинка, которую крутят уже сто лет: одни и те же паузы, один и тот же лязг, одни и те же шарканья. Никакой спонтанности, никакой случайности, никакой души.

– Может, это те, кто здесь раньше ходил, – сказал он, соображая на ходу. – Допустим, их шаги остались, впитались в стены, в пол, в потолок. А сами они... ну, ушли.

– Умерли, – добавила Янка, - Ты хотел сказать умерли.

– Или стали ручками на дверях, – мрачно пошутил Милош.

Янка не засмеялась. Она смотрела под ноги, на шахматный пол, и Милош видел, как шевелятся её губы – она считала.

– Смотри, – сказала она вдруг. – Мы стоим на белой. А если наступить на чёрную? Вдруг, шаги прекратятся? Белая – есть, черная – нет. Так компьютеры работают.

– Хочешь проверить?

– А ты нет?

Милош посмотрел на чёрные плитки. Они лежали ровно, спокойно, как и белые, ничем не выдавая себя. Но что-то в них было... словно они ожидали, когда произойдёт следующий шаг, например.

– Давай, – сказал он. – Только осторожно, одной ногой.

Янка подняла ногу, помедлила секунду и шагнула на чёрное.

Зал ожил. Если это можно было назвать жизнью. Он мгновенно наполнился сотнями фигур. Сквозь Милоша, прямо через тело, проходили прозрачные фигуры – рыцари в тяжёлых доспехах, громыхающие железом, женщины в длинных платьях, шуршащие шёлком, дети с игрушками в руках: деревянными лошадками, тряпичными куклами, обручами для катания. Они проходили насквозь, не замечая Милоша и Янку, оставляя после себя ледяной холод и запах подгнивших яблок. От каждого такого «прохода» Милоша пробивала волна дрожи, будто он сам становился от такого чуть-чуть мертвее.

Один из рыцарей обернулся. У него не было лица, сплошная пустота под забралом, но Милош почувствовал взгляд и понял, что рыцарь смотрит прямо на него. Смотрит и кивает одобрительно, и говорит: «Правильно идёте, детишки. Тут многие когда-то прошли. И вы пройдёте». Несмотря на охватывающую порой дрожь, Милош не чествовал от призрачных фигур недобрых намерений. И рыцарь утвердил его в этих чувствах.

Но кроме призрачных фигур, из глубин зала, от невидимых стен, из тайных углов, выступили Тени. И они не были прозрачными. Они были чёрными – чернее самой чёрной плитки, мрачнее окружающего мрака. Двигались Тени даже странней и страшней призраков: не шли, а текли, переливались из одной формы в другую. Лиц не было, только по два бледных глаза, которые смотрели сквозь тебя. В глазах не отражалось ничего – ни злобы, ни жалости, ни любопытства. Там была лишь пустота, вечная, жаждущая, ждущая.

Тени шептали, вбуравливались, вгрызались в голову, прорастали изнутри.

– Трус... – шептала одна, самая близкая, текущая прямо перед Милошем. – Ты всегда был трусом... Боишься темноты, боишься остаться один, боишься, что мама любит Янку больше, чем тебя... Помнишь, как она сказала: «Милош у нас слабенький, за ним глаз да глаз»? Помнишь?

– Вы не вернётесь, – шептала другая, справа. – Никто не вернётся... Родители уже забыли вас... Они уже уехали домой, вернулись из старого дома, и даже не заметили, что вас нет... Сидят на кухне, пьют чай и думают: «Как хорошо, что дети наконец-то ушли, можно побыть одним»...

–…Оставайся в этих снах, - шептала третья, слева. – Навсегда – и ни о чём…

– Заткнитесь! – закричал Милош.

Он обхватил голову руками, но голоса не замолкали. Они были внутри, Тени уже поселились там, и никакими руками их было не выковырять.

Янка схватила его за локоть и потащила. Милош не видел куда идет, ноги сами перебирали по плиткам, чёрным, белым, чёрным, белым… Каждый шаг отзывался новым видением, новым криком, новым шёпотом, новым лицом без лица.

– Беги! – крикнула Янка. – Отпусти свою башку и беги!

Куда бежать? Зал был бесконечным, плитки уходили во все стороны, шаги гремели отовсюду, Тени-Шептуны текли следом, и не было ни двери, ни окна, ни просвета, ничего, кроме чёрно-белой бесконечности и безумного хора голосов. Который шептал громче бури и сердце у Милоша билось всё тише и тише, подчиняясь этим голосам:

Падай... падай... там твой страх,

Мы давно тебя здесь ждём.

Оставайся в этих снах,

Навсегда – и ни о чём.

А потом чья-то рука, не Янкина, а чужая, костлявая и холодная, с длинными скрюченными пальцами, схватила Милоша за шиворот и дёрнула вверх с такой силой, что он оторвался от пола и завис в воздухе, болтая ногами как тряпичная кукла.

– А ну прекратить! – заскрипел знакомый голос. – Я кому сказала на чёрное не наступать?! Я кому сказала вести себя пристойно и не баловаться?! В моё время дети слушались старших, а не шастали где попало и не будили кого не следует! В моё время дети вообще сидели дома и читали книжки, а не разгуливали по Замкам и не наступали на чёрные плитки!

Перед Милошем стояла Гортензия. Глаза горели ярким жёлтым светом, как у кошки, застигнутой врасплох фарами автомобиля. Швабра с костяной ручкой была занесена для удара, и вид у старухи был такой, точно она сейчас не просто отлупит, а переломает все кости и сложит обратно в неправильном порядке. Для острастки, чтобы неповадно было.

Рядом, тоже подвешенная за шиворот невидимой силой, болталась в воздухе Янка. Она пыталась вырываться, дрыгала ногами, но толку было чуть, сила Гортензии держала крепко. Милош видел обе руки ключницы, сжимавших костяную метлу, и в то же время его совершенно точно держала ещё одна! И Янку!

– Вы! – рявкнула Гортензия, тряся детей так, что у Милоша клацнули зубы. – Оба! За мной!

Она развернулась и, не опуская брата с сестрой на пол, потащила через зал. И, странное дело, пройдя несколько десятков шагов, повернув направо, потом налево, потом снова налево, они оказались в длинном узком каменном коридоре, где вместо стен были какие-то тряпки и паутина. Дверь, которую тут же открыла Гортензия, была маленькой и незаметной: если не знать, что она здесь есть, можно было сто лет ходить мимо и не заметить. За дверью оказался чулан.

Он был тесным, пыльным и до потолка заставленным всякой всячиной. Здесь были коробки, обвязанные бечёвкой, с непонятными надписями на боках – «СКЕЛЕТЫ (ВРЕМЕННО)», «ПЛЕСЕНЬ 3 СОРТ», «ЧЕРЕПА (ЛИШНИЕ)». Были банки с чем-то мутным, где плавали непонятные предметы, похожие то ли на органы, то ли на овощи. Были старые ящики, рассыпающиеся от времени, и стопки пожелтевших бумаг, и веники без палок, и палки без веников, и чучело маленькой птички с одной ногой, и ещё тысяча вещей, которым Милош даже названия не знал.

Гортензия, в конце концов, опустила их на пол, поправила чепец и ткнула шваброй в сторону угла, чуть более свободного от хлама чем остальные.

– Сидеть тут! – приказала она. – И не высовываться! Ни звука, ни шороха, ни писка! Когда приду, тогда решу, что с вами делать! Может, прощу, а может, и нет! В моё время детей за такое...

Она не договорила, махнула рукой и вышла. Дверь захлопнулась. Лязгнул засов.

– Ну и влипли, – сказала Янка без всякого выражения.

Она ощупала стены, подёргала дверь – бесполезно, даже не шелохнулась, засов с той стороны был тяжёлым и надёжным. Тяжело вздохнув Янка опустилась на пол.

- Садись, отдохни, раз уж всё равно заперто.

Милош примостился рядом на невидимом мешке с чем-то мягким внутри.

– Сначала портал, – принялась перечислять Янка, – потом пугало, потом тропинка из костей, потом руки на дверях, теперь чулан. Мама будет в восторге, когда узнает.

– Не узнает, – отозвался Милош. – Откуда?

– А ты оптимист.

– А ты пессимист.

– Я реалист… который сидит в чулане у призрака в Замке Летучих Мышей.

Они замолчали.

Где-то в стене скреблась мышь – или не мышь, а кто-то, с очень острыми коготками, царапавшими камень так, что по коже бежали мурашки. Где-то словно ухнула сова – или не сова, а кто-то, кто умеет ухать, как сова, но на самом деле совсем не сова. Да и как в чулан залетали такие звуки, было тоже не понятно. Однако, в этом далёком уханье и близком скрежете, было что-то даже уютное – это были звуки живого (или не совсем живого, брррр) мира. Во всяком случае, точно не той мёртвой пустоты, которая окружала их последнее время.

Милош открыл рот, чтобы что-то сказать, и вдруг снова заметил, что его зубы светятся. Не сильно и не особо ярко, ровно настолько, чтобы можно было разглядеть лицо Янки в полуметре от себя. Зеленоватое, фосфоресцирующее свечение, как у гнилушек, которые они находили в лесу прошлым летом, когда ходили за грибами.

– Ян, – сказал он. – Гляди, а ты говорила.

Янка присвистнула.

– Ничего себе! Я уже и забыла. И что давно так?

– Не знаю. – Милош потрогал зубы языком. Обычные зубы, ничего особенного. – Думаю, после того как я руку той девочке пожал... стало поярче. Как будто Замок меня заряжает.

– Красиво, – сказала Янка. – Жутковато, если честно, но красиво.

– Теперь то, точно поможет.

– Чем?

– Ну, видно хоть что-то.

Янка оглядела чулан при свете зубов. Коробки, банки, книги, чучело птички. Не полная темнотища, спасибо.

– Так-то помогает, – признала она. – Фонарик изо рта, удобно. Ну да, разговаривать не очень, когда рот закрываешь, темнеет.

– Буду стараться говорить с открытым, – пообещал Милош.

Они снова замолчали.

Янка сидела, прислонившись спиной к большой коробке с надписью «ОСТОРОЖНО: СКРИП», посмотрела на брата странным взглядом, словно видела его впервые.

– Милош, – сказала она наконец. – Я спросить хочу.

– Спрашивай.

– Откуда ты знал?

– Что конкретно знал?

– Как старуху зовут, ключницу Гортензию. Ты на тропинке, когда она появилась, сказал «Гортензия» раньше, чем она представилась.

Милош задумался. Он и сам не знал ответа на этот вопрос. Имя пришло само, выплыло откуда-то из глубин разума, ровно всегда там находилось, ждало своего часа… чтобы пригодиться однажды.

– Не знаю, – сказал он честно. – Просто... вспомнил, что ли

– Ты же здесь никогда не был, откуда ты мог вспомнить?

– Не был, - согласился Милош.

– Тогда откуда?

Милош пожал плечами. Светящиеся зубы качнулись вверх-вниз, отбрасывая на стены причудливые тени.

– Может, Замок подсказывает, – ответил он. – Может, он хочет, чтобы мы знали тут всех.

Янка фыркнула.

– Замок хочет? С каких это пор замки чего-то хотят?

– С тех самых! Когда это пугала начали летать и туманом управлять? С каких пор книги с глазами падают с полок? Или мёртвые принцессы разговаривают через бронзовые руки?

Янка вздохнула, откинула голову назад и закрыла глаза. Возразить было нечего.

– Ладно, – сказала она. – Допустим. Но почему ты, а не я?

– В смысле?

– Почему Замок выбрал тебя для подсказок? Ты младше, ты слабее, ты всего боишься. Я постоянно за тебя заступалась, вечно тебя защищала. Я старшая, этого должно быть достаточно. А Замок всё равно разговаривает с тобой, имена подсказывает, зубы зажигает. А я что?... Просто стою и смотрю?

Милош никогда не слышал в голосе сестры таких ноток. Обычно Янка была уверенной, резкой, командиршей, одним словом. А сейчас в её голосе звучало что-то другое. Обида? Зависть? Растерянность?

– Потому что я не притворяюсь, – сказал он тихо.

– Как это?

– Не притворяюсь. Я боюсь, да, часто и многого. Темноты, высоты, собак, хулиганов, того, что мама с папой разведутся, того, что ты уедешь учиться в другой город и я останусь один. Помнишь, что маленькая принцесса сказала? «Ты не боишься признаться, что боишься». Возможно, Замку важно, что кто-то не врет.

Янка открыла глаза и посмотрела на брата долгим, странным взглядом.

– А я вру, получается? – спросила она.

– Да нет, не врешь, но… ты всегда сильная, всегда знаешь, что делать. Ты же... ну, не показываешь, что тебе трудно и страшно. Даже когда страшно…

– И что в этом плохого?

– Ничего. Просто, может, Замок так вот видит.

- Выбирает, кто больше открыт?

- Ну, типа того.

Где-то за стеной скреблась мышь – или не мышь. Где-то далеко ухала сова – или не сова. А в чулане было тихо и темно, и только зубы Милоша светились мягким зеленоватым светом, разгоняя тьму на полшага вокруг.

– Знаешь, – сказала Янка, – я раньше думала, что старшая – значит главная. Что должна за тобой смотреть, защищать, решать за тебя. А сейчас... первый шагнул в портал ты. Разговаривал с принцессой тоже, и знал имя Гортензии. У тебя зубы светятся. И я сижу тут и думаю: а кто из нас на самом деле главный сейчас?

– Ты, – сказал Милош просто. – Ты всегда будешь старшая и главная. Даже если у меня зубы до пола отрастут и светиться будут как прожектор.

Янка усмехнулась.

– Дурак.

– Знаю, ты уже говорила сегодня.

– Но хороший дурак.

– Спасибо, ещё раз

– Не за что, ещё раз.

Она протянула руку и взъерошила ему волосы, Милош позволил. В другое время он бы возмутился, дёрнулся, сказал «отстань». Но сейчас ничего этого не стал делать. Потому что это была его сестра, и они вдвоём сидели сейчас в совершенно безумном месте. «Потому что никого не было, кто бы мог это увидеть и растрепать по всей улице?» Да нет, это вообще было неважным.

– Как думаешь, – спросила Янка, – она вернётся?

– Гортензия?

– Ага.

– Вернётся, – сказал Милош. – Она злая, но справедливая, я почему-то чувствую.

Янка вздохнула, устраиваясь поудобнее на коробках.

– Ну и семейка у нас, – сказала она. – Я – ненормальная, которая влезла в портал. Ты – человек-светильник, разговаривающий с замками. Мама с папой даже не представляют, кого вырастили.

– Представляют, – сказал Милош. – Просто не знают об этом.

Они прислушиваясь к шорохам за стеной, сидя в темноте, прижавшись друг к дружке, и впервые с начала длинного, страшного приключения, Милошу стало спокойно.

А дверь чулана скрипнула, залязгали ключи. Потом донёсся голос Гортензии – ворчливый, но уже не злой:

– А ну вылезайте! Хватит там прохлаждаться! Я вас в чулан не для того сажала, чтобы вы там секретничали! В моё время дети в чуланах...

– ...сидели тихо и не отсвечивали, – закончил Милош шёпотом.

Янка хихикнула, по-настоящему, без нервов.

– Пошли, – сказала она. – А то можем и шваброй получить.

Глава 6. Нетудаведущая лестница

Дверь чулана открылась с таким звуком, точно её выдирали из каменной кладки вместе с петлями. Хлынувший свет заставил глаза щуриться. Тусклый, как в больницах, но после многочасовой темноты он казался ослепительным. Янка попыталась одновременно встать, отряхнуться и сделать вид, что они вовсе не испуганы, а просто присели отдохнуть в самом удобном месте Замка.

– Вылезайте, вылезайте, – Гортензия застыла на пороге, поджав губы, белые глаза светились ровным, спокойным светом.

А это говорило о том, что ключница Гортензия спокойна. Значит, она уже решила, как поступать с пленниками чулана, и переубедить её невозможно. Успокаивало то, что Гортензия сама призналась не так давно, что они понравились старой ключнице. Может быть всё не так и плохо.

Янка выбралась первой, расправила плечи, попыталась принять независимый вид. Получилось плохо – волосы торчали в стороны, на щеке отпечатался узор от какой-то коробки или мешка. Янкина независимость выглядела как у кота, которого вытащили из лужи и он делал вид, что он не случайно угодил туда, а так и было задумано.

Милош вылез следом и огляделся. Коридор, куда Гортензия притащила их за шиворот, как слепых щенков, теперь можно было рассмотреть, как следует.

– Долго возитесь, – проворчала ключница. – Целых сорок семь минут. В моё время дети из чуланов вылетали пулей, а не рассиживались там с разговорами.

Милош и Янка переглянулись. Сорок семь минут? Им виделось, что прошло не меньше трёх часов. А то и все пять. В темноте время течёт иначе: растягивается, как старая резинка, никогда не знаешь, сожмётся она обратно или лопнет. Или будет тянуться целый век.

Коридор оказался узким, с низким сводчатым потолком, сложенным из тёмного камня. Камень был древним, с выщерблинами, тёмными пятнами сырости и зеленоватыми подтёками там, где по стенам стекала вода. В некоторых местах камень покрывала паутина, толстая, серая, свисавшая лохмотьями, как борода очень старого деда. В паутине кое-где виднелись высохшие мухи (или не мухи?), Милош старался не всматриваться, но краем глаза всё равно видел: некоторые из этих «мух» были размером с его ладонь.

По стенам, на равных промежутках, висели лампы: стеклянные шары, в которых пульсировал тусклый, желтоватый свет. После чуланной черноты даже этот слабый свет казался ярким, глаза пощипывало, будто в них насыпали песка.

Пол был каменный, без черепов, зубов и даже без плиток. Сплошной твердый надежный камень. Эта «обычность» вселяла немного уверенности, что злоключения закончились. Хотя бы временно.

– Быстро идём за мной, и не отставать! – бросила Гортензия через плечо. – Если забыли, то уже говорила: заблудитесь – искать не пойду, у меня дел по горло. После вас в Зале Падающих Шагов такой бардак: призрачные обитатели разбежались, плитки перепутались, эхо вообще с ума сошло, орёт на разные голоса. Вы разбудили Теней-Шептунов, а они так просто не успокоятся. Неделю теперь будут шлындать туда-сюда, а мне убирать!

Она говорила и говорила, не замолкая ни на секунду, но сквозь монолог ключницы Милош слышал и другие звуки, из-за стен, из-за потолка, из-под камня пола доносилось что-то – не голоса, не шаги, а… словно огромный муравейник копошится. Иногда возня становилась громче, иногда затихала, но никогда не прекращалась полностью.

– Что там шуршит? – спросила Янка, тоже прислушиваясь.

– Крысы, – равнодушно бросила Гортензия. – А вы что думали? Замок Летучих Мышей, тут одни мыши и будут? Крыс здесь много, может, побольше, чем летучек. Мыши только наверху, а крысы везде. У них в подземельях замка целое своё королевство, с настоящим Господином.

– С кем? – волосы на голове Милоша зашевелились.

– Господином Властелином Крыс. Важным таким, страшным. Сидит он на настоящем троне, пленниками заведует, страхи и всякие диковины коллекционирует. Ваше счастье, вам в библиотеку, и с ним вы вряд ли столкнетесь. Библиотека вверху, а крысы внизу, такая удача.

Коридор петлял, поворачивал, раздваивался и снова сходился в один. Милош давно потерял направление, но Гортензия шла уверенно, ни разу не засомневавшись. Швабра её мерно постукивала по каменному полу, и каждый удар отзывался, словно Замок отвечал на каждый «стук» своим «постуком». Порой в ответ доносилась целая дробь и тогда Гортензия останавливалась, прислушивалась и бормотала что-то наподобие: «опять расшумелись, ироды, а ну, цыц», и стук затихал.

Коридор сделал очередной поворот, и Гортензия уже собралась идти дальше, как вдруг Янка остановилась. Сбоку, в нише, которую можно было заметить, если специально приглядеться, пряталась дверь. Не праздничная, не дубовая, маленькая, обитая потёртой жестью, с табличкой, на которой почти стёрлась надпись.

– А тут что?

– А, это, – отмахнулась Гортензия. – Хранилище забытых книг. Туда ссылают всё, что давно никто не читает. Пыль, плесень и отчаяние, ничего интересного.

– Забытых книг? – переспросил Милош. – Как это?

– Ну, как... Книг, которые никто не открывал сто лет. Они там лежат и злятся на весь мир. Некоторые уже разучились открываться, некоторые кусаются, некоторые просто плачут по ночам. Не советую заходить ,нечего там делать.

Но в тот же момент дверь скрипнула. Тихо, жалобно, как брошенный щенок. Приоткрылась ровно настолько, чтобы в щель можно было просунуть голову. Изнутри потянуло запахом старой бумаги, пыли и ещё чем-то тёплым, живым, домашним.

– Не сметь! – рявкнула Гортензия, но Янка уже сунула нос в щель.

Тусклый свет из коридора проредил полумрак, выхватил из темноты корешки книг, обложки, листы и свитки. Книги лежали везде: на полках, на полу, на столах, на стульях… В большей части рассохшиеся тома выглядели дряхлыми и ветхими – переплёты расслоились, между страниц торчали пучки закладок: пожелтевшие ленточки, засушенные цветы, чьи-то волосы. У любого, видевшего эту картину, складывалось полное впечатление, что книги здесь не хранятся: их здесь похоронили.

А в центре, на груде пыльных фолиантов, восседал большущий белый филин.

Он был размером с хорошего теленка. Взъерошенный, сонный, с янтарными глазами, в которых горело словно глубокое презрение ко всему, что творилось снаружи за дверью книжного кладбища.

– Хо-хо-хо, ну надо же, – произнёс филин скрипучим, ворчливым голосом. – Посетители. Гости. Читатели? Я уж думал, про меня забыли окончательно. Или вы просто галлюцинация? Я сегодня ещё не завтракал, могло и привидеться.

– Клаус! – зашипела Гортензия из коридора. – Не смей их завлекать к себе в клоповник! Им наверх надо!

– Наверх? – Филин лениво повернул голову. – Зачем кому-то наверх, когда всё самое интересное здесь? Или ты, Гортензия, решила, что забытые книги не заслуживают внимания? Может, и я сам не заслуживаю, хо-хо-хо?

– Они не заслуживают! – отрезала старуха. – И ты не заслуживаешь! Сидишь тут, пылишься, только место занимаешь!

– Ах, пылюсь, значит? – Клаус распушился. – Я, между прочим, истинные знания храню! Древние, важные, нужные, позабытые и утерянные. Которые вы, современные, так называемые добродетели, давным-давно утратили!

Янка шагнула внутрь, и Милош поспешил следом. Гортензия осталась в коридоре, гневно постукивая шваброй, и оставаться с ней один на один, это уж слишком.

– Не обращайте на неё внимания, – махнул крылом Клаус. – Она вечно недовольна, сколько себя помню. Садитесь, рассказывайте, кто такие, откуда, и что забыли в коридорах старинного Замка? Скажите, вам нужны какие-то настоящие факты, древние мудрости или позабытые слова?

– Мы... – начала Янка, оглядывая удивительно захламленную комнату. – Мы из другого мира. Долго рассказывать, но, так получилось, мы случайно оживили ужасное Пугало. И теперь нам нужно найти книгу, чтобы постараться всё исправить. И в библиотеке, нам сказали…

Клаус замер. Даже перья, кажется, перестали топорщиться.

– Хо-хо-хо, Пугало! – повторил он медленно. – Неужто, то самое? Которое раньше было Истинным Повелителем Замка? Где вы его нашли?

Милош вздрогнул.

- К-к-каким Повелителем? Этого Замка?

– Да-да, именно этого и был, – Клаус задумчиво вздохнул. – Давным-давно, это происходило. Повелитель… Страшный был тип, скажу я вам. Злодей, чародей, а может и колдун! При нём всё иначе стало в Замке, хо-хо-хо. Ну а в Пугало из соломы его запечатали три мудреца – использовали древнее заклинание, записанное в одной книге. Книгу потом спрятали, а ключ... ключ, кажется, выбросили в болото. Или закопали, я уже не помню, столько лет прошло. Сейчас, наверное, один принц Бибигон, которого Повелитель заточил перед тем, как его самого запечатали мудрецы, знает про то самое заклинание. Если, конечно, не забыл ещё от долгого заточения.

- А за что его заточили? И где найти принца Бибигона? – спросил Милош.

- Просто из вредности, для коллекции. Сидит он в темнице у Господина Властелина Крыс уже... я даже не помню сколько.

Янка и Милош переглянулись. Глаза у обоих загорелись от новых знаний. Ну надо же, принц в темнице, который и без книги знает как справиться с Пугалом!

– Значит, нам нужно к нему, – сказала Янка брату. – Представь, если Пугало можно запечатать снова? У нас был бы такой козырь в рукаве при разговоре с тем страшилищем! Похоже, у нас появился запасной план!

– Хо-хо-хо, к Бибигону? В подземелья? – филин Клаус хмыкнул. – Не советую, там Эвилрета, крыса-надзирательница, злющая, как стая волков! И Крызлег, её самый преданный слуга, вечно под ногами путается. А сам Господин Властелин Крыс сильно соскучился по новым узникам. Если честно, принц там так давно, мог и рехнуться…

– Спасибо, – сказал Милош, видя, что филину скучно сидеть одному, и запугать он их сможет так, что и они никуда больше не уйдут отсюда: так и будут сидеть и слушать. - Нам уже пора идти.

- А самое то главное, что я совершенно точно знаю: вернее книги нет ничего! В книгах все ответы на все вопросы, хо-хо-хо. И запасной план и основной – ищите в книге…

Милош толкнул Янку, бросил поспешное «спасибо» и поспешил выскочить обратно в коридор. Янка хотела было что-то ещё спросить, но ключница Гортензия цапнула Милоша за ух, так, что тот даже сдавленно пискнул, и сестра поспешила выручать брата.

В коридоре её ждала разъярённая ключница.

– Я же сказала – не сметь! – зашипела она. – Разговаривать ос старыми пыльными мешками перьев! Чему можно у таких напыщенных пустоголовых научится? Сидит себе в бардаке, ни прибраться, ни убраться не собирается! А ну марш к лестнице, живо! Не была бы занята, посадила бы снова в чулан за такое непослушание! Ишь ты, Клаус, старый пень!

И, подталкивая брата и сестру шваброй, погнала их дальше, спеша избавить себя от такой ненадежной и несущей проблемы компании. Но Милошу начинало казаться, что путь им вовсе не наверх, а вниз. Янка правильно заметила и сказала, только это не запасной, а главный план. Что будет, если Пугало получит книгу? Повелитель Замка обретет свою старую силу? И? Просто исчезнет, улетит в свой Замок или..? Слишком много вопросов, без ответов. Но казалось – будь у Пугала сила, оно попытается захватить и кое-что ещё, кроме того, что у него уже есть…

Наконец старуха остановилась перед лестницей, уходившей вверх: крутой, каменной, с высокими стёртыми ступенями. Перил не было: грубая стена с одной стороны и пустота с другой. Ступени были влажными, кое-где покрытыми скользкой зеленоватой слизью, и уходили так высоко, что конца не было видно. Милош задрал голову, пытаясь разглядеть, где кончается лестница, – и не смог.

– Вот, – сказала Гортензия, указывая шваброй. – По этой лестнице подниметесь на третий ярус. Там будет длинный коридор, потом поворот налево, там ещё один коридор, а в конце дверь. За ней библиотека. Очень просто, не заблудитесь!

– Постараемся, – сказала Янка.

– Стараться мало, надо не заблудиться. В моё время дети...

– ...ходили по лестницам и не путали повороты, – закончил Милош.

Гортензия уставилась на него с подозрением. Белые глаза её сузились, готовые вспыхнуть желтым, и тогда ключница заскрипит, застучит шваброй и загонит их навсегда обратно в чулан. Но ключница только возмущенно фыркнула.

– Остряк, – сказала она. – Смотри, не порежься об острые углы. Тут много где углы острые. В моё время…

Она развернулась и зашагала обратно по коридору, бормоча что-то про современную молодёжь, которая ничего не умеет, а языком чешет. А как до дела, так сразу в чулан просятся. Стук её швабры становился всё тише, пока совсем не затих где-то за бесчисленным коридорным поворотом.

Янка и Милош остались одни перед лестницей. Пугающей, надо признать. Слишком крутая и опасная, как и вообще всё в странном Замке. Словно специально самые-самые пугающие вещи собрали в одном месте.

– Ну что, – сказала Янка, разминая ноги, готовясь к подъему. – Пошли, посмотрим, что у нас получится в библиотеке? В конце концов, книга нам, так или иначе, пригодится.

– Пошли, конечно.

Первые ступени дались легко. Милош даже считал их для бодрости, хотя понимал, что это глупо, счёт ничего не изменит. Один, два, три... Камень под ногами был холодным и скользким. Четыре, пять, шесть... Где-то капала вода, и капли звонко разбивались о гранит, отмеряя время, не имеющее к ним никакого отношения. Семь, восемь, девять...

На сотой ступеньке у Милоша заболели ноги. До чего крутая лестница и неудобные ступни на ней! Икры ныли, колени подрагивали. Он остановился перевести дух и посмотрел вниз. Там, где кончались ступени, клубилась тьма. Коридора, из которого они пришли, уже не было видно, только непроглядный мрак, будто все светильники в коридорах потухли, едва они ступили на лестницу.

– Высоко, – сказал он. – Даже голова кружится.

– Ага, – согласилась Янка. – Но назад не пойдем, обратной дороги нету.

Обратной дороги не существовало не потому что её не было физически, а потому что пришлось бы проходить заново через коридоры, через стук в стенах, через запах сладости и крысиное шевеление. Милош это и сам понимал. Нет уж, спасибо, лучше вверх, в библиотеку.

На сто двадцатой Милош отвлекся от счёта: всё же подумал о том, что справа от него – пустота. Если поскользнуться – полетишь туда, и никто не найдёт.

– Ян, – сказал он, чтобы хоть что-то сказать. – А почему здесь нет перил?

– Экономят, ясное дело, – ответила она. – Или считают, что тот, кто идёт в библиотеку, должен быть ловким.

– А если я неловкий?

– Тогда просто старайся не упасть.

Сто тридцать шестая…

Сто тридцать седьмая…

Сто тридцать восьмая…

Милош наступил на сто тридцать девятую ступеньку и вдруг заметил, что край её необычно истончён: кто-то грыз камень: годами, по миллиметру, по крупице… и догрыз до какого-то нужного состояния.

– Ян, – начал он, – мне кажется, здесь...

Но договорить не успел. Сто тридцать девятая ступенька под ним дрогнула, и в ту же секунду из тьмы донёсся шёпот – знакомый, липкий, въедливый:

Падай... падай... там твой страх,

Мы давно тебя здесь ждём.

Оставайся в этих снах,

Навсегда – и ни о чём.

Сначала Милошу показалось, что он оступился. Такое чувство бывает, когда засыпаешь и вдруг дёргаешься, потому что мозгу кажется, что ты падаешь. Вот только сейчас это был не сон. Нога провалилась в пустоту. Одна ступенька, та самая, на которую он секунду назад наступил, просто исчезла и Милош, потеряв опору, провалился. Странное дело - и другие ступени словно превратились в призрачные: он пролетел насквозь даже не успев понять как.

Милош услышал крик Янки – короткий, обрывистый, – и почувствовал, как её рука вцепилась в куртку. На миг падение остановилось, а затем продолжилось, но теперь они падали вместе, кувыркаясь в темноте. Милошу в голову, почему то, запрыгнула странная мысль: «Главное – зубами не треснуться, а то без света останемся».

Удар вскоре последовал, на удивление мягкий – они упали не на камень, не на землю, а во что-то упругое, пружинящее, податливое. Милош приподнялся и увидел, что лежит на куче... веток? Тряпок? Он вгляделся – и похолодел.

То были кости. Целая гора старых, жёлтых, выбеленных временем: черепа, рёбра, позвонки, берцовые кости, мелкие косточки пальцев… Всё они лежали и копились годами, десятилетиями, веками, перемешанное в единую массу. Сейчас масса приняла на свою поверхность двух живых людей, даже не скрипнув.

Рядом завозилась Янка.

– Ты цел? – спросила она, ощупывая его в темноте.

– Кажется.

– Свети, давай тогда.

Милош открыл рот пошире, и зубы засветили, разгоняя тьму.

Груда костей располагалась посреди зала со стенами из тёмного камня. Стены выглядели могучими, державшими на себе всю тяжесть Замка. Свет от зубов Милоша добирался до середины высоты стен, выше начиналась пустота, в которой нельзя было разглядеть даже намёка на потолок. В стенах были проходы, словно сюда сбегалось множество коридоров, прикрытых самыми разными дверями, большими, маленькими, крепкими и не очень.

– Где мы? – прошептал Милош.

Янка поднялась, отряхивая колени от костной трухи, и огляделась.

– Понятия не имею. Здоровски шарахнулись. Но судя по тому, что лестница вела наверх, а мы упали вниз... мы в подземельях.

– Это сильно плохо?

– Это значит, что мы не в библиотеке.

Глава 7. В лапах Эвилреты

– Ну надо же, какие гости!

Голос был противный, скрипучий, с присвистом, как у старой бабки, которая утомилась, как ей кажется, до смерти. И теперь сидит на лавочке, отдыхает и готова облаять каждого прохожего просто поэтому. Милош вздрогнул, обернулся, и сердце у него ухнуло в самые пятки, а оттуда разбежалось по всему телу ледяной дрожью.

В проходе, куда вела открытая теперь серая невзрачная дверь, зажглись огоньки. Много огоньков, красных, маленьких, горящих парами. Крысиные глаза! Они перемещались, скакали в темноте, перемигивались, переглядывались, и Милошу очень хотелось бы этого не видеть, потому что то, чего не видишь, возможно, и не существует.

Но глаза существовали, и их обладатели – тоже. Из прохода, освещённая неровным светом факела, который держала в лапе, вышла здоровенная крыса в грязном, заляпанном неизвестно чем переднике.

Она была худой, и рёбра проступали сквозь шерсть, как на стиральной доске. Но крысища вовсе не выглядела слабой или немощной, напротив, она выглядела как настоящая злость, сухая, концентрированная, пропитавшая каждую косточку. Жидкие седые косички торчали в разные стороны, перевязанные обрывками бинтов, и там застряли мелкие косточки. Глаза у крысы были маленькие, красные, блестящие, как две бусины. В них горело такое злорадство, что Милошу захотелось провалиться сквозь кости ещё глубже, где красные бусины его не нашли бы.

Крысища ухмылялась острыми жёлтыми, кое-где поломанными зубами и грызла семечки. Она сплёвывала шелуху прямо под ноги: на кости, на черепа, на позвонки. Каждый плевок ставил печать: «Здесь была я, и мне плевать».

– А Эвилрета как раз шла проведать, что это за шум такой, – протянула крыса, смакуя каждое слово. Голос у неё был тягучий, как патока, и такой же приторно-противный. – Думала, может, очередной пленник сбежать пытался. У нас такие иногда бывают, дураки глупые, думают, что крысы не догонят. А крысы догоняют. Всегда.

Она сделала паузу, перекатила семечку языком с одной щеки на другую и добавила:

– А тут – целых двое! Живые, упитанные, розовенькие! Новые пленники, не из старых, Господин будет доволен Эвилретой. Очень доволен.

Эвилрета (а так, видимо, и звали худую крысищщу) небрежно махнула лапой, точно муху отгоняла, и большие, как сенбернары, поднявшиеся на задние лапы, крысы в ржавых доспехах бросились вперёд.

Милош с дрожью понимал, что нападавших целая толпа, и вдвоем с Янкой им не справиться со всеми. А крысы продолжали вываливаться из прохода: десятками, сотнями. Огромные, как овчарки, серые, бурые, чёрные, в железных нагрудниках, с острыми копьями наперевес. Глаза горели красным, шерсть топорщилась, из пастей капала слюна. И пахло от них так, что Милоша едва не вывернуло наизнанку – кислятиной, тухлятиной, сыростью и ещё чем-то настолько неприятным, что даже глаза слезились.

- Бежим!

Янка рванула было назад, Милош услышал, как кости под её ногами захрустели, громко, как салют… и споткнулась. Она упала на колени, прямо в груду черепов, и черепа раскатились в разные стороны, стуча по каменному полу пустыми лбами.

Милош изо всех сил засветил зубами, вдруг получится ослепить этих тварей, вдруг, они боятся света, как тараканы? Но зубы слабо мерцали, словно устали после долгого свечения, и крысы даже не замедлились. Они навалились и наваливались, разом и со всех сторон.

Холодные лапы с острыми когтями вцепились в плечи, в руки, в ноги. Шерсть лезла в нос, в рот, в глаза. Кто-то уцепил Милоша за лодыжку, кто-то дёрнул за волосы, кто-то просто давил своей тушей, не давая пошевелиться. Милош попытался закричать, но в рот тут же запихнули что-то мокрое и склизкое – то ли тряпку, то ли чей-то хвост.

– Не рыпайтесь! – услышал он голос Эвилреты прямо над ухом. Она стояла рядом, даже не наклоняясь, просто смотрела сверху вниз, и в глазах её плясали довольные отблески факела. – Вы в плену! Теперь Господин сам решит, что с вами делать. Эвилрете велено всех новеньких доставлять лично, такая у Эвилреты почётная миссия. Давненько такого не случалось, давненько. Господин знает, от Эвилреты не сбежишь по дороге. Эвилрета доставит в целости и сохранности. Лишь бы Господин был доволен.

Она перекатила семечку, сплюнула шелуху Милошу на куртку и добавила:

– А вы, Эвилрета видит, пленники совсем не обычные. У сопляка зубы светятся, а у прыщавой малолетки в кармане что-то тёплое. Обыскать? Ну нет…Господин такое любит, очень любит делать лично. Пусть сам! За мной, тащите их, голохвостое отродье!

Она развернулась и, не глядя, пошла в темноту. А крысы поволокли сестру с братом следом. Кости хрустели под сотнями лап, черепа раскатывались в стороны, и Милош, которого тащили, не давая самому даже дотронуться до пола, видел впереди спину Эвилреты – тощую, острую, с выпирающими позвонками, и слышал её голос, напевающий что-то противное, дребезжащее:

Господин наш, Господин,

Самый лучший господин,

Крысы любят, крысы чтут,

Ему пленников ведут...

Факелы в лапах стражи, выхватывали из темноты то стену, покрытую зеленоватой слизью, то груду костей, то чью-то руку, торчащую из стены, точно некто пытался выбраться, сбежать, спастись, но превратился на полпути в статую.

– Не смотри, и не бойся, – выдохнула Янка откуда-то слева. Её тоже тащили, но она, кажется, умудрялась идти на своих двоих, а не болтаться в крысиных лапах, как Милош. – Не гляди на эту дрянь!

– Я и не смотрю, – просипел Милош.

– Врёшь!

– Знаю.

Эвилрета обернулась на мгновение, оскалилась и погрозила им длинным, жёлтым пальцем с острым когтем на конце.

– Не болтать, голубчики. У Эвилреты в подземельях только её правила. Пленники должны молчать, или плакать! А говорунов Эвилрета не любит, говорунов она быстро в колодец отправит. Глубокий, темный, страшный. Где, – она закатила глаза, – Праматерь. А она очень по говорунам скучает!

Милош не знал, кто такая Праматерь, но от этого имени по спине пробежал холод, не сравнимый ни с чем, что он чувствовал раньше. И крысы, что волокли их неведомо куда, при упоминании Праматери заметно дрогнули и смешались в кучу.

Коридор кончился внезапно. Просто упёрся в стену, в которой зиял проём, завешанный рваной тряпкой, когда-то бывшей бархатным пологом. Эвилрета откинула тряпку с таким видом, будто открывала врата в рай, и жестом пригласила внутрь.

– Прошу любить и жаловать, – провозгласила она. – Тронный зал Его Всекрысиного Величества, Господина Властелина Крыс. Не наступите на хвосты, не вляпайтесь в кучки, не дышите слишком глубоко. Замрите в благоговении. Внемлите!

Пленников втащили внутрь, и первое, что они почувствовали, был запах. Запах стоял такой, что глаза защипало, а лёгкие отказались дышать. Так пахнет старый зоопарк, в котором давно не убирали, если его смешать с запахом падали и аммиака так, чтобы тошнота подскочила к самому горлу. Милош зажал нос рукавом, но это не помогало – запах просачивался сквозь ткань, сквозь кожу,

В центре, на возвышении из трёх широких ступеней, стоял Трон.

Колоссальный, возвышающийся над всем этим крысиным царством, он был сделан из того, что Милош принял за меха или тряпки. Но когда глаза привыкли и «поднастроились», он понял: трон шевелился. Он был живым: тысячи, десятки тысяч крыс сплелись в единую массу, перебирали лапками, переглядывались красными глазами, толкались, и эти толчки заставляли весь постамент поминутно менять свою форму, несильно, но так, чтобы глаза не успевали зафиксировать определенно-устоявшийся вид трона.

На троне сидел человек. Сначала Милош подумал, что это труп, так неподвижно тот сидел, слишком неестественно вытянув длинные, бледные руки на подлокотниках. Только труп не стал бы улыбаться, а человек улыбался.

Лицо у него было узкое, вытянутое, с острым подбородком и высокими скулами, на которых кожа натянулась так туго, что вот-вот лопнет. Нос, длинный, подвижный, с трепещущими ноздрями, которые раздувались, втягивая воздух, как у крысы, почуявшей добычу. И глаза – тёмно-багровые, глубоко посаженные, с красными прожилками на белках. В них совершенно точно не было ничего человеческого, лишь холод, расчёт, любопытство, и злоба.

Длинные сальные волосы спадали на плечи, и в них... Милош пригляделся и почувствовал, как по спине пробежали мурашки. В волосах действительно копошились маленькие крыски. Юркие, быстрые, они перебирали лапками, переглядывались красными глазами и что-то жевали, роняя крошки на плечи своего Господина.

Одет Господин Властелин Крыс был в то, что когда-то было роскошным камзолом: тёмно-бордовый бархат с серебряным шитьём, теперь выглядел истлевшим, покрытым пятнами, проеденным в нескольких местах, подштопанным грубыми нитками, похожими на крысиные хвосты. На худых, прозрачных пальцах тускло блестели тяжёлые, золотые перстни с крупными камнями. Но самое страшное было внизу, под троном.

Из-под подола камзола Господина Властелина Крыс тянулись хвосты. Десятки, сотни хвостов, длинных, голых, розовато-серых… Они извивались на крысиных тушках и ступенях, переползали друг через друга. А сам Господин – лишь верхушка огромного крысиного гнезда, а всё остальное скрыто там, внизу, в темноте, в бесконечном шевелении.

Господин Властелин Крыс сидел на своём троне, перебирал длинными бледными пальцами, и когда он улыбнулся сильней, Милош увидел зубы. Острые, жёлтые, частые, и не человеческие. Крысиные.

– А-а-а, – протянул он голосом, в котором скрипели гнилые половицы, попискивали крысы и шуршал песок, сыплющийся сквозь дыры в подпол. – Какие гости. Какие редкие, живые гости, новые пленники, новые узники…. Эвилрета, ты сегодня чудо. Чистое чудо.

Эвилрета нагнулась в таком глубоком поклоне, что едва не ткнулась носом в пол, и замерла, не смея поднять глаз.

– Старается, великий наш Господин, для вас Эвилрета всегда старается.

Властелин подземелий подался вперёд, и крыски в его волосах забеспокоились, запищали, заметались.

– Подведи их ближе, Эвилрета, хочу посмотреть, понюхать, понять откуда они пришли, что принесли и какие тайны могут знать… И непременно расскажут!

Крысы-стражники подтолкнули Янку и Милоша вперёд, и брат с сестрой оказались в десяти шагах от трона. От Господина пахло так, что вся вонь до этого почудилась цветочной пыльцой. Пахло старой шерстью, гнилью, землёй, и желудок у Милоша сжался в тугой комок, а во рту появлялся привкус металла. Господин втянул воздух длинными, трепещущими ноздрями, прикрыл глаза и замер.

– Далеким, теплым, человеческим домом пахнут, – сказал он наконец, и в голосе его послышалась зависть. – Солнцем пахнут, травой, свежестью, летом…мерзость! Давно я не вдыхал такого запаха.

Он открыл глаза и уставился прямо на Милоша. Взгляд у Господина Властелина был тяжёлый, липкий, как патока, хотелось отвести глаза, спрятаться, исчезнуть. Но не получалось.

– Ничего, – протянул он, – ничего, маленькие, тёпленькие, пленники. Они прямо как мои крыски, вот только крыски быстро вырастают и… исчезают, пропадают, уходят. А вы... так и останетесь маленькими. Навечно в моих камерах.

Он откинулся на трон, захихикал – тоненько, противно, смех звучал как шило, которым царапают по стеклу.

– Ваше Крысиное Господинство! – Эвилрета осмелилась приподнять свою морду от пола. – Пленники упали к нам с верхних этажей, давненько такого не случалось, чтобы сами прямо к нам прилетели. Приглядитесь, мой Господин, сопляк не простой, а со светящимися зубами!

Господин прекратил хихикать и снова уставился на детей.

– Светящиеся зубы, говоришь? – проскрипел он. – Интересно, это и правда очень интересно, такого пленника в моей коллекции пока нет. С чего бы зубам светиться? Я узнаю, узнаю, непременно… А у другой тоже что-то светится?

– У второй в кармане что-то тёплое, – доложила Эвилрета, хихикнув. – Я чую тепло, Эвилрету не проведешь, мимо не пронесешь. Магия, наверное, или яичница.

– Магия? – Господин Властелин Крыс потер сухие ладошки. – Это хорошо! Магия это очень хорошо! Магию мы в коллекцию, драгоценную, под замок. Или пустить в дело? Магия дело опасное, вдруг она причинит мне вред?

Он подался вперёд, и трон под ним зашевелился, запищал, заколыхался.

- А вот яичницу я съем, - он облизнулся и язык у него оказался тонким и длинным, как у настоящей крысы. – Хочу яичницу прямо сейчас, немедленно! В камеру их, – распорядился Господин. – Пусть посидят, чуть позже я решу, что с ними делать. Может, и правда в коллекцию, а может, и на ужин. Ты, Эвилрета, как думаешь?

– Эвилрета думает, Ваше Господинство, что сначала их надо помучить, – с готовностью отозвалась та. – Чтобы душу раскрыли, страхи показали, поплакали… А потом видно будет.

– Разумно, – кивнул Господин. – Ты у меня умница, Эвилрета. Ступай же, распорядись насчет камеры потемней для новых гостей. И яичницы!

Эвилрета поклонилась ещё ниже, хотя ниже было уже некуда, выпрямилась и зашагала к железной двери в углу зала. Господин сидел на своём живом троне, жевал что-то, и смотрел вслед уводимым пленникам со злобным голодным интересом.

Янку с Милошем протащили сквозь железную дверь, и поволокли дальше по коридорам и лестницам, прочь от тронного зала, прочь от Господина, прочь от живого трона. Милош спотыкался, пытаясь переставлять ноги, но крысы тащили слишком быстро, он то и дело налетал на выступы в стенах, царапал локти о шершавый камень, глотал пыль и не мог даже закашляться, потому что в горле пересохло.

Янка шла рядом, стиснув зубы, и Милош видел, что она считает про себя повороты и пролеты. Один, два, три – налево, вниз, направо, снова налево. Она запоминала дорогу! Даже сейчас, когда их тащили как мешки с картошкой, она пыталась найти выход из безнадёжной ситуации!

Милош попытался делать то же самое, но быстро сбился. Слишком много поворотов, слишком много одинаковых коридоров, слишком много темноты. Он нисколько не солгал, когда говорил Янке, что она главная и старшая навсегда. И то, как сестра себя вела даже при совсем отчаянных обстоятельствах, это подтверждало.

Где-то впереди Эвилрета затянула противную песенку:

– В камере темно, в камере сыро, кто-то забыл своего сына... Или дочку, или мать – всех заставим мы страдать...

Глава 8. Крысиная тюрьма

Их тащили так долго, что Милош перестал понимать, где верх, где низ, где право, где лево. Коридоры сменялись коридорами, лестницы новыми лестницами, но острые когти, вцепившиеся повсюду в него, напоминали, что это не страшный сон, а явь. Самая настоящая, безысходная явь.

Эвилрета шагала впереди, грызла семечки и сплёвывала шелуху прямо под ноги. Иногда она оборачивалась, скалила острые зубы и шипела:

– Не медлить, голубчики! Эвилрета не любит, когда её пленники ковыляют. Эвилрета любит, когда пленники бегут.

– Мы не можем бежать, – выдавил Милош. – У нас ноги...

– А Эвилрете плевать, – ласково ответила крыса и снова зашагала дальше, напевая свою противную песенку про камеру и забытых детей.

– Ян, – прошептал Милош, – ты ведь, правда, запоминаешь?

– Пытаюсь.

– Я сбился, тут прямо какой-то лабиринт.

– Ничего, – она покосилась на него, и в глазах её мелькнуло нечто тёплое, почти мамино. – Я запоминаю за двоих.

В конце концов, потолок ушёл куда-то вверх, коридоры закончились и крысы, ведущие брата с сестрой, оказались в длинном помещении. Этот зал оказался сплошь уставленным железными клетками. Клетки висели на цепях, свисающих с потолка, стояли на полу, громоздились друг на друге, словно огромный, ржавый конструктор. В некоторых было темно и пусто, в других Милош различал заключенных. Узники шевелились, раскачивались, переползали с места на место. Из таких клеток доносились вздохи, стоны, тихий плач.

– Пленники, – одними губами сказала Янка. – Сколько же их...

Милош не мог так быстро сосчитать, сколько всего он видит клеток. Их было немыслимо большое количество! В одной из клеток, совсем близко, сидел человек. Больше напоминающий уже не человека, а лишь его очертания, тень, или воспоминания. Призрачный человек был прозрачным, сквозь него просвечивали прутья решётки. Пленник смотрел прямо на Милоша пустыми глазницами.

– Помогите, – прошелестел он. Голос был как ветер в сухой траве. – Помогите... я здесь уже... я не помню сколько...

Милош потянулся к клетке, но крысы-стражники ткнули копьями в бока, и он зашипел от боли.

– Не дергаться, – равнодушно бросила Эвилрета, даже не оборачиваясь. – Это старые пленники, им уже ничто не поможет. Сидят тут годами, десятилетиями, веками. Некоторые уже забыли, как выглядит солнце. А некоторые и как выглядят сами, смотрят в лужу и не понимают: это они или нет?

Она противно захихикала и зашагала дальше.

Клетки и не думали заканчиваться. Мимо идущих будущих узников проплывали лица, настоящие и полупрозрачные, человеческие и уже не очень. Кто-то протягивал сквозь прутья тощие руки, кто-то просто сидел, уставившись в одну точку. Один старик в углу клетки выводил что-то пальцем на пыльном полу. Писал и стирал, писал и стирал, и губы его беззвучно шевелились.

– Вот, знакомьтесь поэт! – прокомментировала Эвилрета, перехватив взгляд Милоша. – Сбрендил лет сто назад. Всё стихи сочиняет, а никто не слушает. Крысам стихи не нужны, а больше его слушать некому.

– Почему вы его не выпустите? – спросила Янка.

Эвилрета посмотрела на неё с таким искренним удивлением, будто она спросила, почему Эвилрета не летает.

– Зачем? Он же пленник, а пленники должны сидеть в клетках. Если их отпустить, то коллекция распадется, разве не ясно? Таков порядок Господина, значит должно только так быть.

– Но он же с ума сойдёт окончательно!

– Так уже сошёл, – философски заметила крыса. – Дальше некуда.

Она снова зашагала, продолжая напевать:

– В камере темно, в камере сыро, кто-то забыл своего сына...

Процессия нырнула в новый коридор, где по левую и правую сторону в стенах то тут, то там были врезаны двери-решетки, прошла несколько поворотов, и остановилась перед решетчатой дверью. Эвилрета отперла её ключом, висевшим у неё на поясе, и жестом приказала страже заталкивать пленников внутрь.

– Заходите, голубчики. Особая камера особым гостям. С крепкой решеткой, такую даже светящимися зубами не перегрызешь! От Эвилреты не ускользнешь, не выберешься, не сбежишь! Крызлег, подтолкни-ка гостей!

Большая толстая крыса, щеголявшая в зеленоватом медном ошейнике, пихнула Янку и Милоша внутрь, решетка лязгнула, засов заскрежетал, замок щелкнул. Камера оказалась маленькой, сырой и пустой. Лишь в углу лежала куча старой соломы – она заменяла и стулья и постель. С потолка у порога капала вода, собираясь в лужицу на полу. В камере стоял тяжёлый, спёртый запах: смесь плесени, крысиной шерсти и отчаяния.

– Сидеть тихо, не смеяться, не шуметь, не петь. Можно рыдать и бояться, – донеслось из-за двери-решетки. – Эвилрета за вами приглядывает. Чуть что, пойдете сразу в колодец.

Шаги затопали, зашаркали, дальше, дальше, а вскоре вовсе стихли. Янка и Милош остались одни. Они постояли ещё немного, прислушиваясь к тишине темницы. Где-то далеко-далеко глухо клацнул замок или дверь, и всё стихло окончательно.

– Ну вот, – невесело хмыкнул Милош. Голос дрогнул, но он взял себя в руки. – В чулане нас запирали. На зубной лестнице, на тропе из позвонков, в зале этом дурацком с плитками тоже были... пришло время в тюрьме посидеть. Мы же ещё не были сегодня в тюрьме?

Янка тоже усмехнулась. Коротко, без веселья, но всё-таки улыбнулась.

– Это же для коллекции, – сказала она.

– Для полной, – согласился Милош. – Чтобы уж точно ничего не пропустить.

Он хотел добавить что-то ещё, но ничего больше в голову не приходило. Отчаяние накатывало, поступало, пытаясь захватить все нутро Милоша. Он просто стоял и смотрел, как Янка медленно обводит взглядом камеру: стены, потолок, пол, железную дверь. Сестра не говорила ни слова, но Милош видел и без объяснений: она ищет. И снова, в который уже раз, почувствовал за сестру гордость – когда у него надежды, кажется, не было, она и не думала сдаваться.

– Ян, – прервал тишину он. – Что будем теперь делать-то?

Янка вздохнула, покачала головой, стряхивая ненужные сомнения, подошла к стене, провела рукой по камню, заглянула в щели между плитами.

– Будем искать выход.

– Прямо здесь?

– А где ещё остается?

Она обошла камеру по периметру, проверила каждый угол, каждую трещину. Милош ходил следом и светил зубами, помогая сестре разглядеть каждую мелочь, способную помочь им. Но ничего не было в крохотной каморке, сплошной камень, железная решетка, лужа на полу и куча соломы в углу.

– Да быть такого не может, – сказала Янка. – Чтобы совсем ничего не оказалось! В любой тюрьме есть слабые места и секретные ходы! Помогай что ли, чего стоишь то?

И снова пошла вдоль стены, ощупывая камни. Милош выдохнул, и двинулся за сестрой, стараясь светить зубами втрое сильней так, чтобы Янке удалось разглядеть невидимое.

И во второй раз тоже их ждало разочарование: ни трещины, ни надписей. Лишь тишина постепенно переставала быть тишиной. Где-то далеко в коридоре лилась вода, где-то ещё дальше кто-то тихо плакал, и плач был таким безнадёжным, что у Милоша защемило сердце.

Янка пнула стену от досады, и в ту же секунду с той стороны раздался голос:

– Эй, вы кто! Вы чего расшумелись, надзирателей ждете? Новенькие?

Голос был тихий, глухой, в нём слышалась усталость, и такая безнадёга, что становилось страшно – страшнее, чем от крыс, страшнее, чем от Господина, страшнее, чем этого подземелья целиком.

Янка замерла, прислушиваясь.

– Кто это говорит? – спросила она. – Где вы? Вы живой или опять призраки?

– Пленник-сосед, – ответил голос, и в нём послышалась горькая усмешка. – Сижу тут рядом, в каменном мешке, в четырех стенах, ни окон ни дверей. Сколько сижу? Давно, очень давно. Так давно, что уже и не помню, как выглядит что-то иное, чем моя камера.

Милош подошёл к стене, прижался ухом к камню. Голос доносился откуда-то справа, из-за толстой каменной кладки.

– Вас тоже крысы поймали? – спросил он.

– Меня? – голос прозвучал ещё горше. – Меня, мальчик, крысам поймать не удалось бы. Меня сюда сам Повелитель Замка упрятал. Тысячу лет тому назад уже, кажется. Это до того как он сам стал Пугалом, хотя откуда вы можете знать про Пугало? Это же произошло миллион лет назад, не меньше. Даже я сам не помню, сколько минуло веков.

Янка и Милош переглянулись. Пугало? Он сказал Пугало? Не могло же им обоим показаться!

– Вы... вы принц Бибигон? – спросила Янка.

С той стороны повисла тишина. Такая долгая, что Милош уже решил: они ошиблись, голоса не было. В этом Замке могло померещиться что угодно и обоим сразу. Но потом раздался смех. Тихий, невеселый, больше похожий на кашель.

– Откуда ты знаешь моё имя, девочка? – спросил голос. – Откуда в этом крысином аду живые дети знают про принца, которого забыли даже его подданные?

В смехе звучало столько боли, что у Милоша чуть снова не заныло сердце.

- Это довольно долгая история, - сморщив нос начала Янка. – И начать не знаю откуда…

– Мы... ищем книгу, – прервал сестру Милош. – Глазастую книгу, которая очень нужна Пугалу… Мы знаем про Пугало тоже! Нам очень нужно отыскать книгу, другого выхода нет, иначе нам не вернуться домой… И…. нам сказали, что вы знаетеодно заклинание, которое нам тоже очень нужно!

Янка сверкнула глазами в свете зубов Милоша, но ничего не прибавила.

Снова тишина. А потом шорох, скрежет, и в стене, прямо на уровне глаз Милоша, открылось отверстие, размером с кирпич, словно кто-то просто вынул его с другой стороны.

– Подойдите немного ближе, – прошептал всё тот же голос. – Дайте посмотреть на вас, дети.

Милош и Янка разом шагнули к дыре и заглянули внутрь.

В тусклом свете, пробивающемся неизвестно откуда, они увиделихудое, измождённое, лицо с глубоко запавшими глазами, обросшее давно не стриженной бородой. В глазах тлел огонь. Слабый, почти угасший, но огонь. Словно под слоем золы в костре тлеют угли.

– Живые, – прошептал принц. – Настоящие, я уж думал, мне мерещится. Сотню лет мерещилось, а сегодня, наконец-то, нет. Вы действительно здесь.

Он протянул тощую, дрожащую руку и Милош, здороваясь, из вежливости пожал её. Пальцы принца были холодными, как лёд.

– Добрый день, дети – поприветствовал брата и сестру принц. – Хотя, видимо, не такой он и добрый.

- Здравствуйте, - ответила Янка. – Ну, бывали деньки и получше, ваша правда.

- Рассказывай, девочка, – попросил Бибигон. – Всё рассказывай. Пусть твоя история и длинная, я так давно не слышал живого голоса, что ты нисколько не утомишь меня. Начните с самого начала, как вы вообще узнали о книге? Я не буду прерывать, пусть рассказ будет таким, как вы сами решите. А я, покуда слушаю его, подумаю, как вам отсюда выбраться, если, конечно, это вообще возможно. У кого-то есть такой шанс, у кого-то нет. Вы расскажете мне всё, и тогда я пойму – первые вы или вторые.

Он горько усмехнулся в полумраке своего каменного мешка.

Милош смотрел на дыру в стене и думал: вот он, принц, которого они хотели бы найти, но даже и не надеялись что получится. Стоит рядом, в двух шагах, до него можно дотронуться, поговорить, узнать. И, стоит надеяться,заклинание, тоже рядом – только возьми. Почему вдруг им выпала такая удача в этом странном и страшном Замке? Вероятно это очередная ловушка, и скоро сюда зайдет Гортензия (хотя она-то была бы очень кстати), Эвилрета со своими семечками. Или… Господин Властелин Крыс… который впрочем и без того скоро доест свою яичницу и вспомнит про ценных пленников, с магией в карманах…

Но как узнать, что точно ждет их дальше?

Глава 9. Принц Бибигон

Дыра в стене была – не пролезть, не просунуть голову, лишь руку, да и то если постараться, но для разговора её хватало. Милош заглядывал к отверстие, пытаясь разглядеть хоть что-то в соседней камере, но видел один смутный силуэт принца. В зеленоватом свете зубов было видно его усталое лицо. Пальцы в дыре, нервно сжимали поверхность кирпичной кладки.

– Рассказывай, девочка, – проскрипел голос из темноты. – Откуда вы появились в этом гнусном и унылом месте? Как вы узнали про Пугало и книгу?

Янка переглянулась с Милошем, глубоко вздохнула и начала рассказывать. С самого начала и как можно подробней, порой торопясь, сбиваясь и поправляя саму себя. Про старый дом, где они проводили летние каникулы, про библиотеку, Глазастую Книгу и Пыль, которая светилась, про Пугало, которое они оживили дурацким желанием проверить Пыль на волшебность… Про открывшийся портал, Тропинку Скелетов, Врата из Рук, про Гортензию, про Зал Теней, чулан, старого филина Клауса, нетудаведущую лестницу… пришлось рассказать и про Эвилрету, и про Господина на живом троне…

- …так вот мы и оказались рядом с вами, в этой крысиной тюрьме.

Принц слушал молча, до брата с сестрой доносилось его хриплое, тяжёлое дыхание, и, порой странный звук, не то смешок, не то всхлип. Пальцы принца нервно плясали по кирпичам, то сжимаясь, то разжимались, и никак не могли найти себе места.

– Клаус, значит, жив, – пробормотал принц Бибигон, когда Янка закончила. – Старый пернатый надутый мешок знаний. Я думал, его давно крысы съели, а он, значит, всё там же, в старом хранилище, сторожит свои книги.

– Вы его знаете? – спросил Милош.

– Знаю, или знал раньше, – в голосе Бибигона послышалась горестная усмешка. – Когда я был свободным, мы часто сидели и разговаривали. Он меня учил... да многому учил. Филинам положено быть мудрыми, вот Клаус и старался соответствовать. Хотя порой и перегибал в своей мудрости, становился невыносимо заумным, и нудным… ну, вы меня понимаете?

Он замолчал, и в тишине снова стало слышно, как льется вода где-то в тюремном коридоре.

- А как вы попали сюда? За что Пугало вас сюда заточило? – спросил Милош. Ему было и жалко принца, и очень сильно хотелось спросить сразу про заклинание. Но, в конце концов, нужно быть вежливым и внимательным.

– Что ж, справедливо. Теперь настала моя очередь рассказывать о собственных злоключениях, – сказал Бибигон после долгой паузы. – Слушайте, не перебивайте. Я уже и забыл, когда в последний раз говорил так много. Мне действительно нужно вам рассказать многое, и, боюсь как бы чего не упустить.

Рассказывал принц не так, как Янка (сбивчиво и торопливо), нет, Бибигон говорил медленно, вытаскивал каждое слово как из глубокого колодца, словно многие события успели забыться, и приходилось вспоминать их заново.

– Когда-то давным-давно я родился принцем, – сказал он. – Настоящим, не каким-нибудь самозванцем. Мой отец правил этими землями, когда Замок ещё не был Замком Летучих Мышей. Тогда он назывался иначе... к сожалению, я не помню как, слишком давно это было. Или я был слишком мал, чтобы запомнить его длинное название.

Он говорил о том, как в эти земли пришёл чужак, которого потом стали называть Повелителем Замка. Тогда он ещё был человеком – страшным, злым, но человеком. Колдун, чародей, выходец из тех мест, куда даже птицы не залетали. Он предложил отцу отдать всё, что было, за обещание великой власти и бессмертия, а когда отец, вполне разумно, отказался от странного предложения странного человека, просто... забрал Замок.

– Повелитель не убивал никого, кроме моих родителей, – тихо говорил Бибигон. – Нет, убивать он считал слишком простым. Каждого, кто ему не нравился, или отказывался ему служить, или просто попадался под руку в неудачный момент, он заточал. Я отказался одним из первых. И думал, что меня казнят, как и родителей. В конце концов, я был законным правителем, и всегда бы представлял угрозу власти захватчика. Но будущий Повелитель Замка рассмеялся и промолвил: «Казнь – это слишком быстро. Ты будешь сидеть здесь, пока не разгадаешь все мои загадки. А загадкам нет конца».

– И сколько вы уже здесь? – спросила Янка.

Бибигон замолчал. Так надолго, что Милош испугался: не случилось ли чего со старым узником?

– Не знаю, девочка с рыжими волосами, – сказал он, когда брат и сестра почти потеряли надежду на ответ. – Сначала я считал дни, потом недели, потом месяцы. Годы... годы я сбился на втором десятке. Может, их минуло сто, может, двести, может, тысяча. Здесь нет солнца, нет звёзд, нет часов, вообще ничего, что могло бы отмерять время. Тут меняются только загадки. Они приходят и уходят, приходят и уходят, и я их разгадываю, разгадываю, разгадываю...

Голос его дрогнул, и Милош вдруг понял с ужасающей ясностью: принц плачет. Не рыдает, как живой человек, просто беспомощные слёзы текут по лицу, и он даже не пытается их вытирать, потому что здесь всё равно никто не видит. Или принц не в силах больше сдерживать свою слабость.

– Ян, – шепнул Милош, – не надо...

– Надо, – так же тихо ответила Янка. – Он должен выговориться, поверь, ему это самому сильно нужно.

Бибигон заговорил снова. Он рассказывал о загадках, которые стали его единственным занятием, единственной пищей для ума и способом не сойти с ума окончательно. О том, как поначалу он бросался разгадывать и всё усложнял. О том как злился, увидев каждую новую. И как постепенно научился радоваться появляющимся новым, потому что это означало, что он ещё жив, ещё думает, ещё существует. О том, как иногда, очень редко, ему удавалось разгадать загадку с первой попытки, и тогда он чувствовал себя счастливым.

– Но потом всё равно появляется следующая, – прошептал он. – Каждый раз, каждый день, и всё начинается заново.

Он замолк, и тюремная тишина снова захватила власть в двух крохотных камерах.

– Вы есть хотите? – вдруг спросил принц совершенно будничным тоном, будто и не рассказывал о столетиях одиночества.

Янка и Милош переглянулись. Они и забыли, когда ели в последний раз. Возможно, с тех пор тоже прошла целая вечность.

– Хотим, – честно сказал Милош, - Очень, если совсем честно.

За стеной зашуршало. Что-то хлопнуло, задвигалось, и через минуту в дыру просунулась тощая, дрожащая, с длинными грязными пальцами рука Бибигона. В пальцах был зажат кусок чего-то тёмного.

– Держите, – сказал принц. – Крысы-тюремщики иногда таскают мне еду. А я иногда и есть не хочу. Коплю, для чего-то коплю, мечтаю сбежать, глупец. Держите и ешьте, дети. Это хлеб, его пекут не крысы, поэтому его точно можно есть.

Милош взял кусок, повертел в руках, понюхал. Действительно, похоже на хлеб, чёрствый, твёрдый, с какими-то непропёкшимися кусочками. Но пахло съедобным, вернее, пахло обычным хлебом – настоящим, пусть и старым.

Янка отобрала хлеб и разделила на три части. Одну сунула Милошу, другую в дыру обратно Бибигону. Тот сначала отказывался, но Янка была непреклонна: «Мы вместе, значит, и едим вместе», и принц послушно замолчал. Сестра всегда так действовала на людей: её почему-то слушались.

Хлеб был сухой, практически каменный, но вкуснее Милош ничего в жизни не пробовал. Наверное, потому что это была еда, а он сильно-сильно проголодался. Удивительным было ощущение того, что хлеб дали не за деньги, не за услугу, а просто, потому что человек человеку – даже если один принц, а второй мальчик из другого мира – должен стараться помочь, если это в его силах.

– Спасибо, очень вкусно, – сказал Милош, прожевав последний кусок. – Давно уже ничего вкуснее не ел.

- Да уж, голод, лучшая приправа к любому блюду, - уточнила Янка. – Мы и не помним когда ели в последний раз. По-моему, сегодня утром, но уже прошло столько времени и случилось столько событий, что голова кругом: а сегодняшним ли?

– На здоровье, – откликнулся Бибигон. – Но я буду считать, что вы меня ещё не поблагодарили. Вот если выберетесь, тогда и спасибо скажете.

– А вы? – спросила Янка. – Вы же пойдете с нами? Куда мы тут одни?

Принц снова долго молчал.

– Не знаю, – сказал он наконец. – Может, я и не смогу уже выбраться. Не помню каково это жить не в этом месте. Да и не всё так со мной просто… Если помните, то вы из первой группы, а я из второй…

Он снова завозился в своём каменном мешке, и через минуту в дыру просунулась его рука, на этот раз с куском мела.

– Загляните ко мне в камеру, – сказал он. – Надо вам ещё что-то показать. Видите? Вот моя стена.

Янка приникла к отверстию, Милош посветил зубами. Но и без того света в каморке Бибигона хватало, чтобы они разглядели: на стене, куда указывал Бибигон, были написаны загадки. Много загадок, одни стёрлись почти до невидимости, другие читались чётко. Буквы были неровные, кривые – писал человек, у которого не было ни стола, ни хорошего света, лишь мел и каменная стена.

– Правила простые, – сказал Бибигон. – Каждое утро появляется одна новая загадка. Если отгадываешь – она исчезает. Если не пытаешься сразу ответить – остаётся. А если ошибаешься... если даёшь неправильный ответ...

Он замолчал, переживая что-то очень неприятно.

– Тогда загадки удваиваются. Была одна, становится две. Две становятся четырьмя, четыре – восемью. Я уже много раз ошибался, очень много. Сначала глупо, по незнанию правил. Потом от ярости или отчаяния. Много от чего… даже от того, что руки тряслись и мел не слушался. Теперь у меня их... – он вздохнул. – Много, очень много скопилось, я сбился со счета, сколько именно. И каждый день приходит новая… И каждый день я пытаюсь уменьшить их число, потому что если перестать, сойду с ума окончательно.

Он провёл пальцем по стене, останавливаясь на самых старых, едва видимых надписях.

– Вот эту я помню. «Что говорит на всех языках, но не имеет своего голоса?» Эхо, конечно, это просто. На это ушло три месяца, я слишком боялся тогда ответить неверно. А вот эта... «Что можно сломать, даже не прикасаясь?» Тут я думал… думаю... пока не ответил… обещание? Обещание можно сломать словом. Или сердце. Сердце – тоже.

Милош слушал и чувствовал, как у него начинает болеть голова. Столько лет, столько загадок, столько одиночества.

– А эта? – спросила Янка, указывая на самую свежую надпись в углу. – Сегодняшняя?

Бибигон посмотрел туда и тяжело вздохнул.

– Да. Последняя пока. Хотя конечно, она уже высвечивалась раньше. Её уже сто лет разгадать не могу. Сотню лет ни одной дельной мысли.

Янка вгляделась в загадку, белые буквы, и написано:

«Что оставляет след, но никогда не приходит?»

– Я думал про дождь, – тихо сказал Бибигон. – Но дождь приходит, можно так разве сказать? Думал про ветер… ветер тоже не приходит, он прилетает, приносится, нападает даже… Думал про смерть... смерть, она рано или поздно приходит за каждым. Но какой она оставляет след? А это вот, что? След оставляет, а не приходит? Что это может быть? Ум за разум, мысли путаются. Ответить, не ответить…

Он замолчал, уставившись на стену пустыми безумными глазами.

Янка смотрела на надпись, и вдруг её осенило. Ответ был таким простым, таким очевидным, что она даже удивилась, как можно было мучиться двадцать лет.

– Так это же прошлое! – вырвалось у неё. – Прошлое оставляет след, но никогда не приходит!

На стене, в том месте, где секунду назад была надпись, что-то дрогнуло. Буквы замерцали, поблекли и исчезли, стёртые невидимой тряпкой. Янка выдохнула с облегчением: получилось? Она помогла?

А потом на том же месте, прямо из камня, начали проступать новые буквы. Сначала одна строчка, потом вторая. Две загадки, чёткие, ясные, издевательски красивые.

«Что всегда перед нами, но мы никогда его не видим?»

«Что не имеет ни начала, ни конца, но стоит между тобой и свободой?»

И в ту же секунду она поняла, что натворила

В тишине, повисшей в камере, было слышно, как Бибигон задержал дыхание. А потом он закричал.

– Дурочка! – голос его сорвался на визг. – Ты что наделала, маленькая глупая дурочка?! Я же не просил! Я же говорил, нельзя нарушать правила! Целый век я над ней бился, сто лет! Я мог бы и сам рано или поздно догадаться! А ты – раз! – и всё! Теперь их две! Две новые, понимаешь?! Над которыми я ещё не думал! И завтра новая! А послезавтра ещё! И так до бесконечности, пока я не сдохну здесь окончательно!

Он бился о стены своего каменного мешка, точно огромная птица в клетке. Янка стояла бледная, прижав руки ко рту, и смотрела, не проступают ли на стене новые буквы. Нет, больше новые слова не рисовались...

– Я... я не хотела, – воскликнула Янка. – Я думала...

– Ты не думала! – заорал Бибигон. – Вы все не думаете! Приходите, надежду даёте, а потом всё портите! Я помню друзей, которые забыли обо мне! Я помню тех троих, которые обманули! Убирайтесь! Не хочу вас видеть! Не хочу слышать! Убирайтесь в свою камеру и сидите там тихо, пока крысы вас не сожрут!

Он отшатнулся от дыры, в дыре что-то скрежетнуло и кирпич встал на место. Отверстие исчезло, будто его и не было никогда: ни щелки, ни трещинки.

Янка и Милош остались снова одни в темноте, освещаемые лишь зеленоватым светом от зубов. Милош слышал, как сестра дышит: часто, прерывисто, собираясь заплакать. От такого он сам хотел плакать, и к горлу подступил горький комок.

– Ян, – сказал он.

– Не надо, – отрезала она. – Не надо ничего говорить. Я сама знаю.

Она отошла от стены и села на кучу соломы, обхватила колени руками и уставилась в одну точку. Милош никогда не видел сестру такой. Даже когда они падали в темноту, даже когда их тащили крысы, даже когда Господин смотрел своими красными глазами, она держалась. А теперь рассыпалась, как пыль.

Он сел рядом. Хотел обнять, но побоялся – вдруг оттолкнёт.

– Не надо, Ян, не расстраивайся, - сказал он. - Мы что-нибудь придумаем,

– Что? – глухо спросила Янка. – Что мы придумаем? Я только что сделала хуже, хотела помочь, а сделала паршивее. Как всегда.

– Не как всегда, – возразил Милош. – Ты постоянно помогаешь. Ты меня спасла сто раз уже. Гортензию успокоила, и с Эвилретой справилась, дорогу запомнила. А это... это просто случайность, так бывает иногда. Ты же не знала.

– Случайность, – эхом отозвалась Янка. – Которая стоит принцу двух новых загадок. А завтра будет три, а послезавтра четыре...

Она не договорила. В горле у неё что-то всхлипнуло, и она резко отвернулась, чтобы Милош не видел её лица. Он и не смотрел. Просто сидел рядом и ждал. Иногда так надо, немного подождать, и не лезть со своими советами. Время тянулось бесконечно. Лилась невидимая вода. Где-то далеко плакал невидимый пленник. Пахло сыростью и безысходностью.

А потом в стене снова заскрежетало. Кирпич отодвинулся, в дыру просунулась рука Бибигона. В руке был кусок хлеба и луковица.

– Возьмите, дети, – раздался хриплый, усталый голос. – Простите, но воды нет, кроме той, что капает с потолка. Она достаточно чистая, не бойтесь. В вашей камере сто лет никто не бывал, так что там даже в лужицах она безопасная. Не плачь, девочка, ты не виновата, я сам не сказал тебе полных правил. И, в конце концов, что значит одна загадка, когда их бесконечность? Не плачь, не разрывай мне сердца. Я обрел новых друзей и товарищей по несчастью. И вовсе не хотел бы потерять их так быстро… Отдыхайте, дети, время позднее. Надеюсь, никто за вами уже не придет. А завтра будем думать, что нам делать дальше.

Янка посмотрела на хлеб, потом на дыру, за которой в темноте угадывался силуэт Бибигона.

– Простите меня, принц, – прошептала она и шмыгнула носом.

– И ты меня прости, девочка с волосами как солнце, – буркнул Бибигон. – Если тебя утешит, я тоже дураком был в твоём возрасте. Да и сейчас, видимо, не сильно поумнел. Ешьте, а то остынет... хотя чему тут остывать.

Янка взяла хлеб у Бибигона. Рука исчезла, камень встал на место.

Разделив хлеб на двоих, они ели молча, прижимаясь друг к другу, и даже лук был не таким горьким как их мысли. И где-то глубоко внутри, в самой груди, у обоих теплилась маленькая, хрупкая надежда, что завтра будет новый день, и они что-нибудь обязательно придумают.

Что не всё ещё потеряно. Ведь принц Бибигон, их друг, как он сам сказал, был рядом.

Глава 10. Ночные тайны

Милош не помнил, как провалился в сон. Просто в какой-то момент сумрак темницы сменился на другой, и в нём начали появляться лица, образы и тени. Тени кружились вокруг, шептали, тянули руки, и Милош был почти уверен, что это сон, но не мог проснуться, не мог закричать, не мог даже пошевелиться,

Падай... падай... там твой страх…

Оставайся в этих снах…

Голоса звучали со всех сторон, Милош срывался в сон всё глубже, и кружился вместе с Тенями, слушал-слушал-слушал, сам становясь одной из них… А потом что-то дёрнуло его обратно.

Шаги. Лязг. Голос.

Милош открыл глаза и прислушался, боясь дышать. Где-то рядом, за толстыми стенами, кто-то шёл. Сквозь решетку двери, идущего было слышно очень хорошо: он шагал легко, вразвалочку, изредка останавливаясь и чем-то шурша.

– Спят, голубчики, спят, – донёсся противный голос. Эвилрета. – Ничего ещё, бедненькие, не знают. Ну и пусть, утром Господин велел доставить их в пыточную, сам займётся, вплотную... Ох, не завидую я им...

Она мерзко захихикала, чавкнула семечкой, сплюнула шелуху прямо на пол и зашаркала дальше по коридору. Шарканье становилось тише, и растворилось, исчезло совсем в дальних коридорах. Милош выдохнул. Рядом завозилась Янка – она тоже проснулась и тоже всё слышала.

– Вот ведь какая мерзкая, – шепнула она. – Обход ночной?

– Ага.

– Слышал про пыточную?

Милош хотел ответить, но в стене заскрежетало. Кирпич отодвинулся, и в образовавшейся дыре появилось встревоженное лицо Бибигона с лихорадочно блестящими глазами.

– Не спите? – прошептал он.

– Нет, – ответила Янка. – Что значит, нами займутся «вплотную»?

Бибигон подобрал слова и ответил.

– Это значит, что завтра вас поведут к Господину. Он будет... разговаривать с вами. Он умеет вытаскивать из людей всё, что у них внутри – страхи, тайны, силы. Ту магию, что у тебя в кармане, девочка, он отберет и выжмет для своей пользы до последней искры. А мальчика со светящимися зубами... – он замолчал, охнул. – Лучше даже не думать, что он с ним сделает.

Янка и Милош переглянулись. В темноте лица сестры не было видно, но Милош почувствовал, что сестра боится. Она никогда не показывала страха, но сейчас, кажется, ей было по-настоящему страшно. И не за себя, а за него.

– Что же нам делать? – спросила Янка. Голос её звучал глухо.

Бибигон придвинулся ближе к дыре, и зашептал ещё тише, так что приходилось напрягать слух, чтобы разобрать слова:

– Вы должны бежать. Немедленно, как можно быстрее, прямо сейчас. И чем скорее мы начнем, тем больше шансов у вас выбраться хотя бы живыми.

– Как? – выдохнул Милош. – Дверь заперта, кругом крысы, Эвилрета ходит...

– Решетка вашей камеры, – перебил Бибигон, – не такая надёжная, как кажется. Я слышал, как Эвилрета ругалась на прошлой неделе: замок там старый и изношенный. Если сильно надавить, он должен поддаться.

– А как же вы, принц? – спросил Милош. – Вы пойдете с нами?

Бибигон покачал головой.

– Мальчик с необычной улыбкой… я не могу выйти, даже если очень захочу. Замок в моей двери особый и отпирается особым ключом. И он утерян. А теперь самое главное... – он помолчал. – Не хотел вас расстраивать раньше времени, думал как бы помягче вам сказать…

- Но нам очень нужно узнать у вас заклинание, вы так и не успели о нём рассказать, принц! Мы так рады были найти вас. Пусть и совершенно нечаянно, но мы не можем уйти без вас или хотя бы без него…

- Вот об этом я и не хотел говорить раньше времени. Заклинание, которое вам нужно против Пугала… Оно сработает, если его скажу я... Повелитель Замка так устроил, что навредить ему могу только я. Он привязал свою слабость к моей крови…к крови моего рода, чтобы я мучился знанием, которым не смогу воспользоваться.

- А как же трое мудрецов, которые заточили Пугало без вас? – спросил Милош, вспомнив рассказ филина.

- Я знал этих мудрецов, - ответил Бибигон. - Они пришли ко мне перед тем, как идти к Пугалу, спрашивали, как искать, как победить... Я рассказал и показал, что смог. Они записывали, советовались, обещали вернуться. Я дал им немного своей крови, и у них получилось… - принц горестно вздохнул. – Но мудрецы не вернулись за мной, не знаю почему. Может Замок сожрал, или они сами стали Замком. Я бы и вам дал немного крови, но у вас некуда её налить. И, простите девочка и мальчик, вы не великие мудрецы, чтобы и у вас всё так просто получилось…

– Так вы... мы можем попытаться найти ключ, – сказала Янка медленно, складывая «пазл» в голове. – Потом вернуться, открыть вашу камеру. И тогда...

– ... тогда я смогу произнести заклинание, – кивнул Бибигон. – Да, этот план безумно звучит, но другого пути, пожалуй, нет.

Янка подалась вперёд, чуть не ткнувшись носом в стену.

– А загадки? – спросила она. – Вы же говорили, что пока не отгадаете, не получится выйти...

– Загадки останутся, – согласился Бибигон. – Их всё равно придётся разгадывать. Но это совершенно иное дело, если я буду уверен, что могу открыть дверь камеры… Я смогу лучше думать, двигаться, у меня будет цель: видеть свет... – голос его дрогнул. – Я совершенно забыл, как выглядит солнце.

Милош слушал и чувствовал, как внутри рождается странное ощущение: то ли надежда, то ли дополнительный страх. Слишком много нужно... всякого. Слишком сложно всё устроено. Слишком опасно.

Бибигон продолжал:

– Не медлите, дети, все ключи и загадки неважны, если вы не сможете выбраться и погибнете. Такого я не смогу себе простить… Времени и так нет, – торопил принц. – Эвилрета скоро вернётся, обход у неё строгий, каждые два часа. Что она предпримет, если вас не будет в камере...

– Мы поняли, – перебила Янка. Она уже стояла перед дверью, уперев руки в бока. – Милош, посвети мне, не будь тормозом.

– Там, по коридору, по которому вас привели, есть лестница наверх, спрятанная за гобеленом со старым дубом. Он должен висеть в самом начале, перед выходом в большой тюремный зал, – донёсся шёпот Бибигона. – Я знаю этот секрет уже много лет, и мудрецам этот секрет рассказал тоже я. Они ушли отсюда точно так же... Лестница ведёт в старую часть замка, оттуда можно выбраться наружу, если повезёт.

- А дальше куда? – спросила Янка, ощупывая замок на решетке.

– Дальше нужно наружу. Там, в Чертополоховом болоте, стоит старое Пугало. Оно там неизменно стояло, ещё до того, как я попал сюда. Говорят, оно помнит всё. Оно точно знает, где найти ключ.

– Ключ? – переспросил Милош. – От вашей камеры?

– От моей камеры, – отозвался Бибигон. – Настоящий ключ, железный, старый. Его выбросили в болото много лет назад, чтобы никто не мог меня освободить. Если вы найдёте его... если принесёте сюда... я смогу выйти.

У Милоша по телу пробежали мурашки: они даже из камеры не выбрались, а уже надо думать о болоте, о ключе, о загадках, о Пугале...

– Янка, – сказал он. – Это вообще невозможно.

– Возможно, – отрезала она. – Просто надо делать всё по порядку. Сначала выбраться, Потом найти ключ. Дальше, вернуться за принцем, разобраться с загадками, сбежать второй раз. Всё.

– Всё, – эхом откликнулся Милош. – Как то ты очень легко говоришь об этом «всём».

Янка не ответила, лишь засопела сильней. Милош открыл рот пошире, чтобы ей было видно лучше. Замок в решетке и правда выглядел старым и ржавым. Но ненадежным… пожалуй нет.

– Если надавить вот здесь... – пробормотала Янка, вцепившись в решетку. – И дёрнуть...

– Ян, – сказал Милош. – А если нас поймают?

– Не поймают.

– А если...

Она обернулась и посмотрела на него. В темноте её глаза блестели – то ли от света зубов, то ли от слёз, но голос был твёрдым, как камень темницы.

– Милош, если мы останемся здесь – завтра нас убьют. Тебя так точно, а я буду драться с ними за своего брата… и меня тоже… У нас нет выбора, неужели не понимаешь простых вещей?

– Давай, – сказал он и посветил ярче. Янка собиралась драться за него с самим Господином Властелином Крыс! Это звучало почище всего, что с ними произошло. Нет, он знал, что она за него при любых обстоятельствах вступиться, но чтобы вот так…

Янка навалилась на дверь всем телом, дёрнула раз, другой, третий – замок даже не скрипнул.

– Не идёт, – выдохнула она. – Слишком старый, заклинил, или я слишком слабая.

Сестра замерла на секунду, а потом полезла в карман.

- Вот дура, - выругалась она. – Я же абсолютно забыла про пыль!

– А поможет? – спросил Милош.

– А если не поможет, нам вообще ничего не понадобится.

Янка вытащила из кармана маленькую щепотку Пыли и высыпала на ладонь. Пыль слабо искрилась. Янка поднесла ладонь к губам и дунула на замок. Пылинки закружились в воздухе, осели на ржавое железо – и оно тоже засветилось тусклым золотистым светом.

– Толкай! – пропыхтела Янка, налегая на решетку. – Сколько сил есть!

Они навалились вдвоём. Замок жалобно хрустнул и решетчатая дверь поддалась.

– Сработало, – изумленно выдохнул Милош.

Янка посмотрела на сверкающую ладонь.

– Классная всё же штука, – сказала она. – Жалько, что маловато набрали. Ну и ладно, экономить будем. Теперь использовать только для самого важного, в крайнем случае.

- Вы очень необычные дети, - раздалось из дыры в камеру Бибигона. – У вас есть странная магия, и она вас слушается. Торопитесь, бегите, ищите лестницу за гобеленом!

– Мы вернёмся, – ответила Янка. – Обещаю вам, принц. Мы найдем ключ и вернёмся. И, кстати, меня зовут Яна, а моего брата Милош.

– Очень приятно познакомиться, девочка Яна. Я буду ждать, – ответил Бибигон, и добавил совсем тихо: – Берегите себя, дети.

Кирпич с лёгким скрежетом встал на место.

Янка толкнула дверь, и они выскользнули в коридор. Где-то справа, далеко-далеко, теплился огонёк факела, слишком слабый, чтобы разогнать тьму, но достаточный, чтобы понять: там кто-то есть. Милош принюхался: пахло плесенью и старой шерстью, копотью факела и гнилой соломой.

Янка напряженно думала, вспоминая дорогу, которой их вели, даже на переносице появились вертикальные складки.

– Туда, – показала она в сторону, противоположную той, откуда приходила Эвилрета.

– Значит, идём туда, – ответил Милош. Возможно, впереди, могли быть крысы, ловушки, тупики, но ещё там могла быть свобода.

Глава 11. Карта Крызлега

Янка стремительно двинулась вперёд, держась рукой за стену. Камень под пальцами был холодным и влажным, местами покрыт скользкой зеленоватой слизью. В таких местах Янка приподнимала ладонь, а затем снова касалась пальцами стены, словно именно она подсказывала дорогу. Милош шёл следом и наблюдал, как сестра ведёт ладонью по выступам, как останавливается, прислушиваясь. Она не оборачивалась, но Милош словно видел лицо Янки: она всё запомнила раньше и теперь ориентируется по памяти.

– Левее, – шепнула она через плечо. – Там должен быть поворот. Принц сказал, за поворотом должен быть гобелен.

Милош открыл рот, который держал теперь закрытым, чтобы не выдать себя, и посветил зубами. Где-то дальше по коридору заскрежетало – то ли крыса, то ли какой камень не выдержал тяжкой ноши Замковой громады и треснул.

- А что такое гобелен вообще? – спросил Милош.

- Картина такая, на ткани, вышитая принцессами долгими зимними вечерами.

– Шутишь? Ян, – прошептал он. – А вдруг мы не найдём этот гобелен? Бибигон сказал, там старый дуб, но здесь все стены серые, как же мы его увидим?

– Найдём, – Янка дёрнула плечом, отгоняя сомнения.

– А вдруг за гобеленом ничего нет? Вдруг принц ошибся? Он же сто лет сидит, мог и забыть...

Янка остановилась так резко, что Милош чуть не врезался ей в спину. Она повернулась к нему, в темноте глаз не было видно, одни смутные очертания лица, но Милош чувствовал, сестра сейчас скажет что-то резкое. Янка всегда так делала, когда он начинал паниковать – сначала злилась, потом отчитывала и успокаивалась.

Но она всего-навсего вздохнула.

– Милош, если мы сейчас начнём гадать, что будет «вдруг», то можем просто сесть и ждать, пока нас не найдут. А я не хочу, чтобы нас находили, понял? Не для того мы пытаемся сбежать. Иди и смотри внимательно!

Они отправились дальше. Из-за некоторых решеток-дверей, что располагались слева и справа в стенах, доносились звуки: шорохи, вздохи, тихий плач. Янка проходила мимо, даже не замедляя шага. Милош старался не смотреть, что там, за железными прутьями. Совсем немного и Янка снова замерла, а Милош опять едва не ткнулся в сестру носом.

– Здесь!

Милош выглянул из-за плеча сестры. Дальше по коридору бил тусклый свет, видимо, за поворотом находился яркий факел. А прямо перед Янкой, справа во всю стену висел гобелен. От пола до потолка, выцветший до серо-серозелёного цвета, с бахромой по краям, которая давно превратилась в обрывки ниток. На гобелене и правда был выткан старый корявый дуб, узловатый, с ветвями, как скрюченные руки, тянущиеся к небу. Под дубом стояла фигура в плаще – но ткань настолько загрязнилась, да и темно было, несмотря на зубы… Милош не мог разобрать, кто там изображен, сколько ни вглядывался.

– Вот он, тот самый, – выдохнула Янка. – А ты сомневался, неверующий!

Она чуть отодвинула край гобелена. Ткань была тяжёлой, пропитанная пылью, сыростью, и запахами подземелья. Гобелен противно затрещал, сдвигаясь с места. Милош обмер, с налетевшим испугом думая, что звук привлечёт крыс-охранников, но обошлось.

За гобеленом оказался проход в маленькую каморку, освещенную одиноким масляным светильником, стоящим прямо на полу. В стене каморки виделась приоткрытая дверь: маленькая, низкая, обитая ржавым железом, со старинными коваными петлями, которые, впрочем, были абсолютно ржавыми, вот-вот развалятся. А перед дверью, развалившись на полу...

– Ой, – сказал Милош одними губами.

…спал Крызлег. Огромная жирная крыса, размером с доброго дога, храпела так, что стены дрожали. Пасть была приоткрыта, длинные жёлтые зубы поблёскивали в свете масляного огонька, лапы подёргивались: видно, снилось что-то вкусное. Может, огромный кусок сыра или целая гора объедков.

Шерсть у Крызлега была грязная, свалявшаяся, в колючках череды и соломе. Брюхо, туго набитое, мерно вздымалось и опускалось в такт дыханию. От крысы пахло так, что все предыдущие запахи казались теперь Милошу полем ромашек.

- Смотри, - Янка показывала пальцами прямо на крысу. – На шее, видишь?

Из-под медного ошейника Крызлега торчал край пергамента. Бумага пожелтела от времени, края обтрепались, да и видимость была так себе, но открытый кусок изображал тонкие линии, которые могли быть только одним. Настоящей картой, с линиями, значками и надписями. А какая карта была нужна кому то в этом Замке? Лишь план Замка!

– Карта, – одними губами сказала Янка. Глаза её расширились. – Эвилрета спрятала, точно она, больше некому. Попробуем экспроприировать?

- Чего?

- Стащить, балда, нам бы пригодилась.

– А если этот проснётся? – Милош, чувствовал, как сердце ухает куда-то вниз.

Янка посмотрела на Крызлега, на карту, на дверь за ним. Оценила расстояние, вес крысы, свои шансы.

– Тогда хватаем и быстро бежим за дверь, – сказала она.

– За нами будет погоня!

– Разумеется, – глаза Янки блестели. – Но что поделать. Ты со мной?

Колотилось где-то в ушах, ладони вспотели, колени дрожали так, что он боялся упасть. Но Милош ответил сразу, не оставаться же одному прямо с Крызлегом лицом к лицу:

– Я с тобой.

– Тогда действуем быстро и тихо, вперёд!

Янка на цыпочках двинулась к Крызлегу. Милош аккуратно шё

л следом, направив свет зубов прямо на карту. Луч был слабым, но достаточным, чтобы Янка видела, куда тянуть руку.

Крызлег всхрапнул, перевернулся на другой бок. Лапы дёрнулись, крыс что-то пробормотал во сне. Янка замерла, превратившись в статую. Милош боялся даже моргнуть, что бы стук ресниц не разбудил эту тушу. Крыс затих. Янка протянула руку, пальцы подрагивали, но медленно, миллиметр за миллиметром Янка тянулась за картой. Милош ощущал, как на лбу выступили капелька пота.

Пальцы сестры коснулись края пергамента. Чуть потянули – карта поддалась легко, будто только и ждала, когда её заберут из-под вонючего ошейника. Ещё миг, и она уже в руке Янки!

Но в ту же самую секунду Крызлег открыл глаза.

Милош и не знал, что крысы так быстро просыпаются: секунду назад он храпел, видел сладкие (или не очень) сны, но вот уже маленькие красные глазки уставились прямо на Янку и Милоша. И в них слишком быстро удивление менялось на узнавание, а узнавание на злость.

– А-а-а-а! – запищал Крызлег так, что у Милоша заложило уши. Голос у охранника был тонкий, противный, как у поросёнка, которому наступили на хвост. – Воры! Карту украли! Эвилрета! Э-вил-реттт-а-а-А! На по-о-О-омощь!

– Бежим! – заорала Янка, и, перепрыгнув через Крызлега, рванула дверь, открывая её до конца. Сердце у Милоша окончательно превратилось в кусок льда, он, даже не думая про возможную опасность, шагнул прямо на толстое тело крысы, оттолкнулся и через миг уже был на лестнице, прямо за сестрой.

Крызлег, не ожидавший подобной прыти от пленников, заверещал ещё громче. Он попробовал подняться, но от долгого лежания лапы заплетались и он рухнул обратно на пол, подняв тучу пыли.

– Эвилрета! – визжал он, пытаясь подняться. – Ворюги сбежали! Карта, карта-А-а-а-а!

Винтовая лестница была узкой, очень крутой, с выщербленными ступенями. Милош карабкался, цепляясь руками за стены, чувствуя, как острые края камней царапают ладони. Янка бежала впереди, прижимая карту к груди, и Милош видел её темную спину и кроссовки.

Снизу доносился топот, сопение и крики. Крызлег всё-таки поднялся и, злобно пищща, лез за ними.

– Быстрее! – крикнула Янка. – Беги, Милош!

Она вылетела на плоскую площадку, протянула руку Милошу, дёрнула вверх, вытаскивая брата к себе. На площадке было тесно и темно, освещалась она только зеленоватым светом от зубов Милоша. Но Янка как то и без света прекрасно ориентировалась.

- Двигайся за меня, тут старая бочка, надо её столкнуть вниз!

Милош и сам, впрочем, уже увидел древнюю рассохшуюся бочку, стоявшую в каменной выемке. Для чего и кто поставил её тут? Нет, размышлять было не время. Он протиснулся между бочкой, Янкой и шершавой стеной и вцепился в деревянный край с другой стороны:

- Давай на раз, два, три!

Янка сразу поняла план, отодвинулась чуть в сторону. Вдвоем они довольно легко вытащили бочку из выемки и столкнули вниз. Бочка, на удивление крепкая, весело полетела, постукивая по ступенькам. Снизу раздался испуганный взвизг и сразу же где-то там, далеко-далеко, заорала Эвилрета:

– Что за шум?! Крызлег, ты опять испугался во сне?!

– Карту украли! – донёсся приглушённый вопль. – Ворюги! Те самые, новенькие! Обокрали и сбежали по лестнице!

– Ах ты, толстый остолоп! Держи их, лови! Чтоб они сдохли!

Зашумело, заорало, засвистело вдесятеро сильней. Крысиная армия поднималась по лестнице. Милош слышал, как они пищат, перекликаются, как звенят их доспехи, как стучат копья о камень. Эхо металось по лестничной шахте, усиливая шум и панику.

- Давай, дальше, вверх, вверх! Не стой! – Янка толкнула брата.

И они снова побежали по винтовой лестнице, теперь Милош был первым. Дважды они останавливались на площадках, и дважды скидывали бочки навстречу преследователям. Однако, крики Эвилреты становились то громче, то тише – крысы не отставали.

– Ян, – выдохнул Милош. – Я больше не могу... ноги... дышать...

– Можешь, – резко сказала Янка, не сбавляя шага, подталкивая брата в спину. – Остановимся – всё. Мы почти наверху, ещё немного и выберемся.

Несколько десятков ступенек и они оказались снова на последней площадке: округлые стены уходили вверх, и где-то там, в высоте сквозь узкие окна-бойницы в шахту лестницы залетал свет. Правда сама лестница тут и заканчивалась. Уже привычно брат и сестра вытащили очередную бочку и скинули её вниз, услыхав очередную порцию писка и ругани. Но крысы явно были совсем близко.

- Тут дверь! – пока Милош прислушивался к погоне, Янка отыскала в стене утопленную деревянную дверь. Странную, без ручек и замков. И, конечно же, запертую.

– Что теперь? – выдохнул Милош, услыхав, как сестра ругается, пробуя открыть преграду.

- Что, что, Пыль теперь! – Янка сунула пальцы в карман, вытащила немного светящейся пыли и дунула на дверь. – Давай, навались!

Они толкали сухое дерево так сильно, что ни один бульдозер, бес сомнений, не сделал бы лучше. Но лишь чуть сдвинули, всего на пару сантиметров, словно с другой стороны к двери был привален этот самый бульдозер.

- Ещё раз, - Янка сдула щепотку драгоценной Пыли.

Дело пошло веселей, но дверь всё равно открывалась слишком медленно. А погоня уже доползла до верхней площадки. Янка перестала давить на дверное полотно. Примерилась и подтолкнула брата к образовавшейся щели.

– Лезь, – приказала Янка.

– Туда? – Милош посмотрел на щель с ужасом. – Ян, я не пролезу...

– Пролезешь, ты худой. А если ты пролезешь, то и я пролезу за тобой.

Эвилрета орала уже так, что стены дрожали:

– Они здесь, Эвилрета чует их! Живыми не уйдут!

Милош осторожно просунул голову в темноту и попытался просунуть плечо. Куртка цеплялась за какие-то невидимые (но хорошо ощущаемые) неровности и выступы, и на миг Милошу показалось, что он точно застрянет. Чтобы не запаниковать, он обратился к Янке:

- Подтолкни немножко меня, - а сам выдохнул.

– Давай быстрее, – зашипела она. – Быстрее, Милош, они уже рядом...

Милош почувствовал, как ему уперлись в спину и сильно, как пластилин впихнули в щель. И всё кончилась.

Милош вывалился в какое-то помещение, вскочил, отряхиваясь. Руки дрожали, колени подкашивались, но он стоял. Янка лезла следом, и Милош схватил её за шиворот, потому что больше было не за что, и потащил.

- Ай, - вскрикнула Янка, - меня цапнули за ногу!

Милошу стало снова страшно: вот сейчас Янку выдернут обратно и потащат к крысиному властелину. А он останется один.

- Давай, Ян, лезь! – крикнул он и потащил вдесятеро сильней.

Янка брыкалась, словно пытаясь стряхнуть с ноги вцепившиеся лапы, и лезла вперед как змея. Целую минуту они боролись с щелью и крысами, Или отчаяние, или желание сбежать придало сил, Янка рванулась и оказалась рядом с Милошем… на полу, куда они вместе грохнулись. В свободную щель тут же сунулась крысиная морда и пять крысиных лап.

- Держи! Не дай уйти!- вопила невидимая Эвилрета.

- Навались – заорала Янка, но Милош и сам понял – дверь надо закрыть, иначе погоня не отстанет. И снова они вдвоем боролись с неподатливой деревяшкой, которая теперь ни в какую не желала закрываться. Да плюс крысиные морды, лапы, хвосты: всё это лезло в щель, пищало, вопило извивалось, мешая.

И теперь силы были явно на стороне крысиных тюремщиков. И хорошо, что площадка с другой стороны двери была небольшой, и сразу много крыс там не могло поместится. Но что стоили две детские силы против десятков крысиных? Дверь потихоньку, по миллиметру, но отворялась шире и шире.

- Янка! – прохрипел Милош, - Что дальше? Нам не выстоять долго, давай, побежим?

- Надо попробовать, - прошипела Янка, налегая на дверь из последних сил, - Другого ничего не приходит в голову!

- На три?

- Раз…два…

- В сторону, в сторону! – раздался вдруг неведомо чей голос из темноты. – А лучше просто отбегите на мой голос. Только не врежетесь в меня!

- Три, - изумленно закончила Янка и они бросились туда, куда советовал невидимый.

Едва не столкнувшись с невидимкой, Милош услышал позади громкий хлопок и на миг помещение охватил яркий зеленый свет, выхватывая из мрака сундуки, стулья, столы, свёртки, коробки, наваленные в беспорядке. За вспышкой последовал сильный крысиный писк и ор – преследователям зеленый салют явно не понравился.

С деревянным звонким стуком захлопнулась дверь, словно чья-то сильная рука затворила её перед самым носом погони.

– Где мы? – прошептал Милош.

– Кажется... кажется, мы на чердаке, – ответила Янка. – Мы же все время лезли вверх.

– И здесь кто-то есть, – сказал Милош, чувствуя, как по спине знакомо пробегает холодок неизвестной новой опасности.

– Будем знакомиться тогда, – Янка чихнула. – Если нас спасли от Эвилреты, может этот кто-то не сильно плохой… хотя бы как Гортензия.

- Ну, уж нет, - вновь сказал в темноте невидимый. – Меня с Гортензией попрошу не сравнивать! Давайте-ка, пойдем уже отсюда. Нам прямо и… прямо.

Милош посмотрел в темноту. Где-то в глубине чердака что-то булькало и шипело, как будто кто-то варил зелья. Пахло тоже странно, травами, дымом и ещё чем-то сладковатым, от чего слегка кружилась голова.

Глава 12. В гостях у Шута

– Не бойтесь, – добавил голос. – Я не кусаюсь и крыс не люблю. Отвратительные существа! А вас, судя по всему, крысы не любят слишком сильно. Это уже повод для знакомства. Вы, как считате? Вы, вообще, живые?

Голос был ворчливый, но не злой. Скорее любопытный, как у человека, который давно никого не видел и теперь рад любой компании, даже если эта компания нежданно-негаданно ввалилась к нему через дверь, которую он сам же и закрыл на сто запоров.

– Кажется, немножко да, – ответила Янка. Голос у неё сел, пришлось откашляться. – А вы кто?

– Я? – Голос хмыкнул. – Можно сказать, единственный житель этого чердака. А вы, значит, те самые беглецы, про которых Эвилрета орёт на весь Замок?

Милош и Янка переглянулись. В темноте лиц не было видно, но Милош чувствовал, что сестра думает о том же: этот человек знает Эвилрету! Откуда он узнал, что их ищут? Не от неё ли самой? Но он сказал, что не любит крыс. И, всё же, почему открыл дверь? Сплошные вопросы без ответов. Сестра и брат неторопливо шли вперед, пока не уперлись в стенку.

- Минуточку, - мимо Милоша прошелестела одежда, скрипнула открываемая дверь, что-то щёлкнуло, и в темноте неподалеку зажглись огоньки. Сначала один, потом второй, третий…

- Прошу в гости, - пригласил всё ещё невидимый хозяин. – Располагайтесь, но не забывайте, что вы в гостях!

Лампы, расставленные прямо на полу, на сундуках, на каких-то ящиках, сияли ярко, и свет после тюремных коридоров и лестниц казался почти ослепительным. Милош щурился и моргал, глаза никак не желали привыкать. Сквозь выступившие слезы он разглядел, где они оказались, да и самого владельца этого места..

Чердак (а это, и правда, был он) оказался колоссальным,занимавшим, по всей видимости, верхнюю часть Замка целиком. Здесь было навалено всё, что можно было представить: сундуки, обитые железом, старые кресла с продавленными сиденьями, картины в тяжёлых рамах. А еще: столы, стулья, какие-то станки вдоль стен, колбы, реторты, связки сухих кореньев под потолком. В воздухе смешались множество запахов, и главными были травы: сухие и заваренные. У правой стены булькало и шипело, там располагалась целая лаборатория, вся в пузырьках, трубочках и огоньках.

Среди этого невероятного бардака стоял человек. Тощий, лохматый, с длинной седой бородой, в которой запутались перья, сухие листья и, похоже, пара дохлых мух. Одет он был в пёстрый балахон, расшитый непонятными символами – звёздами, колбами, какими-то закорючками. Балахон был серым от пыли и прожжённым во многих местах. Из прорех торчали клочки ваты.

Глаза у хозяина чердака были слегка безумные, но добрые. Как у человека, который давно живёт в своём мире и совершенно счастлив.

– Шут, – представился он и отвесил странный поклон: рукой махнул, ногой шаркнул, чуть не упал. – Шут, но не Гороховый. Для друзей просто Шут, для недругов – тоже Шут, но с добавлением нехороших слов. Вы, надеюсь, друзья?

– Мы... – начала Янка.

– А я как раз чай заваривал! – перебил Шут, всплеснув руками. – Две кружки, нет, три... хотя почему три, если вас двое? А, ладно, я себе тоже налью. Вы ведь не против? Да и ладно, если против, всё равно налью. Чай – это святой обряд гостеприимства. А я, буду так считать, гостеприимен.

Он засуетился, забегал между сундуками, что-то бормоча себе под нос.

– Садитесь! – скомандовал Шут, подтаскивая невесть откуда появившиеся табуретки к небольшому столику. – Сейчас, сейчас, заварка уже настоялась... или не настоялась? А, какая разница, главное горячо, крепко и сладко!

Он поставил перед ними две дымящиеся реторты,стеклянные, с длинными носиками, из которых валил пар. Внутри что-то булькало и меняло цвет – от зелёного к синему, от синего к фиолетовому.

– Пейте, – сказал Шут. – Это не ядовито. По крайней мере, специально.

Янка посмотрела на Милоша. Милош посмотрел на Янку.

– Не слишком похоже на чай. А откуда мы знаем, что вы нас не отравите? – спросила Янка. – А, вдруг, по крайней мере, не специально?

Шут замер, а потом захихикал, тихо, довольно, оценив хорошую шутку.

– Девочка-огонёчка, если бы я хотел вас погубить, я бы просто не открыл дверь. Или открыл, но чуть позже. Или открыл, но не помог бы вам с этой... – он кивнул на дверь, где в темноте остального чердака ещё слышались приглушённые крики Эвилреты. – Не бойтесь, это придаст вам бодрости, больше ничего. Выглядите вы... ну, как будто вас крысы жевали и выплюнули.

Милош осторожно взял булькающую реторту, поднёс к губам и отхлебнул. Жидкость оказалась горячей, чуть горьковатой, но сладкой, пахла травами – и, после ледяного ужаса погони, это показалось ему самым вкусным, что он пил в жизни.

- Ух ты, - просияв, сказал он. – Вкусно!

Янка посмотрела на него с удивлением, потом вздохнула и тоже отпила.

– Ну как? – спросил Шут, с надеждой заглядывая им в глаза.

– Горячо, – сказал Милош.

– Горьковато, – добавила Янка.

– Отлично! – обрадовался Шут. – Значит, правильно заварил. В прошлый раз перепутал реторты, вы представьте! И выпил то, что предназначалось для поливки цветов. Три дня из ушей шёл дым. Цветы, кстати, завяли. Обидно-досадно!

Он пододвинул себе табурет и уселся напротив них, подперев подбородок руками. Глаза его блестели.

– Ну, рассказывайте: кто, откуда, зачем, почему от вас пахнет волшебством… Я чую запах пыли, того волшебства, которого здесь лет сто никто не видел… или не нюхал? Неважно.

Милош поперхнулся. Янка замерла с ретортой у губ.

– Вы... откуда вы знаете про Пыль? – спросила она.

Шут закатил глаза.

– Огонёчка, я тут много лет сижу. А до этого просто по замку ходил-бродил. Я всё знаю. Про пыль, про Пугало, про Бибигона в подземельях, про то, что Господин этот крысиный боится кошек, до дрожи, до мурашек, до судорожных припадков... – он осёкся, махнул рукой. – Неважно. Про кошек не сейчас, как-нибудь потом расскажу…

Янка переглянулась с Милошем. Тот кивнул, и Янка вздохнула: снова с начала?

И начала рассказывать. С самой библиотеки, через огород на тропинку скелетов, замок, чулан и тюрьму. Через Бибигона, карту, Крызлега, погоню, дверь, которую они еле открыли, хотя её крепко схватили за ногу... Не первый раз, и, вполне возможно (Янке так подумалось) не последний.

Шут слушал, не перебивая. Иногда кивал, хмыкал, качал головой. Когда Янка дошла до того, как они скидывали бочки на крыс, он даже зааплодировал.

– Да вы молодцы! – воскликнул он. – Вот это я понимаю, воевать с крысами! Я б тоже так хотел, но храбрости с чердака спускаться в ту сторону пока не накопил.

Когда Янка закончила рассказ, Шут помолчал, поглаживая бороду. Потом встал, подошёл к Милошу, взял его за подбородок и повернул лицо к своему.

– А ну-ка, покажи, – сказал он. – Открой ротик, птенчик.

Милош послушно открыл. Зубы его светились – слабо, но вполне заметно.

– Ого! – Шут даже присвистнул. – Ну-ка, ну-ка... – Он всмотрелся внимательнее. –Ты что, волшебством их мазал?

– Так вышло, – сказал Милош с открытым ртом.

– База есть, теперь мы из тебя сделаем настоящий светильник!

Шут метнулся к своей лаборатории, загремел склянками, что-то налил в большую колбу, что-то добавил из другой, подогрел на горелке, снова долил из пузатого пузырька, перемешал, и через минуту протянул Милошу дымящуюся кружку.

– Пей, только залпом. И рот потом не закрывай, дай зубам подышать.

Милош посмотрел на Шута и на сестру.

- А зачем? – спросил он неуверенно.

- Ну… - Шут повращал глазами, - В твоих зубах есть сила, мы попробуем её по- полной раскрыть! Неужели не интересно? В прошлый раз не отравился, теперь то чего испугался?

- Вы же сказали про дым из ушей.

Шут засмеялся и проплясал с ноги на ногу.

- Тоже оружие, нет? И вообще, считайте меня вашим союзником! На войне всем необходимы союзники. Они же вам нужны?

- Очень! – призналась Янка.

Милош подумал, что нехорошо сомневаться в союзнике, спасшем их с сестрой от крыс. Ничего же плохого пока не произошло? И выпил колбу. В отличие от чая, вкус был отвратительный, как будто Шут переварил грибы с болотной тиной, добавил туда жжёного сахара и всё это посыпал перцем. Милош задохнулся, закашлялся, даже слезы из глаз брызнули.

- Ну и гадость, - прохрипел он. И обмер.

Зубы его светились. Не как раньше: тускло и еле заметно, теперь они полыхали ярко, зеленовато, и так, что было видно каждый закоулок чердака.

– Красота! – восхитился Шут. – Теперь ты настоящий светлячок, разве что, размером побольше, и зубастый. Правда, это временно, но на несколько дней хватит.

Милош соскочил с табурета и прошёл к старому, засиженному мухами зеркалу. Он уставился на своё отражение: изо рта у него лился свет. Зеленоватый, мягкий, яркий. Он открывал рот шире – становилось светлее. Прикрывал – темнело.

– Класс, – выдохнул он.

Янка подошла, тоже посмотрела, хмыкнула.

– Теперь будешь вместо фонарика, как хотел, – сказала она. – Придется не закрывать пасть, когда идём. Вот папа обрадуется…

Шут уже снова копошился в своих склянках.

– И тебе, огонёчка-девочка, – сказал он, поворачиваясь к Янке, – у меня есть кое-что интересное.

- Я ничего пить не буду, - резковато ответила Янка. – Нам одного прожектора хватит!

Шут засмеялся и протянул ей странный мелок. С одного конца белый, с другого чёрный. Удивительно: от него почему-то веяло сразу и холодом, и теплом.

– Белым концом нарисуешь круг, – Шут обернулся на пятке, показывая как именно. – Ни одна Тень, крыса, шершень и вообще никто в этот круг не войдёт, хоть тресни. Чёрным концом сотрешь, снова может войти, кто захочешь. Или проведёшь по зубам мальчика, свет погаснет или зажжётся, как захочешь. Единственно что, сколько раз так можно сделать, непонятно, испытаний не проводилось. Сколько надо, столько и будет, потом мелок рассыплется. О чем это я? А, каждый раз нужно выбирать с умом. А то некоторые выбирают не с умом, а потом жалеют. Я вот однажды выбрал не с умом, и у меня три дня из ушей шёл дым, хоть это другая история.

Янка взяла мелок, повертела в руках, несколько опасливо, и спрятала в карман.

– Спасибо, – сказала она.- Это, возможно, нам пригодиться.

– Не за что, – Шут махнул рукой. – Там, куда вы идёте, это точно пригодится. Тени на болоте злые, а свет может и помешать, если прятаться придется...

– А откуда вы знаете, куда мы идём? – спросил Милош.

Шут посмотрел на него долгим, чудным, понимающим, но немножко сумасшедшим взглядом.

– Светлячок, я тут много лет сижу, и всё знаю. Вы идёте на Чертополохово болото, к древнему Пугалу. Ну, я прав?

Янка кивнула.

- Не знаем только, найдем или нет…

– Найдете. Оно там стоит с незапамятных времён, – продолжил Шут. – Старое, общипанное, вороны на нём сидят, гадят на шляпу. А оно ведь много чего помнит. И как Повелителя Замка заточили, как мудрецы уходили, как Замок их сожрал... Точно должно это помнить, с тех пор стоит там. Да! Помнит много, но никому не говорит. А вот чтобы заговорило, как я придумал, надо всего-то уважение проявить. Как? А о чем я?

– Может, вы с нами пойдете? – спросила Янка. – Как союзник.

Шут засмеялся. Смех у него оказался дребезжащий, как у старого колокольчика.

– Огонёк, я с этого чердака сто лет не спускался. Мне и тут хорошо: крысы не достают особо, Тени не лезут, боятся, колбы булькают, травы сушатся. Чего мне ещё надо? Я уже очень старый, и кроме советов, что могу дать? Нет, дальше идите сами. Очень осторожно, за дверью никто особо добрый не живёт, а понравитесь или нет кому, кто же знает?

– А поесть у вас ничего нет? – вдруг спросил Милош. – Мы уже... ну, давно не ели ничего, кроме хлеба.

Шут всплеснул руками.

– Ой, конечно, есть! Как я сразу не догадался!

Он опять заметался по чердаку, открывая сундуки, заглядывая в ящики, и что-то бессвязно бормоча. Наконец, извлёк откуда-то кусок сыра, полбуханки белого хлеба, вяленое мясо и несколько яблок, правда, сморщенных, но пахнущих замечательно вкусно и сладко.

Милош набросился на продукты так, словно голодал неделю. Янка ела чуть медленнее, но тоже жадно. Шут смотрел на них с улыбкой.

– Хорошие вы, огонечки-светлячки, – сказал он. – Много лет не видел такого прекрасного аппетита.

– Вы очень много знаете о Замке и окрестностях, такой союзник нам бы очень пригодился в пути. – Янка не теряла надежды уговорить старика. – Но почему вы не хотите пойти с нами? Вместе мы бы…

Шут шумно вздохнул, словно разговор ему не нравился.

– Почему меня Шутом зовут, знаете? Рассказать вам, что ли… Слушайте, или не слушайте…дело было так. При старом дворе я алхимиком работал, это ещё до Повелителя. Опыты мои и тогда считали шутовством: слишком весело получалось, громко и, по большему, бесполезно, вот и прозвали. А я и не против, Шут – он вроде дурак, а на самом деле умнее многих бывает.

Он снова вздохнул:

- А вот Повелитель шуток не любил… Когда короля казнили, а принца Бибигона заточили, меня тоже хотели кинуть в темницу, рядом с ним. Мы же с принцем раньше были друзьями… Но я сбежал раньше, спрятался, одни крысы и знали где. Они меня тоже Шутом зовут, и не сильно любят. А добраться не могут, так бы давно к себе подвалы утащили. А для надежности, я все входы алхимией запечатал. Вот, почему дверь из подземелий так плохо открывалась? Это я защищался, и, не специально, но вас не пускал....

- Принц Бибигон сказал, что сидит в темнице уже тысячу лет. Неужели вы тоже на чердаке столько времени провели? – спросил Милош, обгладывая яблочный огрызок.

Шут поперхнулся, закашлялся, замахал руками.

– Тысячу? Он сказал такую чушь? Принц сидит четверть века, или чуть больше. Я когда сюда спрятался, он уже сколько-то лет просидел у крыс, конечно… но не тысячу же! – Шут фыркнул так, что борода подпрыгнула. – Столько ни один человек, даже и принц, не протянет. Это сколько хлеба надо и воды? Да крысы его давно самого съели бы, если б он так долго сидел.

Янка и Милош переглянулись. В свете Милошиных зубов было видно, как у сестры округлились глаза.

– Но он сам сказал... – начала Янка. – Сначала считал годы, а потом сбился... что может, сто, может, двести...

Шут хмыкнул, покачал головой.

– Принц, к моему сожалению, уже и сам не помнит, сколько сидит, девочка. А ещё в каждом углу Замка время течёт иначе, не так как в других. Есть места, где дни тянутся, как патока, а ночи, как целые океаны смол. Любой человек с ума сойдет за пару месяцев, если не видит солнца. А Бибигон – он крепкий, долговременный, продержался дольше прочих. Но… время у него сбилось. Ему кажется, что прошла вечность, а на самом деле... – Шут развёл руками. – Не так и много. Хотя, если признаться, слишком много для человека, даже если он принц.

Они посидели ещё молча. Милош чувствовал, как съеденные продукты разливаются по телу теплом, как перестают дрожать руки, как уходит ледяной ужас, который преследовал их всю ночь.

– Ладно, раз так, то спасибо вам за всё, но нам пора, – оборвала наваливающийся сон Янка, вставая.

– Пора, – кивнул Шут. – Запомните: на болоте – уважение,в оранжерее – вежливость, Она, а не Он, а с Вороном – молчание. Он немой, но умный.

– С кем? – не понял Милош.

– Увидите, – загадочно улыбнулся Шут. – Идите уже. А я ещё чаю попью, подумаю. Может, ещё одну звезду на небо запущу, давно не запускал.

Шут проводил брата и сестру до двери, не той, через которую те ввалились сюда, а расположенной в другой части чердака, противоположной. Для этого им пришлось попетлять между сундуков, кресел, картин, столов и стульев. Дверь тоже была заперта алхимическими заклятиями, но Шут махнул рукой, что-то прошептал – и дверь открылась легко, без скрипа.

– Там, короткая лестница вниз. Коридор приведет к Оранжерее. Не заблудитесь. Ах, ну да, у вас же есть карта? Или мне показалось?

Янка досадливо хлопнула себя по лбу: разумеется, как она забыла про карту? Надо бы спросить у Шута, уточнить…

– А можно вопрос, откуда у вас яблоки… и остальная еда? – влез, путая планы, Милош

Шут хитро прищурился, подмигнул.

– Не все же в Замке злые и противные, есть ещё те, кто помнят старые времена. Не один я остался на свободе. Друзья, их мало, зато настоящие, проверенные. Они мне яблоки, я им зелья… Прощайте, не поминайте лихом!

И дверь закрылась быстро, тихо, неслышно.

Глава 13. Паутина Тины

Лестница с чердака, жилища Шута, оказалась короткой, всего десяток ступенек, но Милош спускался по ним так осторожно, точно каждая могла провалиться под ногами. Такое уже случалось с ними в этом Замке, и не очень хотелось бы повторения. Зубы светили ярко, выхватывая из темноты то выщербленный камень, то выемку в стене, а то и чью-то тень, которая тут же исчезала, стоило на неё посмотреть.

Янка шла впереди, держа в руках карту. У первого же поворота она остановилась, села, привалившись спиной к стене, и развернула пергамент.

– Свети, – беззвучно выдохнула она. – Сейчас, сориентируемся.

Милош приоткрыл рот, зеленоватое сияние залило пожелтевший лист. На карте было всё: извилистые линии коридоров, треугольники лестниц, квадратики дверей, кружочки окон. В самом низу пергамента подземелья, сверху чердак, отмеченный большим жирным крестом, видимо самими крысами. А чуть правее, за путаницей ходов, виднелось большое пятно, под которым кто-то вывел корявыми буквами: «АРАНЖИРЕЯ».

– Смотри, – Янка ткнула пальцем. – Мы здесь, вот эта арка, похоже…

– И куда идти? – спросил Милош, вглядываясь в переплетение линий.

– Если не заблудились, то почти пришли уже.

Янка свернула карту, спрятала за пазуху, поднялась, отряхнулась и зашагала дальше. Милош топал следом, стараясь не отставать. Коридор вел себя как гусеница: извивался, нырял вниз, снова поднимался. Иногда попадались двери: и старые решетки, и обитые ржавым железом некогда крепкие дубовые. Янка продвигалась вперед уверенно, даже не замедляя шагов. Она разобралась в карте, и придерживалась ей. Милошу оставалось удивляться, как она не путалась в этих бесконечных поворотах.

А потом воздух изменился.

Сначала Милош подумал, что ему почудилось. Но с каждым шагом запах становился всё понятней: сырая земля, прелые листья, и что-то зелёное, живое, цветущее. Стены по бокам уже не были голым камнем – по ним вились тонкие усики плюща, тянулись разрастись, цеплялись за трещины.

– Ян, – сказал Милош. – Тут растения появились.

– Вижу, не слепая.

Они вышли в широкий проход, и Янка невольно ахнула. Милош тоже ахнул бы, но не перед сестрой же! Потолок в новом помещении был стеклянным. То есть, прямо настоящим стеклом, хоть и мутным от времени, но сквозь него пробивался свет – не солнечный, а какой-то серебристый, бледный, лунный. Он заливал огромное пространство, полное зелени, цветов, кустов и деревьев, каких Милош никогда раньше не видел.

– Оранжерея, – выдохнула Янка. – Точно как Шут сказал. И карта не врёт, довольно верно составлена, хоть и непонятно.

Здесь было тепло и влажно, как в бане. Воздух казался густым, его можно было пить, а не дышать. Вокруг, насколько хватало света, тянулись грядки, клумбы, высокие стебли с блестящими листьями. Между ними вились тропинки, выложенные мелкой галькой.

Милош шёл за сестрой и вертел головой. Вот огромные цветы с лепестками, которые светились в темноте. Вот кусты с ягодами, похожими на рубины. А вот... он не успел разглядеть, потому что под ногой что-то противно пискнуло.

– Ой! – Милош отскочил.

На тропинке, там, куда он наступил, лежал странный цветок – ярко-жёлтый, с большими толстыми лепестками. Он пищал, тоненько и обиженно, будто Милош сделал ему больно.

– Кто это? – прошептал Милош. – Чего он?

– Понятия не имею, – честно сказала Янка. – Но орет противно. Пошли быстрее, пока сюда кто-нибудь не прибежал на этот писк!

Они зашагали быстрее, стараясь смотреть под ноги. Странные цветы стали попадаться чаще. Жёлтые, оранжевые, даже красные, все они возмущённо верещали, стоило задеть их.

– Как тут вообще можно ходить? – проворчал Милош, перепрыгивая очередной цветок.

– Тихо ты, – шикнула Янка. – Слышишь?

Милош замер. Где-то впереди, в глубине оранжереи, раздавался странный звук – ритмичное постукивание, похоже на то, что кто-то работал молоточком. И не одним, а как минимум парой.

– Там кто-то есть, – Милош вцепился в рукав сестры.

– Наверное, та самая, про кого Шут говорил, – Янка двинулась на звук. – Он сказал, в оранжерее надо быть вежливыми. Она, а не Он. Значит, здесь точно кто-то живёт. Надеюсь, если бы это было опасно, Шут нас сюда бы не направил.

Они обогнули огромный куст с колючками, похожими на длинные иглы, и вышли на небольшую полянку.

В центре, на толстой ветке раскидистого дерева, сидел…

- Янка! - Милош вздрогнул от страха, - Паук!

Паук была огромным, размером с автомобильное колесо, с бархатистым серым тельцем и длинными, тонкими лапами. Он расположился в развилке у ствола, и плел… нет, скорее вязал, паутину. В длинных лапах мелькали металлические спицы, чей звук так напоминал постук молоточков. Но удивительней вязавшего паука была паутина, разложенная по всей ветке и спускавшаяся до пола. Она не висела уродливыми клочьями, а была сплетена в настоящее кружево – с узорами, завитками, даже какими-то картинками. В свете паутина переливалась серебром, и выглядела, не как обычная ловушка для мух, а настоящим произведением искусства.

Паук чуть повернулся, и восемь глаз – маленьких, чёрных, блестящих – уставились на детей.

– Добрый день, а вы кто такие? – спросила паук. Голос был низкий, чуть шипящий, но не злой, скорее удивлённый. – Откуда вы в моей Оранжерее?

– Э-э-э, мы... мы с чердака, – сказала Янка. – Шут сказал, что вы тут живете… Она, а не Он, это же вы?

– Шут? – Паук перестал вязать и отложил паутину. – Старый проказник ещё жив? А я думала, его давно крысы съели.

– Он так на чердаке и сидит, – вставил Милош. – Крысы к нему не лезут, он двери алхимическими зельями запер.

– Узнаю старину Шута, – фыркнула паук. – Он там, думаю, таких ловушек понаставил, кто полезет, век чихать будет. Или дымить ушами.

Он спустился с ветки, и приблизился. Лапы ступали бесшумно, а движения паука оказались настолько плавными. Неспешно-быстрыми, что Милош невольно залюбовался и внезапно понял, что пауки могут быть не страшными, а… красивыми. Странно, но факт.

– Я Тина, – сказала паучиха. – Хозяйка этой оранжереи. А вы, значит, те самые беглецы, про которых даже Замок говорит?

– В смысле, Замок? – удивилась Янка.

– Замок, – Тина махнула лапой. – Который вокруг. В башнях, коридорах, комнатах и переходах живые и неживые судачат: сбежали, карту украли, бочками кидаются. Зловредная Эвилрета рвёт и мечет, ей теперь от крысиного Властелина ого-го как попадёт

Милош невольно улыбнулся. Приятно было знать, сколько они доставили хлопот этой противной крысе.

– Мы сбежали не просто так, нам к болоту добраться надо, – сказала Янка. – Шут сказал, вы поможете.

– Помогу? – Тина удивилась. – Чем же я могу помочь? Я паучиха, а не проводник.

– Ну... может, выход из Замка покажете? – Янка достала карту. – Мы вот тут, а нам… м-м-м… сюда? Я пока не разобралась, как эта карта показывает, как будто точно, но не слишком понятно.

Тина склонилась над картой, поводила одной из лап по линиям.

– О, так это просто, – сказала она, показав направление другой лапой. – Вон там, за теми кустами, есть выход прямо к болоту. Прошу, осторожней, Венерина Мухоловка сегодня голодная, лучше обойти её слева.

– Спасибо большое, – сказала Янка и спрятала карту за пазуху.

Она собиралась уже двинуться в путь и даже слегка подтолкнула Милоша.

– Погодите, – остановила их Тина. – Вы так и уйдёте? Даже не извинитесь?

Милош обернулся. Тина смотрела на них, и в её восьми глазах читалась... обида? Неужели они её чем-то оскорбили?

- Извините, - сказал он. – А за что?

– Вы меня пауком назвали, между прочим, – сказала Тина. – А я паучиха. Это обидно, знаете ли.

– Мы… – начал Милош и осёкся: кажется, называл. Когда они только вошли в оранжерею, он сказал «паук».

– Вы не понимаете, – добавила Тина тише. Голос её дрогнул. – Вы не знаете, каково это – потерять себя.

Милош заметил, как дёрнулась одна из её лап, словно Тина хотела что-то сказать, но сдержалась. Янка хотела спросить, что она имеет в виду, но паучиха уже отвернулась и принялась расправлять паутину.

– Простите, – выпалил он. – Я не хотел. Просто... ну, вы же похожи.

– На паука? – Тина повернулась и приподняла одну лапу. – Конечно, похожа, но разница огромная. Пауки бесполезные, могут лишь хвастаться и лазают туда-сюда, вверх-вниз, направо-налево. А я – паучиха, паутину плету, а не просто так бегаю. И плету я её красиво, разве не так?

Она указала на свою паутину. Милош посмотрел на серебристые нити, на узоры, которые в лунном свете казались почти живыми.

– Очень красиво, – сказал он честно. – Как настоящее кружево. Я такого никогда не видел.

- Несомненно, это самая красивая паутина в мире, - поддержала брата Янка. – Такую можно на выставках показывать! И в коллекции собирать.

- Такие коллекции в сто раз приятней будут, чем всяких крысиных королишек, - добавил Милош.

Тина довольно заурчала.

– Вот это другой разговор, – сказала она. – Это очень приятно, когда твою работу оценивают по достоинству. За это я вам, пожалуй, кое-что дам.

Паучиха подобрала край своей паутины, аккуратно отделила длинную, тонкую нить и протянула Янке.

– Держите. Это очень прочная нить, порвать её едва ли возможно. Мне кажется, она вам пригодится.

– Спасибо, ещё раз, – Янка бережно спрятала нить в карман, в другой, не в те, где лежали пыль и мелок.

– Не за что, и есть за что, – Тина махнула лапой. – Идите уже, но аккуратней, Мухоловка и правда голодная, я её сегодня не кормила.

И Янка с Милошем пошли дальше, обходя кусты и перепрыгивая кричащие цветы. Милош то и дело оглядывался на Тину – паучиха снова сидела на ветке и смотрела им вслед. И в лунном свете она казалась вовсе не страшной, а очень величественной и сказочной мастерицей.

Так они шли и шли, и вдруг Милош заметил, что стекла над головой уже нет, а когда оно закончилось, он и не заметил.

– Стоп, – вдруг остановилась Янка.

Они оказались на небольшом вытоптанном перекрестке, с которого в разные стороны разбегался добрый десяток тропинок, теряясь в высокой траве. Прямо перед Янкой, на вывернутой из-под земли коряге, сидел ворон. Большущий, старый, с блестящими чёрными перьями и умными глазами. Сидел и смотрел на непрошенных гостей.

– Это тот самый? – спросил у Янки Милош.

- Тихо ты! Тут нужна тишина!

Она наклонила голову, здороваясь с вороном, и сделала легкий книксен, как в сказках. Милош подумал и тоже слегка поклонился. Ворон моргнул, опустил голову, прислушиваясь. Потом спрыгнул с коряги и подошёл к небольшой кучке косточек, лежащих на земле.

Янка и Милош смотрели, как он клювом перебирает косточки. Одну сюда, другую туда, третью – в сторону.

Через минуту на земле было выложено:

ПУГАЛО-СТРАЖ

А ниже – стрелка, которая указывала на одну из тропинок.

Янка восхищенно ойкнула. Милош замер, вот это да! Ворон посмотрел на них, каркнул – беззвучно, потому что языка у него не было – и взлетел на свою корягу.

– Это же подсказка, – прошептала Янка.

– Откуда он знает?

– Откуда я знаю?

Янка снова сделала книксен, сложила руки у лица и склонила голову, говоря беззвучное «спасибо». Милош, не задумываясь, прижал руку к сердцу. Ворон повернул голову, принимая благодарность.

– Пойдем, – сказала Янка. – Выход по стрелке.

Как будто Милош не догадался сам! Они обошли полянку и направились к узкому проходу в траве. Милош ещё раз обернулся на ворона: тот сидел неподвижно, чёрный на фоне серой высокой травы, и казался неотъемлемой частью этого странного, зачарованного места.

Тропинка была поначалу твердой, утопленной, а затем Милош начал поскальзываться. Трава справа и слева стала выше, напиталась росой или туманом, и неприятно холодила, если коснуться её рукой. Воздух, бивший в лицо тоже изменился, стал сырым, тяжёлым, с запахом тины и болотной воды. Под ногами уже вовсю хлюпало. Осока расступилась, впереди, насколько хватало взгляда, вытянулось болото, чёрное, с редкими кочками и корявыми деревьями, похожими на скрюченные пальцы. Всюду торчали худые кусты чертополоха с крупными колючими головками.

– Чертополохово болото, – сказала Янка. – Добро пожаловать!

Где-то вдали, на самом краю, в небе сверкнул тонкий, узкий луч света. Появился, пронесся и пропал, словно там располагался маяк, или что-то вроде того. Янка достала карту, и Милош снова приоткрыл рот, освещая пергамент.

- Точно, вот смотри, это, и правда, Маяк. А вот тут, где-то рядом с ним должно быть Пугало-страж.

На карте, по крайней мере, так и выглядело. Милош посмотрел на сестру.

– Нам туда?

– Туда-туда, – кивнула Янка. – Пугало-страж заждалось сторожить уже.

Внезапно в тишину болотной жизни, с бульканьем воды, шорохом осоки и кваканьем лягушек, от далекой уже, оранжереи, донёсся визгливый голос Эвилреты:

– Они здесь! Эвилрета чует их!

Милош вздрогнул, обернулся. Конечно, оранжерею отсюда было не видно, но писклявый ор крысы заставил сердце екнуть:

– Тина... – прошептал он. – Неужели они убили мастерицу паучиху?

И тут же донёсся низкий, шипящий голос паучихи:

– Были? Или нет?

– Куда они пошли?! Отвечай, коли не хочешь неприятностей!

– А я почём знаю? Я паучиха, а не сторож. Может, туда, может, сюда. Вероятно, вообще обратно в Замок подались.

– Молчать! – заорала Эвилрета. – Обыскать всё!

– Попробуйте. Попробуйте… а я пока паутинку сплету, для незваных гостей.

Визг Эвилреты внезапно захлебнулся. Янка дёрнула Милоша за рукав.

– Идём. Тина их задержит, но думаю ненадолго

Милош кивнул и, стараясь не думать о том, что будет, когда Эвилрета вырвется, запрыгал за сестрой по краю болота.

Глава 14. Ключ из болота

Болото дышало запахом гнилостности, застоявшейся воды и прелой травы. И – настоящей, звенящей тишиной, в которой каждый шаг отдавался хлюпаньем и чавканьем, словно сама земля пережёвывала что-то вязкое, но не спешила глотать.

Милош передвигался осторожно, стараясь наступать на редкие кочки, торчащие из чёрной воды. Вода вокруг была тёмной, непроглядной, и ему всё время чудилось, что там, в глубине, кто-то шевелится. Провожает взглядом, ждёт, когда оступишься. Чтобы схватить и утащить поглубже. Чертополох мерно качался слева и справа.

– Ян, – позвал Милош. – Ты не боишься провалиться?

– Простые действия делай, и всё будет нормально. Знаешь, не наступай туда, где глубоко, например, – Янка даже не обернулась. Сестра шла впереди, то и дело, сверяясь с картой и Милош подумалось: лучше не отвлекать её своими страхами и боязнью. Хотя это было сложно.

– А откуда мне знать, где глубоко?

– Глаза есть? Смотри.

Милош смотрел, правда, легче от этого не становилось. Болото так же жадно хлюпало и ждало, и тянулось бесконечно, полностью заросшее колючей травой. Чертополоховое болото заросло чертополохом…

Чахлые кривые деревца торчали из воды, как застывшие пиявки, и, точно так же старались прицепиться за одежду, пытались поймать, задержать. Воздух был тяжёлым, влажным, невкусным. Вдруг, прямо перед ними из воды выскочило что-то круглое, размером с мяч, уставилось круглыми белыми глазами на брата и сестру и захохотало.

– И-хи-хи-хи! – заливалось оно, подпрыгивая на кочке. – Идите сюда! Идите!

Милош шарахнулся в сторону, едва не свалившись в воду. Рядом тут же выскочило второе, потом третье маленькое круглое существо с блестящими глазищами и огромным ртом, полным острых зубов.

- А-ха-ха-ха-ха-ха-ха! И-хи-хи-хи-хи!

– А ну брысь! – заорала Янка и замахнулась на них картой.

Хохотальники прыгали вокруг, корчили рожи, кувыркались в воздухе и заливались всё громче. Один подскочил прямо к Милошу, скорчил такую уморительную гримасу, что у того сами собой дёрнулись губы.

– Не смейся! – крикнула Янка. – Не знаю, что будет, но не смейся! Точно ничего хорошего от таких не жди!

Милош, готовый рассмеяться вслед странным существам, торопливо зажал рот руками. Хохотальник заверещал от обиды и плюхнулся в воду. Остальные, поняв, что жертва не поддаётся, недовольно забулькали и скрылись в трясине.

– Фу-у-ух, – выдохнул Милош, убирая руки ото рта – Кто это такие? Ржут как ненормальные, чуть не рассмешили.

– Понятия не имею, – честно сказала Янка. – Но, что хохотать вместе с ними ни о чем не стоит, тут уж поверь мне, не стоит. Я чувствую себя мамой, когда она говорила, что смех без причины признак дурачины. Помнишь?

– Помню? Ну да… получается не смеяться это хорошо или плохо?

– Сейчас хорошо, сто процентов. Пошли быстрее, пока снова не повыскакивали.

Они припустили по кочкам, перепрыгивая с одной на другую, пока болото не кончилось так же внезапно, как и началось. Вода отступила, под ногами снова появилась земля – скользкая, пока ещё покрытая грязью, но земля. Посреди болотной жижи высился небольшой плоский холм. И прямо на нем, совершенно перед братом и сестрой, стояло пугало. Похожее по первому взгляду на целую кучу старого тряпья, которую кто-то бросил и забыл.

Правда вместо обычной шляпы, на этом пугале был надет старый шлем, проржавевший местами насквозь. Из прорех в рубахе торчала солома, серая, трухлявая, рассыпающаяся от ветра. Вороны облепили плечи и голову, и даже не улетали при приближении людей. Поворачивали головы и внимательно смотрели чёрными бусинами глаз.

– Это оно? – разочарованно протянул Милош. – Это пугало-страж?

– Оно, – Янка кивнула. – Какое другое будет торчать тут? Что тут охранять, кроме памяти? Точно оно. Слушай, сразу напомню тебе, Шут говорил, на болоте надо уважение проявить. По-видимому, это про пугало было. Смотри, не брякни чего-нибудь, как у Тины. Паук, паук.

Она возмущенно помахала руками, Милошу даже стало немного стыдно. У Тины он, и правда, сказал, не подумав, совершенно позабыв наставления Шута.

Янка тем временем подошла ближе к пугалу. Вороны недовольно закаркали, но с места и не подумали сдвинуться.

– Смотри, в каком оно состоянии, – сказала она. – Шляпа съехала, репей в соломе... Думаю, для начала, надо привести его в порядок, а затем уже и спрашивать.

– Ты серьёзно? – Милош не верил своим ушам. – Мы пришли на болото, чуть не утонули, какие-то хохочущие шарики нас чуть не сожрали, а теперь мы должны... прихорашивать пугало?

– Именно так, мой маленький, глупенький брат!

Янка аккуратно поправила шлем, тот сидел вовсе криво, и под ним оказалась ещё одна дыра, из которой сыпалась труха. Милошу это виделось глупостью, но помочь сестре показалось хорошей идеей: она ему помогла много раз.

– Кыш! – Он замахал руками на ворон. – Убирайтесь отсюда!

Вороны неохотно, по одной, перелетели на недалеко растущее дерево, но продолжили следить за братом и сестрой. Милош погрозил птицам кулаком: только подумайте снова залезть!

Янка продолжала приводить пугало в приличный вид и выдёргивала из соломы репьи, череду и чертополох. Колючих прилипал было много, они впились глубоко, и каждый приходилось отрывать «с мясом», пытаясь при этом не разорвать ветхую мешковину совсем.

– А, допустим, это вообще не то пугало? – спросил Милош, прогоняя особо наглую ворону, которая попыталась вернуться. – Если ты ошиблась?

– Ничего страшного, пусть и это будет красивым. Но карта уверенно говорит – это оно, – буркнула Янка. – И Ворон сюда указывал не просто так же.

Она выдернула последний репей, отряхнула руки и отступила на шаг.

Пугало висело неподвижно. Таким же старым, таким же облезлым. Ничего не изменилось.

– Ну вот, – Милош разочарованно посмотрел на сестру. Как он и подозревал, не вышло…

И в ту же секунду пугало скрипнуло, будто глубоко внутри у него, в соломе, заработал древний механизм. Медленно, очень медленно, с трудом преодолевая годы неподвижности, пугало повернуло голову. Пустые глазницы из-под забрала уставились прямо на Янку и Милоша.

Милош замер. Из дыр смотрела на него и сестру сама вечность. Строгая, древняя, безразличная ко всяким жизненным мелочам. Пугало так же неторопливо кивнуло головой.

- Э-э-э, добрый день! – поздоровалась Янка. – Нам сказали, что ты…э-э-э… вы… тут как самый главный хранитель стоите. Помните все события, все мгновения, все мелочи. И у вас есть одна вещь, которая очень нам нужна.

- Очень, - подтвердил Милош, не желая просто стоять в стороне.

- Принц Бибигон рассказал о ней. А Шут с чердака подтвердил, что вы можете про неё знать, - продолжала Янка, глядя прямо в дыры-глаза пугалу.

- Мы разыскиваем ключ, - сказал Милош. – Это ключ от темницы, железный и настоящий. Особенный, не как другие.

Пугало неспешно кивнуло вновь. Оно словно внимательно изучало брата и сестру, раздумывая. Стоит ли из слушать, стоит ли доверять. А потом из складок истлевшей рубахи что-то выпало и упало в грязь у ног Янки с тихим стуком. Старый, ржавый ключ. С длинной бородкой и затейливой головкой, на которой угадывался какой-то герб.

Янка наклонилась, подняла его, повертела в руках, стряхивая грязь.

– Это он? – удивленно спросил Милош. – Вполне обычный

– Он, – ответила Янка. – Ключ от камеры Бибигона, смотри.

На витиеватой головке ключа, оттертая пальцами Янки, угадывалась буква «Б».

- Особый ключ, сразу видно.

Она спрятала его в задний карман, чтобы не помять паутину и не рассыпать пыль, которые лежали в других карманах. Потом подняла глаза на пугало.

– Спасибо вам, – сказала она. – Вы и правду всё знаете. Настоящий страж памяти.

Милош посмотрел на ворон, сидящих на ветках дерева. Птицы косились на стража, но не боялись. Клевали солому, перелетали с места на место, даже не думали улетать.

– Странно, – сказал Милош. – Пугало должно пугать птиц, они даже не обращают на него внимания.

Янка пожала плечами. Но Милошу показалось, что пугало опустило голову чуть ниже. Стыдливо? Зато ветер, дующий с болота, вдруг стал теплее. Куда теперь?

- Обратно в Замок? – спросил Милош. – Нужно найти другой путь, да?

- Надо подумать, как нам пробраться к Бибигону и не попасться никому больше, - Янка почесала нос. – Может, надо где-то отсидеться какое-то время… пока погоня не отстанет.

Пугало скрипнуло снова, громче, протяжнее. И вдруг откуда-то из глубины, из самой соломы, донёсся приглушенный рокот:

– Торопитесь... Оно уже почти проснулось... Спасите принца, он должен справиться…

Милош вздрогнул. Янка схватила его за руку.

– Кто? – спросила она. – Повелитель? Пугало?

Но страж памяти опять молча стоял неподвижно, как памятник. Лишь вороны на дереве неподалеку тревожно закаркали.

– Пошли, что ли, – сказала Янка. – Быстрее, так быстрее. Возвращаемся, нечего думать тогда.

Но в тот же момент со стороны, откуда они недавно пришли, донёсся знакомый визг.

– Они здесь, Эвилрета чует! Догнать, схватить, сковать!

Янка выругалась сквозь зубы.

– Снова она! Тина, видно, не смогла долго удержать эту крысищу!

– Бежим тогда? – Милош метнулся было к тропинке на болоте.

– Не туда, балда, там Эвилрета!

Они заозирались, разыскивая другой путь с пригорка. Взгляды Янки и Милоша застыли на Маяке, виднеющемся вдалеке. Старая башня торчала на самом краю болота, серая и одинокая. Тучи рвались об острый луч света, прорезающий ночное небо.

– Туда, – сказала сестра. – Доберемся до маяка.

– Зачем? – Милош не понимал. – Нам же в Замок!

– Если есть свет, значит, там кто-то живёт, – Янка уже бежала, таща брата за руку. – Как Шут скрывается на чердаке, так и в маяке может скрываться кто-то. И, скорее всего, тот, кому в Замке не особо рады. Как и нам, понял?

– Что понял?

– Кто нам не враг, тот вполне способен стать другом.

Милош не нашёл, что возразить, сестра была права. Да и сил на новую погоню не осталось, им бы не помешала небольшая передышка.

Прямо по грязи, по кочкам, по жиже они бежали подальше от приближающегося визга. За спиной, на болоте, осталось стоять Пугало-страж. Смотрело вслед пустыми глазницами, запоминало всё что было, что есть и что будет, и, возможно, ожидало, когда брат с сестрой вернутся к нему. Или не ждало, кто же знает...

Глава 15. Маяк

Маяк, сам бледный, как туча, прорастал из темноты медленно, нехотя. Сначала просто тень на фоне звёздного неба, потом поднимающаяся к небесам серая каменная громада, а, когда они подбежали ближе, Милош разглядел его весь: древний, обветшалый, но по-прежнему крепкий как скала. С тёмными разводами сырости на стенах и узкими окнами-бойницами, в которых не горел ни один огонёк. Лишь на самом верху, под крышей, узкий луч желтоватого света продолжал разрезать темноту.

– Значит, горишь, – Милош выдохнул, останавливаясь, чтобы перевести дух. – Там кто-то есть?

– Должен же кто-то следить за маяком, – Янка тоже тяжело дышала. – Поддерживать огонь. Сейчас узнаем, кто тут живёт.

Дверь оказалась тяжёлой, из крепкого мореного дерева, но не запертой. Янка побарабанила по твёрдой древесине кулаком – никто не отозвался. Тогда она без раздумий навалилась плечом, створка жалобно скрипнула и поддалась. Изнутри пахнуло сыростью, холодом и рыбой.

– Бррр, – сказал Милош, – Ты уверена? Как здесь можно жить?

– Можно, – пожала плечами Янка. – Свети давай, человек-фонарик.

Милош открыл рот пошире, зеленоватое сияние залило винтовую каменную лестницу, уходившую вверх. Снизу, у начала ступней вдоль стен громоздились кучи хлама: старые сети, рваные мешки, корзины и бочки, от которых пахло тухлой рыбой.

– Давай сразу наверх, – сказала Янка и первой ступила на лестницу. – Хотя подожди-ка. Давай привалим к двери вот эту бочку.

Бочка оказалась старой, но очень тяжелой. К тому же на двери отыскался запор, который Янка тоже, хоть и не без труда, закрыла.

- Теперь порядок. Даже если Эвилрета доберется сюда, то помучается с дверью.

Ступени были стёртыми, скользкими от влажности. Милош считал их про себя, чтобы не думать о том, что будет, если Эвилрета всё-таки доберётся до Маяка. Сто семнадцать, сто восемнадцать, сто девятнадцать...

– Ян, – прошептал он. – А если нам бежать отсюда придется? Вдруг тут кто-то страшный обитает? А мы там забаррикадировали.

– Будем надеяться, что не придется, – бросила Янка, не оборачиваясь. – Дверь мы закрыли от Эвилреты, вот она точно опасна. А тут, если что, будем отбиваться.

– Чем?

– Зубами ослепишь, - хмыкнула Янка.

Лестница кончилась, и они вышли в круглую комнатку под самой крышей. В центре, на большом камне, стояла гигантская масляная лампа – та самая, что давала свет маяку. Перед лампой была прикреплена выпуклая линза, которая собирала свет в узкий длинный пучок, видимый издалека. А рядом с камнем, на старом кресле-качалке, сидела женщина, укутанная в множество платков и пледов.

Она казалась такой старой, что Милош сначала подумал, что видит не человека, а мумию. Кожа обтягивала череп, руки, как кости, обмотанные бесчисленными тряпками. Седая косматая голова чуть тряслась, губы беззвучно шевелились. Смотрительница маяка смотрела куда-то в стену и, кажется, даже не заметила вошедших брата и сестру.

– Здравствуйте, – сказала Янка негромко.

Хозяйка не ответила.

– Здравствуйте, – повторила Янка громче.

Старая Смотрительница вздрогнула, повернула голову. Глаза у неё были мутные, белые, как у слепой, но смотрели прямо на поднявшихся по лестнице незнакомцев.

– А, это вы... – прошамкала она. – Я уж думала, не придёте сегодня. Садитесь, обед стынет.

Она махнула рукой куда-то в сторону, где никакого обеда, конечно, не было.

– Извините, нам не до еды, – сказала Янка, подходя ближе. – Мы спасаемся от погони, от зловредной крысы Эвилреты. Вы не против, если мы у вас спрячемся… на время?

– Эвилрета, Эвилрета... – Смотрительница задумалась, вспоминая. – Это та, что семечки грызёт? Противная такая? Песенки любит распевать про тюрьму и пытки?

– Она самая, – кивнул Милош. – И злющая ещё.

– А, знаю, знаю, – Смотрительница зябко повела плечами. – Она сюда не сунется, крысы воду не любят. Так что сидите, не бойтесь.

Янка и Милош переглянулись. Янка покачала бровями – как же, не сунется! Мы ей так нужны, что ещё как сунется! Милош чуть развел руками – а вдруг?

Смотрительница снова уставилась в стену и забормотала что-то себе под нос. Милош прислушался, в бормотании угадывались обрывки фраз: «...не вернулись... знали, что не вернутся... а он остался... заточен, забыт..»

– Вы про кого? – спросила Янка, присаживаясь на корточки рядом с ней.

Смотрительница не ответила. Бормотала, раскачивалась, смотрела сквозь них.

– Бесполезно, – Янка встала. – Она не в себе, надо поискать другой путь. С верхотуры эдакой, наверное, можно разглядеть. Плохо, что сейчас ночь, днем бы точно что-то разглядели.

– Подожди, – Милош шагнул вперёд и присел рядом со Смотрительницей. – Пожалуйста, – сказал он тихо. – Бабушка, нам очень нужно. Мы должны спасти принца и без вашей помощи не справимся.

Янка хотела что-то сказать, но осеклась. Смотрительница подняла на Милоша мутные глаза, и в них мелькнуло нечто живое, словно потерявшийся разум вернулся в них полностью.

– Принца? – переспросила она. – Бибигона?

Милош кивнул.

– А вы не врёте? – Смотрительница прищурилась. – Откуда вы знаете про него? А вы сами не крысиные шпионы, случаем? Что вам нужно от меня?

– Мы не врём, бабушка, – Янка ткнула брата в бок. – Посвети посильней. Смотрите, это ему Шут сделал, а он когда то был другом принцу.

Милош открыл рот, и зелёное сияние залило комнату, Смотрительница ахнула.

– Вот это зубы... – прошептала она. – Вот уж точно, такие один Шут и мог придумать… Значит, правда? Значит вы тоже друзья принца Бибигона?

- Конечно, друзья. Он нас из темницы на болото послал, за ключом от его камеры. Он сказал, что Повелитель приказал его выбросить, и только пугало-страж может знать куда. А оно как раз на болоте стоит, где и Маяк ваш. А Эвилрета свою свору по нашему следу пустила. Ключ то мы достали, а вот что дальше теперь делать, не знаем. Нам в темницу обратно надо, закончить начатое и освободить принца. А если освободим, то дальше тоже непонятно что и как…

Янка замолчала, словно выдохлась. Уже какой раз за недолгое время приходится всё всем объяснять и рассказывать. Смотрительница помолчала, потом махнула рукой.

– Садитесь удобнее. Я вам кое-что расскажу, может и пригодится.

Милош и Янка сели прямо на пол, на сухие доски. Смотрительница собиралась с мыслями, вздыхала, а потом заговорила неторопливо, припоминая каждое слово, доставая воспоминания из глубокого колодца.

– Началось с того, что в наши края вернулся Велизар, – сказала она тихо. – Тогда он ещё был человеком, а откуда и зачем пришёл, мы все узнали, когда было уже слишком поздно.

Имя в устах старой Смотрительницы прозвучало как старое, забытое проклятие, недоброе и злобное. Милош поёжился.

– Он не всегда был злым, – продолжала Смотрительница. – Зато с самого детства умным и сильным. Даже слишком умным и слишком сильным…. Хотел жить вечно. Кто ж не хочет? Но Велизар искал не просто жизни, а власти. Большой, чтоб над всеми быть главным. Повелевать, казнить и миловать, как вздумается.

Она замолчала, снова собираясь с мыслями.

– Велизар попросился в замок, вроде как работать, хотя его интересовала только библиотека. В древних книгах, что хранились там, он и вычитал, способ. Простой, да сложный: можно продлить жизнь, если питаться чужими жизненными силами. Много нужно сил. Одному такой силы не собрать. Для этого нужны были слуги, такие, что проникнут куда угодно, соберут силу и принесут хозяину. И Велизар отыскал решение и на этот вопрос. Летучие мыши.

– Мыши? – переспросила Янка.

– Замок издавна называли домом Летучих Мышей, – Смотрительница вздохнула. – Не потому, что здесь жило зло, нет. Просто их здесь всегда было очень много: они облюбовали башни, шпили, чердаки. Летали, пищали, жили своей жизнью. Никому не мешали.

– А Велизар? – спросил Милош. – Заставил, поработил их?

– Велизар, – Смотрительница вздохнула, – увидел в них силу. Они могли проникнуть куда угодно, видеть всё, слышать всё. Он подчинил их, ты прав, поработил. Сделал своими глазами, ушами, руками. Мыши стали его слугами, хотя по природе своей не были злыми. Просто им не повезло оказаться рядом с тем, кто хотел властвовать.

– Но они же маленькие...

– Маленькие, – согласилась Смотрительница. – Но их развелось тьма-тьмущая. Они облепили Замок, жили в каждой щели, в каждой дыре. Летали по ночам, собирали жизненную силу – у зверей, у птиц, у людей, если те неосторожно не закрывали на ночь окна, или подходили к Замку слишком близко. А Велизар пил её, жил и не старел. А когда прежний хозяин замка спохватился, прознал про колдуна, что под его боком вырос, захотел прогнать, уже и поздно стало. Колдун Велизар в силу большую вошёл… сгубил он старого хозяина, и тех, кто ему близок был тоже.

Янка и Милош переглянулись. Милош вспомнил тучи летучих мышей, что кружили над Замком, когда они подходили к Вратам. Тогда это выглядело просто страшной картинкой. Теперь... всё становилось страшней и опасней вдесятеро.

- И чем дольше Велизар так жил, тем меньше в нём оставалось человеческого, - продолжала Смотрительница рассказ, - Мыши стали не просто слугами, а частью его самого. Он видел их глазами, думал их мыслями. Летучие мыши стали частью его злой силы…

– И что случилось дальше? – спросила Янка. – Как его смогли свергнуть?

– Пришли мудрецы, – Смотрительница зябко повела плечами. – Откуда, про то я не знаю… и никто не знает. Трое их было, великих, сильных. Воин, чья сила не знала равных. Оратор, чей голос заставлял камни плакать. И красавица, чья красота затмевала луну.

Янка и Милош переглянулись – впервые им сказали, какими были те самые мудрецы. И среди них была красивая женщина!

– Они поняли, про Повелителя Замка, узнали его секреты, составили заклинание и разорвали связь, отделили Велизара от мышей. Мудрецы заточили Повелителя в солому, чтоб не мог колдовать, не мог повелевать, не мог пить чужую силу. Но заклинание такой силы требует платы, – Смотрительница понизила голос. – Воин потерял свою силу. Оратор – голос. Красавица – свой облик

– И что с ними стало? – спросил пораженный рассказом Милош.

Смотрительница посмотрела в окно, там были невидимый в темноте болото, далёкий Замок, чёрная полоса леса.

– Они остались здесь, дети. Навсегда. Сторожить. Ждать. Помнить.

Янка хотела спросить «кто они?», но Смотрительница уже вела рассказ дальше.

– И мыши остались. Без хозяина они стали обычными, просто живут в Замке, летают, пищат… Не знаю, может, и ждут его возвращения. Но Велизар теперь не здесь, заточен в соломе незнамо где. Больше ничего не знаю… Хотя, знаю ещё, что...

Она вдруг схватила Янку за руку костлявыми пальцами. Янка вздрогнула, но руку не отдёрнула.

– ...если он услышит своё имя, – прошептала Смотрительница, глядя ей прямо в глаза, – если кто-то назовёт его Велизаром при свете луны... Повелитель может проснуться. Заклинание мудрецов держится на том, что все забыли, кто он был на самом деле. Имя стёрлось, осталось только Пугало. А если имя прозвучит... связь восстановится, и мыши снова станут его слугами, а он – собой.

Янка побледнела. Милош почувствовал, как у него самого похолодело внутри.

– А как же заклинание против него? – воскликнул он. – Бибигон говорил, что он сможет произнести заклинание против Пугала, что оно на его крови замешано...

– Бибигон, – Смотрительница вдруг улыбнулась. – Маленький принц, я и его помню. Он знает слова, это правда. И что слова на его крови держится, тоже правда. Про то и мудрецы знали, не случайно искали, где принц. Но чтобы слова сработали, нужно назвать имя. Истинное имя того, кого запечатываешь. Без имени ничего не выйдет.

Она отпустила Янкину руку и откинулась на спинку скрипнувшего кресла-качалки, чуть закачавшегося под ней.

– А что это у тебя, теплое, в кармане? – спросила она, уставившись на Янку.

Янка вытащила немного пыли, та слабо мерцала на ладони, переливаясь синим и золотым.

– Пыль, – сказала Янка. – Из библиотеки, и она волшебная. Это из-за неё мы оказались тут.

Смотрительница взяла немного мерцающего порошка, повертела в пальцах, понюхала.

– Волшебная, – согласилась она. – Я про такую не слышала. Из библиотеки, говоришь?

Янка вздохнула и рассказала про то, как с упавшей книги просыпалась пыль, оживившая Пугало.

- Вот оно что! Получается, это та самая книга… мудрецы хорошо спрятали её, получается. Хотя. Выходит, и не совсем, - Смотрительница посмотрела на Янку и Милоша,- Не ваша вина, конечно, что она вам попалась. Колдовская то книга, туда Повелитель Замка свои секреты записывал, много его силы впитала она. Даже пыль напиталась колдовством.

- Колдовством? – ужаснулся Милош. – И что теперь, я умру? Я её на зубы случайно намазал…

Смотрительница усмехнулась.

- Мальчик, если ты сразу не умер, то и не торопись. Ещё поживешь. Конечно, сила черная колдовская в книге, а пыль... ну пыль и пыль, набралась, напиталась, но не чернотой же, сами видите, как блестит.

Она вернула пыль Янке.

– Береги. Ты сама не знаешь, что носишь.

– А вот крысы? – спросил Милош. – Они же её чуют? Мы когда попались Эвилрете, она точно тепло чувствовала.

– Ощущают, – кивнула Смотрительница. – Но не понимают. Крысы, как и мыши очень чувствительны к магии, для них она ценность. Откуда, почему, им неведомо. Теперь понятно, почему они за вами гонятся. Господин Властелин велел доставить ему магию, и не намерен упускать из своих рук такое богатство.

- Вы правы, бабушка, - кивнула Янка. – Ещё как гонятся. А нам надо обратно, выручать Бибигона. Мы уже так навредили Пугалу, что просто книгой от него не откупимся. Да и не хочется, после всего, что узнали, чтобы он обратно сюда вернулся. И принцу мы обещали, что вернемся за ним… это, может, даже самое главное.

Янка вытащила из-за пазухи пергамент и расстелила карту на полу.

- Посвети, - попросила она брата.

Карта была, безусловно, не самая понятная, но следя за пальцем сестры, Милош обратил внимание на то, что Маяк, разместившийся на самом краю болота и Замок, разместившийся по другую его сторону, связывает тонкая прерывистая линия.

- А это что? – указал он на черту.

Янка тоже провела пальцем по едва заметному контуру.

– А это старый подземный ход, – вдруг сказала Смотрительница будничным тоном, как о погоде. – Заброшенный, но прямо в Замок ведёт. Я туда не хожу, вдруг там крысиные гнезда?

– Ход? – встрепенулась Янка. – Настоящий подземный ход в Замок? Так, бабушка, это то, что нам нужно!

Смотрительница кивнула и улыбнулась.

– Вот я вам и пригодилась! Внизу, под какой-то бочкой, люк. За люком лестница вниз. А уж там прямиком в Замок. Только там темно… хотя у вас есть чем осветить себе дорогу.

– И ведёт прямо в подземелья? – спросила Янка.

– В подземелья, – подтвердила та. – К старым тоннелям и залам. Крысиный Властелин где-то в них оборудовал свою тюрьму. Если принц сидит там, то к нему и выйдете.

Янка решительно свернула карту и вскочила на ноги, словно и не было у неё усталости. Милош с завистью посмотрел на сестру: он сам очень даже чувствовал, что вымотался и готов проспать два дня. И две ночи тоже.

– Спасибо вам, – сказала Янка, оборачиваясь к Смотрительнице. – Вы даже не представляете, как нам помогли. А мы даже сначала и не думали заходить к вам в гости. Если бы не погоня, так бы и не познакомились.

– Идите, идите. Я тоже очень рада, что вы зашли, хоть и совсем наскоро. Бегите, выручайте своих товарищей. Буду надеяться, и про меня не забудете… А я посижу... наверно и свет погашу, чтоб не ждать... Всё равно никто не придёт...

Смотрительница уже снова смотрела в стену и бормотала что-то невнятное.

– Мы придём, – вдруг сказал Милош. – Если всё получится... мы вернёмся.

- Вернемся, - серьезно, как никогда, пообещала и Янка. – Не гасите свет, мы вернемся.

Брат и сестра спустились на нижний этаж. Первым делом они, прислушавшись и не обнаружив у стен Маяка погоню, откатили бочку от двери и отперли засов. Они ведь на самом деле обещали вернуться, а обещания надо стараться выполнять. Пусть вход в Маяк всегда будет открыт и ждать их.

А затем приступили к поиску подземного хода. Среди сеток, корзин и Люк отыскался под третьей отодвинутой бочкой. Старый, бронзовый, покрытый зеленой бахромой окисления. А открылся на удивление легко, как новенький.

- Опять в темноту, - Милош заглянул вниз. Ступеньки металлической лестницы сбегали во мрак.

- Ну, по крайней мере, там нет Эвилреты, - философски заметила Янка. – Тебя это разве не радует?

Глава 16. Ключ и стена

Тоннель был узким, невысоким, с земляными стенами, и утрамбованной глиной вместо пола. Кое-где он был укреплен старыми, полусгнившими подпорками и досками. Милош шёл первым, светя зубами-фонариком, и старался не думать о том, что будет, если хоть одна из этих досок не выдержит. Янка молча шагала следом. Они преодолели уже достаточно длинный путь, прежде чем она заговорила:

– Давай на пару минут остановимся, надо прикинуть кое-чего.

– Что именно? – Милош чуть не споткнулся о корень, переползающий через глиняный пол..

– Подумаем, где мы, как мы и что с нами случилось. Не находишь, что пришла самая пора для этого? А то у меня, лично, в голове полная каша.

Милош спорить не стал. Это сестра здорово придумала, соединить в одну картину то, что они пережили. Как он первым до такого простого решения не додумался! Ведь ему самому хотелось понять, как они вообще оказались в странном месте при очень странных обстоятельствах. Он остановился у доски, выглядевшей крепче остальных, и повернулся к сестре.

– Ну, – начала Янка, загибая пальцы. – Первое и главное. Пугало, или вернее сказать заточенный в нём Повелитель Замка. Колдун, даже не так, очень злой колдун, будет правильней. Он нас заманил в этот мир, чтобы мы принесли ему книгу. Сам он её достать не может: книга, как я думаю, от него убегает, возможно, мудрецы так сделали? Помнишь, как она сама в портале оказалась, когда мы Пугало оживили? Ладно, это мои догадки. К самому наиглавнешему отнесу то, что Повелитель, скорее всего, нас убьёт, если мы его не остановим. Так?

– Наверное, так. Или если Пугало само проснётся, – добавил Милош. – Смотрительница сказала: имя услышит, может проснуться.

– И это тоже не радостные известия. Что с ними делать? Без имени заклинание не сработает, да и с именем может что-то пойти не так? Ладно, пока об этом не думаем, рано. Велизар. – Янка поморщилась. – Хорошо хоть мы знаем имя и держим в уме. Вторые по гадостности – крысы, со своим Господином и Эвилретой. Этим точно не стоит попадаться, прикончат быстрей Пугала. Или чего похуже придумают, согласен?

Милош кивнул.

- Тени-шептуны… нам с ними делить нечего, но и соваться в их зал не стоит больше. Прыгуны хохотуны в болоте тоже не опасны, если к ним не лезть. Кто еще?

- Эта... ну, тетка скрипучая, но не враг. Помогла даже, поначалу: дорогу указала, в Замок впустила.

– И в чулан посадила, – напомнил Милош.

– И посадила, – согласилась Янка. – Но, если подумать, то, по сути, справедливо. Мы сами не по порядку себя повели, не так как надо. А Гортензия, думаю, лишь о порядке и беспокоится. Давай будем думать, что она нам не враг, просто… нейтралитет соблюдает.

Сестра смешно сморщила нос и продолжила.

– Плохие, кажется, закончились, и так многовато, каждый хуже предыдущего... Кто помог? Первым Клаус, филин: сказал про Бибигона. До Клауса мы даже не догадывались, что можно как-то иначе с Пугалом себя вести. Сам Бибигон точно хороший, мы же ему помогаем, так? И лишь он способен победить Пугало, факт. Замечательная паучиха дала замечательную паутину. Пока не пригодилась, но думаю, будет полезна однозначно. Есть даже одна задумка, как её можно попробовать использовать будет. Хороший подарок, и разговаривать с ней приятно. Смотрительница Маяка... ну, эта вообще отдельная история, столько в итоге поведала, тут вообще без комментариев. Без неё мы бы нигде не узнали имя Повелителя. Не факт, что даже Бибигон знает про него. И ход этот не нашли бы. Так что, очень помогла. А если выведет этот тоннель куда надо...

– Шута не забудь, – сказал Милош.

Янка вздохнула и покачала головой.

– Шут тоже помог, конечно. Зубной свет твой усилил, мелок дал. Подарок отличный, хотя тоже пока не пригодился. Ну и чаем вкусным напоил…Но почему с нами не пошёл, ведь мог же? Засел на своём чердаке и булькает колбами! Бибигон ему не последний человек, если подумать, друг, а он ему помочь не сильно и хочет. Никак не могу отвязаться от этих мыслей, что мы для него сами по себе. Он помог, и на этом умыл руки.

– Как ты говоришь, звучит и правда не очень, – Милош посветил вокруг зубами. – Но фонарик же отличный!

– Я, правда, не знаю, – честно сказала Янка. – Хорошо, если ошибаюсь и все не так. По крайней мере, Шут в безопасности. Нам-то всё равно придется разбираться самим, вдвоем.

Она замолчала. А Милош в который раз убедился, какая у него умная сестра. Янка снова права, как обычно: помогают им или не помогают, основное дело зависит от них двоих. От него, Милоша, вечно сомневающегося во всем, и его сестры Янки, дерзкой, смелой, но всё равно всего лишь обычной девчонки.

Говорить больше, вроде, было не о чем, и так все стало понятным и хоть немного определенным. Янка, понятное дело, продолжала про себя укладывать кирпичики информации в ровные понятные стены, а Милош… снова решил понадеяться на сестру.

Они зашагали дальше, и вскоре тоннель принялся заметно забирать вверх. Стены стали суше, глина пола сменилась камнем – сначала редкими вкраплениями, потом сплошной кладкой. Милош про себя порадовался: камень надёжнее. А когда они остановились перед небольшой аркой с незапертой решеткой, то увидел на стене, прямо перед глазами, метку – грубо выцарапанную крысу, а под ней крест.

– Крысиная отметка, – Янка подошла ближе. – Точнёхонько вышли, прямо в их владения. Посвети-ка, но несильно, вдруг тут охрана.

Они сверились к картой, и, удивительное дело, карта, словно, сейчас решила показать им темницу получше. Янка без труда нашла самый короткий ход до нужной им камеры, обозначенной на карте буквой «Б», как будто специально.

Они крались по тюрьме, осторожно, стараясь не попасться надзирателям и охране. На удивление никого в коридорах и не было – не исключено, что Эвилрета бросила в погоню за беглецами всех, кого нашла. Мимо проплывали знакомые клетки, знакомые запахи, знакомый полусвет от редких факелов. Карта вела, и притушивший зубы Милош с Янкой довольно быстро оказались у камеры Бибигона. Дверь закрывала тесную камеру принца, но они знали, что за ней – он.

Словно подтверждая их мысли, из темноты доносилось тихое страшноватое пение. Голос срывался, и слова звучали так печально и тоскливо, что Милош чувствовал их кожей:

Плачут, рыдают родители,

Но не забрать малышей

У страшного Повелителя

Замка Летучих мышей.

В жутких сырых коридорах

Ночи безлунной страшней

Их поджидают уроды

Замка Летучих мышей.

Янка достала старый, ржавый, ключ с буквой «Б» на головке, и вставила в замочную скважину. С усилием провернула. Замок щёлкнул. Дверь открылась.

Бибигон сидел на соломе, обхватив колени руками, и смотрел в стену. Услышав звук открывающейся двери-решетки, он вздрогнул, обернулся и замер.

– Дети? – голос его сорвался. – Неужели вы вернулись?

– А вы думали, мы бросим вас здесь? – Янка шагнула внутрь. – Да ни за что! Нам нужны такие союзники!

Бибигон встал, медленно, так до конца и не веря, что может просто выйти из темницы. Подошёл к двери, перешагнул порог и остановился.

– Свободен, – повторил он шёпотом. – Боги, я свободен...

– Вы почти свободны... – поправила Янка.

Бибигон посмотрел на стену своей б камеры. Она по-прежнему была исписана загадками. Старыми, практически стёртыми, и новыми, яркими, появившимися после ошибки Янки.

– Их слишком много, – сказал Бибигон. – Я не успею разгадать их быстро…

– А теперь мы можем подсказывать? – Милош подошёл ближе к стене. – Вот, например…

– Нет! – вскрикнул Бибигон и покачал головой. – Ключ всего лишь отворил дверь, железную клетку. Тут же клетка магии. Если не я их разгадаю, они не исчезнут и так просто не отпустят.

Янка задумалась. Потом полезла в карман и вытащила мелок – с одного конца белый, с другого чёрный.

– А если попробовать их стереть?

Бибигон посмотрел на мелок, на стену, снова на мелок.

- Откуда он у вас?

– Мы были в гостях у Шута, это его подарок. Этот конец, – Янка показала чёрный, – может что-то выключать… или стирать. Зубы Милоша, например, если верить Шуту.. Он правда сам не уверен, насколько мелка хватит, но… попробовать то можно?

- Шут… я помню одного придворного шута, тот был очень ловок пускать фейерверки, - сказал Бибигон. – Когда то мы были друзьями. С ним очень интересно было проводить время.

- Это тот самый, - убедительно сказала Янка. – И он ничуть не изменился. И я ему верю! Ну-ка, отойдете ка.

Она провела чёрным концом по стене – прямо по загадкам. Мел оставлял широкую чёрную полосу, и там, где она проходила, буквы тускнели, бледнели и исчезали. Словно темная полоска просто поглощала их. Несколько загадок пропало.

– Работает, – выдохнул Бибигон. – Неужели это работает?

Янка стёрла ещё несколько загадок. А потом мелок в её руке дрогнул, чёрный конец рассыпался и исчез, остался один белый.

– Всё, – сказала Янка. – Больше стирать ничего не получится.

- Ян! – ужаснулся Милош. – А я что, теперь до самой смерти буду зеленозубым?

- Сам хотел светить всегда и везде, - возразила Янка. – Не бойся, что-нибудь придумаем. Потом… А вот сейчас что делать?

Загадок на стене стало меньше, но всё ещё хватало, чтобы принц разгадывал их целый век. Нужно было что-то ещё. Янка осмотрела на свои карманы. Паутина, явно пока не то, мелок кончился. Но оставалось ещё одно средство. Она вытащила щепотку пыли

– Та самая пыль? – Бибигон прищурился, разглядывая светящиеся крупинки.

– Она, – кивнула Янка. – Попробуем, совсем чуть-чуть. Беречь её надо, конечно, но Смотрительница Маяка говорила, что я и сама не знаю, что таскаю в кармане. Сейчас выход лишь такой…

Она поднесла пыль к губам и дунула.

Сотни искорок взметнулись в воздух, закружились, осели на загадках. И там, где они касались букв, буквы начинали мерцать, дрожать и исчезать. Целиком. Прошло несколько мгновений и стена стала чистой.

– Ничего себе, – выдохнул Милош. – Вот это да!

Янка смотрела, как исчезают последние загадки, и вспомнила, как сперва ляпнула ответ, не подумав. Тогда ей казалось, что она всё испортила, а теперь… теперь она всё исправила? Видимо, и правда, не знаешь, порой, что лежит у тебя в карманах…

– Сработало, – пораженно сказала Янка. – Скажите, что тоже видите, как они исчезли, а то мне самой не верится!

Бибигон стоял и смотрел на пустую стену, глаза его блестели.

– Свободен, – прошептал он снова. И вдруг рассмеялся, тихо, но счастливо. – Свободен! Даже если я выйду из темницы только для того, чтобы сразиться с Пугалом, я готов идти, дети!

Он подошёл к открытой решётке и осторожно, словно боясь, что магия не сработала, шагнул из камеры и оказался в коридоре.

- Свободен! – выдохну принц.

- Надо было сразу пылить тебе, - буркнул Милош Янке. – Мелок остался бы.

- Не ной ты, сказала, что придумаю что-нибудь. Гляди, какой принц счастливый!

- А уж какой я счастливый! - донёсся из темноты коридора, низкий, шипящий голос, полный ледяного спокойствия и злорадства. – Думали, уйдёте, так просто?

Милош выскочил из камеры и увидел, как из тени выступала огромная, грузная фигура. И тысячи крысиных хвостов плясали под ней, вырываясь из-под подола полусгнившего камзола. В окружении своих поданных сам Господин Властелин Крыс явился к пленникам.

– Маленький принц выбрался из клетки, – Господин улыбнулся, обнажив острые жёлтые зубы. – Дети нашли и принесли ему ключ? Как трогательно. Но разве можно уйти из моей тюрьмы, не спросив меня?

Бибигон встал вперёд, закрывая детей.

– Попробуешь коснуться их, – сказал он. – И…

– И что? – Господин шагнул ближе. – Что ты сделаешь, принц без короны, старый, слабый, полоумный никто? Подземелья мои, крысы мои, и вы – мои.

Он сделал ещё шаг. Крысы за его спиной зашевелились, защёлкали зубами.

– Выбирай, – продолжил Господин. – Или ты сам отдашь мне мальчика со светящимися зубами и девочку с магией в кармане...

– Или что? – перебил Бибигон.

Господин улыбнулся шире.

– Или я заберу всё сам.

Глава 17. Колодец Праматери

– Хватайте их, когти и зубы! – рявкнул Господин, и голос его прокатился по коридору, как подземный гул.

Крысы потекли вдоль стен, и целое море их вдруг очутилось в тесных коридорах. Они словно волны всё накатывали и накатывали. Сопротивляться? Милош чувствовал, как острые когти впиваются в плечи даже сквозь куртку. Куда там, осознал Милош, он даже пошевелиться не мог. Дёрнулся несколько раз, но хватка не ослабла. Рядом тяжело дышал Бибигон, в принца вцепилось не меньше десятка стражников, и Милош видел, как дрожат у него колени. Это не был страх, лишь слабость пленника.

– Отпусти их, – тем не менее, твердо сказал Бибигон сквозь зубы. – Это со мной ты хотел поговорить, дети тут не при чём.

Господин Властелин Крыс шагнул в круг света, отбрасываемый факелами, и Милош снова увидел его во всей красе – или, если точнее сказать во всей ужасности. И снова по коже побежали мурашки.

Господин шагнул и разверзлась сама тьма, принявшая человеческий облик. Лицо – заострённое, с выступающими скулами, кожа обтягивала череп, готовый прорваться наружу. Ноздри трепетали, втягивая воздух с тихим свистом, а губы раздвинулись в улыбке, обнажив частокол жёлтых, сточенных зубов. Глаза горели багровым, как угли в прогоревшем костре, и в их глубине копошилось что-то древнее, нечеловеческое.

Длинные, сальные пряди падали на плечи, и в них, как в гнезде, шевелились маленькие, юркие крыски, они перебирали лапками, сверкали красными бусинками глаз и, как и раньше, жевали, роняя крошки на бархат камзола. Когда-то бордовый, а теперь выцветший до цвета запёкшейся крови, камзол был изъеден временем, кое-где подштопан грубыми нитками, похожими на крысиные хвосты. А из-под полы, тянулись хвосты: десятки, сотни, розовато-серые, голые, они извивались по полу, переползали друг через друга. Брррр…

Он улыбнулся, и Милошу представилось, что эта улыбка разорвёт лицо пополам.

– С тобой, принц-никто, я поговорю обязательно, – прошипел он. – Но сначала беглецы, необычные беглецы с магией в карманах. Подведите их ближе.

Крысы рванули Милоша и Янку вперёд. Милош споткнулся, едва не упал, но цепкие лапы удержали. Янка вырывалась, пиналась, но её тащили пятеро, и силы были явно не равными.

– Не трогай детей! – крикнул Бибигон, вырвался и рванулся вперёд.

Он ударил одного стражника, второго, но тут же на него навалились новые тюремщики в ржавых нагрудниках и шлемах. Бибигон упал на колени, пытаясь подняться, но крысы давили массой.

– Глупец, – Господин даже не смотрел на принца. – Ты ничего не можешь сделать, ты же никто. Сидел в клетке столько лет, что даже ходить разучился. Думал так много, что сбрендил окончательно.

Он приблизился к Милошу, наклонился, втянул воздух возле его шеи.

– А ты вкусно пахнешь, – прошептал он. – Светящиеся зубы... такая редкость. Я ведь хотел посмотреть, как они светятся изнутри. Думаешь, я забуду такое?

Милоша затрясло. Он хотел закричать, но горло перехватило.

– А рыжая соплячка, – Господин повернулся к Янке, – С магией в кармане. Моя верная Эвилрета говорила про магию. Верная, верная, но догнать не сумела… Может, тогда рыжая девчонка на самом деле обладает магией? Где она, девочка? Покажи.

Янка стиснула зубы и молчала. И смотрела на Господина Властелина Крыс с такой ненавистью, что Милош даже удивился, никогда бы не подумал, что в сестре может уместиться столько злости.

– Молчишь? Гордая? – Господин улыбнулся. – Это хорошо, люблю, когда молчат. Сопротивляются, презирают, не покоряются. Но если язык не болтает, проще и легче его вообще вырезать. Крысы! Ведите их к Колодцу!

Он сделал знак, и крысы подхватили и потащили детей. Бибигона тоже тащили, принц едва перебирал ногами, хоть взгляд его горел.

– Не бойтесь, – прошептал он одними губами, но Милош прочитал. – Прошу, не бойтесь! Мы что-нибудь придумаем!

Тронный зал встретил их знакомым запахом старой шерсти, гнили и аммиака. Живой трон шевелился, перебирал лапками, тысячи красных глаз смотрели на вошедших. Но Господин вёл их дальше, мимо трона, к дальней стене, где виднелся чернеющий проход, похожий на огромную крысиную нору. Туда их крысы и пронесли. И, когда они вынырнули из тьмы норы, то оказались в пустом большом зале, где не было ничего, кроме чёрной бездонной дыры, в каменном полу. Крысиный Колодец.

Милош мельком заглянул туда и тут же пожалел об этом. Там виделась тьма: бесконечная, холодная, бездонная. Оттуда тянуло сыростью, стылью и смертью. Мрак в дыре был живой – дышал, ждал, глотая длинные склизкие слюни.

– Праматерь ждёт, – сказал Господин, подходя к краю. – Она всегда ждёт. Она любит гостей. Особенно таких... разговорчивых. Я же говорил, что болтать языком необязательно? Но вы всё равно будете кричать, это я обещаю. Все кричат в Крысином Колодце перед долгожданной… или не долгожданной… встречей с Праматерью.

Крысы захихикали. Появившаяся, невесть откуда, Эвилрета, довольно потёрла лапы.

– Красивое место, правда? – Господин обернулся к пленникам. – Страшно красивое, ужасно просто! Стоит мне кинуть вас туда, и вы полетите. Долго полетите. А внизу – она, Праматерь, самая старая, самая ужасная и самая голодная крыса в Замке. Она ждёт. Постоянно ждёт новую еду.

Он сделал паузу, наслаждаясь выражением их лиц.

– Но я добрый господин. Я дам вам выбор. Пленник со светящимися зубами и рыжая соплячка с магией остаются со мной. А принц... принц может полететь первым. Или не полететь, а вернуться в камеру и жить там дальше. Если магия будет моей, то чтож… я могу вас и пощадить! Или сбросить всех на встречу? Выбирайте!

Господин Властелин Крыс мерзко засмеялся, и сотни крыс вторили ему, угодливо и заискивающе. Эвилрета ликовала, её взвизгивания выделялись в общем шуме и пищании.

Бибигон шагнул вперёд, загораживая детей.

– Не тронь их!

– Или что? – Господин смеялся дальше. – Вы в моей власти, и никто вам не придёт на выручку, здесь я хозяин!

И в этот момент Янка зашипела и зафырчала.

Не на Господина – на Милоша, привлекая внимание брата и отвлекая от паралича, вызванного речами мерзкого Господина. И среди фырчания и шипения Милош расслышал:

– Помнишь, Шут говорил, что Господин боится кошек? Я попробую превратить тебя в кошку, а уж ты постарайся! Всё от тебя будет зависеть!

Милош кивнул: Шут говорил много всякого, но про кошек точно было!

Янка выдохнула и сунула руки в карманы, выхватила Паутину и сколько попалось пыли!

– Эй, крысиный король! – крикнула она. – А ты разве ничего не боишься?

Господин Властелин Крыс замер. Глаза его расширились.

– Чего? – переспросил он.

– Кошек, например – повторила Янка и громко замяукала. – Мяу! Мяу!

Крысы дрогнули и на миг чуть ослабили хватку. А Янка тут же поднесла к губам щепотку пыли и дунула, целясь прямо в брата. Милош замер – ничего не произошло, он так и остался человеком. По крайней мере он не чувствовал себя как то иначе, да и хвоста не выросло. А вот крысы шарахнулись от него, словно он и в самом деле стал кошкой. Они отодвинулись, отскочили и отлетели так быстро, что спустя миг пленники стояли в кольце крыс, но – свободные!

Милош раскусил мгновенно: пусть для него ничего и не изменилось, а вот остальные точно видели в нём кого-то другого! Он поднял руки, сложил пальцы так, чтобы получились кошачьи ушки, приставил к голове и пошевелил ими. И тени от факелов тут же изобразили на стенах тень огромного рассерженного кота! А Милош уже и шипел, как тот самый рассерженный кот.

– Кошка! – заверещал кто-то из крыс. – Здесь кот! Спасайся!

Крысы в панике заметались, затолкались, стараясь убраться от страшного зверя. Господин Властелин тоже отшатнулся, глаза его шарили по всему залу, он пытался понять, откуда идёт угроза.

– Где?! Уберите! Уберите это! Прочь! Брысь!

Янка метнулась вперёд и, пока Господин озирался, кинула паутину прямо ему в лицо. Паутина Тины была липкой и прочной. Господин взревел, пытаясь сорвать её с морды, но ещё больше запутался. Лапы его вязли в серебристых нитях, хвосты путались и слипались, он ослеп и ничего не видел.

– Получай! – крикнул Бибигон и, разбежавшись, плечом толкнул Господина.

Господин Властелин Крыс, напуганный и обездвиженный, заверещал, качнулся, взмахнул лапами, пытаясь удержаться… и полетел в Колодец.

Упал Господин в тишине, и лишь через несколько секунд наверх из дыры Колодца донеслось долгое, затихающее: «Не-е-е-е-е-ет...»

И, снова, наступила тишина.

Крысиная армия замерла. Тишь словно выбила из них весь боевой дух, точно нечто крепко державшее их вместе, разом пропало, и каждая крыса стала сама по себе. И они, напуганные и обезволенные, бросились врассыпную. Кто-то визжал, кто-то пищал, кто-то просто бежал, не разбирая дороги. Зал Крысиного Колодца опустел за несколько секунд. Почти все крысы покинули его, но не Эвилрета. Глаза её бегали, но злости в них уже не было, один страх.

– Уходи, – сказал Бибигон. – Или разделишь судьбу своего хозяина.

Эвилрета плюнула, развернулась и выскочила в коридор. Её шаги затихли, но в воздухе ещё долго висела, словно призрак, злобная ненависть главной охранщицы.

Янка и Милош стояли у Колодца, Янка сжимала в руке остатки паутины. Осталось совсем немного, но всё же потрачен подарок паучихи Тины был не зря.

– Он... умер? – спросил Милош.

Бибигон посмотрел в чёрную бездну Колодца. Оттуда не доносилось ни звука, там была только тишина, густая и тяжёлая, как смола.

– Не знаю, – сказал он, наконец. – Крысиный Колодец глубок, и никто не знает, что там на дне. Даже сам Господин Властелин Крыс смог придумать лишь страшную легенду, хотя, думаю, и он точно не знал, что там внизу.

- Теперь знает, - съязвила Янка.

Бибигон вздрогнул, отшатнулся от края и повернулся к детям. Лицо его было бледным и встревоженным, он явно что-то вспомнил.

- Нам пора уходить, - сказал он.- Тут лучше не задерживаться.

В коридорах было тихо – крысы попрятались, забились в щели. Карта показывала дорогу к выходу, по переходам, лестницам, залам. И он неслись, как могли быстро к свободе. Бибигон шёл впереди, прихрамывая, но не останавливаясь. Но он был настолько истощен, что когда миновал очередной поворот и они оказались в пустом, давно заброшенном коридоре, принц остановился.

- Дети! Мне нужна минута для отдыха. Расскажите пока, как вам все-таки удалось вернуться назад? Поведайте мне свою историю. Вы встретили новых друзей или новых врагов?

Янка и Милош, перебивая друг друга, поведали о своих приключениях на чердаке, в оранжерее и на болоте. И, конечно же, о погоне Эвилреты, бочках, Шуте и Вороне…

– И Смотрительница Маяка рассказала нам что-то очень важное, – Янка понизила голос, словно кто-то мог бы их подслушать.

- Что?

– Его имя, – сказала Янка. – Настоящее имя. Велизар, так его звали, когда он был человеком.

– Велизар, – повторил принц шёпотом. – Никогда не знал этого имени. Никогда.

Он помолчал, глядя куда-то в стену, разглядев там что-то, чего не видели они.

– Смотрительница сказала, – добавил Милош, – что заклинание сработает, но если назвать имя. Без него ничего не выйдет.

Бибигон кивнул, но этот жест выглядел очень печальным.

– Мудрецы знали этот секрет, но побоялись поделиться им со мной. Я дал им больше, что мог, а они утаили имя. Для чего они так поступили, что двигало ими, мудрость или страх? Неважно, теперь уже неважно.

Бибигон снова двинулся вперёд, но теперь в его шагах появилась какая-то новая твёрдость и уверенность.

– Хорошо, что вы повстречали Смотрительницу. И теперь я тоже знаю последнюю нужную часть заклинания. Спасибо вам, что не побоялись зайти так далеко, чтобы помочь, – сказал он, не оборачиваясь. – Но, дети, не хотел вас пугать больше и сильней теперь нам надо спешить вдвойне. Пугало чувствует всё, что происходит в Замке. Оно уже знает, что я сбежал, и что его главный тюремщик пропал. Повелитель не простит такого и ударит первым, едва мы окажемся вблизи него.

– Откуда вы знаете? – спросил Милош, догоняя.

– Я сидел в его темнице много лет, – Бибигон усмехнулся, но усмешка вышла горькой. – Он захватчик, конечно, но Повелитель этого Замка. Без его ведома, не происходит абсолютно ничего. Да и я сам… научился чувствовать, когда он рядом, или когда «смотрит». А сейчас... он смотрит слишком внимательно и пристально.

Впереди, где-то высоко, уже брезжил свет, не факельный, не магический, а настоящий, лунный. Свобода была близко.

Но и Пугало – тоже.

Глава 18. Заклинание принца

Они вышли из Замка через узкую дверь секретного черного хода, которую карта нарисовала в самом конце длинного, извилистого коридора. Милош открыл дверь, толкнув её плечом, и воздух ударил в лицо. Свежий, холодный, пахнущий травой и ночной влагой. После подземелий он казался таким чистым, что кружилась голова.

Бибигон остановился на пороге, замер, подняв лицо к небу. Луна висела над ними: полная, желтовато-бледная, окружённая россыпью звёзд. Принц стоял неподвижно, и Милош видел, как дрожат его плечи.

– Я забыл, – прошептал Бибигон. – Я совершенно забыл, как это выглядит. Небо, звёзды, Луна. Это так прекрасно, что у меня не хватает слов и дыхания.

Он протянул руку, будто хотел дотронуться до круглого желтого лунного бока, который был так далеко.

– Идёмте, принц, – Янка тронула его за плечо. – Надо спешить. Это все должно стать вашим навсегда.

Бибигон вздохнул и кивнул. Он повертел головой и, не сверяясь с картой, сказал:

- Та дорожка должна привести нас к Тропинке Скелетов через поля, мимо огорода.

- Огорода? – переспросила Янка. – Того, где может быть Пугало?

- Оно должно быть там, - ответил Бибигон. – Повелитель узнал путь домой, узнал, где сейчас книга, которая так нужна ему, и должен был пробраться сюда. Если Пугало не сделало этого оно уже проиграло. Но я не верю, что его нет на огороде. Надеюсь только, оно не знает, откуда мы появимся, в этом будет наше преимущество.

- А вы… точно готовы встретиться с Повелителем? – с сомнением спросил Милош. Принц выглядел изможденным и усталым, как такому встречаться с Велизаром?

- Лучшего момента у нас не будет. Я повторял заклятье много раз с тех пор, как вы появились в соседней камере. Надежда… это такое чувство, что указывает путь, даже если сама кажется слишком призрачной.

Тропинка заросла, по ней не ходили, видимо, множество лет. Одно радовало – это были самые простые сорняки, не цепляющиеся пальцами за ворот, не хватающие за ноги и не уволакивающие невесть куда. Идти сложно, конечно, но после остальных окрестностей Замка, эти были самыми приятными.

Огород, запущенный, заросший высокой, по пояс, травой показался справа от тропы. Бибигон предостерегающе поднял руку и приложил палец ко роту – теперь тихо, никаких разговоров! Грядок на огороде, разумеется, не возделывали слишком давно. Кое-где из земли торчали остатки старых, пересохших стеблей, но жизни в них не оставалось нисколько. Покосившийся забор окружал огород, а за дальним его краем стоял чёрный, густой, молчаливый лес.

– Это... – Милош пригляделся. – Это не наш огород, но очень похож.

- И Замок тоже не наш, - пошутила Янка. – И не слишком похож на дом.

– Конечно, не ваш, – отозвался Бибигон. – Ваш остался за порталом. Но он точное отражение этого, так работает магия мудрецов. Библиотека Замка отражается в вашей, и сам Замок отражается в том доме, откуда вы пришли. Ни там, ни здесь, ни нет, ни есть. Как ещё скрыть тайное? У всех на виду: и нигде, и никогда.

Звучало непонятно и жутко таинственно. Бибигон продолжал:

- Здесь всё так, как было когда-то, или как должно быть. Я уже не помню.

Он замолчал, глядя куда-то в сторону забора.

– Вон оно! – сказала Янка и показала пальцем.

Пугало висело на старом, покосившемся шесте в самом конце огорода. Милош узнал его: та же рваная рубаха, та же съехавшая набок шляпа, те же руки-палки, торчащие в стороны. И всё же, что-то было не так, Пугало изменилось.

Солома, торчащая из прорех, больше не была серой и трухлявой – она искрилась тьмой, переливалась, точно живая. Из складок рубахи сочился чёрный, маслянистый туман, он стелился по земле, обвивал шест, поднимался к небу тонкими, дрожащими нитями. Само Пугало словно пульсировало,то становилось больше, то сжималось, и в такт этим толчкам земля под ногами вздрагивала. Словно Пугало дышало.

И вдруг они услышали смех. Негромкий, но гулкий и страшный.

– Неужели… Я просчитался, – тихо сказал Бибигон. – Оно знало всё это время, что мы идем! Это ловушка, в которую мы попали, как мыши в мышелову. Простите меня, дети.

Мир вздрогнул, на миг застыл, наполнился тишиной и темнотой, а затем миллион звуков ворвались в уши Милоша, Янки и Бибигона. Мир багрово вспыхнул, высветил каждую часть огромного волшебного пазла: каждую травинку и каждую тучу на небе. Реальность исказилась, и ошарашенные дети вместе с принцем оказались прямо перед Пугалом.

– Вы пришли! - Голос раздался отовсюду, из земли, из воздуха, из самой тьмы, что клубилась вокруг Пугала. Милош вздрогнул, инстинктивно прижался к Янке. Голос оглушал, низкий, тягучий, как старая смола, в нём слышалась такая древняя, въевшаяся в каждый звук злоба, что у Милоша заныли зубы.

– Где же моя книга? – спросило Пугало. – Почему вы не принесли её? Разве я неясно выразил свою мысль?

Янка шагнула вперёд, заслоняя брата.

– Мы не нашли её. Она... она где-то в Замке. Мы не смогли...

– Не смогли? – Голос стал тише, но от этого только страшнее. – Или не захотели найти?

Чёрный туман пополз по земле к брату с сестрой, обвил ноги липкими, холодными щупальцами. Туман, это лишь туман, пытался успокоить себя Милош, но понимал, что вырваться из его невесомых, но могучих объятий не получится.

– Но вы доставили ко мне кое-что получше, – Пугало качнулось на шесте, и Милошу представилось, что оно улыбается. – Вы привели мне принца. Моего врага, живого, с кровью, которая течёт так же, как текла тысячу лет назад в людях его рода. Книга всего лишь слова, записанные глупцом, возомнившим себя богом, за что и поплатился. Но теперь я знаю, в чем истинная сила: королевская кровь, вот что мне нужно!

Бибигон шагнул вперёд, и Милош увидел, как его лицо побелело.

– Ты не получишь, – сказал он. – Никогда! Ни за что!

– Получу, – голос Пугала был спокоен. – Ты сам привёл детей и сам пришёл ко мне, когда мог бы бежать. Ты слаб, принц. Ты неизменно был слаб.

Бибигон поднял голову, расправил плечи. И в этот момент Милош увидел в нём того самого принца, отец которого когда-то правил этими землями. Который уже не боялся бросить вызов Повелителю Замка.

– Пусть так, но что ты ответишь вот на это, – сказал Бибигон и громким голосом начал произносить заклинание.

То, что это именно оно, стало понятно сразу. Слова были древними, неясными. Они лились из уст Бибигона как вода, плавно, тягуче, и в каждом из них чувствовалась сила. Милош не понимал их смысла, но они заставляли воздух дрожать, а землю под ногами вибрировать. Чёрный туман, стелившийся вокруг, дёрнулся, отступил, сжался.

Пугало заскрипело. Солома зашевелилась быстрее, чёрные нити потянулись к Бибигону, но наткнулись на невидимую стену и отшатнулись.

– Да, – выкрикнула Янка. – Получается!

И вдруг Бибигон запнулся.

Он остановился на полуслове, наморщил лоб, попытался вспомнить, что дальше – и не смог. Слова застряли в горле, принц хватанул ртом воздух, попробовал снова, но ничего не выходило. Заклинание оборвалось, и тишина упала на огород, как каменная плита.

– Что случилось? – крикнул Милош.

– Имя, – прошептал Бибигон. – Я забыл... забыл про имя! Я не помню его!

Пугало засмеялось, и земля задрожала сильней. Смех был низким, раскатистым, грозным.

– Дурак, – прошипело оно. – Тысячу лет сидел, а так и не выучил самого главного. Ты не знаешь, кого заклинаешь. Ты не знаешь моего имени!

– Я знаю! – Бибигон рванулся вперёд. – Я знаю, кто ты! Ты тот, кто убил моих родителей! Ты тот, кто заточил меня на тысячу лет! Ты узурпатор, черный колдун и предатель!

– Имя, – прошептало Пугало. – Назови моё имя, если знаешь.

Бибигон замер. Лицо его исказилось.

– Я... я не знаю, – прошептал он. – Никто не знает.

– Я знаю его имя! – выкрикнул Милош.

Янка схватила брата за руку, пытаясь одернуть, но тот уже шагнул вперёд.

– Его зовут Велизар! – закричал Милош. – Велизар!

Имя ударило в ночную тишину, как колокол. Пугало застыло, как и всё вообще вокруг. Даже чёрный туман, что клубился вокруг, на миг прекратил своё вечное движение, прислушиваясь. А потом...

Пугало громко, раскатисто, торжествующе расхохоталось.

– Спасибо, мальчик, – сказал голос, и в нём уже не было злобы, только дикая, первобытная радость. – Ты назвал моё имя, и теперь я свободен!

Чёрный туман взорвался.

Милоша отбросило назад, он упал в траву, больно ударившись спиной. Рядом охнула Янка. Бибигона отшвырнуло к забору, он врезался в покосившиеся доски и замер.

А Пугало поднималось над землёй.

Солома вылетала из прорех, разлеталась в стороны сухими, колючими иглами. Тряпки рвались, разлетались в клочья. Изнутри, из самой груди пугала, бил слепящий, белый свет. Он был таким ярким, что Милош зажмурился, но даже сквозь закрытые веки слышал голос, пульсирующий, живой, торжествующий.

– Свободен! – голос гремел над огородом, над лесом, над Замком. – Свободен!

Свет погас и Милош открыл глаза.

Над землёй, там, где мгновение назад висело Пугало, парил человек, медленно опускающийся на землю.

Он был громаден, выше любого человека, которого Милош видел. Одежда на нём была чёрной, как смоль, и развевалась, хотя ветра не было. Лицо... Милош не мог разобрать черт – всё плыло, менялось, перетекало из одного в другое. И горели глаза: два синих ледяных осколка, в которых тлела древняя, всепоглощающая злоба. А когда человек коснулся ногами земли, то мир вздрогнул, и Летучие мыши, стряхнутые со своих мест, возмущенно запищали.

– Много лет, – сказал Повелитель Замка, и голос прозвучал темней самого мрака, что сгустился кругом. – Слишком много лет я ждал этого. Глупый принц, глупее мудрецов… те хотя бы знали, что произносить моё имя не в заклинании нельзя. А ты… просто принц-дурак, которому самое место сгнить в темнице.

Янка вскочила, выхватила из кармана последнюю щепотку искрящейся пыли, что осталась от книги, и дунула в сторону Повелителя.

Пыль взметнулась, засверкала, ударила Велизару в лицо. Повелитель замер, потянул носом, усмехнулся.

– Пыль? – он провёл рукой перед лицом, и светящиеся крупинки осыпались, как мёртвые насекомые. – Ты думаешь, пыль остановит меня? Глупая девчонка.

Он поднял руку, и чёрный туман рванулся вперёд, схватил Янку, поднял в воздух.

– Нет! – закричал Милош.

– Отпусти её! – Бибигон рванулся к Велизару, но щупальце тумана отшвырнуло его, как сухой лист.

Велизар смотрел на Янку, висящую в воздухе, и улыбался.

– Ты думала, что можешь победить меня пылью? – спросил он. – Ты думала, что можешь перехитрить меня? Какие фокусы спрятаны в твоих карманах?

Янка и не думала сдаваться. Милош услыхал – «Держи» и прямо в него полетело что-то, что сестра нашла в кармане.

Мелок? Что с ним делать? Он же… хотя Шут сказал, что можно гасить и зажигать? Черным гасить, стирать, убирать, а белым? Раздумывать сильно долго времени не было, и Милош схватил мелок и провел им по зубам.

– Отпусти Янку! – зубы Милоша вспыхнули ярче, чем когда-либо.

Зелёный свет ударил в лицо Велизару, и колдун на миг зажмурился. Милош смотрел, как свет его зубов разгоняет тьму. Ещё недавно он боялся даже темноты в собственной комнате, а теперь светил в лицо злому колдуну Велизару! Туман дрогнул, Янка стала падать, и Милош, как сумел, поймал её. Вместе они покатились по земле.

– Бегите! – крикнул Бибигон, поднимаясь. – Бегите!

– Никто не убежит, – Велизар шагнул вперёд, и земля под его ногами задымилась. – Я только начал!

Он поднял руки, и чёрный туман рванулся к небу, закрывая луну, звёзды, само небо. Тьма накрыла огород, лес, Замок. И в этой тьме горели два синих, как лед, глаза.

– Теперь вы мои, – сказал Велизар. – Навсегда.

Глава 19. Хансель

Тьма накрыла огород, как тяжёлое, мокрое одеяло, не скинуть. Милош стоял на коленях, прижимаясь плечом к Янке, и чувствовал, как дрожит земля под ногами. Или это у него самого дрожали колени?

Велизар снова парил над огородом, расправив руки, и чёрный дым-туман клубился вокруг, закручиваясь в спирали, уходящие к самому небу. Синие глаза горели как два ледяных факела, и в этом свете всё вокруг казалось мёртвым: трава, деревья, земля.

– Слуги мои! – голос Велизара прокатился над огородом, заставляя стены Замка отозваться эхом. – Я вернулся! Ко мне, все ко мне!

Сначала Милош подумал, что от Замка оторвалась огромная, чёрная, закрывающая полнеба туча. Но тучи не пищат. Из тёмных окон Замка, из щелей в стенах, из-под каждой черепицы на крышах вырвались летучие мыши. Тысячи, десятки тысяч летучих мышей заполонили небо, скрыли Луну и звёзды. Писк стоял такой, что закладывало уши, а от хлопанья миллионов крыльев воздух дрожал и стонал.

Из щелей в земле, из-под корней деревьев, из глубоких подземелий на зов Повелителя полезли крысы. Они вываливались из нор, как кипящая смола, окружая огород серыми, бурыми, чёрными спинами. На крупной крысе верхом восседала Эвилрета. На голове у неё криво сидела корона, которую злобная крысища явно стащила где-то в суматохе.

– Господин пал! – заверещала она, взбираясь на груду крыс, кидающихся ей под ноги. – Теперь Эвилрета – Госпожа Властелинша Крыс! Мой Повелитель, Эвилрета спешит на твой призыв!

А следом за крысами из лесу вышли Тени. Они текли между стволами, как тусклые фосфоресцирующие ручьи, обступая огород со всех сторон. Голоса шептали, перекатывались, накатывали волнами, перекрывая даже шум от летучих мышей:

– Падай... падай... там твой страх...

– Мы давно тебя здесь ждём...

– Оставайся в этих снах...

– Навсегда – и ни о чём...

– Глядите, глупцы! – Велизар раскинул руки шире, и тьма за его спиной забурлила, взметнулась вверх закручивающимися воронками торнадо. – Всё, что было моим, вернулось. Замок, мыши, тьма, всё мое, так будет вечно! А вы – никто, пыль, которую сдует ураган моей злобы!

Бибигон попытался встать, но ноги не слушались. Он опёрся на руку, поднялся на колено, попробовал снова и упал.

– Даже заклинание ты не помнишь, принц-дурак, – усмехнулся Велизар. – Сумасшедший, что ты вообще можешь?

Янка стиснула кулаки. В карманах было пусто: пыль кончилась, паутина кончилась, мелок кончился. Зубы Милоша ещё светили в темноту, но и те скоро, наверное, погаснут.

– Неужели всё, это конец? – со страхом прошептала она.

Милош посмотрел на сестру. В свете зубов её лицо выглядело бледным, прозрачным, как у призраков, обступивших со всех сторон. Никогда ещё Янка не выглядела настолько потерянной и беспомощной. Они использовали все: магию пыли, паутины, подарка Шута, заклинание и имя. Но это оказалось бесполезным против Повелителя Замка.

– Не знаю, сестрёнка, – честно ответил он. – Но я не собираюсь сдаваться! И ты ведь не собираешься? Не в твоих это принципах!

– Нет, – Янка посмотрела на него: неужели это её вечно сомневающийся брат? Она сжала Милошу руку. – Не сдамся! Надо просто придумать, что делать даль…

А потом небо взорвалось.

Зелёный, красный, золотой фейерверк рассыпался над поляной, осыпая крыс искрами, от которых серые шарахались, пищали и разбегались. Тучи летучих мышей прыснули в стороны, сбивая друг друга, теряя строй.

– А я что, говорил, что не приду? – раздался неопределенно знакомый голос. – Ну, я соврал!

Шут выкатился из лесу на тележке, доверху набитой колбами, банками, ретортами. В руках у него дымилась ракетница, за поясом торчали десятки разноцветных шаров, а из карманов сыпался порох.

– Держите! – крикнул он и швырнул в крыс связку шаров.

Те взорвались с оглушительными хлопками. Крысы, забывшие от страха обо всём, бросились врассыпную.

– Ещё получите! – Шут выхватил новую связку.

Но Эвилрета уже шипела на своих подневольных, привстав в стременах.

– Не пугайтесь, – визжала она. – Разве не видите, это просто старый хрыч, сидящий на чердаке! Уничтожьте его! Рвите, кусайте, царапайте!

Остановившиеся было крысы, ринулись на Шута, но тот только усмехнулся, выхватил из тележки длинную трубку и дунул в неё. Густое облако дыма вырвалось наружу, жёлтое и едкое, от него слезились глаза и щипало в носу. Крысы закашлялись, заметались, а Шут уже доставал новую трубку.

– Я, знаете ли, – крикнул он Янке и Милошу, не прерывая своего действа, – всё думал над нашим разговором: моё, или не моё дело? А потом придумал: а чьё же ещё?

Новые клубы дыма вылетали из разноцветных трубок Шута: и крысы снова замешкались, смешались, заплелись хвостами. Они бы давно уже покинули поле битвы, даже не побоявшись гнева Эвилреты, но вокруг стояли Тени-Шептуны, и шёпот призраков пугал крыс.

Мгновения сомнений и замешательств проходили, и скоро крысиная Властелинша сумеет навести порядок!

Но в помощь старому алхимику из леса нежданно вылетел огромный клубок паутины. Он разматывался на лету, захватывая целые отряды крыс, опутывая их, скручивая в тугие коконы. Те пищали, бились, но выбраться не могли.

– Я же говорила, что нить удивительно прочная! – раздался голос Тины. – Я паучиха, а не какой-то там паук! А сейчас покажу вам, в чём разница!

Паучиха сидела на ветке старого дуба, перебирая лапами. Рядом с ней сидел Ворон Вещун, и безмолвно хлопал крыльями, подбадривая Тину.

– Помогай! – крикнула паучиха, и Ворон взлетел, ухватив край паутины клювом, потянул её над поляной. Кружевная сеть, едва видимая и практически невесомая, разматывалась, распускалась над огородом.

Сеть падала на крыс, на Теней, даже на летучих мышей, которые слишком низко спустились в своем полете. Крысы визжали, Тени шипели, но паутина держала крепко и надёжно.

– Отлично! – крикнул Шут и запустил в небо целую батарею фейерверков. – Вот это я понимаю, помощь друзей!

Милош смотрел, как Тина расправляется с крысами – ловко, яростно, словно ждала этого момента много лет. Ворон кружил над полем боя, указывая Шуту, куда кидать петарды. И вдруг Милоша осенило.

– Ян, – сказал он, дёргая сестру за рукав. – Помнишь, Смотрительница говорила? Воин, оратор и красавица.

– Ну?

– Пугало-страж, – Милош говорил быстро. – Оно стоит на болоте, а вороны клюют его. Оно потеряло силу, хотя раньше было великим воином.

Янка замерла.

– Ворон, – продолжал Милош. – Он немой. Это оратор, именно он читал заклинание и отдал голос.

– А Тина… – Янка посмотрела на паучиху. – Тина была красавицей.

– А стала паучихой, – закончил Милош. – Поэтому она обижается, когда её называют пауком. Это напоминает ей, кем она была.

Брат с сестрой переглянулись.

– Это они, – сказал Милош. – Те самые трое мудрецов.

– И они всё это время были рядом, – прошептала Янка. – И никто даже не догадывался...

Велизар смотрел на кишащую беспорядочную схватку без всякого страха. Скорее наоборот, его шипящий громовой смех раздавался как гром: ему нравилось наблюдать, как его воинство все прибывает. Пусть беглецы и сумасшедший старик пока ещё сопротивляются, какая разница? Им осталось совсем недолго: Повелитель Замка был уверен в победе.

Шум и гам, взрывы петард и фейерверков, приказы Эвилреты, накатывающий время от времени шепот призраков: всё смешалось в эту минуту на старом заброшенном огороде, где колдун Велизар чувствовал себя чуть ли не так же, как в Замке – хозяином, властвующим всё и вся.

Мало кто обратил внимание, когда из ворот Замка вылетел огромный филин. Клаус тяжело взмахивал крыльями, в лапах у него что-то было.

– Держите! – крикнул он, подлетев к брату и сестре, выпуская темный сверток. – Гортензия велела передать! Сказала, что её очень просила маленькая принцесса из двери!

Сверток упал прямо к ногам Янки, темная ткань развернулась и показалась знакомая книга в зелёном переплёте, с глазом на корешке. Янка схватила её: книга холодила руки как лёд. А Милошу послышался голос Гортензии, скрипучий, но торжественный: «Я порядок навожу, между прочим! А порядок в том, чтобы зло не побеждало!»

Янка медлила, обдумывая что-то. Потом глаза её расширились.

– Милош, – сказала она. – Когда Пугало ожило, оно потребовало книгу. Но книги на полу уже не было, она оказалась в портале. Сама.

– Ну да. И что?

– А то, – Янка посмотрела на Тину, на Ворона, вспомнила пугало-стража. – Мудрецы сделали так, чтобы книга на самом деле убегала от Велизара. Чтобы он не мог её достать. Она чувствует его и прячется.

Милош потрясённо покачал головой.

– Поэтому она оказалась в нашем мире, – продолжила Янка. – Поэтому портал открылся там, где была книга. Мудрецы всё предусмотрели. Они знали: рано или поздно кто-то может попытаться оживить Повелителя…

– Зачем она тогда здесь? – спросил Милош, – Почему вернулась сейчас, когда он такой сильный?

– Потому что трое позвали её, – сестра кивнула, соглашаясь сама с собой. – Всё это время она была в нашем мире, в безопасности. А когда пришёл час последней битвы, мудрецы призвали её тем, что должно победить Повелителя.

Она провела пальцем по обложке: книга была заложена закладкой. Милош, словно прочитав мысли сестры открыл рот, осветив раскрытый разворот. На странице без номера, детским, корявым почерком, было выведено: «Велизар». А ниже, другой, более взрослой рукой, было дописано: «настоящее имя – Хансель».

- Принц!- потрясенно выдохнула Янка и показала Бибигону надпись. – Вы что-нибудь понимаете?

– Хансель, – прошептал Бибигон. – Его звали Хансель. Обычный мальчик, который захотел стать великим... Но это значит, что… Помогите мне подняться, дети!

Он встал, опираясь на Янку и Милоша, подхватившего его с обеих сторон.

– Что такое? – Велизар внезапно перестал хохотать и его громовой голос разорвал небо, заставив сражающихся на время позабыть про вражду, столько мощи и силы было в этом голосе. Синие глаза колдуна вспыхнули. – Что вы там нашли? Снова какие то игры?

Янка захлопнула книгу, прижала к груди.

– Ничего, – крикнула она. – Ничего важного.

Велизар продолжал греметь:

– Думаешь, я поверю? Это моя книга, я знаю, сколько в ней силы! Но для вас и ваших находок слишком поздно, я освободился от заклятия трех проклятых умников! Никакое заклинание больше не вернёт меня в трухлявое тело из соломы и мешковины. То время прошло, теперь настало моё. И, для начала, я расправлюсь со всеми, кто помог вам. С изменниками, глупцами, проклятыми пережитками прошлого. Пусть явятся все, я подожду, чтобы разом уничтожить их!

Бибигон выпрямился и начал читать заклинание.

– Снова? Пытайся, принц, пытайся, – усмехнулся Велизар.- Читай своё заклинание. Оно ничего не изменит, увидишь. Теперь даже моё имя для тебя – страх и ужас. Я обещаю, вы увидите, как погибнут все, кто вам так дорог. А напоследок я займусь вами!

Слова заклинания, древние, непонятные, снова лились из уст Бибигона, как река, как водопад, как целое море. Земля под ногами задрожала, воздух загудел, свет от книги ударил в небо, смешиваясь со светом Милошиных зубов, с огнями Шутовых фейерверков, с серебряным сиянием паутины Тины.

Бибигон продолжал читать. Его голос креп, набирал силу, и в каждом слове, в каждом звуке, в каждом вздохе чувствовалось что-то новое. Что-то, чего не было в прошлый раз. И когда принцу оставалось произнести всего одно слово, над старым сухим огородом, заглушая звуки, замерла тишина. Она пригнула крыс к земле, заставила смолкнуть шептунов и фейерверки Шута перестали хлопать, замерев в воздухе, как в киселе.

Велизар перестал усмехаться, и в голосе послышались нотки испуга.

– Что происходит? – спросил он, сбитый с толку.

– Велизар, – сказал Бибигон. – Имя, которое ты придумал себе и взял, когда решил стать великим. Но у тебя есть и другое имя, настоящее.

– Что ты мелешь, сумасшедший старик, – Велизар мгновенно оказался над стоявшими братом, сестрой и принцем. Навис, заслоняя собой весь мир. – Что ты несёшь?

Милош дрогнул, да и принц на секунду вновь потерял самообладание. А вот Янка вдруг вскинула руки, распахнув книгу, и свет от страниц ударил в лицо Велизару.

– Имя, которое тебе дали родители, – сказал опомнившийся Бибигон. – И которое ты пытался забыть. Мудрецы, оказывается, записали его в твою же книгу...

Велизар дёрнулся, но не мог двинуться с места. Свет книги держал его, как паутина Тины сдерживала крыс.

– Не смей! – закричал он. – Это имя умерло!

– Оно живёт, – крикнул в ответ Бибигон. – Потому что мальчик, которому дали это имя его родители, тоже жив… Это ты…

Велизар рванулся, пытаясь добраться до Бибигона и растоптать, растерзать, не дать закончить заклинание.

– Хансель! – закончил Бибигон.

Слово ударило в Велизара, как молния. Колдун замер, раскрыв рот, и оглушающий крик переплелся с раскатами самого настоящего грома. Глаза Велизара, синие, ледяные, на миг стали обычными, человеческими. Глазами маленького Ханселя, мечтавшего стать самым великим волшебником. В них мелькнуло удивление, непонимание, неверие, боль. И что-то ещё, слишком похожее на облегчение.

– Хансель, – повторил Бибигон – Отец и мама назвали тебя Ханселем. Имя, данное при рождении, сильнее любого другого, которое мы сами себе придумываем...

Повелитель Замка Летучих Мышей уже не кричал. Он висел, замерев, и тьма вокруг него таяла, как снег под солнцем. Миллионы летучих мышей разлетались безумно пища, крысы трусливо разбегались, ведь окружавшие огород Тени тоже уползали в лес, растворяясь в сумраке между стволами. Повелитель Замка Летучих Мышей становился всё меньше, всё бледнее, всё прозрачнее.

– Хансель, – в последний раз прошептал Бибигон. – Ты больше не Велизар. Возвращайся туда, откуда явился!

Слепящий свет залил всё вокруг. Милош зажмурился, прижимаясь к Янке. Он чувствовал, как земля уходит из-под ног, как воздух становится жидким, как время замедляется, застывает, обрывается. Милош изо всех сил обнял сестру.

А потом грянула тишина. Такая, что Милош слышал, как стучит его сердце. И Янкино сердце тоже слышал. И Бибигона.

Милош открыл глаза.

Велизара не было. Там, где ранее стоял великий черный колдун, на земле лежала куча старой соломы и рваных тряпок. Разломанное и растрёпанное пугало. Самое обычное, каких много в огородах по всему свету. Солома была серой, трухлявой, совершенно такой, какой была, когда они с Янкой подошли к другому пугалу на другом огороде. И теперь она лежала неподвижно, и никакой чёрный туман не сочился из прорех.

Тучи мышей разлетались, растворяясь в ночном небе. Крысы, освободившись от паутины, разбегались кто куда. Эвилрета исчезла, не в силах сдерживать своих подчиненных, лишь корона свалилась с головы, да так и осталась на траве. Ветер, которого не было всю битву, вдруг подул с востока, шевеля траву, разгоняя остатки тьмы, что клубилась у стен Замка. Луна вышла из-за туч, и в её свете огород казался более не страшным, а просто старым, запущенным, забытым.

Шут слез с тележки, подошёл к детям, приплясывая в плохо скрываемом торжестве. Одна из реторт, ещё целая, звякнула в его кармане, и он придержал её рукой, будто боялся, что она выпадет и разобьётся прямо здесь, выпустив каскад фейерверков, или столб бенгальского огня, или целую тучу разноцветного дыма.

– Ну что? – спросил он. – Получилось?

Янка закрыла книгу: та больше не светилась, с обложки исчез непонятный холод. Книга стала обычной, с потертым зеленым корешком и едва блестевшим глазом на нём.

– Вы пришли, – сказал Бибигон, глядя на Шута, Тину и Клауса. – Все пришли ко мне… к нам, на помощь!

На глазах принца блестели слезы, но он улыбался. Неужели принц так и не осознал до конца, или не поверил, что всё, и правда, закончилось

– Паутина пригодилась? – спросила Тина, отряхивая лапы.- Замечательно я её сплела?

– Я же говорил, книга важней всякого иного знания, – пробормотал филин Клаус. Перья его были растрёпаны, одно вообще торчало вбок.

Даже откуда-то издалека, от Замка, донёсся едва слышимый голос Гортензии:

– Порядок восстановлен! Но теперь надо основательно наводить чистоту!

– Мы же не просто союзники, но и друзья, – гордо сказала Янка. – И это доказали даже те, в кого я не верила. За что очень сильно извиняюсь, дорогой вы наш Шут!

- Да я и сам в себе сомневался, - расхохотался тот. – Пока вы не появились, огонёчек и светлячок. Только никому не говорите, - добавил он шепотом.

И улыбнулся, но Милош заметил, как блеснули глаза Шута чуть сильней, чем просто отблеском Луны. Старый алхимик быстро отвернулся, принялся обследовать свою тележку, проверять, не разбились ли колбы, целы ли драгоценные реторты. Будто бы это было самым важным.

Милош посмотрел на сестру. Янка улыбалась. Впервые за весь этот долгий, страшный день. Неужели прошёл всего день? Или два, или неделя? Время в Замке выкидывало странные штуки, кто-то уже говорил так, А кто – Милош уже не помнил.

Они стояли под луной. Замок высился впереди, тёмный, но уже не страшный. В полях за огородом стрекотали кузнечики, в лесу ухали совы и кричал ночной козодой, а где-то далеко, за лесом, в своём мире, их ждали родители.

– Думаю, нам всё же надо вернуть книгу, – сказал Милош. – Туда, где она была.

– В библиотеку, – кивнула Янка. – В нашу библиотеку. Пора домой.

Глава 20. Прощание

Солнце уже садилось, когда последние клочья чёрного тумана растаяли в воздухе, точно их и не было. Огород, ещё час назад чёрный от колдовства, теперь казался просто старым, и заброшенным. Трава, примятая битвой, медленно распрямлялась, и в её шелесте больше не было ничего сверхъестественного. Где-то в лесу снова крикнула птица, и этот звук был таким простым, таким мирным, что у Милоша… нет, это не слезы, так, зачесалось в глазах.

Они шли к Замку по тропинке. Серая, пыльная, она вилась между камнями, и Милошу чудилось, что даже трещины в ней стали другими: не такими глубокими, не такими злыми.

Милош шёл рядом с сестрой, но то и дело оборачиваясь на огород, где на земле осталась лежать куча старой соломы и рваных тряпок. Неужели, действительно, всё закончилось? Неужели они смогли победить самого Повелителя Замка, колдуна Велизара?

– Зачем ты всё время оборачиваешься? – спросила Янка, не глядя на брата. – Не стоит оно того.

– Почему?

– Потому что, если всё время оборачиваться, можно не заметить, куда идёшь и что впереди.

Она взяла его за руку. Просто так, не для того чтобы вести, а чтобы чувствовать, что он рядом. Пальцы её были холодными, но Милош понимал: это не от страха, а от ночной прохлады. Так бывает.

Они шли дальше к Замку, темнеющему на холме. В лунном свете его чёрные стены казались старыми, каменными, уставшими. Шпили, которые в первый раз показались Милошу острыми как иглы, теперь выглядели совершенно обычно, если вы, конечно, привыкли к крышам замков. Летучие мыши кружили вокруг, но их было мало, и летали они по привычкам своей ночной мышиной жизни, а не подчиняясь чьим то приказам.

Бибигон шёл впереди, и Милош видел, как принц то и дело касается самых разных вещей: деревьев, кустов, каменных столбов и указателей. Не для того чтобы опереться, а здоровался со старыми друзьями, которых не видел много лет. Когда пальцы принца касались, этих предметов, Милошу мерещилось, что те отвечают. Тихо, едва слышно, но отвечают.

Шут толкал свою тележку. Колёса скрипели, колбы позвякивали, и он тихо напевал что-то себе под нос. Лицо его было серьёзным, и Милош впервые заметил, какое оно усталое. Шут был стар и утомился, но не подавал виду.

Тина шла рядом с алхимиком, её лапы ступали бесшумно, и только мягкое поскрипывание коготков по камню выдавало её присутствие. Ворон сидел у неё на спине: они с Тиной выглядели неразлучными. Ворон иногда взъерошивал перья, и тогда Тина останавливалась, ждала, пока он успокоится. И, убедившись, что ворон устроился удобно, шла дальше.

Клаус летал над ними, тяжело взмахивая крыльями. Он был большим, каждый взмах давался ему с трудом, но он не садился передохнуть, наслаждаясь ночным полетом.

Врата с ручками из рук открылись сами, когда процессия подошла ко входу. Бронзовые пальцы шевелились, словно встречали… или провожали. Маленькая принцесса с браслетом на запястье задержала Милоша на миг, когда он коснулся её маленьких пальцев. Бронза была нисколько не холодной, наоборот, внутри чувствовалось что-то живое, тёплое, как свет от костра, который видишь издалека. Милош задержал ладонь в крохотной ручке, и та сжалась и разжалась: «Пока».

– До свидания, – прошептал он. – Маленькая принцесса. Я так рад был познакомиться с тобой.

За воротами, сразу у входа их встречала Гортензия. Стояла, уперев швабру в пол, и смотрела как всегда сурово, но Милош знал: если глаза не желтые, то всё в порядке. Чепец Гортензии съехал набок, и она не поправляла его, хотя обычно делала это каждые пять минут. Передник был в пыли, Милош догадался: ключница не спала всю ночь. Или просто переволновалась так, что забыла про свои обычные привычки и дела.

– Наконец-то! – заскрипела она. – А я тут порядок навожу! Пыль вытираю, скелеты пересчитываю, полы начищаю…а они гуляют! Запереть бы вас в чулане.

Голос её дрогнул, ключница отвернулась, принялась поправлять чепец. Руки Гортензии подрагивали, и не от старости, а от того, что она не могла сказать того, что хотела.

- Здравствуй, Гортензия, - поздоровался Бибигон. – Давненько я не видел тебя, а ты не изменилась, такая же скрипучая!

- Здравствуй и ты, принц, - улыбнулась (в первый раз!) Гортензия. – А ты подрос.

– Спасибо вам за книгу, – поблагодарила Янка. – Без неё мы бы не справились.

– Это не я, – Гортензия махнула рукой. – Это принцесса. Уж очень вы ей понравились. Мне все уши про вас прожужжала, сказала, что хорошие и помочь вам надо. А я всего лишь нашла и передала, что принцесса просила, чего уж тут.

Она покачала головой.

– Вы ведь уходите сейчас, да? Может быть, когда-нибудь зайдете снова, навестите? – спросила Гортензия.

– Всё может быть, когда-нибудь, – ответила Янка. И, повинуясь внезапному порыву, быстро обняла старую ключницу.

Гортензия посмотрела куда-то в сторону, на стену, где висела картина с потускневшим золотом, на старую люстру, в которой не горел огонь, на дверь, за которой начинался коридор, уходивший в темноту. Потом проскрипела:

– Ну, тогда, будете уходить, дверь за собой закройте! Сквозняк не разводите! В моё время дети от сквозняков простывали, а не разводили их!

И зашагала прочь, громко стуча шваброй. Звук её шагов разносился по коридору, отражался от стен, возвращался эхом. Милош смотрел ей вслед, и видел: перед тем как Гортензия скрылась за одной из бесчисленных дверей, она вытерла глаза уголком передника. Гортензия только хотела казаться ворчливой и строгой, а вот сердце её было по-настоящему добрым.

- Вот ведь, не подумал, надо было Гортензию спросить, как пройти в библиотеку. Пойдемте теперь наугад, хотя возможно, я ещё и помню дорогу туда, - вздохнул Бибигон. – Гортензия очень давно ухаживает за Замком. И вы ей приглянулись, это совершенно точно.

Принц зашагал, ведя детей за собой, хотя Янка украдкой и сверялась с картой. Шли они теперь не той дорогой, которой в прошлый раз и вела Гортензия. По всей видимости, тот ход был не главным, а вот сейчас: и лестница была широкой, и перила стояли на своих местах. Ну и ступеньки никуда не пропадали!

Библиотека Замка оказалась огромной, куда больше даже той немаленькой, что была в старом доме. Высокие стеллажи уходили вверх, к потолку, теряющемуся в темноте. Атмосфера была такой, как будто книги здесь стояли всегда, задолго до Велизара, задолго до мудрецов, задолго даже до самого Замка. Воздух был напитан пылью, временем, сотнями историй, которые ждали, чтобы их открыли и прочли. А вот запах Милош узнал сразу. Библиотека пахла совершенно точно также как та, в старом доме, в которой всё началось.

Едва Бибигон и брат с сестрой вошли, как книга в руках Янки стала тихо светиться, прихлопывая обложками, от нетерпения.

- Открой, - посоветовал принц, и Янка послушно раскрыла книгу.

Страницы неярко, спокойно светились, как лампа, которую зажигают перед сном, чтобы разогнать темноту, но, заодно, не спугнуть тишину. Золотистый свет разлился по библиотеке, и Милош увидел, как задвигались тени на стеллажах, как зашевелились корешки книг. Каменная кладка одного из простенков дрогнула, раздвинулась, и в стене открылся проход. Портал больше не пугал тьмой, ведь за ним открывалась… другая библиотека. Сквозь проход было видно знакомое окно, за которым шевелил ветками знакомый дуб, и располагались другие совершенно обыкновенные вещи: огород, лес, небо.

Шут подошёл к Милошу, наклонился, и Милош посмотрел в старое, морщинистое лицо старого алхимика. Глаза покраснели, борода растрепалась, в ней по прежнему виднелись запутавшийся сухие листья и травинки. Милошу, как и в случае с Гортензией, подумалось, что Шут тоже слишком давно не спал спокойно. Может быть, он ждал дня, когда придет время отдохнуть и не бояться больше ничего, точно так же, как принц Бибигон.

– Ну что, фонарик-светлячок, – сказал Шут, шмыгнув носом, как маленький. – Не забывай нас.

– Не забуду, – четно ответил Милош.

– А если забудешь, – Шут подмигнул, – Посмотри в темноте на зубы, они напомнят.

- Так они не перестанут светиться? – ужаснулся Милош. Что родители скажут на такое?

- Если сам не захочешь, - улыбнулся Шут, - то с чего бы им перестать?

Он хотел ещё что-то сказать, но махнул рукой и вздохнул. Вздох получился глубоким, долгим, точно алхимик выдыхал всё ненужное и печальное, что накопилось за долгие годы. Потом повернулся к сестре, обнял Янку, постоял немного и торопливо отошёл к тележке, чтобы никто не видел его мокрых глаз. Странно, но Шуту это казалось слишком неуместным.

- Спасибо вам, - сказала Янка снова в спину старому алхимику, а тот пожал плечами, всё ещё не поворачиваясь: не стоит благодарностей.

Паучиха протянула Милошу и Янке сразу по лапе. Паучихи могут так делать, ведь лапок у них целых восемь. Милош аккуратно коснулся мохнатой ноги, стараясь не зацепиться за коготок. Янка пожала свою тоже осторожно, может, боясь уколоться о щетинки, которыми была покрыта лапа паучихи, а может просто их уважения.

– Что же, раз пришла пора прощаться, вот вам на память, – сказала Тина. – Нитка моей паутины, это просто, но что я ещё могу дать?

- Тина, ничего больше и не надо, это лучший подарок, - ответила за двоих Янка принимая драгоценный дар.

Ворон сел на плечо к Милошу, тронул клювом его щёку. Клюв был тёплым, сухим, и Милош почувствовал, что ворон хочет что-то сказать, но языка у него нет. Он взъерошил перья и взлетел, закружив под потолком, прощаясь как умел.

Клаус тяжело вздохнул, ходить ему нравилось меньше чем летать. Филин, перебирая лапами, приблизился и поглядел на брата с сестрой большими круглыми глазами.

–Хохохо, я же говорил, что книги важней всего, – пробормотал он. – Вот и эта оказалась самым нужным знанием, хо-хо-хо. Вы только пыль не разводите на ней больше, ладно? А если скопилась, то уберите подальше и не дуйте на пугала, угу?

– Постараемся, – улыбнулась Янка. – Если получится.

Бибигон стоял у портала. Принц глядел, что находится за сияющим проёмом, а потом оборачивался и оглядывал, теперь уже снова свой, Замок. В свете, который лился из прохода, лицо Бибигона выглядело бледным, бесцветным, а Милош вдруг понял, что принц не так и стар: всклоченная борода и нестриженые волосы делали его почти стариком. А вот если побриться и постричься, то принцу можно было дать… ну никак не больше лет, чем, например, папе. Разве что лишние морщины на лице…слишком много лет принц ждал, и слишком много лет он не верил, что может снова быть свободным.

И теперь, когда всё кончилось, принц заглядывал в другой мир, будто не знал, что делать дальше в своём.

– Вы не хотите пойти с нами? – спросила Янка. – Это, конечно, странный вопрос, но что вы будете делать, если останетесь? Не слишком ли много плохих воспоминаний? У нас там тоже не каждый день праздник, но, по крайней мере, нет Повелителей и остального, плохого… по-моему…

Бибигон улыбнулся и покачал головой.

– Спасибо девочка Яна, но мой дом здесь. Я должен восстановить Замок, сделать его таким, каким он был, когда тут правил мой отец, и отец моего отца. Почистить грязь, выгнать остатки теней, вымостить новую дорожку… Дел много, и я нужен именно тут.

– А что же Эвилрета? – спросил Милош. – Она же называла себя Госпожа Властелинша! Помните? Хотя корону потеряла, когда убегала, сверкая пятками.

Все рассмеялись, а Шут даже показал большой палец – отличная шутка!

Бибигон тоже смеялся и Милош увидел того самого принца, который бросил вызов Повелителю Замка. Принца, кто не сдался даже после тысячи лет в каменном мешке.

– С ней придётся повоевать, – сказал он. – И это будет моя война.

- Наша, - подсказал Шут.

Принц посмотрел на брата и сестру, и в глазах его блеснуло что-то тёплое, живое, что не могли убить ни тюрьма, ни загадки, ни одиночество.

– Я никогда не забуду вас, дети, – сказал он. – Вы спасли не меня, а вообще всё, что окружает нас сейчас. Этот замок, а вероятно и этот мир, в долгу перед вами.

И принц Бибигон торжественно поклонился Милошу и Янке. Милош застыл, раскрыв рот, а сестра толкнула его локтем. И они вместе ответили на поклон принца.

– И я должен извиниться перед вами, – сказал он негромко. – В темнице я накричал на тебя, девочка Яна. Обвинил в том, что ты прибавила мне загадок. А вы… вы не бросили меня, вернулись.

– Вы уже извинились, принц, – ответила Янка. – И мы давно простили же друг друга?

– Да, но я должен извиниться еще перед кое-кем, - Бибигон покачал головой. – Я думал, что мудрецы бросили меня, злился на них. А они… они отдали всё, чтобы запечатать Велизара. И остались здесь, почти пленниками, как сам я. Только я не додумался.

– Вы знаете? – осторожно спросил Милош.

– Сообразил, – Бибигон усмехнулся горько. – Вспомнил, как они приходили ко мне в темницу: воин, чья сила не знала равных, оратор, чей голос заставлял камни плакать и красавица, чья красота затмевала Луну. А когда увидел, как Тина сражается, и как Ворон помогает ей.… Догадался, что и как пугало-страж стоит на болотном холме, а вороны клюют его, и это не просто так.

Он помолчал.

– Я злился на них столько лет. А они были здесь. Рядом. Но не могли даже сказать мне, кто они.

– Они не бросили вас, – тихо сказала Янка. – Они просто отдали всё, что могли.

– Знаю, – Бибигон посмотрел на Тину, которая плела новую паутину в углу, на Ворона, сидящего на подоконнике… – Спасибо вам. За то, что напомнили мне: не всякая обида справедлива, и не всякое ожидание напрасно.

Бибигон посмотрел на Тину и Ворона и поклонился, глубоко, с огромным уважением.

– Передайте Воину… если сможете… что я больше не злюсь и прошу величайшего прощения.

Милош смотрел на Бибигона, на Шута, который возился с тележкой, на Тину, на Клауса, который устроился на стеллаже, на Ворона, который сел на окно и оглядывал зал с высоты.

– А вы? – спросил он. – Господин Шут, тётя Тина, дядя Клаус… Вы же остаётесь? Вместе с принцем? Или опять разбежитесь по своим жилищам и будете опять чувствовать себя одинокими?

Шут расхохотался. Смех его был громким, раскатистым, и в нём не было ни капли фальши.

– Ещё спрашиваешь! Я столько лет никого не видел, а теперь у меня целая армия друзей! – Он обвёл рукой библиотеку, – Да это лучший день в моей жизни! Конечно, я помогу моему другу Бибигону раскрасить эти залы лучшими красками! У нас будут салюты каждую субботу, и фейерверки каждое воскресенье! Как минимум!

– А я тонкую и прочную паутину наплету, – добавила Тина. – И сотку из нее прекрасные флаги и знамёна, чтобы всякий видел и знал, что в Замкеживут настоящие герои.

– А как же Смотрительница? – вспомнил Милош. – Мы ведь обещали ей вернуться.

Бибигон улыбнулся.

– Я пригляжу за Маяком и передам ей, что вы держите обещания. Так что когда-нибудь обязательно придёте и увидитесь с ней вновь.

Янка шагнула к порталу, и Милош шагнул вместе с сестрой. Свет из прохода лился им в спины, и тени падали на пол библиотеки, смешиваясь с тенями тех, кто оставался.

– Ну что, – сказала Янка. – Тогда нам, и правда, пора. Долгие прощания, лишние слезы.

– Пора, – подтвердил Милош. – Мне будет не хватать вас. Прощайте…

- Прощайте, дети, - сказал принц Бибигон. – Мы расстаемся, но остаемся друзьями на веки веков!

Брат с сестрой повернулись и шагнули в портал. Милош чувствовал, как свет обволакивает его, тёплый, мягкий, и ему хотелось обернуться, чтобы в последний раз увидеть всех новых друзей в последний раз. Глаза Милоша щипало, будто в них насыпали песка, и слезы сами наворачивались отчего-то необыкновенно грустного и прекрасного одновременно.

Он обернулся.

Бибигон стоял и смотрел им вслед, Шут махал рукой, а Тина сразу двумя лапами. Ворон кружил под потолком. А из далекого коридора донёсся голос Гортензии:

– Дверь немедленно закройте! Сквозняк!

Янка рассмеялась. И в этот миг портал закрылся.

Глава 21. Дома? Дома!

Почему то это казалось невероятным, но они стояли в библиотеке старого дома, пропитанного знакомыми запахами – нафталин, сушёная мята, пыль. Сквозь запылённые стёкла пробивался вечерний свет, и пылинки танцевали в его лучах, совсем как… вроде бы… недавно, но уже очень давно. Теперь они не светились и не мерцали: обычные пылинки, каких миллионы в старых домах.

Шкаф, который какое-то время назад был проходом в другой мир, стоял на месте. Тяжёлый, дубовый, с потрескавшимся лаком. Милош подошёл, провёл рукой по полке. Дерево было прохладным, твёрдым, и без всякой магии и волшебства. Только книга в руках у Янки всё ещё была тёплой.

– Дома? – сказал Милош. – Похоже, дома.

– Дома-дома, – ответила Янка. – Вон же откуда книга выпала.

Она подошла к книжному шкафу и сунула книгу на то самое место, откуда та вывалилась. Корешок с глазом встал между другими кожаными товарищами и сразу затерялся, попробуй отыскать его глазастое «лицо». Была книга и… словно исчезла. На столе, куда они относили собранную пыль, была чистая, вытертая поверхность. Но и та пыль, что ещё сохранилась местами, больше не блестела. Просто лежала, серая, безжизненная, и солнечный луч, пробившийся сквозь запылённое стекло, не заставлял её искриться.

Янка посмотрела на пылинки, танцующие в луче света.

– Сдунешь – проснётся, – процитировала она с усмешкой. – Помнишь?

Милош фыркнул.

– Больше не сдувай, пожалуйста, сегодня ничего никуда.

Он уже был у окна и смотрел на дуб, который царапал ветками стекло. Ветви оставались теми же самыми, корявыми, узловатыми, тянущимися к небу. Но теперь Милош думал: они не просятся внутрь, а, скорее, зовут за собой. Машут рукой, или лапой, или волшебной веткой: вперёд, туда, где ждут приключения! Милош точно этого не знал, но хотел, чтобы это было так. Будто нечто внутри него, поселившееся там недавно, рвалось к новым делам и новым похождениям.

За дубом виднелся огород. Милош смотрел на него долго, очень долго, пытаясь рассмотреть забор, у которого стояло раньше пугало. Но пугало исчезло, а может быть, его просто не видно отсюда.

– Ян, а если бы мы не тронули книгу? – спросил он.

Янка подошла к нему, встала рядом. Сестра тоже смотрела в окно, и в стекле отражались лица детей, усталые, бледные, с тенями под глазами. Их глаза стали старше, в них больше не было той детской бесшабашности, которая толкала вперёд, не глядя. Зато теперь в глазах поселилось что-то спокойное, твёрдое, как камень, который пережил бурю и знает, что выстоит.

– Тогда бы мы никогда не узнали, какой ты смелый, - сказала Янка

– Я не смелый, – возразил Милош. – Я просто... ну делал, что надо.

– А это и есть смелость, – сказала Янка. – Делать, что надо, даже когда страшно.

Милош хотел снова возразить, но не стал. Потому что, как бы ни хотелось в такое не верить, Янка опять, в который уже раз, была права. Он вспомнил, как шагнул в портал первым, не зная, что там, за проходом, ждёт. Как стоял перед Господином, сжав кулаки, хотя колени дрожали. Как светил зубами в лица крыс, когда они нападали. Как не бросил сестру, даже когда хотелось убежать, спрятаться, закрыть глаза и сделать вид, что ничего не происходит.

Он вспомнил Тропинку Скелетов, где кости шевелились под ногами, а они с Янкой шли рядом, потому что надо было идти. Зал Падающих Шагов, где их преследовали чужие шаги, Лестницу приведшую «нетуда», которая рассыпалась под ними, полёт в темноту, мягкую груду костей, куда они упали. Он вспомнил, как они лежали на этих костях, и Янка спросила: «Ты цел?», и он ответил: «Кажется».

Он вспомнил Шута, Тину, Клауса, и даже Гортензию, которая ворчала, но помогала.

– Если бы ничего этого не произошло, я никогда бы не подумала, что у меня такой крутой брат, – произнесла Янка.

Она сказала это легко, просто, как о новой песне, или о том, что у них сегодня на ужин. Но Милош знал: сестра не говорила никогда бессмысленно, только чтобы что-то сказать. Янка всегда говорила то, что думала, то, что было у неё в сердце. Он посмотрел на неё. Волосы у сестры спутались, на щеке темнела ссадина, джинсы порваны на коленке.

– А я никогда бы не подумал, – ответил он, – что моя сестра спасёт целое королевство.

– Я не одна спасала, – возразила Янка. – Это же мывсе вместе.

– Ты придумала, как победить Господина, – принялся перечислять Милош. – Ты убедила Шута спуститься с чердака. И с Тиной и со Смотрительницей договорилась ты! Это, Ян, твоя заслуга, что они помогли нам. И это ты не испугалась, когда Повелитель схватил тебя. И совершенно точно ты держала книгу, когда Бибигон читал заклинание…

– Хватит, – сказала она, и улыбнулась. – А то я подумаю, что ты меня обожаешь.

– А я, может, и обожаю, – улыбнулся в ответ Милош. Как, оказывается, просто можно говорить с сестрой!

– Тогда я скажу маме, что ты съел те конфеты, – пригрозила Янка.

– Это ты их съела!

– Докажи.

Они посмотрели друг на друга и рассмеялись. Как хорошо быть дома.

- А ты знаешь, сколько нас не было? – обеспокоился Милош. – Нам не влетит, что мы пропадаем надолго?

- Не думаю, - ответила Янка. – Мне кажется, что время там, и время тут, совершенно разные. Тут нас не было не так уж и долго, иначе мы бы уже слышали, как нас ищут.

- А, может, и ищут?

- Не начинай становиться старым Милошем, - предупредила Янка. – Даже не вздумай!

Издалека, через коридоры и двери, из кухни донёсся голос мамы:

– Дети! Ужин готов! Не заставляйте меня звать дважды!

– Идём, – сказала Янка. – А то точно будет ругаться.

Милош посмотрел на себя в отражении на стекле: зубы ещё отсвечивали зеленым. Пусть и чуть-чуть, но для обычного мира и такого было слишком много. Он вспомнил, как Шут намекал: «Если сам не захочешь, с чего бы им гаснуть».

– А зубы? – спросил он. – Что скажем?

Янка подошла, заглянула ему в рот, посмотрела на слабое, зеленоватое сияние.

– Скажем, что новую пасту купили, – ответила она. – Светящуюся.

– А если не поверят?

– Ты опять? Ничего страшного, тогда расскажем правду. Но точно не сегодня, хватит пока с меня Замков!

Она подтолкнула брата, и они вышли из библиотеки. Милош закрыл дверь: слышно было, как щёлкнул замок. На миг возникло странное ощущение, что тот настолько старый, что не открывался сто лет, пока в дверь не вошли они. И вот, теперь она снова была закрыта. И, может быть, никогда больше не откроется.

От этого ощущения было грустно…

Милош взглянул на старые часы в коридоре. Маятник качался, стрелки показывали без десяти восемь. Тот же самый день, что и когда они с Янкой входили в библиотеку? Или другой, как понять? В Замке время текло иначе – там прошли дни, а здесь всего несколько часов. Часы не желали выдавать тайну, тикали себе, отмеряя привычный, домашний, безопасный ход времени.

Но... в коридоре вкусно пахло маминым ужином, где-то на кухне звякнула посуда, папа что-то сказал, мама ответила. Обычный вечер, обычный дом, обычная жизнь.

– Пошли? – спросила Янка.

– Пошли, – ответил Милош, и почувствовал ужасное желание увидеть всю семью в самой простой, пусть и ужасно обыденной, обстановке.

На кухне запах жареного лука ударил в нос, такой родной, такой привычный и домашний, что у Милоша закружилась голова. Мама стояла у плиты, и что-то помешивала. Пар поднимался над кастрюлей, и Милош смотрел на него, не отрываясь, и ему казалось, что он никогда раньше не видел ничего… приятней? Папа сидел за столом, разбирая какие-то бумаги. Всё как всегда.

– Я вас обыскалась, вы где пропали? - спросила мама, не оборачиваясь. - Мы вернулись – вас нет. Если бы не папа, я бы точно пошла вас разыскивать. Скажите ему спасибо, он убедил, что вы уже взрослые и сами о себе позаботитесь. Так, где были?

– Не ругайтесь, но… в библиотеке, – ответила Янка. – Просто книги смотрели, ничего не трогали, ничего не брали. Спасибо, пап, что веришь в нас.

– В библиотеке? – папа поднял голову. – Что вы там делали, неужели читали?

– Интересную книжку искали, – сказал Милош, садясь за стол. – Жаль, такая не попалась.

Янка тихонько хрюкнула от плохо скрываемого смеха.

– У тебя зубы светятся? – удивился папа, отрываясь от бумаг.

Милош замер. Янка тоже замерла, хотя и продолжала накладывать себе картошку.

– Новая паста, – быстро ответил Милош. – Светящаяся, прикол такой.

– А, – папа кивнул и снова уткнулся в бумаги. – Сейчас таких понаделают... приколов всяких…

– Ешьте, – сказала мама, ставя на стол тарелку с котлетами. – Не то остынет. А на сладкое джем из жимолости по новому рецепту.

Милош взял вилку. Руки не дрожали, ноги не дрожали, всё прошло? Или почти всё. Янка села рядом и под столом сжала его пальцы. Он сжал в ответ.

И они стали ужинать. Потому что, несмотря на то, что пережили, всё оставалось по-прежнему, и главное: они были дома. А завтра начнётся новый день, в которой всё будет по-старому: маячавшая где-то и далеко, но совсем рядом школа, уроки, мамины нотации и папины инструменты, которые вечно валяются не на своих местах.

Но до конца каникул, школы и жизни они двое всё равно будут знать: где-то там, за порталом, который когда-нибудь способен открыться снова, есть Замок. И в нём живут те, кто их помнит. Друзья, союзники, верные товарищи.

За стеклом окна небо темнело, в нём загорались первые звёзды. Из-за темного леса показался краешек Луны. Милошу почудилось, что сейчас Луна выйдет полностью, и он опять увидит огромный Замок и летающих над ним летучих мышей.

– Что ты там видишь? – спросила мама.

– Ничего, – ответил Милош. – Просто Луна красивая.

Янка сразу поняла, что на самом деле видит Милош, но промолчала. Необязательно говорить вслух, чтобы она тоже представила себе величественное сооружение с тысячей шпилей

На столе был вкусный ужин, в коридоре тикали часы, за окном наступала ночь. В приоткрытое окошко залетел ветер, принеся с собой вечерние звуки с улицы. В них Милошу послышалось далёкое, но знакомое: может быть, смех Шута, может быть, ворчание Гортензии, может быть, голос Бибигона, который говорил: «Я никогда не забуду вас».

Он улыбнулся, подмигнул сестре и положил себе котлету.