Я всего лишь хотел выходной

Глава 1 Счастливые люди

Я

Каждое утро взрослый человек куда-нибудь спешит.

Кто-то встаёт в пять, кто-то в шесть, а особенно удачливые позволяют себе роскошь проспать до семи. Потом душ, кофе, телефон, погода, пробки, метро, рабочий чат и первое сообщение «Доброе утро!», после которого обычно выясняется, что ничего особенно доброго не произошло.

Вечером всё движется в обратную сторону. Работа вроде закончилась, но человек ещё некоторое время продолжает работать. Потом едет домой, заходит в магазин, покупает продукты, забывает то, ради чего вообще заходил, возвращается и обнаруживает, что до сна осталось часа три. Один уйдёт на ужин, второй — на попытку прийти в себя, третий человек проведёт с телефоном, потому что на всё остальное сил уже нет.

Я давно подозревал, что человечество где-то неудачно организовало эту систему.

Работаем мы вроде для того, чтобы жить. Но значительную часть жизни почему-то тратим именно на работу. Выходных постоянно не хватает, отпуск заканчивается примерно в тот момент, когда начинаешь верить в его существование, а деньги обладают удивительной способностью кончаться раньше месяца.

Возле моей «Пятёрочки» жила небольшая группа людей, которая решила эту проблему значительно радикальнее.

Я называл их счастливыми людьми.

Не в лицо, разумеется.

Человек шесть-семь обосновались за магазином, где начинались кусты и стояли мусорные контейнеры. Не киношные бездомные с мешком на плече и философией в глазах. У одного был смартфон. Второй иногда исчезал дня на два, по его словам — «работать». Третий носил настолько приличную куртку, что некоторое время я подозревал его в тайной квартире и двойной социальной жизни.

Постепенно территория приобрела признаки цивилизации. В кустах появились два кресла, табуретка, пластиковый столик и кусок полиэтилена, под которым хранилось имущество.

Я однажды остановился и посмотрел.

— У вас тут уже практически СНТ.

Мужик из кресла прищурился.

— Чего?

— Садовое некоммерческое товарищество.

— А-а. Не. У нас коммерческое.

И протянул руку.

— Пятьдесят рублей есть?

Вот так я познакомился с их финансовой моделью.

Тариф долгое время составлял пятьдесят рублей, потом поднялся до ста.

— Сто рублей выручишь?

— В прошлый раз было пятьдесят.

— Всё дорожает.

— У вас инфляция быстрее официальной.

Он подумал.

— Тогда пятьдесят.

Мне нравилась их гибкость в переговорах.

Давал я не всегда. Иногда настроение позволяло. Иногда нет. Однажды сказал:

— Ребят, вы хорошо устроились. Я, между прочим, работаю.

— Ну так работай, — спокойно ответили мне.

И тут крыть было нечем.

Рядом с магазином стояли контейнеры, куда отправлялась списанная продукция. Что именно оттуда извлекалось, насколько было свежим и сколько санитарных норм погибало при этом смертью храбрых, я не изучал. Но продовольственная система работала. Плюс прохожие. Пятьдесят рублей. Сигарета. Вода. Иногда еда. Иногда кто-нибудь из компании уходил на подработку.

Причём с течением времени я начал замечать за собой чувство, которым нормальный человек особенно гордиться не должен.

Я им немного завидовал.

Не необходимости искать еду и не креслу с оторванным подлокотником. Не тому, что ночевать приходится в кустах за магазином. Я завидовал их времени.

Вот я утром иду мимо.

У меня звонок в десять, ещё один в одиннадцать, кому-то надо ответить, кому-то позвонить, что-то оплатить, что-то не забыть. Телефон уже успел сообщить, что три человека начали рабочий день раньше меня и имеют ко мне вопросы.

А они сидят.

Десять утра — сидят.

Двенадцать — тоже сидят.

В пять вечера иду обратно — опять сидят.

Никто не говорит:

— Коллеги, давайте синхронизируемся.

Никто не предлагает «вернуться к вопросу после обеда».

Никто не пишет: «Есть минутка?»

Минутка у этих людей была.

По ощущениям, несколько лет.

Как-то я остановился.

— Мужики, а у вас вообще выходные бывают?

— От чего?

Это был хороший вопрос.

— Ну… от ваших дел.

— Какие у нас дела?

Я посмотрел на одного, на другого.

— Тоже верно.

— Директор, ты не переживай, — сказал мужик в кресле. — Мы если устанем, отдохнём.

Почему они вдруг стали называть меня Директором, я не понимал. Возможно, однажды увидели меня в рубашке. Может, дело было в выражении лица человека, который постоянно куда-то идёт и чем-то недоволен. В подобных коллективах, видимо, должности присваивались быстрее, чем в корпорациях.

— А ты чего сам такой грустный? — спросили меня.

— Я не грустный. Я занятой.

— Ещё хуже.

Потом у меня опять попросили сто рублей, и философская глубина разговора несколько снизилась.

Но однажды случилось событие, после которого я окончательно перестал понимать, кто из нас организовал жизнь правильнее.

Я возвращался домой около семи вечера и увидел у магазина курьера с большой квадратной сумкой.

Пицца.

Курьер стоял посреди дорожки и кому-то звонил.

— Я приехал. Вы где?

Из кустов высунулась знакомая голова.

— Сюда!

Курьер обернулся.

— Куда?

— В кусты!

— В какие именно?

— Где кресла!

Курьер замолчал.

Я тоже остановился.

Голова исчезла и через секунду появилась снова.

— Ты магазин видишь?

— Вижу.

— От магазина направо.

— Там кусты.

— Правильно идёшь.

Я решил задержаться. Не каждый день наблюдаешь момент, когда цифровая экономика окончательно побеждает отсутствие почтового адреса.

Курьер действительно понёс две коробки в кусты.

Там немедленно началось движение. Кто-то освободил пластиковый стол, кто-то принёс стаканчики. Поднялся мужик, который утром просил у меня пятьдесят рублей.

Я не выдержал.

— Красиво живёте.

— А чего?

— Утром пятидесяти рублей не было.

— Утром пиццы тоже не было.

Логично.

— А деньги откуда?

— Скинулись.

— Чем?

Мужик посмотрел на меня как на человека, который задаёт слишком много вопросов для того, кто вообще не приглашён.

— Деньгами.

— Понятно.

— Директор, будешь кусок?

Вот тут я почти обиделся на устройство мира.

Я весь день куда-то ходил, что-то решал, кому-то звонил, что-то зарабатывал. А человек, которому утром не хватало пятидесяти рублей, вечером сидел в кресле на свежем воздухе и приглашал меня на пиццу.

Причём с доставкой на дом.

Адреса у дома не было.

А доставка была.

— Спасибо, — сказал я. — Я домой.

— Ну иди, работник.

Они засмеялись.

Я пошёл дальше.

Из кустов пахло горячей пиццей. Кто-то включил музыку. Мужики устроились в креслах.

Я шёл домой и почему-то думал не о пицце.

Я думал о том, что завтра утром у меня снова будильник.

А у них — нет.

И в голове сама собой возникла мысль:

Счастливые люди.

Глава 2 недельку бы

Через несколько дней я проходил мимо них утром.

Было настоящее лето. Солнце уже припекало, хотя день только начинался. Самая неприятная погода для работающего человека: природа настойчиво демонстрирует, как хорошо сегодня было бы ничего не делать.

Трое сидели на своих местах.

Один пил кофе из пластикового стакана. Другой курил. Третий лежал в кресле и смотрел на облака с таким вниманием, словно за это ему платили.

Передо мной был рабочий день.

Перед ними — просто день.

— Директор!

Я даже не остановился.

— Денег нет.

— А я пока не просил.

Я остановился.

— Тогда чего?

— Доброе утро.

— Неожиданно.

— Сто рублей есть?

— Вот теперь узнаю.

Мужик улыбнулся.

— У тебя всё работа, работа.

— Есть такое заболевание.

— Ты лечись.

— У вас?

— Мест нет.

Из второго кресла поднялась рука:

— По записи.

Я посмотрел на компанию.

— Вам хорошо.

— Не жалуемся.

— Я сейчас работать иду.

— Сочувствуем.

— Потом ещё дела.

— Тяжело.

— Потом магазин, домой, завтра опять всё сначала.

Мужик отпил кофе.

— А зачем?

— Что «зачем»?

— Всё это.

Вот тут наш кустовой философский клуб снова зашёл на территорию, где ответа у меня не было.

— Чтобы деньги были.

— Есть?

— Что?

— Деньги.

— Бывают.

— А сейчас сто рублей есть?

Финансовый отдел лагеря работал безупречно.

— Нет.

— Значит, зря работаешь.

Они засмеялись.

— Вы вообще знаете, что такое понедельник? — спросил я.

— Сегодня четверг.

— Я в курсе.

— Тогда чего ты заранее переживаешь?

Иногда человеку для душевного спокойствия не хватает именно разговора с человеком, который живёт за «Пятёрочкой».

— Ладно, — сказал я. — Сидите.

— Мы и так сидим.

Я пошёл дальше.

Метрах через двадцать рядом со мной оказалась пожилая женщина с пакетом из магазина. Небольшая, сухонькая, в лёгкой светлой куртке. Обычная пенсионерка, каких возле любого магазина десятки.

— Завидуете? — спросила она.

Я не сразу понял, что это мне.

— Простите?

Она кивнула назад.

— Им.

— Кому? Этим?

— Этим.

— Да господи, чему там завидовать?

— А говорили — хорошо им.

Я усмехнулся.

— Ну хорошо и хорошо. Сидят, никуда не спешат.

— А вам хочется?

— В кусты?

— Не обязательно сразу в кусты.

Мне понравилось уточнение.

— Отдохнуть хочется.

— Давно?

— А кому сейчас не хочется?

— Я вас спрашиваю.

Разговор неожиданно становился каким-то слишком предметным.

— Недельку бы, — сказал я. — Чтобы вообще ничего. Телефон выключить. Никакой работы, никаких дел, никому ничего от меня не нужно.

— Недельку?

— Ну.

— Семь дней?

— Вы турагент?

Она не улыбнулась.

— Семь?

— Хорошо. Семь.

— Без работы?

— Без.

— Без дел?

— Замечательно.

— Без людей, которым от вас что-то надо?

Я задумался.

— Вот за это даже доплатил бы.

Женщина кивнула, будто параметры заказа наконец согласовали.

— Хорошо.

— Что хорошо?

— Семь дней.

— И всё?

— А вам мало?

— Нет, мне потом обратно.

— Обратно куда?

— Домой. На работу. В нормальную жизнь.

Она посмотрела на меня как-то странно. Не мистически. Скорее с лёгким сожалением человека, который уже видел клиентов с похожими запросами.

— Вы сначала неделю проживите.

— А потом?

— Потом обычно начинается самое интересное.

Мне пришло сообщение.

Я посмотрел на экран.

«Доброе утро! Сможем сегодня быстро созвониться?»

Быстро.

Я знал эти «быстро». Полчаса минимум.

— Вот видите, — показал я старушке телефон. — Уже началось.

— Пока ещё нет.

Я поднял глаза.

Она улыбнулась.

— Точно семь?

— Точно.

— Не передумаете?

— Через семь дней — обязательно.

— Это разные вещи.

— Какие?

Она ничего не ответила.

Я отвлёкся буквально на несколько секунд — пропустить велосипедиста.

Обернулся.

Женщины рядом не было.

Тротуар тянулся метров на сто в обе стороны. Подъездов рядом не было. Только магазин и кусты.

Я постоял.

— Отлично, — сказал сам себе. — Уже бабушки исчезают. Пора в отпуск.

Из кустов крикнули:

— Директор!

— Что?

— Сто рублей всё-таки нет?

— Нет!

— А бабка чего хотела?

Я обернулся.

— Вы её видели?

— Какую?

— Которая со мной разговаривала.

Пауза.

— Директор, ты один стоял.

Компания оживилась.

— Долго?

— Нормально так.

— Руками махал?

— Не махал.

— Ну уже хорошо.

— Идите вы…

— На работу?

Они заржали.

Я пошёл дальше.

Рабочий день быстро вытеснил эту историю из головы. Звонки, сообщения, документы. Один человек обещал что-то прислать вчера, а сегодня спрашивал, насколько срочно мне это нужно. Второй предложил «пять минут обсудить» и исчез из моей жизни через сорок семь. Третий написал ближе к вечеру: «Есть небольшая просьба».

Небольшая просьба заняла остаток дня.

Домой я пришёл поздно.

Поужинал, лёг, немного полистал телефон. Завтра опять надо было вставать.

Поставил будильник.

Уже почти заснув, вспомнил старушку.

«Точно семь?»

Глупость.

Я выключил свет.

Глава 3 Первый выходной

Проснулся я от солнца.

Первая мысль была почти приятной:

проспал.

Есть в этом короткий момент свободы. Ты уже нарушил расписание, но ещё не знаешь масштаб последствий. Будильник проиграл, рабочий день начался без тебя, и секунд пять можно просто лежать.

Я открыл глаза.

Надо мной были листья.

Не потолок.

Не край шторы.

Листья.

Я закрыл глаза.

Подождал.

Открыл снова.

Листья проявили принципиальность.

Где-то рядом храпели. Пахло травой, влажной землёй, табаком и чем-то ещё, чему в моей спальне взяться было совершенно неоткуда.

Я сел.

Кусты.

Два старых кресла.

Пластиковый стол.

Полиэтилен.

Метрах в пятидесяти — знакомая «Пятёрочка».

— Твою мать.

На соседнем матрасе кто-то пошевелился.

— Доброе утро, Директор.

Я повернулся.

Тот самый специалист по пятидесяти рублям.

— Что происходит?

Он посмотрел на небо.

— Пятница.

— Я вижу, что пятница. Почему я здесь?

— Потому что спал.

— А почему я здесь спал?

Он подумал.

— Потому что лёг.

Я некоторое время смотрел на него.

Логика была безупречной.

Возможно, зря я всю жизнь относился к этим людям свысока.

— Я вчера домой пришёл.

— Молодец.

— Лёг спать дома.

— Бывает.

— А проснулся здесь.

— Тоже бывает.

— Часто?

Мужик пожал плечами.

— По пятницам всякое бывает.

Я осмотрел себя.

Футболка моя. Брюки мои. Часы мои. Руки тоже мои.

Телефон оказался в кармане.

Разблокировался по лицу.

Это уже было неплохо.

8:17.

Связь есть.

Интернет есть.

Пятница.

Сейчас разберёмся.

Первым делом открыл сообщения.

Рабочего чата не было.

Я пролистал.

Нет.

Вбил название компании.

Ничего.

Открыл контакты. Родные номера были. Некоторые знакомые — тоже. А половина людей, с которыми ещё вчера разговаривал по работе, исчезла.

Мне это не понравилось.

Открыл банк.

Авторизовался.

Основной счёт:

73 рубля 18 копеек.

Я обновил страницу.

Сумма не дрогнула.

Семьдесят три рубля восемнадцать копеек оказались единственной стабильной частью новой экономической реальности.

— Мужики.

Из кресла:

— М-м?

— Вы меня давно знаете?

— Давно.

— Насколько?

— Директор, с утра допрос?

— Где я живу?

Он посмотрел на остальных.

— Слышь, Директор спрашивает, где живёт.

Из-под полиэтилена высунулась ещё одна голова.

— А чего, переезжает?

— Говорит, квартира у него.

— Откуда?

Вот это уже было обидно.

— В доме!

Они засмеялись.

— Хорошая квартира?

— Нормальная.

— Сдашь?

— Очень смешно.

Я полез в карман.

Ключи.

Домофон.

Квартирный ключ.

Всё моё.

— Я домой.

— Иди.

— Вы меня даже не остановите?

— А зачем?

— Не знаю.

— Тогда иди.

Я пошёл.

До дома минут двадцать. Чем дальше отходил от кустов, тем нормальнее становился мир. Знакомая улица. Остановка. Магазины. Люди. Машины.

Вот сейчас открою дверь, приму душ, выпью нормальный кофе и выясню, кто организовал мне это идиотское утро.

Приложил ключ к домофону.

Красный сигнал.

Ещё раз.

Красный.

Код тоже не подошёл.

Я нажал кнопку своей квартиры.

Через несколько секунд ответила женщина.

— Да?

Голос незнакомый.

— Откройте, пожалуйста.

— Вы к кому?

Я назвал квартиру.

— Это наша квартира.

— В каком смысле — ваша?

— В обычном.

— А давно?

Молчание.

— Мужчина, вам чего надо?

Я поднял голову.

Мой этаж.

Мои окна.

Балкон.

На балконе висело чужое бельё.

— А вы давно там живёте?

— Вам полиция нужна?

— Нет. Мне вообще желательно квартира.

Она отключилась.

Я отошёл и сел на скамейку.

Достал телефон.

Если весь мир сошёл с ума, государственный цифровой сервис должен был хотя бы подтвердить диагноз.

Открыл приложение.

Фамилия — моя.

Имя — моё.

Дата рождения — моя.

Фотография тоже моя.

Уже успех.

Адрес регистрации — чужой.

Я посмотрел ещё раз.

Такого адреса в моей биографии никогда не было.

Данных о привычной работе не существовало.

В банке по-прежнему лежали мои несокрушимые семьдесят три рубля восемнадцать копеек.

Ключ от квартиры был настоящий.

Только квартиру он больше не открывал.

И вот здесь мне впервые стало по-настоящему не по себе.

На сон всё это не походило. Сон редко проявляет такую любовь к административным подробностям.

Кто-то словно отредактировал мою жизнь.

Не целиком.

Меня оставили.

Имя оставили.

Возраст.

Память.

Телефон.

А вычеркнули ровно то, на что я вчера жаловался.

Работу.

Деньги.

Квартиру.

Обязательства.

Я вспомнил старушку.

«Семь дней?»

«Чтобы никто ничего от вас не хотел?»

«Вы сначала неделю проживите».

— Вот зараза.

Проходившая мимо женщина посмотрела на меня и перешла на другую сторону дорожки.

Разумно.

Я бы на её месте сделал то же самое.

Через двадцать минут снова подошёл к «Пятёрочке».

Компания находилась на месте.

Как будто я не бегал проверять существование собственной жизни, а просто сходил за сигаретами.

— О! — обрадовался мужик. — Директор вернулся.

— Квартиру нашёл? — спросил другой.

— Нет.

Они переглянулись.

— Бывает.

Это «бывает» начинало раздражать.

— Что у вас вообще не бывает?

Мужик подумал.

— Зарплаты.

— Очень смешно.

— А чего злой?

— У меня квартира исчезла.

— Выгодно.

— Что выгодно?

— Коммуналку платить не надо.

Они засмеялись.

Я хотел ответить, потом подумал и сел в свободное кресло.

Кресло было старое, продавленное и с пятном неизвестного происхождения.

Но удивительно удобное.

Мне протянули пластиковый стаканчик.

— На.

— Что это?

— Кофе.

— Откуда?

— Из магазина.

— Купили?

Мужик посмотрел на меня укоризненно.

— Директор, у нас тут доверительные отношения. Не порть.

Я понюхал.

Кофе.

Сделал глоток.

Так себе.

Но при финансовом капитале в семьдесят три рубля восемнадцать копеек бесплатный кофе неожиданно приобретает лёгкие ноты карамели и экономической безопасности.

— Так вы меня реально давно знаете? — спросил я.

— Реально.

— И я здесь давно?

— Ну.

— Опять «ну».

— Директор, ты с утра слишком много хочешь знать.

— Я вообще хочу знать, где моя жизнь.

Мужик отхлебнул из своего стаканчика.

— Может, потерял.

— Где?

— А где последний раз видел?

Это был первый полезный вопрос за утро.

— Дома.

— Значит, дома и ищи.

— Я уже искал!

— Тогда нету.

Разговор с ним обладал удивительной способностью быстро закрывать любую тему.

Перед нами жил обычный город.

Девушка почти бежала к остановке и на ходу печатала сообщение. Мужчина в рубашке говорил кому-то:

— Я через пятнадцать минут буду, начинайте без меня.

Мимо пронёсся курьер.

Кто-то тащил ребёнка в одну сторону, собаку — в другую.

Телефон у меня молчал.

Никто не спрашивал, где документ.

Никто не переносил созвон.

Никто не писал:

«Дмитрий, добрый день! Есть минутка?»

Минутка была.

Сколько угодно.

Я посмотрел на часы.

10:12.

В прежней жизни к этому моменту несколько человек уже успевали чего-нибудь захотеть от меня, а я — от нескольких других.

Сегодня никто ничего не хотел.

Вообще.

— Директор, — сказал мужик рядом. — Ты чего такой задумчивый?

— Ситуацию анализирую.

— Опять работаешь?

Я посмотрел на него.

— Не начинай.

— Ты только проснулся, а уже анализируешь. Тебе лечиться надо.

— Чем?

— Отдыхом.

Из соседнего кресла донеслось:

— Семь дней минимум.

Я резко повернулся.

— Что?

Мужик открыл глаза.

— Чего?

— Ты что сказал?

— Неделю отдохнуть тебе надо.

— Почему неделю?

— А сколько?

Он снова закрыл глаза.

Я посмотрел на остальных.

Никто на меня внимания не обращал.

Совпадение.

Конечно.

Я откинулся назад.

Солнце пробивалось сквозь листья. Было тепло. В руке кофе. Впереди пятница, в которой мне не надо было делать вообще ничего.

Работы нет.

Совещаний нет.

Сроков нет.

Квартиры, правда, тоже нет.

Денег почти нет.

Но первые три пункта пока звучали неожиданно убедительно.

— Ну что, Директор? — спросили рядом. — Счастливый теперь?

Я хотел ответить что-нибудь едкое.

Не получилось.

Я смотрел на людей, которые спешили мимо нас. Ещё вчера я шёл в той же стороне и думал, как хорошо этим бездельникам.

Сегодня я сидел среди них.

Телефон молчал.

Никуда не надо.

Никто ничего не требует.

И самым неприятным во всей ситуации оказалось даже не исчезновение квартиры.

А то, что минут на пять мне действительно стало хорошо.

Я сделал ещё глоток.

Кофе был всё такой же плохой.

Но выходной — настоящий.

И тут вспомнились слова старухи:

«Вы сначала неделю проживите».

Я посмотрел на кусты, кресла и свой новый совет директоров.

До конца первой пятницы оставалось ещё часов двенадцать.

И почему-то мне начало казаться, что семь дней — это довольно много.

Глава 4 Пятница без понедельника

К одиннадцати утра я принял первое разумное решение за весь этот совершенно неразумный день: до завтра ничего не выяснять.

За несколько часов я уже узнал достаточно. Квартира больше не моя. Работы нет. На банковском счёте осталось столько, сколько раньше можно было не заметить в ресторанном чеке. Люди в кустах называют меня Директором и Митяем и ведут себя так, будто знают не первый месяц. Какая-то старуха пообещала мне семь дней без работы, дел и людей, которым от меня что-нибудь нужно, — и мир выполнил заказ с той буквальностью, которая обычно свойственна только инструкциям и государственным формам.

Нормальный человек на моём месте отправился бы искать объяснение. Старуху. Врача. Полицию. Знакомых. В крайнем случае — самого себя.

Я решил сначала поесть.

Расследование исчезновения собственной жизни вполне можно было перенести на завтра. А голод был уже сегодня.

Я устроился глубже в старом кресле. Когда-то оно наверняка стояло в нормальной гостиной. Потом, судя по состоянию, прошло дачу, гараж, ремонт и, возможно, семейный развод, прежде чем заслужило право закончить карьеру в кустах за «Пятёрочкой». Левая ручка провалилась, обивка выцвела, а одна пружина при неудачном движении напоминала о себе довольно интимным способом. Но если немного съехать вправо, сидеть было удивительно удобно.

Саныч лежал рядом, накрыв лицо кепкой.

— Саныч, ты сегодня вообще что-нибудь делать собираешься?

Кепка слегка приподнялась.

— Сейчас?

— Сегодня.

— Сегодня длинное.

— Хорошо. В ближайший час?

Он подумал.

— Поесть.

— А потом?

— Посмотрим.

— И всё?

Саныч опять накрыл лицо.

— Митяй, ты первый день отдыхаешь, а уже план на день составляешь.

Я хотел сказать, что никакой я ему не Митяй, но вовремя вспомнил собственное решение.

Не сегодня.

Лёха сидел неподалёку на перевёрнутом пластиковом ящике и листал телефон. Через минуту он поднял голову и внимательно меня оглядел.

— Ты где так прикинулся?

— В смысле?

— Штаны нормальные. Кроссовки вообще новые. Футболка чистая.

Саныч снова ожил.

— Точно. Красавец.

Я посмотрел на себя. Обычная моя одежда. Та самая, в которой ещё вчера вечером был дома.

— Всегда так хожу.

Лёха усмехнулся.

— Вчера точно не так.

Внутри сразу вернулась утренняя тревога.

— А как я вчера ходил?

— Джинсы серые. Куртка твоя.

— Какая куртка?

Лёха на секунду замолчал.

Саныч посмотрел на него.

— Не надо.

— Что не надо?

— Потом вспомнишь.

— А если не вспомню?

Он пожал плечами.

— Значит, не очень нужно было.

И снова лёг.

Удивительный человек. Любой вопрос, который в моей прежней жизни потребовал бы трёх звонков, таблицы и совещания, Саныч умел закрыть одной фразой.

Мне не понравилось другое: они совсем не удивлялись тому, что я не помню собственную одежду.

Хотелось немедленно вытрясти из них всё. Какие джинсы? Какая куртка? Где я был вчера? Где спал? С кем разговаривал?

Но я посмотрел на солнце, на кресло, на совершенно безмолвный телефон и решил, что загадочный вчерашний Митяй потерпит ещё сутки.

Сегодня я хотел попробовать ту жизнь, которой сам же позавидовал.

Есть действительно хотелось.

— А обед у вас предусмотрен?

— Скоро, — сказал Лёха.

— Где?

Он показал в сторону магазина.

— Ресторан открывается.

Я решил, что это шутка.

Минут через десять оказалось — не совсем.

За «Пятёрочкой» находилась крытая площадка с мусорными контейнерами: металлический навес, стенки из профлиста, большие баки. Я сотни раз проходил рядом и никогда туда не заглядывал. Нормальный покупатель вообще предпочитает считать, что магазин заканчивается кассой, а дальнейшая судьба продуктов относится уже к вопросам мироздания.

Возле площадки стояли ещё трое: двое мужчин и низенькая крепкая женщина лет пятидесяти в спортивной кофте. Увидев Саныча, она сразу объявила:

— Арбуз наш.

— Какой арбуз?

— Который вынесут.

— Его ещё нет.

— Будет.

— А если не будет?

— Следующий наш.

Витька, подошедший с нами, возмутился:

— С чего следующий ваш?

— Потому что вчера курицу вы забрали.

— Там одна ножка была!

— Полторы.

— Как может быть полторы ножки?

— Одна целая и кусок второй.

Саныч повернулся ко мне:

— Видишь, какие люди мелочные?

Женщина заметила меня.

— О, Митяй!

Ещё одна.

— Здравствуйте.

Она прищурилась.

— Чего это «здравствуйте»?

— А как надо?

— Вчера нормально разговаривал.

— Сегодня культурный.

Она оглядела меня сверху вниз.

— И оделся вон как. Вчера другой был.

Я невольно переспросил:

— Как — другой?

Но она уже отвернулась.

— Да господи, Митяй, не начинай с утра.

Вчера другой был.

Не «в другой одежде».

Фраза царапнула, но я снова оставил её до завтра.

За служебной дверью что-то загремело, и разговор моментально закончился. На площадку выкатили два пластиковых ящика и несколько пакетов. Мужчина в рабочей жилетке поставил их возле баков.

— Откровенную тухлятину обратно. Ящики потом вернуть.

Увидел меня.

— Мить, здорово.

— Здорово.

Он тоже оглядел мою одежду.

— Хорош сегодня.

— Спасибо.

— Вчера бы так.

И ушёл.

Трое за одно утро.

Я уже собирался его окликнуть, но Саныч хлопнул меня по плечу:

— Не стой. Сейчас Зинка всё хорошее заберёт.

И вот здесь началась часть новой жизни, к которой я оказался действительно не готов.

Люди наклонились над списанными продуктами.

Никто не нырял в мусорный бак и не вылавливал оттуда объедки, как мне представлялось раньше. Всё лежало отдельно: помятые овощи, фрукты, потерявшие товарный вид, хлеб, упаковки с повреждениями. Витька быстро перебирал продукты. Откровенно плохое сразу летело в контейнер.

Но мне всё равно было неприятно.

Внутри мгновенно включился человек из прежней жизни: срок годности, упаковка, температура хранения, санитария.

Зинка протянула мне почти чёрный банан.

— На.

Я посмотрел.

— Спасибо, я ещё пожить хочу.

— Чего?

— Ты на него посмотри.

Она молча очистила банан.

Внутри он оказался совершенно нормальным.

— Ну?

Я отломил кусочек.

Сладкий.

— Живой.

— Городской, — сказала Зинка и забрала остаток.

Витька поднял мягкий помидор и бросил в контейнер.

— А этот чего? — зачем-то спросил я.

— Плохой.

— Я думал, вы всё забираете.

Он посмотрел на меня.

— Мы здесь живём, а не умираем.

Фраза неожиданно зацепила.

До сегодняшнего утра я примерно так их и воспринимал: компания возле мусорных баков, которой всё равно, что есть, где спать и что будет завтра.

Оказалось, тухлые помидоры они тоже не любят.

Потом нашли сосиски, и вся философия немедленно закончилась.

— Половина наша, — объявила Зинка.

— Почему? — спросил Саныч.

— Вчера мясо ваше было.

— Опять эта курица?

— Полторы ножки.

— Зина, забудь ты уже эту птицу.

Лёха пересчитал сосиски.

— Девять.

— Пять нам.

— С чего?

— Нас трое.

— Нас четверо.

Зинка ткнула пальцем в меня.

— Он сегодня не считается.

— Это ещё почему?

Она показала на мои кроссовки.

— Богатый.

— У меня пятьдесят рублей осталось!

Зинка задумалась.

— Тогда считается.

Неожиданно финансовый крах вернул мне место в коллективе.

Девятую сосиску поделить не успели.

Из-за металлической стенки вылетела небольшая рыжая собака. Одна сосиска выпала из упаковки, собака схватила её и рванула к кустам.

— ЖУЖА!

Худой мужик в кепке бросился следом.

— СТОЙ!

Жужа ускорилась.

— СЮДА, ЗАРАЗА!

Саныч спокойно пересчитал остаток.

— Восемь.

Лёха кивнул.

— Вот и компромисс.

Через минуту мужик вернулся.

— Сожрала.

— Значит, нормальные сосиски, — сказал Витька.

Я засмеялся.

Сначала просто хмыкнул, потом уже вместе со всеми.

И именно там, возле мусорных контейнеров, произошло первое изменение.

Ещё десять минут назад мне хотелось уйти, вымыть руки и забыть, что я вообще видел эти ящики.

Теперь я держал в руке нормальный банан, смотрел на международный сосисочный конфликт и думал, что здесь, оказывается, довольно весело.

Арбуз действительно появился.

Большой, с трещиной на боку.

Зинка торжествующе положила на него руку.

— Наш.

Саныч взялся за другой край.

— Половина.

— Я первая сказала.

— А я первый взял.

— Руки убери.

— Сама убери.

Я стоял рядом с батоном хлеба и вдруг поймал себя на мысли, что этот спор мне интересен.

Ещё вчера я видел переговоры, где взрослые люди часами выясняли, кому достанется дополнительный процент.

Здесь делили треснувший арбуз.

Тон был тот же.

Аргументы примерно тоже.

— Пополам, — сказал я.

Оба повернулись.

— С чего? — спросила Зинка.

— Потому что я есть хочу.

Саныч улыбнулся.

— Директор включился.

— Ничего я не включился. Я голодный.

Арбуз разрезали. Половины, конечно, получились разными, и начался новый спор.

К кустам мы вернулись с хлебом, помидорами, сосисками, бананами и половиной арбуза. Витька откуда-то достал ещё кусок варёной колбасы.

— Откуда? — спросил я.

Саныч поднял ладонь.

— Нет.

— Что нет?

— Сегодня не спрашивай.

— Я собираюсь это есть.

— Поэтому и не спрашивай.

Я посмотрел на колбасу. В прежней жизни сначала изучил бы упаковку, производителя и срок годности.

У этой колбасы сегодня не было даже упаковки.

— Она хоть…

— Митяй.

— Всё. Понял.

Сделал бутерброд.

Первый ел осторожно.

На втором перестал думать.

Арбуз оказался сладким, помидоры пахли настоящими помидорами, хлеб был совершенно нормальным.

И культурный шок начал понемногу отпускать.

Не потому, что я решил: великолепно, теперь питаюсь у контейнеров.

Но граница между «едой» и «помойкой», которая ещё полчаса назад казалась очевидной, стала чуть менее удобной.

Магазин считал эти продукты отходами.

Люди рядом — обедом.

А банану было всё равно.

Потом вернулся тот самый худой мужик, безуспешно гонявшийся за Жужей. Как выяснилось — Пашка.

В руке у него был пакет.

— Мужики.

Из пакета появилась бутылка водки.

Саныч сразу перестал улыбаться.

— На свои?

— На свои.

— Точно?

— Точно.

— Тогда ставь.

Передо мной появился пластиковый стаканчик.

Полдень.

Пятница.

Ещё вчера в это время я мог сидеть перед ноутбуком и слушать: «Коллеги, предлагаю сначала пройтись по ключевым вопросам».

Сегодня ключевой вопрос был другой.

— Митяй, будешь?

— Немного.

Пашка улыбнулся.

— Вот. А то с утра как подменили тебя.

Я замер.

— Что?

— Говорю, как подменили.

Саныч быстро вмешался:

— Паш, наливай.

Я посмотрел на него.

Он отвёл глаза.

Ещё одна фраза.

«Вчера другой».

«Вчера бы так».

«Как подменили».

И санычево: «Потом вспомнишь».

На секунду тревога вернулась.

Потом Пашка протянул стакан.

— За пятницу.

Я решил сдержать обещание самому себе.

Завтра.

Сегодня — пятница.

Водка была тёплой, дешёвой и совершенно не заинтересованной в тонких вкусовых оттенках. Я поморщился, Саныч протянул хлеб с колбасой.

— Закуси.

После первой рюмки мир остался прежним.

После второй необходимость немедленно его объяснять заметно уменьшилась.

После третьей отложилась до завтра.

Мы ели арбуз, разговаривали, смеялись. Пашка рассказывал, как его недавно выгнали с разгрузки.

— Мужик подходит: «Давай быстрее».

— И?

— Я говорю: «А ты чего стоишь?»

— Сильное начало.

— Вот. А он обиделся.

Саныч уточнил:

— Ты ещё сказал: «Самый быстрый — бери коробку».

— Ну сказал.

— И ушёл.

— Атмосфера испортилась.

— Через двадцать минут вернулся.

— Куртку забыл.

— И ещё два часа работал.

Пашка махнул рукой.

— Это уже другая история.

— А зачем вернулся работать?

Он удивился самому вопросу.

— Деньги нужны были.

— А сегодня?

— Сегодня не нужны.

— А завтра?

Пашка пожал плечами.

— Завтра посмотрим.

Я хотел объяснить ему про стабильность, планирование, резерв и необходимость думать хотя бы на месяц вперёд.

И впервые за очень долгое время мне стало лень доказывать человеку, как правильно жить.

Я просто откинулся глубже в кресло.

И тогда мимо нас почти пробежал мужчина с портфелем.

Лет сорока пяти. Светлая рубашка, хорошие туфли, телефон прижат к уху.

— Да еду я! Скажите им, пусть начинают без меня. Максимум двадцать минут!

Саныч проводил его взглядом.

— Жалко мужика.

Я усмехнулся.

— Почему?

— Портфель.

— И что?

— С портфелем просто так никто не бегает.

— Может, работа важная.

Саныч задумался.

— Тогда вообще беда.

Мужчина прибавил шаг.

Я смотрел ему вслед.

Ещё вчера сам мог идти точно так же. Телефон. Встреча. Кто-то ждёт. Время. Надо успеть. Позвонить. Ответить. Не забыть.

И вдруг меня накрыло простейшим открытием:

а мне никуда не надо.

Не через час.

Не вечером.

Не завтра утром.

Вообще.

Мимо прошла женщина с ноутбуком. Парень на ходу печатал сообщение. Курьер пронёсся на велосипеде.

Город двигался.

Мы сидели.

И впервые это показалось мне не поражением.

А привилегией.

— Хорошо всё-таки, — сказал я.

— Что? — спросил Лёха.

— Ничего не делать.

Саныч лениво кивнул.

— Доходит.

Вместе с прежней жизнью вдруг исчезло огромное количество мелких проблем.

Не надо думать, когда делать ремонт: квартиры нет.

Не надо решать, пора ли менять машину: машины нет.

Не надо читать обзоры новой видеокарты и думать, стоит ли снова лезть в компьютер, который и так нормально работает: компьютера тоже нет.

Вопросы закрылись сами.

Пашка жевал хлеб.

— Поэтому у меня ничего и нет.

— Ты специально?

Он подумал.

— Нет. Но звучит красиво.

Мы засмеялись.

И вот после этого мне стало действительно хорошо.

Не «терпимо».

Не «пока не страшно».

Хорошо.

Солнце пробивалось через листья. В руке был пластиковый стаканчик. На столе лежал арбуз. Жужа сидела неподалёку и явно строила планы на оставшуюся колбасу.

Телефон молчал.

Мне не надо было планировать отпуск.

Я уже отдыхал.

Не надо было собирать чемодан, покупать билет, выбирать гостиницу, смотреть погоду.

Даже обратного билета пока не существовало.

И главное — впереди не было понедельника.

Я вдруг рассмеялся.

— Чего? — спросил Лёха.

— Понедельника нет.

— Сегодня пятница.

— Я знаю.

— Тогда всё правильно.

— Нет. Вообще нет понедельника.

Саныч посмотрел на бутылку.

— Паш, больше ему не наливай.

Но именно эта мысль дала мне почти физическое ощущение свободы.

В обычной жизни воскресенье заканчивалось где-то после обеда. В голове появлялось: завтра понедельник. Надо поставить будильник, проверить календарь, что-то приготовить, кому-то ответить.

И всё — воскресенья больше нет.

А здесь понедельника не существовало.

Потом появились карты.

Играли по десять рублей. Через пятнадцать минут я проиграл тридцать и обнаружил, что одна дама помечена маленькой царапиной.

— Стоп. Ты знаешь, что это дама.

Лёха пожал плечами.

— Теперь и ты знаешь.

— Но ты знал раньше.

— Потому что внимательный.

— Это мошенничество.

Саныч закрыл лицо руками.

— Всё. Вернулся.

— Кто?

— Директор.

Пашка подхватил:

— Сейчас правила напишет.

— Ничего я не напишу.

— Пункт первый: даму заменить.

— Пункт второй, — сказал Лёха, — вернуть начальству тридцать рублей.

— Да подавитесь вы своими тридцатью!

Я сам первым рассмеялся.

Ещё вчера мог не заметить лишние триста рублей в чеке.

Сегодня устроил разбирательство за тридцать.

И было весело.

Жужа тем временем приблизилась к столу.

Пашка заметил.

— Даже не думай.

Собака села.

— Я тебя вижу.

Жужа демонстративно отвернулась.

— Вот. Понимает.

Через полминуты она рванула к столу, схватила кусок колбасы и исчезла.

Пашка вскочил.

— ДА ЧТОБ ТЕБЯ!

Мы сложились от смеха.

— Второй раз! — орал Пашка. — Рецидив!

— Усиливай контроль, — посоветовал я.

— Как?

— Не клади колбасу на край.

Пашка посмотрел на меня.

— Умный?

Я ответил автоматически:

— Я Директор.

После этого смеяться начали заново.

К трём часам водка закончилась. Пашка предложил сходить ещё за одной.

Саныч покачал головой.

— Не надо.

— Почему?

— Первая бутылка делает день хорошим. Вторая делает утро плохим.

— А если не думать об утре?

— Тогда появляется третья.

Пашка подумал и сел обратно.

— Разумно.

Я смотрел на них уже иначе.

У этих людей были свои границы, свои конфликты, свои шутки, свои идиоты и свои разумные.

И какое-то место для меня среди них существовало ещё до сегодняшнего утра.

Кто его занимал — я пока не знал.

Но впервые это не хотелось выяснять немедленно.

Меня разморило. Солнце сместилось и теперь грело ноги. Живот был полон. Голова слегка гудела. Телефон всё так же молчал.

За кустами кто-то снова торопился.

А я впервые за много лет ничего не должен был делать даже со своим свободным временем.

Это оказалось главным открытием дня.

Раньше и выходной требовал результата. Надо погулять, почитать, поиграть, съездить куда-нибудь, сделать то, на что не хватило времени в будни. Иначе вечером появлялось чувство, что день потерян.

Здесь день невозможно было потратить зря.

Никто от него ничего не требовал.

Он просто шёл.

Арбуз закончился.

Жужа украла сосиску и колбасу.

Я проиграл тридцать рублей.

Выпил три рюмки.

Познакомился с несколькими людьми, которые почему-то были знакомы со мной задолго до сегодняшнего утра.

И всё.

Отличный день.

— Саныч.

— М-м.

— Вы счастливые?

Он открыл глаза.

— Сегодня?

— Вообще.

— «Вообще» не знаю.

— А сегодня?

Саныч огляделся.

— Сегодня нормально.

— У вас же ничего нет.

— У тебя сейчас тоже.

— Спасибо.

— А тебе плохо?

Я посмотрел на пластиковый стол, корки арбуза, пустую бутылку, Пашку, который опять что-то объяснял Жуже, и на своё продавленное кресло.

Потом на дорожку.

По ней снова шёл человек с портфелем.

Может, тот же.

Может, другой.

Неважно.

Он куда-то спешил.

А мне не надо было никуда.

— Нет, — сказал я. — Сейчас хорошо.

— Ну и чего тогда?

Саныч опять закрыл глаза.

Я хотел возразить. Рассказать ему про дом, безопасность, деньги, планы, будущее и нормальную жизнь.

Всё это было правильно.

Конечно.

Только всё правильное сейчас находилось где-то за кустами.

А здесь было солнце.

И мне было хорошо.

Даже слишком.

Я закрыл глаза и почему-то вспомнил сегодняшние фразы.

«Вчера другой был».

«Куртка твоя».

«Как подменили».

И санычево:

«Не надо. Потом вспомнишь».

Они никуда не исчезли.

Просто впервые мне не хотелось немедленно искать ответы.

Утром я думал только о том, как вернуть свою прежнюю жизнь.

Теперь этот вопрос уже не казался срочным.

Впереди оставалось ещё шесть дней.

Завтра можно будет испугаться.

Завтра — искать того другого Митяя.

Завтра — выяснять, почему окружающие помнят вчерашнего меня, которого в моей памяти никогда не существовало.

Но сегодня была пятница.

Без совещаний.

Без будильника.

Без планов.

И — самое прекрасное — без понедельника впереди.

Я устроился поудобнее в старом кресле.

Сквозь листья светило солнце.

Где-то рядом Пашка снова сказал:

— Жужа, я тебя вижу.

Лёха ответил:

— Не видишь. Она сзади.

Раздался мат и общий хохот.

Я улыбнулся, не открывая глаз.

И впервые за много лет уснул днём с совершенно чистой совестью.

Куда мне было торопиться?

Глава 5 Утро без ванной

После дневного сна я проснулся уже под вечер. Остаток пятницы прошёл удивительно спокойно: доели арбуз, ещё немного поиграли в карты, сидели и разговаривали ни о чём. К одиннадцати я сам выбрал матрас под кустами, положил под голову свёрнутую куртку и лёг. После трёх рюмок я был слегка пьян, но прекрасно помнил и матрас, и шутки Пашки, и собственное решение остаться здесь до утра.

— Возле меня не ложись, — предупредил Пашка.

— Почему?

— Храпишь.

Саныч приподнял голову.

— Он храпит?

— Иногда.

— Ты сам как трактор.

— Я музыкально.

— Ты вчера сам от себя проснулся.

— Это Жужа была.

Собака лежала под столом и даже не открыла глаз.

— Конечно, — сказал Лёха. — Жужа басом храпела, а потом попросила перевернуть её на другой бок.

Я выбрал место подальше от Пашки. Земля оказалась твёрже, чем выглядела днём, матрас — значительно тоньше. За магазином ещё какое-то время гремели тележки, хлопала служебная дверь, по дороге проходили редкие машины. Ещё прошлой ночью у меня была кровать, квартира, ванная в нескольких шагах и зарядка возле тумбочки. Теперь между мной и землёй лежало сантиметров пять старого поролона.

И всё-таки заснул я быстро.

Это даже слегка обидело. Получалось, что цивилизация, на создание которой человечество потратило несколько тысяч лет, лично мне для засыпания была не особенно нужна.

Утром цивилизация взяла реванш.

Первым проснулся позвоночник и сообщил, что эксперимент интересный, но регулярного продолжения не заслуживает. Потом открыл глаза я.

Перед лицом сидела Жужа.

— Даже не думай.

Она понюхала мою футболку.

— Вчера две кражи. Сегодня уголовный розыск уже на месте.

Жужа отвернулась. Судя по морде, дело разваливалось за отсутствием состава преступления.

Во рту было сухо. Футболка помялась, брюки были в траве, один кроссовок оказался в земле. Вчера свобода выглядела как солнце, арбуз, водка и отсутствие понедельника. Сегодня — как отсутствие ванной.

— Саныч.

Из-под пледа донеслось:

— Магазин.

— Я ещё ничего не спросил.

— Туалет в магазине.

— Откуда знаешь?

Саныч приподнял голову.

— Митяй, утром все люди примерно одинаковые.

Через пять минут я вошёл в «Пятёрочку» и впервые посмотрел на обычный супермаркет как на серьёзное достижение человечества. Автоматические двери, кондиционер, чистый пол, электричество, мыло, раковина, унитаз. Человек способен десятилетиями не замечать счастья, пока однажды ему не приходится выяснять, где ближайший туалет.

Охранник поднял голову.

— О, Мить. Доброе.

— Доброе.

Он оглядел меня.

— Ну всё. Вчера ещё как депутат был.

— А сегодня?

— Сегодня обратно человек.

— Спасибо.

— Я в хорошем смысле.

Я решил не выяснять, какой именно человек ходил здесь раньше меня. С утра хотелось более простых ответов.

Умылся холодной водой, привёл в порядок волосы и посмотрел в зеркало. В целом всё ещё я. Только щетина заметнее и вчерашняя парадная одежда уже не производит впечатления на местное население.

У выхода пахло кофе.

Я машинально выбрал привычный напиток, увидел цену, открыл банковское приложение и отменил заказ.

Вчера я с удовольствием рассуждал, насколько удобно ничего не иметь. Нет квартиры — не нужен ремонт. Нет машины — не надо обслуживать. Нет компьютера — незачем думать о новой видеокарте.

Утром оказалось, что вместе с квартирой исчезла ванная, а вместе с деньгами — кофе.

Свобода очень хорошо продавала себя вечером и начинала выставлять счёт утром.

В кусты я вернулся без кофе и с несколько менее философским отношением к бедности.

Пашка уже сидел за столом.

— Не купил?

— Что?

— Кофе.

— Откуда знаешь?

— По лицу.

— Какое у меня лицо?

— Человек сначала хотел кофе, потом увидел цену.

Саныч протянул пластиковый стакан.

— На. Чай.

Я попробовал и сразу посмотрел на Пашку.

— Ты делал?

— А что?

— Сколько сахара?

— Нормально.

— Там ложка стоять может.

— Зато бесплатно.

Аргумент оказался сильнее вкусовых предпочтений.

На столе лежали хлеб, плавленый сыр и два помидора. Я уже начал думать, что суббота пройдёт примерно как пятница, только без водки, когда на дорожке появился мужчина с портфелем.

Я узнал его сразу.

Вчера он почти бежал мимо нас с телефоном у уха: «Пусть начинают без меня, максимум двадцать минут». Мы с Санычем сидели на солнце, ели арбуз и жалели человека, которому даже в пятницу приходится куда-то торопиться.

Сегодня он никуда не торопился.

Он шёл прямо к нам.

— Доброе утро, — сказал я.

Он не ответил.

— Кто вчера здесь сидел?

Саныч поднял глаза.

— Мы.

— Все?

— А что случилось?

Мужчина достал телефон.

— Вчера возле магазина у меня пропал кошелёк. Документы, карты и восемь тысяч четыреста рублей.

Пашка перестал жевать.

— И?

— И я хочу его вернуть.

— Ну так ищи.

Мужчина посмотрел именно на него.

— Вчера утром ты у меня сто рублей просил.

Стало тихо.

Пашка медленно положил хлеб.

— Я?

— Ты.

— И что?

— Я тебе не дал. Потом сел вон на той лавке ждать такси. Кошелёк был при мне. Уехал — кошелька нет. Вечером вернулся искать, а у вас здесь бутылка водки и карты на деньги.

Пашка встал.

— Ты сейчас чего сказать хочешь?

— Ровно то, что сказал.

— Нет. Ты ещё раз скажи про водку.

— Утром у тебя не было ста рублей. Вечером появилась бутылка. По-моему, нормальный вопрос: откуда деньги?

Пашка шагнул вперёд.

— Водку я купил на свои.

Мужчина усмехнулся.

— Конечно.

— Ты меня вором назвал?!

Саныч тоже поднялся.

— Паш.

— Нет, пусть скажет!

Мужчина уже говорил громче:

— Я никого вором не называл. Я говорю факты. Был кошелёк. Были вы. Кошелёк исчез. Потом появилась водка.

Вот тут я впервые посмотрел на Пашку не так, как вчера.

Бутылку действительно принёс он.

Саныч спросил: «На свои?»

Пашка ответил: «На свои».

И я поверил.

Почему?

Я знал его меньше суток.

Пашка поймал мой взгляд.

— Ты тоже?

— Я ничего не сказал.

— Лицом сказал.

— Пашка, сядь.

— Митяй, он…

— Я слышу. Сядь.

Почему-то послушался.

Мужчина достал телефон.

— Хорошо. Сейчас вызываю полицию. Пусть разбираются.

Вот этого мне не хотелось.

Совсем.

Полиция означала документы. Адрес. Проверку. Квартиру, в которой теперь живёт незнакомая женщина. Работу, которой не существует. Биографию Митяя, которую знают все вокруг, кроме самого Митяя.

Чужой кошелёк внезапно стал моей проблемой. Если сейчас сюда приедет полиция, очень быстро выяснять начнут уже не восемь тысяч. Начнут выяснять меня.

— Подождите. Когда вы последний раз точно видели кошелёк?

Мужчина посмотрел на меня.

— Я же сказал — на лавке.

— Нет. Вы сказали, где находились. Когда кошелёк видели?

Он помолчал.

— Кофе покупал.

— Чем платили?

— Картой.

— Потом?

— Положил обратно.

— В какой карман?

Он показал правый.

— Телефон?

— В левом.

— Такси через приложение?

— Да.

— Когда машина приехала, вставали быстро?

— А какая разница?

— Если хотите доказать, что кошелёк украл Пашка, никакой. Если хотите найти — есть.

За спиной удовлетворённо произнесли:

— Вот.

— Паша, молчи.

— Молчу.

Мы подошли к лавке. Мужчина показал место, где сидел, и где остановилось такси. Карман у куртки не застёгивался. Под лавкой ничего не было.

— Я всё это вчера смотрел, — сказал он.

— Камеры?

— Охранник сказал, лавку не видно.

Я посмотрел на фасад магазина и совершенно автоматически произнёс:

— Основная не видит. А банкоматная край лавки берёт.

И сам замолчал.

На стене возле банкомата действительно висела небольшая камера.

Мужчина посмотрел на неё.

— Откуда знаешь?

Хороший вопрос.

— Не знаю.

Саныч тоже поднял голову.

— Я вообще про неё не знал.

Это почему-то было важным. Значит, не все вокруг хранили какую-то общую тайну. Просто я знал вещь, которую знать не должен.

В магазине охранник увидел нас и поморщился.

— Опять кошелёк?

— Камера у банкомата лавку берёт? — спросил я.

— Кусок.

— Откуда я это знаю?

Он посмотрел на меня странно.

— Ты же сам как-то сказал, что отсюда лавку видно.

— Когда?

— Да откуда я помню? Давно.

Между лопатками стало холодно.

Мужчина с портфелем нетерпеливо постучал пальцами по стойке.

— Запись можно посмотреть?

Охранник полез в архив.

Через несколько минут на экране появилась вчерашняя дорожка.

Вот мужчина. Тот же портфель, та же рубашка. Сел на лавку, разговаривает по телефону, смотрит на дорогу. Подъезжает такси. Он резко встаёт.

Из правого кармана что-то выпадает.

— Стоп!

Кошелёк.

Пашка за моей спиной шумно выдохнул.

— Ну?

Мужчина промолчал.

— Дальше, — сказал я.

Такси уехало.

Кошелёк остался на асфальте.

Прошло меньше минуты.

В кадре появился Пашка.

Мужчина резко ткнул пальцем в монитор.

— Вот!

— Чего «вот»?!

Пашка шёл вдоль магазина. Остановился возле лавки.

Нагнулся.

Мужчина повернулся к нему.

— Что ты поднял?

— Ничего!

— Ты наклонился!

— Нагнулся. Мало ли зачем.

— Зачем?

Пашка посмотрел на экран.

— Не помню. Но кошелёк я не брал.

На записи он стоял почти над тем местом, где лежал кошелёк.

И тут перед камерой появился большой белый фургон.

Он полностью закрыл изображение.

— Очень удобно, — сказал мужчина.

— Да пошёл ты…

— Паш!

Фургон полз медленно.

Пять секунд.

Шесть.

Семь.

Я почувствовал неприятный холод уже другого рода.

А если Пашка действительно взял?

Утром просил сто рублей. Вечером принёс бутылку. Сейчас оказался на камере точно возле кошелька. Потом изображение исчезло.

Фургон наконец проехал.

Пашки возле лавки уже не было.

Кошелька тоже.

Мужчина повернулся к нему.

— Ну?!

Пашка побледнел.

И впервые за весь разговор не закричал.

— Не брал я.

Тихо.

Без ругани.

Почему-то именно сейчас я ему поверил.

— Назад, — сказал я охраннику.

— Чего там смотреть?

— Назад.

Пашка появляется.

Идёт к лавке.

Наклоняется.

— Медленнее.

Охранник переключил скорость.

Пашка действительно наклонился, провёл рукой по ноге и выпрямился.

— Стоп.

Я придвинулся к экрану.

В самом нижнем углу возле лавки мелькнуло что-то рыжее.

Следующий кадр.

Хвост.

Ещё кадр.

Жужа.

Она подбежала к лавке в ту самую секунду, когда Пашка уже отходил.

Потом изображение закрыл фургон.

— Дальше.

Фургон ушёл.

В дальнем краю изображения мелькнула рыжая собака.

В зубах у неё было что-то тёмное.

Несколько секунд никто не говорил.

Потом Пашка медленно повернулся к мужчине.

— Ну?

Тот смотрел на монитор.

— Где собака?

Лёха оживился:

— Сейчас будет следственный эксперимент.

Через десять минут в кустах шло мероприятие, которому не хватало только понятых.

Жужа ходила за нами и совершенно не понимала, почему люди вдруг заинтересовались её хозяйством. Под первым кустом нашлась старая перчатка. Под вторым — пустая бутылка. Потом чей-то носок, детский мяч, кусок тапка и пластиковая крышка.

Пашка предъявлял каждую находку хозяину кошелька.

— Видите? Вот настоящий преступный мир. А вы сразу на человека.

— Паша, ищи.

— Я ищу. Просто фиксирую доказательную базу.

Кошелёк нашёл Лёха за куском фанеры. Одну карту обнаружили рядом, вторую — метрах в двух возле дерева.

Мужчина схватил кошелёк и сразу пересчитал деньги.

Раз.

Потом второй.

Мы молчали.

— Всё? — спросил Пашка.

— Всё.

— Сколько?

— Восемь четыреста.

— Громче.

Мужчина поднял голову.

— Восемь тысяч четыреста. Всё на месте.

Пашка скрестил руки.

— А теперь водка.

— Что водка?

— Нет-нет. Мы не торопимся.

Саныч отвернулся, чтобы не было видно улыбки.

— Утром я у вас сто рублей просил?

— Просил.

— Вечером у меня была бутылка?

— Была.

— И вы решили, что она куплена на деньги из вашего кошелька?

— Я не совсем так…

— Именно так.

Мужчина выдохнул.

Пашка ждал.

— Хорошо. Водка была куплена не на деньги из моего кошелька.

— Уже лучше.

— Всё?

— Нет. Теперь про воровство.

— Я вас ворами не называл.

Пашка показал на нас.

— Саныч?

— Я бы извинился.

Мужчина наконец улыбнулся.

— Ладно. Мужики, извините. Был неправ.

Пашка тут же протянул руку.

— Принято.

И тут подошедшая во время поисков Зинка показала на Жужу.

— А перед собакой?

Мужчина уставился на неё.

— Что?

— Перед собакой тоже.

— За что?!

— Вы её в краже обвиняете.

Пашка возмутился:

— Зин, она его как раз украла!

— Не украла. Нашла.

— И спрятала.

— Сохранила.

— Карты по кустам раскидала!

— Деньги же целые.

Мужчина посмотрел на Жужу.

Жужа смотрела на него.

— Хорошо. Собака молодец.

Зинка удовлетворённо кивнула.

— Вот.

Мужчина убрал кошелёк во внутренний карман, застегнул молнию и ушёл.

Пашка некоторое время смотрел ему вслед.

— Восемь тысяч четыреста.

— И что? — спросил я.

— Думаю.

— О чём?

— Жужа могла хотя бы нормальный кофе купить.

Напряжение отпустило сразу.

Мы засмеялись.

Но одна вещь осталась.

Камера.

Чужой кошелёк удалось восстановить почти по минутам: лавка, карман, такси, Пашка, фургон, Жужа.

А откуда я знал про камеру?

Саныч не знал.

Пашка не знал.

Человек с портфелем не знал.

А я знал.

Возле дороги коротко посигналила белая «Газель».

Витька как раз появился со стороны магазина. Увидел машину и сразу повернул к ней.

— Пора.

— Куда?

— Разгрузка.

Из окна высунулся крупный мужчина.

— Митяй! Вы сегодня уголовное дело до вечера расследовать будете?

— Сколько? — спросил я.

— Девятьсот каждому. Как договаривались.

— Когда договаривались?

Водитель посмотрел на меня странно.

— В четверг.

Последний день жизни того Митяя, которого я не помнил.

— Полтора часа максимум. Поехали.

Девятьсот рублей.

Утром мне не хватило на кофе. Вчера эта сумма почти ничего бы для меня не значила. Сегодня сразу превратилась в деньги.

— Я вообще-то семь дней без работы хотел, — сказал я Санычу.

— Не работай.

— А девятьсот?

— Тогда работай.

— У вас на всё ответ есть?

— Поэтому и не нервничаем.

Мы с Витькой сели в «Газель».

Он почти не разговаривал. Пашка любую паузу заполнял словами, Саныч — замечанием, Лёха — телефоном. Витька просто молчал.

Первые улицы были знакомыми. Потом началась промзона: гаражи, склады, сервисы, заборы.

Я здесь не бывал.

По крайней мере был в этом уверен.

На развилке водитель начал перестраиваться вправо.

— Налево быстрее, — сказал я.

Он спокойно повернул.

— Ага.

Я замер.

Витька посмотрел на меня, но ничего не спросил.

Через несколько секунд я почему-то знал, что впереди будет железнодорожный переезд.

Переезд появился.

За ним должна быть заправка.

Появилась заправка.

Дальше — синий забор.

Я уже не хотел проверять.

Синий забор возник за поворотом.

— За ним направо, — услышал я собственный голос.

Водитель кивнул.

— Ага.

— Там склад?

Он посмотрел на меня в зеркало.

— Ты чего, Митяй?

Машина свернула.

И на секунду перед глазами возникло не знание.

Картинка.

Красная металлическая дверь.

Пандус справа.

Старая синяя тележка возле стены.

Человек в рабочей куртке машет рукой.

И голос:

— Митяй, сначала тяжёлое!

Я моргнул.

Всё исчезло.

— Вить.

— Чего?

— Там красная дверь?

Он повернулся.

— Где?

— На складе.

Пауза.

— Есть.

— Справа пандус?

Теперь он смотрел на меня внимательнее.

— Есть.

— Синяя тележка у стены?

Витька помолчал.

— Бывает.

«Газель» выехала из-за забора.

Перед нами стоял склад.

Красная металлическая дверь.

Справа — пандус.

У стены — старая синяя тележка.

Точно там, где я только что её видел.

Водитель заглушил двигатель.

— Приехали.

Витька взялся за ручку.

— Подожди.

Он посмотрел на меня.

— Я здесь был?

— Был.

— Часто?

— Достаточно.

— Но я этого не помню.

Витька пожал плечами.

— Это уже другой вопрос.

— И тебя не удивляет, что я только что описал склад, который никогда не видел?

Он посмотрел на красную дверь.

Потом на меня.

— Никогда не видел — это ты так думаешь.

И вышел.

Я остался сидеть.

Чужой кошелёк я восстановил почти по минутам.

Лавка.

Карман.

Такси.

Камера.

Фургон.

Жужа.

С собственной жизнью получалось хуже.

Я никогда не видел этого склада.

Но знал дорогу.

Знал, где будет переезд.

Знал синий забор.

Знал красную дверь.

Пандус.

Тележку.

Витька постучал по стеклу.

— Митяй, пошли.

Я открыл дверь.

— Ты здесь и без меня всё знаешь, — добавил он.

И пошёл к складу.

Глава 6 Девятьсот рублей

Красная дверь оказалась именно там, где я увидел её ещё до того, как «Газель» завернула во двор. Справа тянулся пандус, у дальней стены стояла старая синяя рохля — та самая тележка, которая несколько минут назад неизвестно откуда возникла у меня в голове. Я задержался у входа. Склад выглядел совершенно незнакомым и одновременно раздражающе знакомым, как квартира человека, у которого когда-то бывал, но не можешь вспомнить ни когда, ни зачем.

Витька уже ушёл вперёд и обернулся:

— Митяй, ты идёшь? Триста в час. Девятьсот сами себя не заработают.

После утреннего кофе, который я не смог себе позволить, девятьсот рублей звучали достаточно убедительно, чтобы временно отложить вопросы к собственной памяти.

За красной дверью никакой мистики не обнаружилось. Зато обнаружился склад, организованный по простому принципу: свободным считается любое место, куда ещё можно что-нибудь поставить. У пандуса уже громоздились коробки, один проход наполовину перекрывала паллета, возле стены лежали какие-то пустые ящики. Синяя рохля стояла в дальнем углу, куда её, похоже, загнали временно. Возле ворот распоряжался невысокий мужик в синей рабочей куртке.

Увидев меня, он усмехнулся:

— О, Директор приехал. Сегодня склад перестраивать будем или просто поработаем?

— Мы знакомы?

Мужик перевёл взгляд на Витьку.

— Он чего?

— Сегодня так, — коротко ответил тот.

— А. Понятно.

Что именно ему было понятно, выяснить я не успел. Из кузова уже передали первую коробку.

Работа оказалась нехитрой. Один человек подавал товар из машины, мы с Витькой принимали и ставили возле пандуса. Я перенёс одну коробку, вторую, третью. Минут через пять первую поднял кладовщик и переставил метра на четыре в сторону.

— А она чего?

— Кто?

— Коробка.

— Мешала.

Через пару минут ту же коробку подняли снова и понесли внутрь склада.

— Подождите. А теперь куда?

— На место.

— А сразу на место нельзя было?

Кладовщик даже не понял вопроса.

— Мы сначала машину разгружаем.

Я решил пока не вмешиваться.

Решение продержалось недолго.

Парень с тележкой попытался протиснуться по проходу, зацепил колесом коробку, которую мы сами поставили туда минуту назад, резко дёрнулся и едва не уронил верхний ящик. Витька успел поймать. Помешавшую коробку переставили к двери. Через минуту выяснилось, что дверь теперь не открывается. Коробку понесли обратно.

— Это та самая? — спросил я.

— Какая?

— Которая путешествует.

Витька засмеялся.

Кладовщик не оценил.

— Митяй, меньше разговаривай, больше таскай.

— Так я и таскаю. Просто хочу понять норматив: сколько раз одну коробку положено переносить, прежде чем она получит постоянную прописку?

— Сначала всё сюда выгружаем. Потом разносим.

— Зачем?

— Чтобы машину быстрее отпустить.

Я выглянул наружу. Водитель спокойно курил возле кабины.

— Он куда-то спешит?

— Кто?

— Человек, ради которого мы сейчас устроили пересадочный узел для коробок.

Водитель услышал:

— Я? Да нет. Я до обеда свободный.

Витька тихо сказал:

— Мить. Не надо.

— Я ничего не делаю.

— Вот и хорошо.

Я честно продержался ещё минуты три.

Потом понадобилась синяя рохля. За двадцать минут пространство вокруг неё успели заставить коробками. Чтобы вытащить тележку, пришлось убрать пять штук из тех, которые мы только что туда принесли.

Я поставил свою коробку на пол.

— Подождите.

Кладовщик тяжело вздохнул.

— Чего теперь?

— Мы сейчас переносим коробки, чтобы достать тележку, предназначенную для переноса этих же коробок?

— Ну.

— Спасибо. Я просто хотел убедиться, что правильно понял технологический процесс.

Витька уже смеялся открыто, а я почувствовал знакомое раздражение. Не злость даже. Скорее физическую невозможность смотреть на бессмысленное действие, если достаточно немного переставить людей и перестать делать одну работу дважды.

Похоже, старуха убрала из моей жизни должность, офис, квартиру, деньги, совещания и людей, которые начинают сообщение словами «Дмитрий, есть минутка?». Но эту болезнь почему-то оставила.

— Стоп. Давайте одну минуту.

Кладовщик закатил глаза:

— Началось.

Это слово я отметил, но разбираться с ним сейчас было некогда.

— Товар в итоге куда должен попасть?

— На склад.

— Тогда революционное предложение: давайте сразу нести его на склад.

— Мы всегда сначала здесь складываем.

— Вот этой фразы я всю жизнь боялся.

— Ты сюда начальником приехал или грузчиком?

— Грузчиком. Поэтому особенно заинтересован одну коробку носить один раз. У меня с ней нет настолько близких отношений, чтобы весь день встречаться.

Витька отвернулся, пряча улыбку.

Дальше всё произошло почти само собой. То, что должно было остаться возле входа, начали ставить сразу туда. Дальний товар складывали на рохлю партиями. Один человек подавал из кузова, Витька принимал, я развозил. Проход оставили свободным. Через десять минут никто ни обо что не спотыкался, через двадцать коробки перестали кочевать по складу, а ещё через полчаса в кузове уже зияла приличная пустота.

И тут я поймал себя на том, что улыбаюсь.

Вчера я улыбался потому, что от меня ничего не зависело.

Сегодня — потому, что начинало зависеть почти всё.

Это открытие мне не понравилось.

Два дня назад я мечтал избавиться от работы, процессов, ответственности и людей, которых надо организовывать. Теперь приехал грузчиком на несколько часов и уже распределял поток коробок на совершенно чужом складе.

— Эти сразу в дальний ряд. Вить, рохлю сюда. Эти три вместе. Нет, здесь не ставь — опять проход закроем.

Витька остановился с коробкой в руках.

— Всё.

— Что?

— Вернулся.

— Кто?

— Директор.

— Я просто хочу быстрее закончить.

— Ты всегда так говоришь.

Слова неприятно кольнули, но работа уже пошла, и я не стал цепляться.

Через полтора часа кузов был пуст.

Водитель заглянул внутрь и присвистнул:

— Ничего себе. Обычно часа три возимся.

Вот теперь я почувствовал почти профессиональное удовлетворение.

— Видал? — сказал я Витьке. — Полдня теперь свободно.

Он поставил последнюю коробку и посмотрел на меня без всякого восторга.

— Чего?

— Ничего.

— Вить.

— Сейчас сам поймёшь.

Понял я минут через пять.

Кладовщик подошёл с деньгами, отсчитал девятьсот рублей и протянул нам.

— Это кому? — спросил я.

— Вам.

— Нам?

— Ну да.

— На двоих?

— По четыреста пятьдесят. Полтора часа.

— Подожди. Обычно три часа?

— Обычно, — сказал Витька.

— Триста рублей в час?

— Ага.

— Значит, обычно по девятьсот каждому?

— Ага.

До меня начало доходить.

Не сразу.

Наверное, организм сопротивлялся.

— То есть если бы мы три часа носили коробки от машины к двери, от двери к стене, от стены обратно, потом освобождали проход и вытаскивали рохлю из-под тех коробок, которые собирались везти на рохле, мы получили бы тысячу восемьсот?

Кладовщик пожал плечами:

— Почасовая оплата.

— А поскольку мы сделали ту же работу за полтора часа…

— Девятьсот.

— На двоих.

— Ну.

Я повернулся к Витьке.

— Ты знал?

— Конечно.

— И молчал?!

— Я тебе сколько раз сказал: не начинай?

— Я думал, ты про коробки!

— Я и был про коробки.

Несколько секунд я молчал, осмысливая финансовые последствия собственной компетентности. Потом посмотрел на пустую «Газель».

— Витька.

— Что?

— Грузи обратно.

Кладовщик нахмурился:

— Чего?

— Коробки. В машину.

— Зачем?!

— Исправлять управленческую ошибку. Мы слишком быстро закончили. Сейчас загрузим всё обратно и следующие полтора часа будем разгружать нормально.

Водитель заржал.

— Митяй, хорош.

— Я серьёзно. Если оплата почасовая, теперь я наконец понял вашу технологию. Сначала поставить не туда. Потом переставить. Потом перекрыть проход. Потом освободить проход. Потом заставить рохлю коробками, которые на ней же надо везти. Я-то думал, здесь бардак. А вы фонд оплаты труда защищаете.

Даже кладовщик улыбнулся.

— Не устраивай цирк.

— Какой цирк? Я изучаю систему мотивации. Если бы заранее знал, я бы совершенно по-другому работал.

— Как?

— Медленно.

Витька сказал:

— Ещё курить надо было ходить.

— Я не курю.

— Это твои проблемы.

— Ради девятисот можно было начать.

Водитель снова рассмеялся.

А Витька — нет.

— Тебе весело? — спросил он.

— Пока да.

— А мне нет.

Вот тут я наконец услышал не шутку.

— Почему?

— Потому что я сюда за девятьсот приехал.

— Мы раньше закончили.

— Ты раньше закончил.

— Вить…

— Тебе порядок нужен был. А мне девятьсот.

Сказал спокойно.

Без обиды напоказ.

И именно поэтому попал точно.

— Я тебя просил склад переделывать?

— Нет.

— Кладовщик просил?

Тот с удовольствием подтвердил:

— Нет.

— Водитель?

— Меня всё устраивало.

Витька развёл руками:

— Ну и кто молодец?

Ответа у меня не было.

Я сделал лучше процессу. Лучше складу. Лучше водителю. Даже коробкам, если рассматривать их интересы отдельно.

Человеку, который приехал работать вместе со мной, я сделал хуже на четыреста пятьдесят рублей.

Кладовщик пожалел нас:

— Ладно. Сотню сверху дам, чтобы Директор не умер от эффективности.

— Каждому?

— На двоих.

— То есть премия за двукратный рост производительности — пятьдесят рублей человеку?

— Хочешь — бери.

— Система щедрая.

Он добавил сотню.

Получилось по пятьсот.

Ещё вчера такая сумма могла раствориться незаметно. Сегодня утром мне не хватило на кофе, поэтому пятьсот рублей выглядели вполне настоящими деньгами.

Но Витька убрал свою половину в карман и всё равно остался мрачным.

И был прав.

Я достал четыре сотни.

— На.

— Чего это?

— Твои.

— Не надо.

— Бери.

— Мить, у тебя сто рублей останется.

— Заметил.

— И зачем ты тогда вообще сюда ехал?

Я подумал.

— Получить управленческий опыт.

Витька наконец рассмеялся.

— За сто рублей?

— Хорошее образование дешёвым не бывает.

— Ты больной.

— Возможно. Сейчас это вообще одна из рабочих версий.

Он взял деньги.

У Витьки стало девятьсот.

У меня — сто.

Я приехал заработать девятьсот рублей, вдвое ускорил разгрузку, организовал чужой склад и заработал сотню.

Инициатива имеет инициатора.

Теперь я понял продолжение этой древней управленческой мудрости: прежде чем исправлять чужой бардак, полезно выяснить, кто и за что здесь получает деньги.

— Ну что, Директор? — спросил Витька.

— Молчи.

— Зато быстро.

— Ещё слово — и заберу четыреста обратно.

Он немедленно спрятал деньги поглубже.

— Всё. Осознал.

Мы начали собираться. Я всё ещё злился на себя и, наверное, именно поэтому машинально стал приводить в порядок то, что осталось после разгрузки: оттащил пустую паллету, освободил проход, подхватил синюю рохлю и покатил её за перегородку.

Не выбирая место.

Не раздумывая.

Просто поставил в узкую нишу между стеллажом и стеной.

Развернулся.

Витька стоял рядом.

— Что?

Он показал на рохлю.

— Ты откуда знал, что её сюда ставят?

— Она здесь и стояла.

— Нет. Когда приехали, она была в дальнем углу.

— Значит, место заметил.

— Какое место?

Только теперь я рассмотрел нишу. Пол под колёсами был вытерт, рохля входила между стеной и стеллажом почти впритык.

— Здесь она обычно стоит, — сказал Витька.

Опять это слово.

Обычно.

У меня, оказывается, на этом складе существовало своё «обычно».

По дороге к выходу кладовщик махнул в сторону тяжёлой двери в дальней стене.

— Зато сегодня холодильную не заставили. А то Директор опять лекцию читал бы.

Я замедлил шаг.

— Я?

— Нет, Пушкин.

— Я раньше из-за этой двери ругался?

Он удивился уже по-настоящему.

— Мить, ты каждый раз из-за неё ругался. «Проход не перекрывать, мало ли что». Забыл?

Забыл.

Точнее, мне нечего было забывать.

В моей памяти этого разговора никогда не существовало.

Кладовщик пожал плечами и ушёл.

Я догнал Витьку возле красной двери.

— Слушай.

— Чего?

— Директором меня кто назвал?

Он усмехнулся.

— Здесь.

— Расскажи.

— Первый раз приехали сюда. Ты сначала нормально коробки таскал. Через двадцать минут уже людей переставлял, проход освобождал и с кладовщиком спорил. Он тебя спрашивает: «Ты кем раньше был?» Ты ему: «Какая теперь разница». Он посмотрел и говорит: «Понятно. Директор». Так и пошло.

Я невольно улыбнулся.

Очень похоже.

Даже слишком.

— Когда это было?

Витька уже шагнул за красную дверь.

— Прошлой осенью.

Я остановился.

— Прошлой?

Он обернулся.

— Ну да. А что?

И пошёл дальше.

Ещё в четверг вечером старуха дала мне семь дней без работы, денег и обязательств.

А Директор, которого здесь знали все, таскал коробки и ругался из-за перекрытого прохода ещё прошлой осенью.

Глава 7 Тот, который здесь жил до меня.

Со склада я вернулся человеком, который за полтора часа сумел заработать сто рублей и приобрести управленческий опыт стоимостью восемьсот. В прежней жизни за такой результат, возможно, полагались совещание, презентация и отдельный человек, умеющий доказать, что убыток на самом деле является инвестицией в развитие. Здесь всё было проще: сотня лежала в кармане, Витька свои девятьсот спрятал поглубже и по дороге время от времени поглядывал на меня с осторожным уважением, как на специалиста, способного одним улучшением процесса оставить без денег весь трудовой коллектив. В кустах история немедленно стала общественным достоянием. Пашка, узнав итог нашей разгрузки, перестал жевать хлеб и некоторое время просто смотрел на меня.

— То есть ты приехал за девятьюстами, разгрузил быстрее всех, а получил сто?

— Не сразу. Сначала получил пятьсот.

— Уже легче.

— Потом четыреста отдал Витьке.

Пашка перевёл взгляд на моего напарника.

— А этот взял?

— А что мне было делать? — пожал плечами Витька. — Он мне сначала зарплату сократил, потом компенсировал.

— Нет, мужики, — сказал Пашка. — Это уже не экономика. Это религия. Человек пострадал за эффективность.

Саныч сидел в своём кресле с кружкой чая и отнёсся к моей финансовой катастрофе спокойнее.

— Зато урок недорогой.

— Восемьсот рублей — недорогой?

— Мог бы фирму иметь.

Я хотел ответить, но не стал. Деньги уже перестали быть главным событием дня. По дороге обратно меня преследовали два слова, брошенные Витькой возле красной двери: «прошлой осенью». Они сидели в голове, как маленькая заноза, которая сама по себе ничтожна, но не даёт забыть о себе ни на минуту. Ещё утром можно было убеждать себя, что мир вокруг просто сошёл с ума немного раньше меня. Кто-то перепутал человека, кто-то ошибся, квартира почему-то стала чужой, телефон забыл мою работу, местные решили, что знают меня давно. Даже склад при большом желании можно было попытаться объяснить забытым визитом. Но прошлая осень не помещалась ни в одну удобную версию. Для неё требовались месяцы. А месяцы — это уже не ошибка. Это биография.

Вечер был тёплый, почти ленивый. За магазином гудели холодильные установки, воздух пах нагретым асфальтом, листья стояли почти неподвижно. На столе появились хлеб, помидоры и банка маринованных огурцов. Пашка доказывал Зинке, что два огурца автоматически превращают хлеб в полноценный ужин, а если положить третий, можно уже говорить о салате. Жужа спала под креслом и иногда дёргала лапой, словно даже во сне продолжала какую-то мелкую преступную деятельность. Лёха сидел в телефоне. Всё выглядело мирно и почти по-дачному — компания людей, которым завтра никуда не надо. Только у меня за этой летней картинкой всё время проступала другая: голые кусты, мокрые кресла, снег на столе.

Я не выдержал.

— Саныч, а зимой я где жил?

Пашка немедленно поднял голову.

— Во дворце.

— Я серьёзно.

— И я серьёзно. У нас сезонная недвижимость. Летом видовая веранда, зимой апартаменты с центральным отоплением.

Саныч отставил кружку.

— Здесь зимой долго не поспишь. Пока плюс — ещё можно. Потом уходили.

— Куда?

— По-разному. Подвал был за гаражами, в старом доме. Там трубы отопления проходят. Не курорт, но тепло. Если его закрывали — шли к тепловому узлу ниже по двору. Там хуже: сыро, насосы гудят, зато в мороз не замёрзнешь. Иногда по подъездам. Иногда после работы кто-нибудь где-нибудь оставался.

— И я?

— И ты.

Ответ прозвучал слишком просто. Без «кажется», без «по-моему», без попытки вспомнить. И ты.

— Долго?

Саныч задумался.

— Зиму.

— Всю?

— Что значит всю? Мы не медведи, чтобы в одну берлогу в ноябре залезть и в марте вылезти. Сегодня здесь, завтра там. Ты иногда вообще на несколько дней исчезал.

— Куда?

— Откуда я знаю?

— Вы не спрашивали?

Пашка усмехнулся.

— Директор, у нас тут не пионерлагерь. Вечерней переклички нет.

Я некоторое время молчал, потом спросил:

— А вообще я здесь с какого времени?

— Осень точно, — сказал Саныч.

— Сентябрь? Октябрь?

— Где-то так.

Лёха, до этого почти не участвовавший в разговоре, вдруг поднял голову.

— Фотки показать?

Я не сразу понял.

— Какие фотки?

— Твои. Наши. С осени, с зимы. Я иногда снимал.

Он произнёс это так буднично, словно предложил посмотреть фотографию кота, и именно от этой будничности внутри что-то неприятно сжалось.

— Есть?

— Конечно.

— И ты молчал?

— А ты не спрашивал.

В этих людях вообще была удивительная способность не сообщать жизненно важную информацию до тех пор, пока вопрос не сформулируешь с точностью следователя.

Лёха полистал телефон и протянул мне.

На первой фотографии была осень. Не та золотая осень, которую фотографируют в парках, а настоящая городская — мокрая, с листьями, прилипшими к земле, серым небом и лужами, явно собиравшимися дожить до весны. Кусты уже просвечивали насквозь. Стол был тот же, кресло тоже. А в кресле сидел я — в тёмной куртке и серых джинсах, с пластиковой кружкой в руке. Я смотрел куда-то в сторону и что-то объяснял Санычу, подняв палец. Даже по неподвижному кадру было видно: объяснял обстоятельно и, скорее всего, дольше, чем требовалось.

Я увеличил лицо.

Моё.

Не похожий человек. Не случайный двойник. Не фотография из интернета, которую показывают друзьям со словами «смотри, один в один».

Я.

Даже складка между бровями была моя.

— Дата настоящая?

Лёха пожал плечами.

— А зачем мне её подделывать?

— Теоретически можно.

— Теоретически можно и кино про тебя снять. Практически у меня телефон за пятнадцать тысяч и памяти не хватает даже на обновления.

Пашка заглянул через плечо.

— О, помню. Это ты Зинке доказывал, что её зонт ремонту не подлежит.

— Откуда помнишь?

— Она потом им меня ударила.

— За что?

Пашка задумался.

— Вот эта часть истории утрачена.

Следующий снимок был сделан позже. Первый снег лежал грязными островками, будто город попробовал зиму и пока не решил, оставлять ли её. Я стоял возле служебного входа магазина в незнакомой шапке и толстой куртке. Саныч держал термос. Пашка почему-то прижимал к груди старый автомобильный коврик.

— Это зачем?

— Утепление.

— Чего?

— Жизни.

— Очень ёмко.

Лёха провёл пальцем дальше.

Кусты исчезли.

На экране был подвал.

Низкий потолок, трубы вдоль стены, голая лампочка. Стены того особенного цвета, который появляется только после многолетнего сотрудничества бетона, сырости и человеческого равнодушия. Возле одной стены стояло старое кресло, возле другой лежали листы картона, куски пенопласта и одеяла. Стол собрали из тумбочки и какой-то дверцы. На трубе сушились носки. Рядом стояли бутылки с водой, пачка дешёвого чая, банка растворимого кофе и эмалированная кружка с отбитыми краями.

Возле трубы сидел я.

Вытянул руки к теплу и смеялся.

Не мучился. Не ждал спасения. Не смотрел в камеру глазами человека, который случайно оказался на дне собственной жизни.

Я просто смеялся над чем-то, чего сейчас не помнил.

И вдруг мне показалось, что я почувствовал запах.

На секунду.

Нагретая пыль. Сырой бетон. Мокрая одежда. Металл.

Запах был настолько отчётливым, что я оторвался от телефона и оглянулся. Вокруг был август. Пахло листьями, горячим асфальтом и выпечкой из магазина.

— Чего? — спросил Лёха.

— Ничего.

Я снова посмотрел на фотографию.

— Где это?

— Зимняя квартира, — объявил Пашка. — Комфорт-класс.

— Если это комфорт, я боюсь спрашивать про эконом.

Саныч объяснил:

— Старый дом за гаражами. Раньше там вроде колясочная была. Потом помещение пустовало. Трубы горячие, поэтому в мороз нормально.

— Жильцы не гоняли?

— Гоняли.

— И?

— Уходили.

— Куда?

Пашка встрял:

— Диверсификация активов.

— Не произноси слов, значения которых не знаешь.

— Почему не знаю? Ты сам говорил.

Я посмотрел на него.

— Я?

— А кто? Когда нас из подвала выгнали, ты сказал: «Нельзя все ресурсы держать в одном месте». И мы пошли к коллектору.

Саныч усмехнулся.

— Было.

Оказалось, метрах в пятистах находился тепловой узел. Возле технического помещения оставалась ниша, где даже зимой держалось тепло. Спать там было хуже: бетон сырой, насосы постоянно гудели, звук полз по трубам, словно под землёй круглые сутки работала огромная машина. На пол клали картон и пенопласт, одежду сушили осторожно, воду набирали в магазине. Подвал считался хорошим вариантом, коллектор — запасным. Подъезды были временными. Иногда кто-то оставлял после подработки. Иногда место для ночлега находилось внезапно и так же внезапно исчезало. Жизнь, оказывается, тоже имела логистику — просто не ту, которую показывают в объявлениях о недвижимости.

— А ты всех с этими трубами задолбал, — вспомнил Пашка. — «Куртку сюда не клади, проход не заставляйте, бутылки уберите». Мы говорим: Митяй, это подвал. А ты: «И что? Если подвал, обязательно свинарник делать?»

Я невольно вспомнил сегодняшний склад.

Саныч заметил.

— Вот видишь. От должности избавился, а Директор остался.

Следующая фотография была январская. Снег за маленьким подвальным окном поднялся почти до края. На трубе сушились варежки. Жужа свернулась на старом одеяле. Пашка держал две банки тушёнки с видом человека, только что заключившего государственный контракт. Я стоял возле стола и резал хлеб.

На стене висела ёлочная ветка.

— Новый год?

— Почти, — сказал Лёха.

— Это как?

— Первое января. Новый год уже наступил, а мы ещё продолжали.

— Ёлка ваша?

Пашка сразу оживился.

— Конечно. Я принёс.

— Ветку.

— В нашем ценовом сегменте это ёлка.

На ветке висели две конфетные обёртки и кусок серебристой ленты.

— Ты сказал, что это минимализм, — сообщил Саныч.

Я ничего не ответил.

Опять слишком похоже на меня.

— Видео есть?

Лёха помолчал.

— Есть.

Первое было снято в том же подвале. Камера дёрнулась, показала трубу, чей-то ботинок, стол — и остановилась на мне. Передо мной лежали мятые деньги и мелочь. Пашка стоял напротив с выражением человека, которого сейчас будут пытать арифметикой.

— Было две триста, — говорил я с экрана. — Семьсот — еда, триста — водка, двести Витьке на сигареты. Остаётся тысяча сто. Где?

— Почему сразу «где»? Я что, кассир?

— Деньги были у тебя.

— Началось! Я знал, нельзя Директору деньги показывать!

Кто-то за камерой засмеялся.

А человек с моим лицом взял кусок картона и начал писать цифры.

Я перестал смотреть на лицо.

Смотрел на руки.

Пока Пашка спорил, я на записи машинально поправил три криво лежащие купюры, выровнял их по краю стола и только потом продолжил считать.

Во рту стало сухо.

Я делал так всю жизнь. Бумаги на столе. Салфетки в кафе. Документы перед встречей. Если что-нибудь лежало криво, особенно когда я думал, рука сама исправляла.

Лицо можно подделать.

Голос — теоретически тоже.

Манеру речи — если долго наблюдать.

Но кто станет подделывать привычку, о которой я сам до этой секунды не знал?

— Дальше есть?

— Есть.

Следующий ролик был снят весной возле магазина. У стола стояла пожилая женщина с листком бумаги. Я читал написанное, морщился и что-то зачёркивал.

— Не пишите «они меня послали», — говорил я. — Это понятно эмоционально, но бесполезно практически. Пишите: такого-то числа обратилась туда-то, получила такой-то ответ, вопрос не решён. Без «позор», без «безобразие». Чем спокойнее написано, тем сложнее от вас отмахнуться.

— Дмитрий, я так не умею.

— Сейчас научимся.

— Стоп.

Лёха остановил видео.

— Назад.

— Чего?

— Назад на пять секунд.

Он отмотал.

— Дмитрий, я так не умею.

Я сам нажал паузу.

— Она сказала «Дмитрий».

Пашка удивился.

— Ну.

— Вы меня зовёте Митяем.

— Мы — Митяем. Она тебя официально уважала.

— За что?

— Заявление ей писал.

— Какое?

— Кто его помнит. Что-то коммунальное. Она потом пирожки принесла.

Саныч поднял палец:

— Хорошие.

Передо мной постепенно возникал не просто человек, который восемь месяцев жил в кустах и подвалах с моим лицом. Он думал как я. Считал как я. Исправлял чужие заявления. Знал, что в жалобе дата и факт полезнее возмущения. Злился на перекрытые проходы. Выравнивал купюры на столе.

Это был не другой человек, занявший моё место.

Это была другая жизнь того же человека.

Лёха немного помолчал.

— Новогоднее показать?

Я кивнул.

Видео начиналось в полумраке. Электричество, похоже, отключили. Подвал освещали толстая свеча и фонарь телефона. Ёлочная ветка висела на трубе, конфетные обёртки блестели в свете и каким-то чудом действительно выглядели празднично. Пашка сидел в красной бумажной шапке, Зинка держала пластиковый стакан, Саныч грелся возле трубы. Жужа спала, совершенно равнодушная к переходу человечества из одного календарного года в другой.

Голос Лёхи за камерой сказал:

— Директор, тост.

Я на записи поднял стакан.

— Почему я?

— Потому что Директор. Давай желание.

Человек с моим лицом задумался. Потом улыбнулся.

— Чтобы в следующем году всё было попроще.

Пашка спросил:

— Это как?

Я посмотрел куда-то в сторону свечи.

— Чтобы хоть недельку никто ничего от тебя не хотел. Вообще. Ни работы, ни денег, ни долгов, ни «Митяй, помоги», ни «Митяй, сходи», ни «Митяй, разберись». Просто проснулся — и никому ничего не должен.

Пашка хмыкнул:

— Недельку?

Я на записи подумал ещё секунду.

— Семь дней. Больше мне и не надо.

Кто-то засмеялся.

Лёха за камерой произнёс:

— Всё. Желание записано. Потом не говори, что не заказывал.

И по спине медленно прошёл холод.

Не киношный. Без грома, без погасшей лампы, без лица в окне. Гораздо хуже — обыкновенный холод понимания, когда несколько безобидных слов внезапно встают рядом, как зубья ключа, и оказывается, что подходят к замку.

— Назад.

— Чего?

— Верни.

Лёха отмотал.

Я снова услышал:

— Чтобы хоть недельку никто ничего от тебя не хотел.

Пашка:

— Недельку?

И себя:

— Семь дней. Больше мне и не надо.

— Ещё.

— Мить…

— Включи ещё раз.

Он включил.

Недельку. Семь дней.

Я слышал это раньше.

Только не зимой.

В четверг.

Возле магазина.

Маленькая старуха стояла напротив меня среди совершенно обычных прохожих.

«Недельку? Семь дней?»

Я тогда ещё спросил, не турагент ли она.

Теперь я помнил её интонацию настолько хорошо, будто она стояла рядом.

— Когда снято?

— Новый год.

— Дату открой.

Лёха открыл сведения о файле.

Первое января.

Время съёмки.

Продолжительность.

Обычные цифровые цифры. Спокойные, безразличные. Именно поэтому они выглядели страшнее любого заклинания.

Первого января я помнил совсем другую жизнь. Квартиру. Телевизор. Нормальную кровать. Телефон. Сообщения. Планы. Я совершенно точно не сидел в подвале рядом с трубой, Пашкой в бумажной шапке и ёлочной веткой.

И всё-таки сидел.

— Что случилось? — спросил Саныч.

— Я эти слова уже говорил.

Пашка пожал плечами.

— Ну да. Мы только что видели.

— Не вам.

Стало тихо.

— А кому? — спросил Лёха.

Я хотел рассказать про старуху.

Уже начал.

И остановился.

Представил собственную историю со стороны: в четверг встретил возле магазина неизвестную бабушку, попросил неделю без работы и обязательств, вечером лёг спать дома, утром проснулся в кустах, где, как выяснилось, до этого прожил восемь месяцев и ещё зимой заранее загадал ровно ту неделю, которую получил летом.

В таком изложении я бы и сам себе рекомендовал специалиста.

— Потом, — сказал я.

Пашка покосился:

— О. Теперь уже ты говоришь «потом».

Я не ответил.

Лёха снова листал фотографии. Теперь они воспринимались иначе. До новогоднего ролика это были свидетельства неизвестного прошлого. После него — следы на снегу, которые почему-то вели не назад, а вперёд. Ноябрь. Декабрь. Январь. Февраль. На одном снимке я тащил в подвал листы пенопласта. На другом сидел с Санычем возле трубы. Пашка чистил картошку ножом, давно утратившим право называться кухонным. В марте Зинка сидела за столом в красной шапке, перед ней лежали мандарины, а я вручал ей банку кофе.

— Восьмое марта, — пояснил Пашка.

— Мандарины мои?

— Твои.

— На какие деньги?

Он задумался.

— Вот это уже хороший вопрос для следствия.

Я почти улыбнулся.

У этой жизни были не просто свидетели.

У неё была погода.

Первый снег. Мороз. Новый год. Март.

Были запасные места ночёвки, праздники, мелкие ссоры, случайные заработки, чужие заявления, пропавшие деньги и банка кофе на Восьмое марта. Придумать одного человека можно быстро. Придумать целую зиму гораздо труднее. Особенно такую — неровную, плохо документированную, с дырками и мелочами, совершенно ненужными для красивой легенды.

— Сколько я здесь вообще? — спросил я.

Саныч стал считать.

— Осенью появился. Конец сентября, может октябрь. Точно не скажу.

— То есть месяцев восемь?

— Около того.

— И что я делал восемь месяцев?

— Жил, — сказал Пашка.

Просто.

И почему-то почти обидно.

— Я понимаю, что не летал на Марс. Конкретнее.

— Подработки. Разгрузки. Иногда куда-то уходил. Иногда два дня не появлялся.

— Куда?

Саныч пожал плечами.

— Не знаю.

— Никто не знает?

Витька, до этого слушавший молча, сказал:

— На работу со мной ездил. Иногда сам куда-то. Один раз вроде у Серёги несколько дней жил.

— Какого Серёги?

Все задумались.

Никто не знал.

И именно это окончательно сделало происходящее похожим на правду.

Если бы они дружно выдали мне готовую биографию — адреса, фамилии, даты, последовательность событий, — я решил бы, что спектакль репетировали заранее. Но готовой истории не существовало. Лёха знал фотографии. Витька — разгрузки. Саныч — зимние места. Кладовщик помнил меня возле холодильной двери. Охранник — камеру у магазина. Пашка помнил в основном деньги, еду, водку и случаи собственной исторической несправедливости. Между воспоминаниями оставались дыры. Иногда большие.

Но куски подходили друг к другу.

Ложь обычно старается выглядеть аккуратной.

Жизнь никогда не старается.

Постепенно разговор вокруг вернулся к обычным вещам. Зинка ушла. Витька куда-то собрался. Пашка спорил с Санычем, считается ли завтрак пропущенным, если человек проснулся сразу к обеду. Жужа выбралась из-под кресла, потянулась и улеглась возле моих ног. Лето снова сомкнулось вокруг нас — тёплое, тихое, почти беззаботное. И от этого январская свеча на экране выглядела ещё невозможнее.

Я снова открыл новогодний ролик.

Трубы.

Ёлочная ветка.

Пластиковые стаканы.

Человек с моим лицом поднимает стакан.

— Чтобы хоть недельку никто ничего от тебя не хотел.

— Недельку?

— Семь дней. Больше мне и не надо.

Я остановил видео и посмотрел дату.

Первое января.

Потом достал собственный телефон и открыл календарь, хотя прекрасно знал, какой сегодня день.

Суббота.

Старуху я встретил в четверг.

Её голос снова прозвучал в памяти:

«Недельку? Семь дней?»

В четверг эта фраза показалась просто странной.

Теперь я смотрел на себя, произнёсшего почти те же слова за много месяцев до нашей встречи.

И впервые мне пришла мысль, от которой хотелось не найти объяснение, а наоборот — никогда его не узнать.

Может быть, старуха не придумала для меня эту жизнь.

Может быть, в четверг началось совсем не то, что я думал.

Я ещё раз нажал воспроизведение. Человек возле трубы поднял пластиковый стакан и попросил у мира семь дней.

Старуха исполнила моё желание позавчера.

Только почему-то я загадал его ещё в январе.

Глава 8 ООО «Кусты»

Утром я проснулся с твёрдым намерением весь день ничего не решать. Намерение было разумное, взрослое и совершенно не учитывало человека, который его принял.

После вчерашних фотографий, зимнего подвала, собственного голоса на новогоднем видео и семи дней, загаданных почему-то ещё в январе, голове требовался хотя бы один выходной от моей новой биографии. Я решил не спрашивать, кто такой Серёга, где я пропадал зимой, почему помню чужой склад и каким образом человек с моим лицом успел прожить здесь восемь месяцев до того, как я сам сюда попал. Старуху тоже следовало хотя бы до завтра оставить в покое. В конце концов, я всего лишь попросил недельку отдохнуть. Семь дней. Не новую профессию, не мистическое расследование и не курс социальной антропологии с проживанием в полевых условиях. Просто неделю, когда никто не звонит, ничего не согласовывает и не начинает разговор словами: «Митяй, тут маленький вопрос».

Саныч уже сидел в кресле с кружкой чая. Он выглядел человеком, которому идея ничего не решать была знакома давно и дополнительного обучения не требовала.

— План на сегодня какой?

— Никакого.

— Хороший план.

— Главное — выполнимый.

Из-под пледа показался Пашка.

— То есть сегодня никому ничего не объясняешь?

— Никому.

— Даже если неправильно делают?

Я почувствовал подвох и подумал подольше.

— Особенно если неправильно.

Пашка сел.

— Саныч, время засекай.

— Зачем?

— Посмотрим, сколько Директор без управления выдержит.

— Я не Директор.

— Вот с этого обычно и начинается карьерный рост.

Я отвернулся. Продолжать разговор было опасно: ещё пять минут — и он превратится в совещание, а я находился в отпуске. Причём отпуск этот уже обошёлся мне в квартиру, работу, банковский счёт, нормальную кровать и значительную часть представлений об устройстве мира. Хотелось хотя бы использовать его по назначению.

Первый час прошёл почти идеально. Я пил чай и смотрел, как город работает без меня. Люди тащили пакеты из магазина, курьеры куда-то торопились, автомобилисты охотились за парковочными местами, женщина в спортивном костюме разговаривала по телефону с таким лицом, будто без неё прямо сейчас остановится промышленность Центрального федерального округа. Я сидел в старом кресле за магазином и никого не спасал. Не оптимизировал. Не спрашивал, кто ответственный. Не пытался ускорить процесс. Мир оказался вполне способен существовать без моего участия, и даже подозрительно неплохо.

На пятьдесят восьмой минуте возле служебного входа появились два пластиковых ящика с овощами.

Пашка увидел их первым.

— О.

Зинка возникла секунд через десять. Иногда мне казалось, что у неё не зрение, а автоматизированная система контроля товарных остатков с обновлением в реальном времени.

— Не трогай.

— Почему?

— Наше.

— С чего ваше?

— Вчера договорились.

Из-за соседних кустов подошёл худой мужик лет пятидесяти в кепке и тренировочных штанах. Кажется, его звали Борисом, но здесь почему-то называли Бородой, хотя бороды у него почти не было. Возможно, она существовала раньше и сохранилась в названии, как некоторые предприятия, десятилетиями выпускающие совсем не то, что написано на вывеске.

— Первый ящик наш, — сказал Борода.

Пашка уже держался за ручку.

— Я первый пришёл.

— Мы первые знали.

— Знать и прийти — разные вещи.

— Ты вчера хлеб забрал.

— Хлеб был ничей.

— А помидоры наши.

— Почему?

— Потому.

Я продолжал пить чай. В прежней жизни вместо «потому» чаще говорили «так исторически сложилось». Смысл был тот же: причина давно умерла, зато последствия пользовались прекрасным здоровьем.

— Директор! — позвал Пашка.

Я не повернулся.

— Директор!

— Меня сегодня нет.

— Они помидоры забирают.

— Не мои.

— Огурцы тоже.

— Переживу.

— Кабачки!

Я всё-таки повернул голову.

— А кабачки-то за что?

Саныч посмотрел на голое запястье, словно там действительно были часы.

— Пятьдесят восемь минут.

— Я просто уточнил.

— Зафиксировали.

Тем временем ящик затрещал. Пашка тянул его к себе, Борода — в противоположную сторону. Три помидора покатились по асфальту, огурец ушёл под припаркованную машину, а Жужа, ещё секунду назад мирно лежавшая возле кресла, мгновенно включилась в процесс перераспределения активов и унесла помидор.

— Стоп!

Все остановились.

Жужа — нет. Она уже завершила сделку.

Я подошёл ближе, продолжая убеждать себя, что никакого управления не происходит. Это не управление. Исключительно предотвращение порчи имущества.

— Кто с кем вчера договорился?

Зинка показала на Бороду:

— Они берут хлеб, мы овощи.

— Не так было, — сказал Саныч из кресла. — Первый ящик одним, второй другим.

Пашка возмутился:

— А я почему не знал?

— Тебя вчера не было.

— Где я был?

— Вот и мы вчера интересовались.

Я оглядел участников переговоров.

— Хорошо. Кто отвечает за договорённость?

Наступила тишина.

Вот теперь я почувствовал знакомую почву под ногами. В любой организации после вопроса «кто отвечает?» возникала примерно такая же пауза. Затем выяснялось, что ответственный либо в отпуске, либо уволился, либо вообще никогда не знал, что за это отвечает.

— Отлично. Значит, нормальный бизнес-процесс уже существует: правила все понимают по-разному, ответственного нет, документа нет, но соседний отдел уже виноват.

Борода нахмурился.

— Чего?

— Ничего. Профессиональное заболевание.

Я уже хотел установить простую очередь, но вовремя вспомнил склад и свои сто рублей. Сначала полезно понять систему, а уже потом спасать человечество. И выяснилось, что Саныч, Зинка и даже Борода ориентируются в местной экономике куда лучше меня. Сегодня хорошие овощи ценнее хлеба, завтра наоборот. Молочные продукты надо разбирать быстро. Фрукты сильно зависят от состояния. Иногда сотрудники магазина что-то откладывают, иногда всё сразу отправляется в закрытый контейнер. А если возле служебного входа начинается скандал, лавочку прикрывают для всех. Получалась вполне взрослая модель рынка: нестабильные поставки, плавающее качество, ограниченный ресурс, конкуренция каналов распределения и высокая зависимость от отношений с ключевым поставщиком. Не хватало только презентации на двадцать четыре слайда, где всё это называлось бы «вызовами текущей рыночной среды».

— Ладно. Сегодня первый ящик забираете вы. Второй остаётся здесь. Что одной стороне не нужно, сначала предлагает другой. Завтра меняетесь.

Борода сразу спросил:

— А если завтра у вас ящик лучше?

— Значит, нам повезёт.

— А если у вас трое, а нас шестеро?

— Тогда...

Я остановился.

Зинка поймала мгновенно:

— Вот. А если Санычу что-то надо? А если дети у кого? А если хлеба пять батонов, а овощей полтора кабачка?

— Тогда исключения.

— А кто решает, когда исключение? — спросил Борода.

Все посмотрели на меня.

— Даже не начинайте.

Пашка улыбнулся:

— Регулятор рынка определился.

— Никакой я не регулятор.

Борода вдруг хмыкнул.

— Ты зимой тоже так говорил.

Я замолчал.

— Что говорил?

— Что ничего регулировать не будешь. Потом таблицу какую-то нарисовал.

Саныч перестал улыбаться.

— Какую таблицу?

Борода посмотрел на него.

— Да была. Работа отдельно, еда отдельно, общак отдельно. Он всех строил дня три.

Я повернулся к Санычу.

— Было?

Тот нехотя кивнул.

— Было что-то.

— И чем закончилось?

Борода усмехнулся.

— Сам же её и порвал.

— Я?

— Ты.

— Почему?

Он пожал плечами.

— Сказал: «Не всё надо считать».

И поднял свой ящик.

— Ладно, Директор. Сегодня по-твоему. Только второй раз Америку не открывай.

Он ушёл.

Я остался стоять с неприятным ощущением. Нынешний я только начинал понимать, что не всякий бардак нуждается в оптимизации. Тот, зимний, похоже, уже успел дойти немного дальше.

— Что за таблица? — спросил я Саныча.

— Не помню подробно. Потом.

— Почему у вас всё самое интересное «потом»?

— Потому что сейчас помидоры портятся.

И это оказалось настолько убедительно, что расследование пришлось отложить.

Пашка поднял последний уцелевший помидор.

— А этот чей? Он выпал до соглашения.

— Внебалансовый актив.

Все посмотрели на меня.

— Ничей, — перевёл я.

Жужа выскочила неизвестно откуда и забрала его.

Саныч кивнул ей вслед:

— Теперь дочерняя компания.

Через несколько минут спор закончился. Никто не остался полностью доволен, что в моей прежней практике обычно считалось отличным результатом переговоров. Я вернулся в кресло.

— Я ничего не организовывал.

— Разумеется, — сказал Саныч. — Просто за пятьдесят восемь минут отдыха создал регламент работы с внешними контрагентами.

Я всего лишь попросил недельку отдохнуть. Меньше часа воскресного утра — и у меня уже имелись внешний контрагент, территориальный спор и первые проблемы регулирования рынка.

К обеду выяснилось, что у Саныча заканчиваются таблетки от давления. Последняя лежала у него на ладони — маленькая белая таблетка, совершенно не похожая на причину будущего финансового кризиса.

— Сколько стоят?

— Триста пятьдесят. Может, четыреста.

У Саныча нашлось сто двадцать рублей. Лёха дал семьдесят, Витька — сотню. Я с некоторым сожалением добавил свою последнюю сотню, оставшуюся после вчерашнего триумфа производительности.

Пашка наблюдал.

— А ты? — спросил я.

— Я морально с коллективом.

— Паша.

— Что?

— Деньги есть?

— Это персональная финансовая информация.

Через пять минут на столе лежали две зажигалки, десять рублей, старый чек, ключ неизвестного назначения, пуговица и наконец две мятые сотни.

— Почему сразу деньги не достал?

— Инвентаризация.

— Ты пять минут искал собственные двести рублей.

— Зато теперь знаю структуру активов.

Саныч взял столько, сколько нужно на таблетки, и хотел вернуть остаток.

Пашка немедленно протянул руку.

— Тогда обратно.

— Поздно.

— Почему?

— Уже капитализировано.

Я посмотрел на Саныча.

— Вас нельзя оставлять с Пашкой и интернетом.

Потом совершил ошибку.

— А общая касса у вас вообще существует?

Тишина наступила такая, будто я предложил провести налоговую проверку.

Оказалось, общая касса возникала здесь неоднократно. Сначала деньги складывали в металлическую банку. Затем в банке стали хранить чай. Деньги переложили в пакет. Пакет кто-то выбросил. После этого средства доверили Пашке, поскольку кандидатуру Пашки выдвинул сам Пашка.

— Сколько продержалась система?

— Два дня, — сказал Лёха.

— Один, — поправил Саныч.

— На второй деньги ещё были!

— Сколько?

Пашка задумался.

— Вот.

— То, что я не помню остаток, не означает отсутствия денежных средств.

Я посмотрел на него с уважением.

— Паша, ты совершенно готов к совету директоров крупной компании.

Он расправил плечи.

— Спасибо.

— Это не комплимент.

Я нашёл кусок картона и написал маркером:

БЫЛО — ВЗЯЛИ — ОСТАЛОСЬ.

Пашка склонился над надписью.

— Это бухгалтерия?

— Это три слова.

— Сегодня три слова. Завтра отчётность.

— Если берёшь двадцать рублей — записываешь.

— А верну?

— Записываешь.

— А если не помню, брал или нет?

— Не берёшь.

Он задумчиво посмотрел на картонку.

— Жёсткая организация.

— Никакой организации нет.

— Уже чувствуется.

Я записал деньги и расходы на таблетки. И тут Пашка спросил:

— А Саныч потом свою часть вернёт?

Стало тихо.

Саныч ничего не сказал.

Я тоже.

Всего минуту назад это были просто деньги на таблетки. Люди скинулись, потому что человеку нужно лекарство. Никто никому ничего не был должен. Но стоило появиться картонке с колонками — и вместе с учётом немедленно возникла задолженность.

— Нет, — сказал я. — Не вернёт. Таблетки — общий расход.

— А почему общий?

Я уже приготовился объяснять, но Зинка опередила:

— Потому что зимой он Митяю ботинки отдал.

Я повернулся.

— Какие ботинки?

— Твои развалились. Саныч запасные дал.

— И?

— И ничего. Весной ты другие достал, а эти ему так и не вернул.

Пашка пожал плечами.

— Вот видишь. У нас просто бухгалтерия длиннее твоей картонки.

Попал он неожиданно точно.

На картоне можно записать двести рублей. Но как записать ботинки зимой? Кто принёс еду, когда у тебя ничего не было? Кто показал тёплый подвал? Кто пустил переночевать? Кто сходил за лекарствами? Кто поделился последней сигаретой или отдал куртку? Даже если половину этих историй я не помнил, они от этого не переставали существовать.

Я зачеркнул место, где собирался написать имя Саныча.

— Ладно. Без долгов.

Пашка подозрительно посмотрел:

— Тогда зачем бухгалтерия?

— Чтобы деньги не исчезали.

— А отношения?

— Что отношения?

— Их тоже записывать будешь?

— Нет.

— Вот и правильно.

Саныч улыбнулся.

— Зимний Митяй тоже в конце до этого дошёл.

Я поднял голову, но он уже собирался в аптеку.

И второй раз за день прошлое помахало мне рукой и ушло, не объяснив ничего.

После обеда Витька принёс информацию о подработке: нужны трое-четверо перенести коробки, платят до восьмисот рублей.

— Стоп. Что значит «до»?

Он улыбнулся:

— Обучаемый.

— Условия.

— Меньше двух часов — пятьсот. Три и больше — восемьсот.

Пашка уважительно кивнул.

— Вчерашняя бизнес-школа не прошла даром.

— Я за неё заплатил восемьсот рублей.

— Хорошее образование дешёвым не бывает. Сам говорил.

Ехать решили втроём — Витька, Пашка и я. Лёха оставался заряжать телефон, Саныч тяжёлую работу со спиной не тянул. Начали обсуждать дорогу, и Пашка внезапно спросил:

— А проезд компания оплачивает?

Я медленно повернулся.

— Какая компания?

Он указал на картонку.

— Эта.

— Это не компания.

— Деньги общие?

— Общие.

— Люди едут работать?

— Едут.

— Значит, производственные расходы.

Саныч сказал:

— Финансовый директор развивается быстрее предприятия.

— Он не финансовый директор.

Пашка обиделся:

— То есть обязанности есть, а должности нет?

Я промолчал. В прежней жизни такое встречалось настолько часто, что спорить было неудобно.

Проезд в итоге оплатили каждый сам. Пашка назвал это отсутствием социального пакета и заявил, что при таком отношении к персоналу неизбежно возникнет профсоюз. Я объяснил, что создать профсоюз компании, которой не существует, технически затруднительно. Он ответил, что именно на это работодатель и рассчитывает.

На разгрузке я мужественно пытался не повышать производительность. Когда увидел две коробки, которые можно нести одновременно, взял одну. Когда человек пошёл обратно пустым, отвернулся. Когда Пашка после четвёртой ходки остановился попить воды, я впервые посмотрел на него не как на бездельника, а как на человека, внимательно следящего за собственным доходом.

Витька наблюдал за мной.

— Тяжело?

— Ужасно.

— Терпи.

Через двадцать минут я всё-таки сказал Пашке:

— Снизу придерживай, коробка раскроется.

Витька сразу засмеялся.

— Сорвался.

— Это не оптимизация. Это техника безопасности.

Пашка поставил коробку.

— Главное, чтобы техника безопасности не сократила рабочий день.

Ещё через полчаса он предложил перекур.

— Ты не куришь.

— Поэтому мой перекур безопаснее.

— Ты просто стоишь.

— Контролирую время.

— Ты вчера слова KPI не знал.

— Развиваюсь.

Мы закончили через три часа восемь минут и получили по восемьсот рублей.

Я пересчитал деньги дважды.

Восемьсот.

Все мои.

Никому ничего не отдаю.

Пашка тоже пересчитал свои.

— Вот видишь. А вчера торопился.

— Вчера я был молодой и неопытный.

— Вчера?

— В вопросах низкооплачиваемого физического труда.

— Надо лозунг сделать: «Работаем качественно, но без героизма».

— Это уже лозунг половины экономики.

— Значит, проверенный.

Когда мы вернулись, выяснилось, что организация продолжала развиваться без нас. На картонке появились записи о таблетках, чае и пятидесяти рублях, которые внесла Зинка. Лёха всё записал самостоятельно. Я машинально проверил арифметику.

Пашка заметил:

— Аудит.

— Я просто считаю.

— Аудит всегда так начинается.

Но возле наших кресел стоял Борода. Рядом с ним — парень помоложе, которого я раньше видел в соседней компании.

— Вот, — сказал Борода. — Ваши его на работу зовут.

— Кто наши?

— Ваши.

— У нас нет «наших».

Пашка немедленно вмешался:

— Есть.

— Молчи.

Борода показал на Витьку.

— Завтра ещё разгрузка. Этот говорит, может его взять.

— Ну и?

— Он у нас.

Парень поморщился:

— В смысле «у вас»? Я сам по себе.

— Ты с нами живёшь.

— И что?

Пашка оживился:

— Свободный рынок труда.

Борода посмотрел на него.

— Какой рынок?

— Кадры переходят к работодателю с лучшими условиями.

— Какие у вас условия?

Пашка задумался.

— Пока формируются.

— Спать где?

— По ситуации.

— Еда?

— Гибкая система обеспечения.

— Деньги?

— По проекту.

Борода повернулся ко мне.

— Вы ему хоть место дадите?

Я не успел ответить.

— У нас гибридный формат, — сообщил Пашка.

Я закрыл лицо рукой.

— Какой ещё гибридный?

— Часть времени здесь, часть где получится.

Даже Саныч отвернулся, чтобы не смеяться.

Борода посмотрел на нас как на людей, у которых на его глазах появилась секта.

— Короче, не переманивайте.

— Мы никого не переманиваем.

— А это что?

Он показал на парня.

Витька пожал плечами.

— Работать хочет.

— Пусть работает, — сказал я.

Борода покачал головой.

— Зимой уже было. Ты всех начал делить: кто работает, кто продукты, кто общак. Потом половина переругалась.

— Я?

— Ты.

— И почему я тогда всё прекратил?

— Сам спроси.

— Я как раз пытаюсь.

Борода помолчал.

— Одну правильную вещь ты тогда сказал.

— Какую?

— «Люди — не коробки. Их по полкам не разложишь».

И ушёл.

Я остался стоять.

Фраза была хорошая.

Хуже всего — она тоже звучала как моя.

Пашка посмотрел вслед.

— Хороший конкурент.

— Он не конкурент.

— Тогда партнёр?

— Никто он нам в бизнес-смысле.

— Значит, рынок ещё не сформирован.

— Паша.

— Молчу.

Но было поздно.

Лёха уже сидел с телефоном.

— Я чат переименовал.

— Какой чат?

Все посмотрели на меня с лёгким сочувствием.

Оказалось, общий чат существовал давно. Туда кидали информацию о подработках, продуктах, местах ночёвки, полиции, потерявшихся людях и прочих вещах, для которых в моей прежней жизни потребовались бы корпоративный портал, служба безопасности и несколько уровней доступа. Здесь всё держалось на одном телефоне Лёхи и нескольких аппаратах разной степени исправности.

— Как назвал?

Он повернул экран.

ООО «Кусты».

Я прочитал.

Потом ещё раз.

— Убери.

— Почему?

— Потому что ООО у вас нет.

Пашка оглянулся вокруг.

— А это?

— Кусты.

— Ну вот.

— ООО — это организационно-правовая форма.

— А кусты — фактический адрес.

— Здесь невозможно зарегистрировать юридическое лицо.

Пашка посмотрел на Саныча.

— Юридический адрес есть?

Тот отпил чай.

— Если бы был, я бы сейчас там сидел.

— Тогда распределённый офис, — сказал Лёха.

Я повернулся к нему:

— Где ты нахватался этого?

— Интернет.

Всё становилось понятнее.

— Для ООО нужны документы, имущество, бухгалтерия, руководство...

И сам же остановился.

Все посмотрели сначала на картонку.

Потом на кресла.

Потом на меня.

Саныч сказал:

— Имущество есть.

Пашка хлопнул по своему креслу.

— Основные средства.

— У него вместо ножки кирпич.

— Амортизация.

Лёха показал на картон.

— Учёт есть.

Витька добавил:

— Работа есть.

Зинка подошла как раз к этому моменту.

— А я в учредителях?

— Нет никаких учредителей.

— А пятьдесят рублей я зачем внесла?

Пашка оживился:

— Инвестиционный раунд.

— Ты сегодня слишком много новых слов выучил.

— Я расту вместе с компанией.

Зинка уже всерьёз возмутилась:

— Значит, деньги мои взяли, а голосовать нельзя?

— Голосовать о чём?

— Сначала вопрос поставьте.

Саныч покачал головой.

— Совет директоров сформировался быстрее, чем бизнес.

Дальше началось распределение должностей, которого я категорически не разрешал. Лёха назначил себя директором по цифровой трансформации на том основании, что только у него телефон стабильно держал заряд. Витька отказался от любой должности и этим моментально повысил собственный авторитет. Пашка сначала захотел быть коммерческим директором, поскольку, по его утверждению, умел находить деньги. После моего замечания, что с гораздо большим успехом он умеет их терять, согласился на финансового.

— По опыту подходит, — сказал Саныч.

— Я не финансовый директор!

— А кто тогда отвечает за капитал? — спросил Пашка и показал на собственные двадцать рублей.

— Это не капитал.

— Для тебя нет. Для меня значительная часть состояния.

Зинка потребовала место в совете директоров как стратегический инвестор с пятьюдесятью рублями. Лёха сообщил, что её пакет позволяет блокировать решения о закупке чая. Саныч официально не занимал никакой должности, но все ждали его мнения, то есть фактически оказался самым влиятельным человеком организации. В нормальных компаниях такое тоже встречалось.

— А Директор кто? — наконец спросил Лёха.

Все посмотрели на меня.

— Никто.

Пашка удивился:

— Как никто? Директор есть.

— Это прозвище.

— Многие должности именно так и получают.

— Я увольняюсь.

Саныч поднял глаза.

— Заявление?

— Устно.

— Не принимается.

— Почему?

— Кадровика нет.

Лёха поднял руку:

— Могу по совместительству.

— Не можешь.

— Тогда вакансия открыта.

Через секунду телефоны Витьки и Саныча пискнули.

— Что ты написал?

Лёха показал экран:

«Генеральный директор подал в отставку. Совет директоров заявление не согласовал».

— Какой ещё совет директоров?!

Зинка подняла руку.

— Я против отставки.

Пашка тоже.

Саныч подумал и не спеша поднял третью.

— Большинством голосов решение принято.

Я смотрел на них и постепенно понимал главное открытие этого воскресенья.

Чтобы создать обычную организацию, офис вообще не нужен.

Не нужны стеклянные переговорные, секретарь, кулер, брендбук и корпоративные ценности. Достаточно нескольких человек, небольшой общей суммы и одного вопроса: кто здесь главный? Через полчаса появляются должности, расходы, акционеры, право голоса, недовольство условиями труда и сотрудник, уверенный, что его вклад недооценён.

В большой компании на подобную организационную трансформацию ушло бы полгода, несколько миллионов и консультанты.

Мы справились до ужина.

И даже без помещения.

Пашка предложил придумать миссию.

— Нет.

— У серьёзной компании должна быть миссия.

— У этой не будет.

— Значит, несерьёзная.

— Наконец хорошая мысль.

Лёха задумался:

— А если коротко?

Саныч сказал:

— Выжить до завтра.

— Для сайта слабовато.

— Зато выполнимо.

Пашка предложил:

— «Создаём устойчивое будущее».

Я посмотрел на кресло с кирпичом вместо ножки.

— Особенно устойчивое.

Зинка вдруг сказала:

— А чего выдумывать? Никого не бросаем.

Все ненадолго замолчали.

Шутка исчезла сама.

Потому что это было правдой.

Нет таблеток — складываются. Закрыли зимой подвал — кто-то знает другое место. Появилась работа — зовут остальных. Есть еда — делят, пусть иногда через дипломатический кризис из-за помидоров. Кто-то пропал — ищут. Саныч отдал зимнему Митяю ботинки и даже не считал это долгом.

У них уже существовала организация.

Просто она была построена не на должностях.

И не только на деньгах.

Я ничего здесь не создал. Я лишь увидел знакомые процессы и, как человек с хроническим управленческим расстройством, начал подписывать папки. А вместе с названиями немедленно появились долги, доли, права, обязанности и споры о том, кто кому что должен.

Возможно, зимний Митяй именно поэтому однажды порвал свою таблицу.

К вечеру я сидел в кресле и подводил итоги третьего дня отдыха. У нас имелись снабжение, финансовый учёт, общая касса, внешние контрагенты, конкурирующая группа, спор за трудовые ресурсы, производственная бригада, корпоративный чат, совет директоров, миноритарий с двадцатью рублями и стратегический инвестор Зинка. Финансовым директором стал человек, которому никто не хотел доверять деньги. Директор по цифровой трансформации располагал одним телефоном. Самый влиятельный член организации официально не занимал никакой должности. Всё выглядело настолько похоже на настоящий бизнес, что мне стало тревожно.

Не было только зарплаты генерального директора.

В этом смысле компания тоже получилась вполне современной.

— Завтра работа может быть, — сказал Витька.

Пашка немедленно повернулся ко мне:

— Директор, во сколько сбор?

— Я не Директор.

— Хорошо.

Он подумал.

— Дмитрий, во сколько утренняя планёрка?

— Никакой планёрки.

— Просто собрание?

— Нет.

— Пятиминутка?

— Нет.

— Стратегическая сессия?

Я взял со стола огурец.

— Ещё одно корпоративное слово — и стратегическая сессия прилетит тебе в лоб.

Пашка выдержал секунды три.

— А зарплата когда?

Все засмеялись.

— Ты сегодня восемьсот получил.

— Это оплата по проекту.

— Другой нет.

— А премия за лояльность?

— Ты в компании несколько часов.

— И ни разу не увольнялся.

Я бросил в него огурец.

Пашка поймал.

— Вот премия.

Он осмотрел огурец.

— Натуральная форма оплаты труда?

— Да.

— Налогами облагается?

— Если съешь сейчас — нет.

Он откусил.

— Нормальная компания.

Саныч покачал головой.

— Ты, главное, не переживай. До настоящей работы ещё далеко.

Я посмотрел вокруг.

Кусты. Старые кресла. Картонная бухгалтерия. Телефон с надписью «ООО „Кусты“». Финансовый директор с огурцом. Совет директоров, не согласовавший мою отставку. Соседняя группа, уже подозревавшая нас в переманивании кадров. И Жужа, которая ещё утром без конкурса приватизировала первый внебалансовый актив.

В четверг я попросил у старухи всего одну вещь.

Недельку отдохнуть.

В пятницу я проснулся без работы.

В субботу оптимизировал склад.

В воскресенье у меня появились бухгалтерия, персонал, снабжение, корпоративный чат, совет директоров, конкуренты и конфликт на рынке труда.

До понедельника оставалась одна ночь.

И вот это почему-то пугало сильнее всего.

Глава 9 Бунт акционеров

Понедельник всё-таки наступил.

Я понял это не по календарю и даже не по солнцу. В семь сорок утра возле моего матраса возник Пашка и произнёс фразу, от которой я, кажется, и пытался убежать в другую жизнь:

— Директор, вставай. У нас проблемы.

Я открыл глаза. Над головой были листья, рядом лежала свёрнутая куртка, в нескольких метрах кто-то храпел под старым пледом. За кустами начинал гудеть магазин, машины уже тянулись по улице, а нормальные взрослые люди ехали на работу, открывали почту и обнаруживали письма, отправленные коллегами в пятницу вечером с гуманной пометкой «не срочно».

Я находился в отпуске. Именно ради этого отпуска из моей жизни исчезли квартира, работа, зарплата, банковский счёт и почти вся привычная реальность.

— Какие проблемы?

Пашка нахмурился:

— Финансовые.

Я снова закрыл глаза.

— Паша, сейчас семь сорок.

— Деньги времени не знают.

— А финансовый директор?

— Поэтому я и пришёл раньше.

— Ты не финансовый директор.

— Сейчас не время обсуждать кадровые вопросы.

Я натянул куртку на голову.

— Исчезни.

— Зинка требует собрание акционеров.

Пришлось вставать.

Я попросил всего неделю отдыха. Не успело пройти и четырёх дней, а созданная накануне компания уже вошла в корпоративный кризис.

По скорости организационного развития мы уверенно обгоняли рынок.

Возле стола стояли Зинка, Лёха и женщина лет пятидесяти с небольшим, которую я раньше несколько раз видел, но почти с ней не разговаривал. Все называли её Графиней. Следов аристократического происхождения я не обнаружил: спортивные брюки, старая кофта, короткие седые волосы, крепкие руки. Зато держалась она так, словно фамильное имение действительно существовало, просто после революции возникли временные трудности с документами.

Саныч сидел чуть в стороне с кружкой чая. По выражению лица было понятно: происходящее его развлекает, а вмешиваться он намерен только в случае революции, гражданской войны или исчезновения чайника.

На нашей вчерашней картонке появилась новая строка:

ПРЕДСТАВИТЕЛЬСКИЕ РАСХОДЫ — 180.

Я прочитал дважды.

— Это что?

Пашка поднял руку.

— Моё.

— Я понимаю, что не Саныч ночью представлял компанию на экономическом форуме. На что сто восемьдесят?

— Сигареты.

— Для кого?

— Для меня.

— Почему это представительские расходы?

Он посмотрел на меня с лёгким сожалением.

— Потому что я представляю компанию.

Лёха отвернулся. Графиня фыркнула:

— Если он трусы купит, это что будет?

Пашка задумался.

— Спецодежда.

Саныч поперхнулся чаем.

— Нет, Паша. Вчера общие деньги были на таблетки, еду, чай и действительно общие вещи.

— Не было такого решения.

— Как не было?

— Ты сказал.

— Все согласились.

— Я молчал.

— Ты в этот момент ел премиальный огурец.

— Натуральная форма оплаты труда не означает согласия с финансовой политикой работодателя.

Я посмотрел на человека, который ещё два дня назад не мог вспомнить, сколько денег лежит у него в собственном кармане. За сутки он обнаружил пробел в нормативной базе и научился использовать его против автора документа.

Обучение персонала шло пугающе эффективно.

— Хорошо. Тогда сейчас дописываем: деньги из общей кассы берутся после согласования.

Графиня сразу сказала:

— Не надо.

— Почему?

— Потому.

— Это не аргумент.

— Тридцать два года был аргументом у начальства. Теперь будет у меня.

Я повернулся к ней.

— Мы говорим только про деньги.

— Сегодня деньги. Завтра напишешь, во сколько вставать.

— Зачем мне писать, во сколько тебе вставать?

— Пока незачем.

— Почему все говорят «пока»?

Она упёрлась руками в спинку своего кресла.

— Потому что я людей видела. Тридцать два года работала. Сначала столовая, потом магазин, потом уборка. В шесть пятьдесят восемь пришла — хороший работник. В семь ноль две — объяснительная. Начальница одна, потом другая, потом третья. Пол всё тот же, швабра та же, грязь та же. Но каждая новая первым делом объясняла мне, как правильно мыть этот пол. Я теперь, когда слышу «давайте введём правило», сразу далеко иду.

— Я не собираюсь учить тебя мыть пол.

— Я его вообще больше мыть не собираюсь.

— Тем более.

— Пока.

Саныч отпил чай.

— Сильная позиция.

Я решил вернуться к более понятной экономике.

— Паша, таблетки Санычу — общий расход. Сигареты тебе — нет.

— Почему?

— Потому что таблетки — лекарство.

— А кто определил, что ему нужно, а мне не нужно?

— Здравый смысл.

— Твой?

— Общечеловеческий.

— В уставе такого нет.

— Устава тоже нет!

— Вот поэтому и бардак.

Я уже собирался объяснить медицинскую разницу между таблетками от давления и сигаретами, но вдруг понял, что спор идёт не только об этом.

Пашка показывал пальцем на картонку.

— Ты написал «необходимое». Кто решает, что человеку необходимо?

Я замолчал.

Саныч сказал:

— Вот вы до государства дошли быстрее, чем до завтрака.

— В каком смысле?

— Сначала деньги собрали. Потом начали решать, кому их давать. Теперь определяете правильные потребности граждан.

Пашка кивнул:

— А я оппозиция.

— Ты сто восемьдесят рублей прокурил.

— Оппозиция тоже не бесплатно существует.

Я посмотрел на картонку. Вчера на ней были три невинных слова: БЫЛО — ВЗЯЛИ — ОСТАЛОСЬ. Сегодня уже появились бюджет, социальная политика и спор о границах вмешательства общества в частную жизнь.

Не было только государства.

Хотя Саныч явно считал это вопросом времени.

Лёха поднял телефон:

— А у нас ещё график есть.

Графиня медленно посмотрела на меня.

— Что я говорила?

— Какой график?

В чате «ООО Кусты» висело сообщение:

ПОНЕДЕЛЬНИК. Возможная разгрузка. Сбор 9:30. Витька, Митяй, Паша. Резерв — Толик.

— Кто это написал?

— Я.

— Зачем?

— Чтобы все знали.

— Я просил?

— Нет.

— Витька?

— Нет.

— Почему там моё имя?

Лёха пожал плечами:

— Ты вчера ездил.

Графиня взялась за кресло.

— Всё.

— Что всё?

— Переезжаю.

— Куда?

— К Бороде.

Пашка немедленно оживился:

— Там условия хуже.

— Зато начальника пока нет.

— Подожди. Мы ничего ещё не решили.

Она остановилась и посмотрела на меня.

Я тоже услышал собственную фразу.

Мы ничего ещё не решили.

Именно так начальник обычно разговаривает с человеком, который почему-то решил, что уже может уйти.

Графиня улыбнулась:

— Вот видишь.

И потащила кресло через кусты.

Сломанная ножка цеплялась за землю. Кирпич, которым её подпирали, выпал. Графиня вернулась, подняла его, положила на сиденье и продолжила миграцию капитала.

Пашка крикнул вслед:

— Обратно без испытательного срока не возьмём!

— Переживу!

Саныч проводил её взглядом.

— Текучесть кадров.

— Не смешно.

— Компания потеряла сотрудника вместе с рабочим местом.

Я посмотрел на удаляющееся кресло. В нормальной организации оборудование при увольнении обычно сдавали.

Здесь сотрудник унёс основные средства с собой.

Через несколько минут пришёл Витька.

— Что случилось?

— Корпоративный кризис, — сообщил Пашка.

Витька посмотрел на Графиню, уже устраивавшуюся у соседней группы.

— Понятно.

— Тебе понятно?

— Кресло ушло.

И сел на оставшийся кирпич.

— Разгрузка сегодня есть? — спросил я.

— Есть.

— Во сколько?

— К одиннадцати.

Я автоматически посмотрел время.

— Тогда выходить надо...

И замолчал.

Пашка заметил первым.

— Давай, Директор. Не держи в себе.

— Кто едет?

— Я не еду, — сказал Витька.

— Почему?

— Не хочу.

— В смысле?

— В прямом.

— Вчера же ты говорил про работу.

— Вчера говорил. Сегодня не хочу.

— Там семьсот рублей.

— Знаю.

— Нормальные деньги.

— Нормальные.

— И?

— Не хочу.

Я смотрел на него и чувствовал, как внутри просыпается человек, который долгие годы считал слова «не хочу» не ответом, а началом воспитательной беседы.

— Вить, если постоянно так относиться...

Он улыбнулся:

— Продолжай.

Я остановился. Ещё несколько секунд — и дальше должны были пойти ответственность, дисциплина, репутация, отношение к труду и, возможно, командный дух.

— Я никому ничего не обещал, — сказал Витька. — Сказал: может, поеду.

— Но ты теряешь семьсот.

— Теряю.

— И тебя это устраивает?

— Сегодня да.

— Почему?

Он немного подумал.

— Потому что я сегодня за право не идти на работу плачу этими семьюстами.

Я не сразу нашёлся.

— В каком смысле?

— В прямом. Могу заработать. Могу не заработать. Сегодня хочу не заработать.

— Но завтра работы может не быть.

— Может.

— Деньги понадобятся.

— Пойду тогда.

— А если...

Он перебил:

— Мить, ты считаешь так, будто если человеку положили на стол семьсот рублей, он обязан их взять. А я не обязан.

Саныч перестал улыбаться.

И вдруг Витькино «не хочу» перестало звучать как лень.

Для меня семьсот рублей были потерянным доходом. Для него — ценой решения, которое он принимал сам. Правом проснуться в понедельник и сказать: сегодня я никуда не пойду.

В моей прежней жизни такое право тоже существовало.

Называлось «отпуск за свой счёт» и требовало заявления.

— Хорошо, — сказал я.

— Спасибо за разрешение.

— Да иди ты.

— Вот. Уже лучше.

Саныч покрутил кружку в руках.

— Только у свободы своя бухгалтерия.

— Какая ещё бухгалтерия?

Он показал упаковку таблеток.

— Эти кончатся — нужны следующие.

— Купим.

— Кто?

— Все.

— А если не скинутся?

— Скинутся.

— Почему?

Я оглядел собравшихся. Пашка курил сигареты, приобретённые за счёт общей кассы. Лёха сидел в телефоне. Зинка уже требовала свои пятьдесят обратно. Графиня вместе с креслом эмигрировала в соседнюю организацию.

— Потому что люди нормальные.

— Сегодня, — сказал Саныч. — А завтра?

— Найдём деньги.

— А если не найдём?

Я не ответил.

Он пожал плечами.

— Тогда плохо.

Без трагедии. Просто факт.

Свобода повернулась другой стороной. Можно было не выходить на работу, но никто не обещал, что завтра будут таблетки. Можно было уйти с креслом в соседние кусты, но никто не гарантировал место зимой. Можно было послать начальника, потому что начальника нет, — зато и отдела кадров с больничным тоже не существовало.

Никакая система не удерживала.

И никакая система не страховала.

Пашка затянулся.

— Поэтому я и говорил про социальный пакет.

— Ты говорил про бесплатный автобус.

— С малого начинается.

В этот момент из-за магазина появился охранник. Я видел его уже несколько раз — крупный мужчина лет сорока с рацией на поясе и лицом человека, которому ежедневно приходится объяснять населению очевидные вещи.

— Ребят.

Все насторожились.

— Чего? — спросил Саныч.

— Вчера опять жалоба была.

— От кого?

— От жильцов. Мусор, бутылки, шум. Администратор сказал: если сегодня не уберёте возле площадки, больше ничего отдельно оставлять не будут. Всё сразу в закрытый контейнер.

Стало тихо.

Вот это уже было серьёзно.

Пашка даже опустил сигарету.

— А мы при чём? Там половина мусора не наша.

— Мне всё равно, чей. Камера показывает, что здесь сидите вы и те, соседние. Вечером чтоб чисто было.

— А если не будет?

— Тогда всё.

— Санкции, — сказал Пашка.

Охранник посмотрел на него.

— Что?

— Ничего.

Он ушёл.

Борода из соседних кустов разговор слышал.

— Это вы вчера коробки возле контейнера бросили.

Пашка возмутился:

— Не мы.

— Ваши.

— Докажи.

— Вон коробка.

— На ней нет нашего логотипа.

— У вас вчера логотипа не было.

— Сегодня тоже нет.

Зинка подошла сбоку.

— Бутылки ваши.

— Не наши.

— Пашины.

Все посмотрели на Пашку.

— Какие мои?

— Вон две.

— Почему сразу мои?

— Потому что ты их пил.

— Свидетели есть?

Саныч поднял руку.

— Есть.

Пашка затушил сигарету.

— Коллектив настроен против финансового директора.

Я посмотрел на мусор, контейнер, магазин, часы и людей — и сделал ровно то, чего весь день старался не делать.

— Хорошо. Тогда быстро: Витька и Толик — крупное. Лёха — пластик. Паша — бутылки. Зинка...

— Нет, — сказала Графиня со своего нового места.

Я повернулся.

— Что?

— Вот теперь всё.

— Нам продукты перестанут оставлять.

— Значит, надо убрать.

— Именно!

— Убрать. А не распределить людей.

— Какая разница?

— Большая.

— Кто-то же должен сказать, кто что делает!

Саныч тихо произнёс:

— Началось.

— Да что началось?!

Пашка поднял руку.

— А у меня должностная инструкция бутылки не предусматривает.

— Ты сам их пил!

— Это уже совмещение функций.

— Паша!

Борода вмешался:

— Наши сами разберутся.

— Отлично. Разбирайтесь.

— А твои?

— У меня нет «моих»!

— Вчера были.

Графиня крикнула:

— Видишь? В воскресенье была фирма, в понедельник уже субботник.

Пашка добавил:

— Бесплатный.

— Это не работа! Это уборка за собой!

— Типичная позиция работодателя.

Я почувствовал, что ещё немного — и действительно создам возле мусорного контейнера отдел охраны труда.

— Хватит. Убрать надо до вечера. Кто может...

Я остановился.

Кто может.

Не «ты пойдёшь». Не «тебе поручаю».

— Кто хочет помочь?

Секунд пять никто не двигался.

Потом Саныч поднялся.

— Я лёгкое соберу.

Зинка сказала:

— Пакеты принесу.

Борода кивнул своим:

— Мы возле контейнера.

Витька вздохнул:

— Ладно. Крупное потаскаю.

Графиня осталась сидеть.

Пашка спросил:

— А ты?

— Я тридцать два года убирала.

— Уважительная причина.

— Наконец что-то понял.

Через десять минут люди собирали мусор.

Без графика.

Без таблицы.

Без назначенного ответственного.

Пашка, правда, пытался доказать, что две его бутылки относятся к задолженности предыдущего отчётного периода, но Зинка молча сунула ему пакет.

Я стоял возле стола и чувствовал себя слегка лишним.

— Ты чего? — спросил Саныч.

— Думаю.

— Опасно.

— Уже заметил.

Лёха поднял голову от телефона.

— Мить.

— Что?

— Тут странное есть.

Я подошёл.

— Я старые сообщения смотрел. Про зимнюю таблицу.

В чате были месяцы чужой и одновременно моей жизни. Фотографии. Адреса подработок. Где можно зарядить телефон. Где дают хлеб. Где лучше не появляться. Кто пропал. Где нашли место переночевать.

Лёха прокрутил вверх.

— Вот январь.

Сообщение было отправлено первого января в 14:17.

Отправитель: Митяй.

Я почувствовал уже знакомое неприятное движение внутри.

«Давайте хоть без полного бардака. Кто собирается завтра работать — вечером пишет. Общие деньги отдельно. Еду делим нормально. После себя не оставляем помойку».

Я прочитал дважды.

— Это я?

— Ну а кто?

— Дальше.

На следующий день Пашка написал:

«Ты ещё табель сделай».

Зинка:

«Я никуда записываться не буду».

Кто-то, чей номер давно исчез:

«Директор проснулся».

Я листал дальше.

Третьего января была фотография.

Кусок картона.

Три колонки:

БЫЛО. ВЗЯЛИ. ОСТАЛОСЬ.

Почерк был мой.

Не похожий на мой.

Мой.

Та же чуть заваленная вправо буква «Б». Та же перечёркнутая семёрка. Даже последнее слово ушло немного выше строки — точно так же, как вчера.

У меня похолодели руки.

— Лёх...

— Сейчас.

Он пролистнул ниже.

Через несколько дней шла перепалка.

Паша:

«А почему кому-то из общака просто дают, а мне потом возвращать?»

Я остановил экран пальцем.

Сегодняшний разговор был не тем же самым.

Но слишком близко.

— Дальше.

Митяй:

«Потому что не всё, что дают человеку, становится долгом».

Паша:

«Удобно».

Митяй:

«Если всё до копейки считать, скоро вообще помогать друг другу перестанем».

Ниже было ещё несколько сообщений. Ссора. Кто-то вышел из чата. Зинка написала, что больше в общую кассу ничего не даст.

А потом — голосовое.

Двадцать восемь секунд.

Лёха посмотрел на меня:

— Включать?

Я кивнул.

Из телефона прозвучал мой голос.

Не похожий на мой.

Именно мой.

Только усталый.

— Всё, хватит. Никаких таблиц. Кто хочет работать — работает. Кто не хочет — не работает. Общие деньги — только когда сами решили. И хватит раскладывать людей как коробки на складе. Не получается.

Голос оборвался.

Я стоял и смотрел на экран.

Позади Пашка доказывал, что зелёная бутылка не его. Кто-то смеялся. Гудел магазин. По тротуару шли люди.

Самым неприятным было то, насколько обычным оставался город.

Фразу про коробки я уже слышал от Бороды. Но одно дело — услышать пересказ.

Другое — собственный голос.

За много месяцев до того, как я, как мне казалось, впервые дошёл до этой мысли.

— Там ещё есть, — сказал Лёха.

— Что?

— Через пару дней ты ещё одно голосовое прислал.

Он включил.

Мой зимний голос сказал:

— Если я опять начну делать из вас предприятие — пошлите меня сразу. И желательно до бухгалтерии.

Пашка, услышав последние слова, обернулся.

— Вот. Я же говорил. У человека была стратегия.

Никто не засмеялся.

Я посмотрел на дату.

Шестое января.

Много месяцев назад.

Я вспомнил старуху.

«Недельку? Семь дней?»

Новогоднее видео.

Собственное желание.

Теперь это.

Прошлое моей новой жизни не просто существовало. Оно словно строилось из тех же привычек, решений и ошибок, которые я совершал сейчас.

Не точная запись будущего.

Хуже.

Почерк одного и того же человека.

— Лёха, такое можно подделать?

Он пожал плечами.

— Наверное, всё можно. Только зачем мне в январе подделывать твои сообщения, если ты тогда рядом сидел?

Логично.

И совершенно бесполезно.

Я поднял глаза на стеклянную дверь магазина.

Среди отражений проходящих людей на секунду увидел светлый платок.

Невысокая пожилая женщина стояла возле тележек и смотрела в мою сторону.

Я резко повернулся.

Мужчина с пакетом.

Девочка с велосипедом.

Тележки.

Никакой женщины.

— Ты чего? — спросил Лёха.

— Ничего.

Я снова посмотрел в стекло.

Только моё отражение.

За спиной — кусты.

— Мить?

— Нормально.

— Ты так сказал, как люди, у которых обычно ненормально.

— У меня четвёртый день отпуска.

— Тогда понятно.

Детектив получался странный.

Обычно человек ищет преступника.

Я постепенно искал самого себя.

И всё чаще находил.

К полудню возле магазина стало чисто. Охранник вышел, посмотрел вокруг.

— Нормально.

Пашка немедленно спросил:

— Санкции снимаются?

Охранник посмотрел на него.

— Какие санкции?

— Всё, понял.

Он ушёл.

Борода кивнул в сторону магазина:

— Значит, оставлять будут.

— Будут, — сказал Саныч.

Никто не провёл собрание по итогам. Никто не составил акт выполненных работ. Никого не назначили ответственным за следующий понедельник.

И почему-то мусор исчез.

Это было неприятное открытие. Не потому, что без меня люди ничего не могли.

А потому, что иногда без меня они прекрасно могли.

Просто иначе.

Тем временем финансовый кризис продолжался. Зинка потребовала свои пятьдесят. Графиня, снова появившаяся возле нашей границы, поинтересовалась, остаётся ли кресло её собственностью.

— Конечно.

Пашка тут же вмешался:

— А кирпич чей?

Она посмотрела на него.

— Хочешь?

— Я уточняю баланс основных средств.

Графиня подняла кирпич.

— Ещё раз уточнишь — передам в оперативное управление.

— Всё. Вопрос снят.

Потом Пашка потребовал вернуть его двадцать рублей из вчерашнего инвестиционного раунда.

Я пересчитал остаток.

— Твои двадцать давно растворились в общем фонде.

— То есть потеряли индивидуальность?

— Можно сказать и так.

— А если я выхожу?

— Из чего?

— Из компании.

— Ты сегодня сто восемьдесят из кассы взял.

— Представительские.

— Сигареты.

Пашка вздохнул.

— Согласен. Представлял плохо.

— Значит, должен сто шестьдесят.

Он замер.

— Тогда я точно выхожу.

— С долгом?

— Поэтому и выхожу.

Лёха рассмеялся.

Я вдруг понял, что к обеду понедельника мы успели повторить значительную часть современной экономики: сначала собрали деньги, затем начали распределять социальные расходы, потом возник спор о справедливости, после чего инвесторы потребовали выйти, а человек с самой большой задолженностью первым предложил ликвидацию.

— Всё. Хватит. Общая касса добровольная. Кто хочет — кладёт. Кто не хочет — нет. Расходы сначала обсуждаем.

Пашка поднял палец:

— Как принимается решение?

— Людьми.

— Единогласно?

— Паша...

— Большинством?

— Не знаю!

— Если голоса поровну?

Я положил маркер.

— У тебя редкий талант превращать четыреста рублей в конституционный кризис.

Саныч кивнул:

— Потому что деньги маленькие, а вопросы настоящие.

Лёха тем временем что-то печатал.

Через минуту показал:

ПРАВИЛА «КУСТОВ»

Общая касса — только по согласию.Работа — кто хочет.Продукты — договариваемся.После себя убираем.Споры решаем вместе.

— Ты зачем это написал?

— Чтобы больше не спорить.

Пашка прочёл.

— Пункт четвёртый непонятный.

— Что там непонятного?

— «После себя». Бутылка два дня стояла. Она уже после кого?

— Убери бутылку.

— Она не моя.

— Какая разница?

— Значит, надо писать: «Убираем и за другими».

— Паша!

Витька взял телефон.

— Я это подписывать не буду.

— Здесь ничего подписывать не надо.

— Тогда зачем написано?

— Чтобы все понимали.

— Я и так понимаю.

— Пашка не понимает.

— Пашка — не недостаток документа. Пашка — природное явление.

— Эй!

Графиня увидела список.

— Всё.

— Опять?

— Я правильно утром ушла.

— Да что здесь страшного? Пять простых правил.

Она посмотрела на меня почти с жалостью.

— Вот поэтому и страшно. У нас на последней работе тоже было пять.

— И?

— Потом стало семь. Потом одиннадцать. Потом журнал. Потом журнал проверки журнала. Потом начальница придумала лист, где надо было расписываться, что ты прочитал журнал.

Саныч сказал:

— Хорошая система. Сразу видно: люди заняты.

— А потом магазин закрылся, — добавила Графиня. — Журналы остались.

Я усмехнулся.

Она — нет.

— Я серьёзно. Вы всё хотите человека улучшить бумагой. А человек бумагу положит под кружку и живёт дальше.

Пашка посмотрел на нашу картонную бухгалтерию.

На ней действительно стояла кружка.

— Уже внедряем.

— Но правила у вас всё равно есть! — сказал я.

— Конечно.

— Тогда в чём разница?

Графиня подумала.

— Наши можно нарушить.

— Отлично.

— А твои нельзя?

Я открыл рот.

Закрыл.

— Вот.

Зинка забрала свои пятьдесят. Витька окончательно отказался от разгрузки. Пашка заявил, что при существующей финансовой политике не может нести ответственность за бюджет. Лёха обиделся, потому что цифровую трансформацию никто не оценил. Графиня снова начала двигать кресло в сторону Бороды.

Через пятнадцать минут организация, которой вчера ещё не существовало, уже распадалась на фракции.

И тут я совершил ошибку.

— По одному!

Никто не услышал.

Я повысил голос:

— ПО ОДНОМУ!

Стало тише.

Все посмотрели на меня.

И я услышал себя со стороны.

Начальник собрал коллектив.

— Давайте спокойно. Если есть общая касса, нужен хоть какой-то порядок. Если человек действительно договорился о работе — договорённость надо выполнять. Если мы зависим от магазина — надо убирать. Если делим продукты — нужны правила. Иначе каждый будет делать только то, что хочет, и никакая система...

Я замолчал.

Саныч поставил кружку на стол.

— Директор.

— Что?

Он смотрел на меня без улыбки.

— Мы вообще-то сюда от работы ушли.

Стало тихо.

На этот раз по-настоящему.

У магазина звякнули тележки. Проехала машина. Жужа подошла к кирпичу, понюхала его и решила не участвовать в трудовом конфликте.

— Кто «мы»? — спросил я.

Саныч пожал плечами.

— По-разному. Кто сам ушёл. Кого сначала работа ушла. Кто потом спился. Кто здоровье потерял. Кто квартиру. Кто с семьёй разошёлся. Кто просто привык. Не надо из нас красивую легенду делать. Здесь тоже дерьма хватает.

Вот этого я от него не ожидал.

— Только если человеку опять нужен начальник, график, отчёт и пять правил на стене, он может устроиться. Этого добра в городе полно.

Графиня кивнула.

— Я тридцать два года по часам жила. Больше не хочу.

— Но здесь нет гарантий.

— Нет.

— Денег нет.

— Бывает.

— Таблеток завтра может не быть.

Саныч спокойно сказал:

— Может.

— Зимой вас из подвала могут выгнать.

— Выгоняли.

— Работа сегодня есть, завтра нет.

Витька кивнул:

— Есть такое.

— И это вас устраивает?

Графиня посмотрела на меня.

— Нет.

Ответ меня остановил.

— Тогда почему?

Она долго думала.

— Потому что это моё «не устраивает». Сегодня хочу сидеть — сижу. Хочу уйти — ухожу. Плохо? Плохо. Иногда очень. Только мне никто не объясняет, что плохо мне положено с восьми утра до пяти вечера.

Витька добавил:

— А я сегодня за право не работать заплатил семьюстами.

— А завтра?

— Завтра решу завтра.

— Это же ненормальная жизнь.

— А нормальная какая?

И спор внезапно оказался значительно сложнее, чем я рассчитывал.

Я мог рассказать им про деньги, здоровье, старость, мороз, отсутствие документов, риски. Про то, что свобода без ресурсов очень быстро перестаёт быть свободой.

Всё правда.

Но у них тоже был свой список: начальники, графики, долги, пятница, которую ждёшь с понедельника, работа, которую ненавидишь, чтобы платить за квартиру, в которой почти не бываешь из-за этой же работы. Правила, придуманные людьми, которые через год увольняются, а правила остаются.

Два списка.

И оба настоящие.

Обе жизни имели цену.

Просто платили за них разными вещами.

Я посмотрел на картонку. Потом на телефон Лёхи с январской перепиской. На собственное сообщение из жизни, которой не помнил:

«Если я опять начну делать из вас предприятие — пошлите меня сразу. И желательно до бухгалтерии».

Получалось, я сам оставил себе инструкцию.

И благополучно её не прочитал.

Я взял картонку и разорвал пополам.

Все замолчали.

Пашка первым сказал:

— Опять.

Я посмотрел на него.

— Что опять?

— Борода же говорил. Зимой тоже порвал.

Дежавю получилось почти физическим.

Не воспоминание.

Скорее ощущение, что второй раз идёшь по одной дороге, не зная, что когда-то уже оставил на ней собственные следы.

— Всё. Никаких должностей. Никаких графиков. Никаких обязательных подработок. Касса — хотите держите, хотите нет. Только Пашке не давайте.

— Дискриминация финансового сектора.

— Финансового сектора больше нет.

— А чат? — спросил Лёха.

— Оставьте.

— Название?

— «Кусты».

Пашка поморщился:

— Без ООО несолидно.

— Именно этого я и добиваюсь.

— Совет директоров?

— Распущен.

Зинка спросила:

— А кто его распустил?

Я застыл.

Саныч засмеялся первым.

— Видишь?

— Что?

— Даже чтобы отменить руководство, ты сначала принял руководящее решение.

Я сел в кресло.

— Делайте что хотите.

Пашка поднял палец:

— Это распоряжение?

В него полетел маркер.

Он увернулся.

— Всё понял. Свобода утверждена приказом.

— Я тебя когда-нибудь убью.

— Трудовой конфликт.

— У ТЕБЯ НЕТ ТРУДОВЫХ ОТНОШЕНИЙ!

Графиня потащила кресло обратно.

Пашка тут же сказал:

— Испытательный срок.

Она молча подняла кирпич.

— Всё. Принята без испытательного, — быстро сказал он.

К обеду ООО «Кусты» прекратило существование так же официально, как накануне возникло. Лёха убрал из названия чата три буквы. Теперь там было просто:

Кусты.

На обратной стороне разорванной бухгалтерии Пашка успел написать:

ПРОФСОЮЗ.

— Зачем?

— Если опять начнёшь.

— Выброси.

— Исторический документ.

Жужа легла прямо на слово.

Саныч кивнул:

— Первый член профсоюза зарегистрирован.

А дальше произошло самое неприятное для моего внутреннего руководителя.

Ничего не развалилось.

Витька сам позвонил по разгрузке и отправил вместо себя парня из группы Бороды. Борода сначала поворчал, потом выяснил, что вечером тот принесёт продукты, и рынок труда урегулировался без отдела кадров. Зинка принесла яблоки. Пашка куда-то исчез и вернулся с хлебом. Лёха зарядил два телефона. Графиня поговорила с женщиной из магазина и выяснила, куда складывать мусор, чтобы снова не было жалоб. Саныч выпил таблетку.

Система продолжала работать, только снова перестала называться системой. Непредсказуемая, местами несправедливая, без страховки, бюджета и плана хотя бы на следующую неделю. И, что особенно тревожило, — с Пашкой.

Но работала.

Ближе к вечеру я нашёл половину бывшей бухгалтерии. На чистой стороне кто-то нарисовал рожицу и написал:

ДИРЕКТОР, НЕ НЕРВНИЧАЙ.

Почерк был Лёхин.

Хотел выбросить.

Потом оставил.

Саныч сидел рядом.

— Ну что?

— Что?

— Тяжело без власти?

— У меня её не было.

— Поэтому особенно тяжело.

Я усмехнулся.

— Ты знал, что я опять начну всех организовывать?

— Конечно.

— Почему?

— Уже было.

— Зимой.

— Зимой.

— И всё закончилось так же?

Он посмотрел на разорванный картон.

— Почти.

— Что значит «почти»?

— Тогда хуже поругались. Ты потом два дня молчал.

— А потом?

— Потом опять начали жить.

— Просто?

— А как ещё?

Я уже собирался задать следующий вопрос.

Куда я тогда ушёл?

Кто был рядом?

Почему вернулся?

Что произошло после шестого января?

Но вспомнил собственный голос:

«Если я опять начну делать из вас предприятие — пошлите меня сразу».

И впервые не стал вытаскивать ответ немедленно.

Саныч заметил.

— О.

— Что?

— Не полез дальше.

— У меня выходной.

Он посмотрел на меня.

— На четвёртый день наконец начался.

Появился Пашка.

— Директор.

— ООО закрыто.

— Знаю.

— Тогда почему Директор?

Он удивился.

— Так тебя же так зовут.

Я посмотрел на него.

Должность действительно можно ликвидировать.

Прозвище — значительно сложнее.

— Что тебе?

— Ничего.

— Тогда зачем позвал?

— Проверял, реагируешь или нет.

— И?

— Реагируешь.

Я потянулся за оставшимся маркером.

Пашка отскочил.

— Всё! Всё! Свободное общество!

Вечером я открыл чат.

Теперь он назывался просто «Кусты».

Никаких должностей.

Никакого графика.

Никакой планёрки.

Последними сообщениями были фотография хлеба, адрес завтрашней разгрузки и вопрос Пашки:

«Кто чай будет? Сахар брать?»

Лёха:

«Бери».

Саныч:

«Мне без».

Зинка:

«Печенье вечером принесу».

Вот и вся система управления.

Я пролистал выше.

Январь.

Моё старое голосовое никуда не исчезло.

«Если я опять начну делать из вас предприятие — пошлите меня сразу. И желательно до бухгалтерии».

Я выключил телефон.

В четверг я попросил старуху дать мне неделю без работы и обязательств.

В пятницу она убрала работу.

В субботу я нашёл работу сам.

В воскресенье создал компанию.

В понедельник сотрудники подняли бунт, вынесли часть основных средств, забрали инвестиции, образовали профсоюз и заставили меня эту компанию закрыть.

Но самым неприятным оказалось другое.

За много месяцев до моего появления здесь я уже проделал почти тот же путь.

Придумал порядок.

Завёл бухгалтерию.

Поссорился с людьми.

Разорвал таблицу.

И оставил самому себе инструкцию больше так не делать.

Получалось, магия дала мне не просто другую жизнь.

Она дала этой жизни прошлое, в котором мой характер уже успел натворить то, что теперь делал снова.

До конца семи дней оставалось ещё достаточно времени.

И впервые меня всерьёз заинтересовал вопрос не о том, что я делал здесь раньше.

А о том, чем тогда всё закончилось.

Потому что эту ошибку я уже однажды совершил.

И почему-то не помнил, что было после неё.

Глава 10 Пицца в кусты

Ответа на вопрос, чем закончилась моя предыдущая попытка построить цивилизацию в кустах, в тот вечер я так и не получил. Зато Пашка предложил заказать пиццу.

В этом была какая-то успокаивающая логика здешней жизни. Только что ты выяснил, что несколько месяцев назад уже жил здесь, создавал бухгалтерию, ссорился с теми же людьми и даже оставил самому себе голосовую инструкцию на случай повторного приступа управленческой активности. Нормальный человек после такого, наверное, потребовал бы объяснений, экспертизы телефона, психиатра или хотя бы бутылку чего-нибудь крепкого. Пашка посмотрел на небо, почесал живот и сказал:

— А пиццу давно не брали.

— С чего вдруг пиццу?

— А чего нет?

— Например, потому что сегодня утром у нас был финансовый кризис.

— Уже закончился.

— Инвесторы забрали деньги.

— Значит, деньги спасены от инвесторов.

— Компания ликвидирована.

Пашка оживился:

— Вот. Тем более повод.

Лёха уже копался в телефоне.

— Тут две большие со скидкой сорок процентов.

— Даже не начинай.

— Я просто сообщил.

— И доставка бесплатная от тысячи, — добавил Пашка.

Я посмотрел на него:

— Ты откуда знаешь?

— Слежу за рынком.

Саныч, не открывая глаз, сказал из кресла:

— Без должности человек наконец занялся настоящей работой.

Через минуту выяснилось, что после всех скидок две пиццы стоят девятьсот с небольшим, а бесплатная доставка начинается с тысячи. Можно было доплатить почти двести за доставку или добавить соус за сто двадцать и в результате заплатить меньше.

— То есть, — сказал я, — чтобы сэкономить, надо купить то, что нам не нужно.

— Именно, — обрадовался Пашка.

— И это называется бесплатная доставка?

— Не мешай человеку экономить.

Я автоматически пересчитал всё ещё раз и вынужден был признать, что цифровая торговля действительно одержала победу над здравым смыслом: система заставляла нас сделать лишнюю покупку, чтобы потратить меньше денег.

— Берите соус.

Пашка посмотрел на остальных:

— Видите? Директор вернулся.

— Я просто посчитал.

— Вчера с этого тоже начиналось.

— Здесь хотя бы математика полезная.

— Тогда фиксируем: оптимизация разрешена, если сопровождается чесночным соусом.

Я не ответил. День был длинный, а применение физической силы к бывшему финансовому директору всё ещё могло испортить атмосферу свободного общества.

Следующая проблема оказалась серьёзнее: чтобы заказать пиццу, требовались деньги, а деньги после ликвидации нашего холдинга существовали преимущественно по отдельности. Пашка выложил триста рублей, происхождение которых после утренней истории с представительскими расходами обсуждать отказался. Лёха дал двести. Витька, героически заплативший семьюстами рублей за право сегодня не работать, нашёл сто пятьдесят. Зинка внесла сотню и сразу предупредила:

— Только это не инвестиции.

— А что? — спросил Пашка.

— Пицца.

— А голосовать будешь?

— Нет.

— Очень странная форма собственности.

Я добавил несколько своих купюр. Саныч посмотрел на деньги:

— Хватает?

— Хватает.

— Тогда покупайте.

И вот здесь я совершил ошибку.

— За эту сумму вообще-то можно купить...

Все повернулись ко мне.

Я замолчал.

— Давай, — сказал Пашка. — Гречка.

— Я ничего не сказал.

— Макароны ещё.

Графиня подхватила:

— Курицу. Сварить. Потом бульон. На два дня хватит.

— Я всего лишь хотел заметить, что две пиццы — не самый рациональный способ потратить тысячу рублей.

Графиня посмотрела на меня почти с жалостью.

— Богатый заказывает пиццу — отдыхает. Бедный заказывает пиццу — финансово безответственный.

Пашка кивнул:

— Бедному положено страдать рационально.

Я усмехнулся.

Саныч сказал:

— Иногда человек покупает не еду.

— А что?

— Вечер.

И спор закончился.

Я вспомнил себя прежнего. Человека, который мог потратить тысячу на кофе, такси или какую-нибудь совершенно ненужную вещь и даже не заметить. Никто в этот момент не появлялся рядом с калькулятором и не сообщал, сколько килограммов крупы я только что потерял.

— Ладно. Пицца так пицца.

Пашка торжественно развёл руками:

— Народ победил финансовый блок.

— Финансового блока больше нет.

— Тем более победа историческая.

Лёха начал оформлять заказ и через пару минут упёрся в проблему, которую приложение считало настолько естественной, что вообще не предполагало существования другого устройства мира.

— Адрес.

— Магазин ставь, — сказал Витька.

— Не получается. Точка не туда уходит.

— Поставь за магазином.

Лёха двигал карту пальцем. Приложение требовало улицу, номер дома, подъезд, этаж, квартиру и почему-то код домофона.

Пашка заглянул через плечо:

— Пиши: первый подъезд.

— У нас нет подъезда.

— Тогда нулевой.

— Ноль не принимает.

— Дискриминация.

— Кого?

— Людей без подъезда.

Саныч посоветовал:

— В комментарии напиши.

Лёха начал набирать:

«За магазином, направо, кусты...»

У меня внутри что-то дёрнулось.

— Стой.

— Чего?

— Дай сюда.

На экране было:

Комментарий курьеру: За магазином направо, кусты...

— Допиши «где кресла», — сказал Пашка. — Иначе кругами ходить будет.

Я поднял голову.

— Что?

— «Кусты, где кресла».

И тогда я вспомнил.

Не фотографию. Не зимний подвал. Не чужой рассказ обо мне.

Собственную жизнь.

Курьер стоял возле магазина с огромной сумкой за спиной и телефоном у уха.

— А вы где?

— В кустах!

— В каких кустах?

— Магазин видишь?

— Вижу.

— От него направо!

— Тут кусты.

— Правильно идёшь!

— А дальше?

— Кресла увидишь!

Я стоял на дорожке и смотрел. На этих же людей. На старые кресла. На курьера, который каким-то невероятным образом должен был доставить еду туда, где даже почтового адреса не существовало.

И именно тогда я подумал:

Счастливые люди.

— Мить?

Лёха уже несколько секунд смотрел на меня.

— Что?

— Телефон отдашь?

Я вернул его.

— Я это уже видел.

— Конечно, — сказал Пашка. — Мы пиццу не первый раз брали.

— Нет. Именно эту сцену.

— Какую?

— Курьер. Магазин. «В кусты. Где кресла».

Саныч перестал улыбаться.

— Когда?

Я назвал примерно время года. Сам день помнил хуже, но сцену спутать было невозможно: она слишком хорошо легла тогда в мою теорию о счастливых людях, которые утром просят у прохожих пятьдесят рублей, а вечером вызывают доставку.

— У тебя старые заказы есть? — спросил я Лёху.

— Наверное. Только мы с разных телефонов брали.

— А у меня?

— Откуда я знаю?

Я достал свой телефон. Приложение доставки оказалось установлено. В прежней жизни я им пользовался — заказывал домой, иногда в офис. Оно посмотрело на меня через Face ID, подумало секунду и радостно сообщило:

С возвращением, Дмитрий.

Ниже стоял сохранённый адрес.

Дом.

Я несколько секунд просто смотрел на это слово. За последние четыре дня оно успело превратиться из самого обычного существительного в философскую категорию.

Нажал.

Карта приблизилась.

Красная точка стояла за магазином.

В кустах.

— Что? — спросил Лёха.

Я показал экран.

Он не понял.

— Ну да.

— Что «ну да»?

— Правильно.

Пашка тоже сунулся посмотреть.

— Дом.

— Это не мой дом.

Он оглядел кресла, стол и кусок брезента.

— Сейчас твой.

Под точкой был сохранён комментарий:

«За магазином направо. Кусты, где кресла. Позвонить».

Я этого текста не помнил.

Открыл историю заказов.

Несколько обычных доставок. Потом одна дата заставила меня остановиться.

Тот самый день.

Две пиццы.

Соус.

Почти та же сумма.

Заказ оплачен картой **** 4821.

Я ещё раз посмотрел на четыре цифры.

Их я знал.

Это была моя карта.

Не «карта того Митяя», не странный счёт из новой биографии. Моя обычная банковская карта из прежней жизни. Я много раз вводил эти цифры при оплате, называл их банку, видел в чеках.

— Что? — спросил Лёха.

— Ничего.

— Ты побледнел.

— Потом.

Под заказом стояло ещё кое-что.

Пять звёзд.

И комментарий от моего аккаунта:

«Нашёл быстро. Спасибо».

— Этого я точно не писал.

Пашка пожал плечами:

— Значит, был в хорошем настроении.

— Паша.

— Молчу.

Я смотрел на дату. Этот день я помнил. Не целиком, конечно. В нём не происходило ничего выдающегося: звонки, рабочие вопросы, магазин по дороге, обычное лето. Но сцену с доставкой я помнил хорошо.

— Лёх, в тот день я был здесь?

— Конечно.

— Пиццу я заказывал?

Он задумался.

— Помогал точно.

— Как?

— У меня акция не проходила. Ты телефон взял, что-то там нашёл. Потом сказал, если соус добавить, дешевле получится.

Пашка оживился:

— Точно. Я ещё говорил: на хрена нам соус.

— А я?

— Ты сказал, что дело уже не в соусе, а в экономике.

Графиня усмехнулась:

— Похож.

Мне было не смешно. Сегодня я только что выполнил тот же расчёт почти с теми же словами.

— А когда курьер приехал, я где был?

Саныч прищурился:

— Отходил вроде.

— Куда?

— К магазину.

Лёха уже листал старый чат.

— Сейчас.

Через несколько секунд показал сообщение от контакта «Митяй»:

«Я к магазину. Воды возьму. Курьер если раньше — звоните».

Через двенадцать минут следующее:

«Курьера вижу. Махните ему, а то мимо идёт».

Я смотрел на время.

И помнил эти двенадцать минут.

Только иначе.

В моей памяти я пришёл к магазину со стороны города. У меня была работа, квартира, банковская карта, дела на вечер. Я видел людей возле кустов и воспринимал их как знакомую часть городского пейзажа — вроде остановки, парковки или женщины, которая летом каждый день торговала ягодами у метро.

В их памяти я вышел из кустов за водой.

Получалось, в тот вечер возле магазина действительно находился один человек — я. Один тротуар, один курьер, одни и те же кусты. Только моё прошлое утверждало, что я пришёл сюда из своей нормальной жизни, а прошлое остальных — что я всего лишь ненадолго отошёл от своих.

— А потом я вернулся?

Пашка почесал затылок.

— Не сразу.

— Куда я ушёл?

— Куда-то.

— Куда?

— Ты у нас взрослый был. Маршрутный лист не сдавал.

Лёха листнул дальше.

— Вот через час: «Не ждите, буду поздно».

— Где я был?

— Не знаю.

— У Серёги?

Саныч пожал плечами:

— Может быть.

Серёга снова появился на краю моей новой биографии и, как обычно, ничего не объяснял.

Но сейчас меня интересовало другое.

— Паш.

— Чего?

— Ты утром в тот день у меня полтинник просил.

Он посмотрел на меня с искренним удивлением.

— Я?

— Да.

— Не помню.

— А я помню.

Теперь, когда я зацепился за этот эпизод, память стала неожиданно подробной. Пашка стоял чуть левее дорожки, в старой тёмной куртке, хотя день был тёплый, и сказал:

— Директор, полтинника нет?

Я ещё удивился слову «Директор». Почему этот тип вообще так меня называет?

Полез в правый карман джинсов. Там лежали смятая десятка, парковочный чек и ключи. В левом был телефон. Я даже подумал, что сотня наверняка валяется в машине, но возвращаться не хотелось.

Я помнил этот парковочный чек.

Совершенно ненужная деталь.

Именно поэтому ей почему-то хотелось верить больше всего.

— Лёх, посмотри утро.

— Что искать?

— Полтинник.

Он нашёл почти сразу.

Сообщение от «Митяя»:

«У кого полтинник есть до вечера?»

Пашка:

«У меня нет».

Лёха:

«Есть 70. Забирай».

Под сообщением стояла моя реакция — большой палец.

Я прочитал переписку.

Потом ещё раз.

— Не может быть.

— Что? — спросил Лёха.

Я показал Пашке экран.

— В моей памяти утром ты просил полтинник у меня.

Он посмотрел.

— А здесь ты у нас.

— Именно.

На этот раз никто не пошутил.

И почему-то эти несчастные пятьдесят рублей оказались страшнее фотографий, зимних видео и восьмимесячной биографии.

Фотографию можно не помнить. Подвал тоже. Можно допустить, что мне каким-то образом приделали прошлое, а память о нём не дали.

Но здесь речь шла об одном конкретном утре.

В моей памяти Пашка стоял передо мной без денег. Я сунул руку в карман, нащупал ключи, чек и десятку.

В их прошлом без денег был я.

— Может, перепутал? — осторожно спросил Лёха.

— Нет.

— Точно?

— Я даже помню, что подумал тогда: почему он меня Директором назвал.

Пашка развёл руками:

— Хоть одна деталь совпадает.

Я почти не услышал.

Мне захотелось открыть банковское приложение. Найти операцию. Проверить движение денег. Геолокацию. Всё что угодно, способное решить спор между моей памятью и окружающим миром.

Потом я посмотрел на старый заказ.

Карта **** 4821.

Моя.

И стало понятно: банк следующим будет не свидетелем.

Он станет ещё одним подозреваемым.

— Мить, — тихо спросил Саныч, — ты нас в тот день вообще не знал?

— Нет.

— Совсем?

— Я вас видел. Пашку точно. Может, тебя. Но как людей возле магазина.

— А мы тебя знали.

— Получается.

Он покачал головой.

— Плохо.

— Почему?

— Не знаю. Поэтому и плохо.

Телефон Лёхи завибрировал.

Курьер будет через 6 минут.

Пашка посмотрел на экран:

— Всё. Детектив потом. Пицца едет.

Я уставился на него.

— У тебя вообще бывают неправильные приоритеты?

— Конечно. Но сейчас всё правильно.

Через несколько минут позвонил курьер. Лёха включил громкую связь.

— Здравствуйте. Я приехал, только не понимаю, где вы.

По рукам прошёл холодок.

— Магазин видите? — спросил Лёха.

— Да.

— От него направо.

Пауза.

— Тут кусты.

Пашка улыбнулся и крикнул:

— Правильно идёшь!

— А дальше?

— Кресла увидишь.

Те же слова.

Тот же магазин.

Только курьер другой.

Я машинально посмотрел на дорожку возле входа — туда, где стоял в своей памяти.

Мужчина лет сорока в светлой рубашке шёл с телефоном у уха. Возле магазина замедлил шаг и взглянул в нашу сторону.

Сердце ударило сильнее.

Он повернулся.

Совершенно незнакомое лицо.

Я выдохнул.

— Ты чего на мужика уставился? — спросил Пашка.

— Проверял.

— Что?

— Ничего.

Курьер появился между кустами. Молодой парень остановился, посмотрел на старые кресла, стол и нашу компанию.

— Серьёзно?

— А что? — спросил Пашка.

— Я думал, комментарий шутка.

— Клиент всегда серьёзен.

— Куда поставить?

— На стол.

Курьер отдал коробки и огляделся.

— А адрес у вас вообще какой?

Лёха показал телефон:

— Геолокация.

— Понятно.

По его лицу было видно, что не понятно ничего.

Через несколько секунд приложение предложило оценить доставку и оставить десять, пятнадцать или двадцать процентов чаевых.

Пашка возмутился:

— А где кнопка «денег нет»?

— «Пропустить», — сказал Лёха.

— Нехорошо.

— Тогда дай чаевые.

Пашка задумался.

— Пропустить тоже форма обратной связи.

Мы открыли коробки. Запах горячего теста, мяса и сыра на несколько минут победил альтернативные биографии, банковские карты и все вопросы о природе реальности.

И тут произошло кое-что совершенно немистическое, но для меня не менее важное.

Никто ничего не распределял.

Саныч отложил кусок Толику, который ещё не вернулся. Зинка передвинула к нему тот, что помягче. Графиня отдала один Бороде — «за помощь с мусором». Пашка съел второй кусок, посмотрел на третий, взял его и положил в отдельную коробку.

— Это кому? — спросил я.

— Парню с разгрузки. Он вечером придёт.

— А сам?

— Потом, если останется.

Я посмотрел на него.

— Что?

— Ничего.

— Ты сейчас так смотришь, будто я положительный персонаж.

— Не переживай. Уже прошло.

Пашка кивнул:

— Правильно. Хотеть третий кусок и съесть третий кусок — разные стадии корпоративного управления.

Вот теперь всё вернулось на место.

Никакой таблицы. Никаких долей. Никаких норм распределения.

И почему-то всем хватало.

Я сидел с пиццей и вспомнил собственное недоумение из той жизни.

Утром у них не было пятидесяти рублей.

Вечером — доставка пиццы.

Мне тогда казалось, что это противоречие требует серьёзного социально-экономического объяснения.

— Паш.

— М?

— Утром денег не было.

Он прожевал.

— И?

— А сейчас пицца.

— Утром пиццы тоже не было.

Я замер.

— Деньги откуда?

Пашка посмотрел на остальных.

— Скинулись.

— Чем?

Он уставился на меня.

— Деньгами.

Саныч рассмеялся.

Я тоже.

В первый раз этот диалог казался мне доказательством какой-то особой, почти иррациональной логики людей из кустов. Сейчас всё выглядело до смешного просто: несколько человек сложили по сто-двести рублей и купили себе хороший вечер.

Вот и вся тайна пиццы.

Тайной оказался я.

После еды я встал и вышел к магазину. На дорожке шли покупатели, курьеры, дети на самокатах. Я нашёл примерно то место, где стоял в своём воспоминании, и посмотрел на кусты снаружи.

Отсюда они выглядели почти так же, как тогда: старые кресла, стол, несколько человек, коробки из-под пиццы. Несколько дней назад эти кусты были для меня фоном. Я проходил мимо и за полминуты успевал составить о людях целую теорию. Теперь я стоял почти внутри собственной старой фотографии и впервые видел, сколько жизни не помещалось за её краями.

Тогда я видел отсутствие работы.

Теперь знал про разгрузки.

Видел отсутствие начальства.

Теперь знал цену семистам рублям, от которых Витька отказался ради права распоряжаться собственным понедельником.

Видел пиццу.

Теперь знал, кто скинулся, кто нашёл промокод, кто добавил ненужный соус и кому оставили кусок.

Видел людей, которым вроде бы некуда торопиться.

Теперь знал про зимний подвал, таблетки Саныча, закрытые контейнеры, чужие ботинки и места, где ночью нельзя оставаться.

Кадр почти не изменился.

Изменился человек, который его рассматривал.

Я снова открыл приложение.

Адрес по-прежнему назывался «Дом».

Точка стояла практически у меня под ногами.

Рядом была история заказа. Пять звёзд. Мой комментарий. Моя карта.

Государство знало, где я зарегистрирован.

Сервис доставки знал, где меня кормят.

Банк, судя по всему, знал, что я когда-то заплатил отсюда за пиццу.

И я уже не был уверен, кто из них знает обо мне больше.

Объяснений было несколько, и все плохие. Можно было предположить, что врёт моя память. Можно — что каким-то образом изменились воспоминания остальных вместе с фотографиями, сообщениями и историей заказов. Можно было допустить ещё что-то, для чего у меня пока даже слов не хватало.

Но оставался полтинник.

Смятая десятка.

Парковочный чек в правом кармане.

Пашка напротив.

Эту сцену я помнил слишком хорошо.

Телефон столь же уверенно помнил обратное.

— Директор! — крикнул Пашка из кустов. — Ты чего там?

— Думаю.

— Возвращайся. Соус остался!

Я пошёл обратно.

Пашка подвинулся, освобождая место.

— Чего смотрел?

— На людей.

— Каких?

Я кивнул на дорожку.

— На тех, кто куда-то спешит.

Он тоже посмотрел.

— Завидуешь?

Несколько дней назад ответ был бы очевидным.

Теперь — нет.

— Уже не знаю.

— Кому?

— Вот именно.

Пашка протянул мне коробочку соуса.

— Тогда ешь. Пока определяешься, остынет.

Я взял её.

На крышке было напечатано:

«Хорошо быть дома».

Посмотрел на кусты.

Потом на телефон.

Адрес всё ещё назывался «Дом».

В той жизни я стоял возле магазина и собирался отсюда домой.

В этой телефон утверждал, что я уже дома.

И впервые меня заинтересовало не то, какая из двух версий моей жизни настоящая.

А когда именно появилась вторая.

Завтра я собирался проверить, сколько ещё систем помнят того Митяя, которого не помнил я.

Глава 11 Человек без адреса

Во вторник утром я решил больше не спрашивать людей, кем я был.

Люди могли забывать, путать даты, привирать, выпивать и просто быть Пашкой. Теперь мне нужны были свидетели посерьёзнее: бывший работодатель, банк, государственные и корпоративные системы — всё то, что годами собирает о человеке сведения и потом никогда не признаётся, что чего-то о нём не знает.

Как выяснилось позже, у таких свидетелей имелся собственный недостаток.

Они вообще ни в чём не сомневались.

Я открыл заметки в телефоне и написал: работа, банк, адрес, телефон.

Саныч заглянул через плечо.

— Опять таблица?

— Расследование.

— А-а. Тогда можно.

Пашка возник с другой стороны.

— Психиатра добавь.

— Это после банка.

— Почему после?

— Если банк подтвердит твою версию, пойду.

Пашка подумал.

— Справедливо.

Первой я выбрал бывшую работу. Если моя прежняя жизнь действительно существовала, где-то там должны были остаться следы, не зависящие от памяти Саныча, телефона Лёхи и моего нынешнего психического состояния. Компания, документы, люди. Нельзя же несколько лет ходить в один офис, проводить совещания, ездить в командировки, спорить из-за денег, знать, кто с кем не разговаривает после планёрки, — а потом исчезнуть из общей памяти так, будто тебя случайно удалили из корпоративного чата.

До бизнес-центра я доехал на метро, последние несколько сотен метров прошёл пешком и впервые за последние дни испытал почти физическое облегчение.

Всё было на месте.

Стеклянные двери. Кофейня на первом этаже. Большое дерево в кадке возле входа, которое много лет пыталось умереть, но администрация бизнес-центра упорно не позволяла. Рекламный экран всё так же показывал без звука ролики, которые никто не смотрел. Справа за турникетами стояли лифты. Я помнил, что у среднего иногда заедала левая створка. Знал, на каком этаже возле пожарной лестницы тайком курили. Помнил переговорную, где кондиционер дул прямо на одно кресло, поэтому летом туда старались сажать тех, кого меньше жалко.

Это было не дежавю.

Я знал это место.

Если всё это мне кто-то придумал, работа была выполнена с уважением к деталям.

На ресепшене сидела незнакомая девушка.

— Доброе утро. Мне в компанию на шестой этаж.

— К кому?

— Пока не знаю.

Она подняла глаза.

— Вас ждут?

— Это как раз хочу выяснить.

— Фамилия?

Я назвал.

— Документ есть?

Я протянул паспорт — единственную вещь последних дней, которая пока хотя бы не спорила с тем, как меня зовут.

Девушка сверила фотографию.

— Вы раньше здесь работали?

— Именно это я надеюсь сегодня подтвердить.

Она что-то набрала.

— Сейчас вас должен заказать действующий сотрудник.

— А если действующие сотрудники меня не помнят?

Она задумалась секунды две.

— Тогда попросите кого-нибудь из них вас заказать.

Логика была безупречной. Чтобы попасть на работу, которую я прекрасно помнил, требовалось приглашение от человека, который, возможно, никогда меня не видел.

— Цель визита?

Хотелось написать: «Выяснить, существовал ли я здесь».

— Личный вопрос.

— К кому?

— Давайте попробуем отдел кадров.

Она позвонила, назвала мою фамилию, дату рождения, ещё раз посмотрела в паспорт и через минуту сообщила:

— Нашли вас. Сейчас оформят пропуск.

Вот это «нашли вас» почему-то не успокоило.

Зато турникет открылся.

Средний лифт на третьем этаже действительно чуть дёрнул левой створкой.

Мир продолжал издеваться очень аккуратно.

В отделе кадров меня встретила женщина лет сорока, которую я совершенно не помнил.

— Дмитрий? Я Наталья. Проходите.

— Мы раньше встречались?

— Не думаю.

Она открыла карточку.

— Да, вы у нас работали.

Впервые за несколько дней официальный человек подтвердил часть моей прежней жизни.

Дата приёма совпала. Направление работы тоже было узнаваемым: коммерция, проекты, клиенты. Но должность называлась иначе, а руководителем значился человек, фамилии которого я никогда не слышал. Это напоминало собственную квартиру, в которой кто-то за ночь переставил мебель: всё вроде бы твоё, только в темноте до ванной уже не дойдёшь.

— Олег Воронов здесь?

— Да.

— Марина Крылова?

— Да.

— Мы вместе работали?

Наталья посмотрела в систему.

— В одном подразделении — нет.

— А взаимодействовали?

— Здесь такого не видно.

— Старую корпоративную почту мою можно посмотреть?

— Нет.

— Почему?

— Вы больше не сотрудник.

— Но письма мои.

— Были ваши. Архив хранится компанией. Доступ регулируется политикой информационной безопасности.

Я некоторое время смотрел на неё.

Компания бережно сохранила моё прошлое, но из соображений безопасности не имела права показать его человеку, который это прошлое прожил.

— А если мне нужно понять, что именно я там писал?

— Нужен официальный запрос и основание.

— «Не понимаю, какую жизнь прожил» основанием считается?

Она сначала решила, что я шучу.

Потом передумала.

— Боюсь, что нет.

Олег пришёл через несколько минут.

Я узнал его сразу: те же очки, знакомая походка, правое плечо чуть впереди, когда спешит.

— Олег.

Он остановился.

— Да?

— Хорош.

— Что?

— Очень смешно.

Он посмотрел на Наталью, потом снова на меня.

— Простите, мы знакомы?

Улыбка исчезла.

— Олег, давай без этого.

— Я правда вас не помню.

Я назвал его полное имя, прежнюю работу, имя жены. Сказал, что он пьёт американо без сахара и терпеть не может корицу.

Теперь он смотрел на меня не как на незнакомца, а как на незнакомца, который знает слишком много.

— Откуда?

— Мы несколько лет работали вместе.

— Здесь?

— Здесь.

— Мы были в разных отделах.

— Нет.

— Я бы, наверное, помнил.

— Весенний тендер. Презентация легла за пять минут до встречи.

Он нахмурился.

— Помню.

— Кто восстанавливал?

— Петров.

— Петров был в отпуске.

— Нет. Рядом со мной сидел.

Я помнил тот вечер совершенно иначе: Петров отдыхал, мы сидели в переговорной почти до десяти, на столе стояли контейнеры с лапшой, а Олег умудрился залить кофе ноутбук.

— Ноутбук ты тогда залил.

Он замер.

— Было.

— Я тебе салфетки принёс.

— Петров принёс.

Вот это оказалось значительно хуже, чем если бы он вообще не помнил тендер.

Событие существовало.

Только меня из него вынули.

Я назвал ещё одну командировку. Олег помнил и её, но ездил с другим человеком.

На этом я остановился. Можно было до вечера перебирать собственную память и выяснять, что декорации, реплики и сюжет сохранились, просто часть актёров почему-то заменили.

— Старые фотографии у вас есть?

Наталья показала на стену в коридоре.

Нужный снимок я узнал ещё издалека.

Большой отраслевой форум. Стенд, несколько десятков сотрудников. Я прекрасно помнил момент съёмки: Марина стояла слева от меня, Олег справа. Фотограф попросил нас разойтись, и кто-то сзади пошутил, что руководителей можно не раздвигать — после согласования бюджета сами разбегутся.

Я подошёл ближе.

Олег.

Марина.

Генеральный.

Знакомые лица.

На месте, где должен был стоять я, находился другой мужчина.

Светлые волосы. Синий пиджак.

Андрей Соколов.

Его я тоже прекрасно помнил — только в моей жизни Андрей работал совсем в другом подразделении и почти не пересекался с нами.

— Андрей Соколов? — спросил я.

Олег кивнул.

— Он.

— С вами работал?

— Конечно.

— Сейчас здесь?

— Давно ушёл.

Я ещё рассматривал фотографию, когда в конце коридора появилась Марина.

И расследование перестало быть исключительно расследованием.

Некоторые лица память хранит совсем не так, как офисы, должности и даты.

Она шла, глядя в телефон, с чашкой кофе в руке. Волосы стали короче, оправа другая. Всё остальное я узнал мгновенно.

— Марин.

Она подняла голову.

На секунду мне показалось, что что-то мелькнуло в её лице.

Потом взгляд стал обычным.

Вежливым.

Чужим.

— Да?

— Ну хоть ты не начинай.

Она остановилась.

— Простите?

Я понял раньше, чем она договорила.

— Ты меня не узнаёшь.

— А мы знакомы?

Самым странным оказалось даже не это.

Я почувствовал обиду.

Настоящую, почти физическую — и совершенно нелепую. Нельзя предъявлять женщине претензию за то, что она забыла отношения, которых в её жизни никогда не было. Я помнил, как просыпался рядом с ней. Помнил её квартиру, поездки, ссоры, примирения, кафе, где мы наконец решили разойтись. Для неё перед ней стоял незнакомый, довольно потрёпанный мужчина, который разговаривал так, словно имеет право на близость.

И обе версии в этот момент были одинаково настоящими.

— Мы вместе работали.

Марина посмотрела на Олега.

— Я его не знаю.

— Дмитрий действительно здесь работал, — сказал он. — Но не с нами.

Фраза прозвучала так, будто что-то объясняла.

— В Казани в ноябре была? — спросил я.

Марина насторожилась.

— Была.

— В гостинице ночью сработала пожарная сигнализация. Ты вышла босиком, в халате, а потом минут десять отказывалась возвращаться, потому что решила, что пахнет проводкой.

Она медленно поставила чашку на подоконник.

— Кто вам это рассказал?

— Никто.

— Андрей?

Я посмотрел на фотографию.

— Соколов?

— Да.

— Он был с тобой?

— Мы вместе ездили.

— Нет.

Она сделала полшага ближе к Олегу.

— Олег, ты пока не уходи.

И только тогда я увидел происходящее её глазами.

Неизвестный мужчина пришёл к ней на работу, знает сотрудников, командировки, гостиницу и подробности личной жизни.

Неплохое начало для вызова охраны.

— Я ничего тебе не сделаю.

— Вы уже достаточно делаете. Откуда вы знаете Казань?

— Потому что был там с тобой.

— Со мной был Андрей.

— Ты ночью сказала: «Если сгорим, хоть утром не на совещание».

Марина побледнела.

— Кто вам рассказал эту фразу?

— Ты.

— Я сказала её Андрею.

Мы помолчали.

— А потом в кафе возле офиса ты заказала капучино и даже не выпила.

Теперь она уже не спрашивала, откуда я знаю.

— Мы там расстались.

— Знаю.

— Мы с вами не могли расстаться.

— Ты сказала, что мы слишком похожи и оба всё время решаем за других.

Марина смотрела на меня так, будто пыталась найти объяснение, в котором я одновременно мог быть сталкером, сотрудником спецслужбы и очень хорошо подготовленным сумасшедшим.

— Я сказала это Андрею.

Если бы Андрей просто занял моё место во всех воспоминаниях, задача стала бы почти удобной: найти его и выяснить, каким образом один человек прожил кусок чужой жизни.

Но дальше эта версия развалилась.

— Потом мы ездили в Питер.

— Нет.

— Весной. На три дня. Гостиница возле канала, лифт размером со шкаф.

Марина покачала головой.

— Я весной никуда с Андреем не ездила.

— С кем ездила?

— Ни с кем.

Одни события сохранились и получили другого участника. Другие исчезли. Третьи изменились только в деталях.

Это было похоже не на аккуратную замену человека, а на какую-то плохо понятую редактуру прошлого.

И я тут же запретил себе считать это объяснением.

После четырёх дней мистики очень легко стать специалистом по устройству Вселенной. Особенно если настоящего специалиста рядом нет.

— У тебя фотография из Казани сохранилась?

Марина посмотрела на Олега.

Он пожал плечами.

— Покажи. Мне уже самому интересно.

Она нашла снимок.

Гостиничный ресторан. Марина за столом. Рядом Андрей.

Я знал эту фотографию.

Помнил, как мы попросили официанта нас снять. Помнил чашку, автобус за окном и мужчину в серой куртке, который в момент снимка проходил возле стойки.

Я полез в свой телефон.

Фотография нашлась.

Тот же ресторан.

Та же Марина.

Та же чашка.

Тот же автобус за окном.

Тот же мужчина в серой куртке в той же фазе шага.

Только рядом с Мариной сидел я.

— Вот.

Она взяла мой телефон.

Увеличила фотографию.

Вернулась к своей.

Опять к моей.

Олег подошёл ближе.

— Фотошоп?

— Я собирался спросить примерно то же самое.

Мы проверили свойства файлов.

Один день.

Одна минута.

Моя фотография лежала локальным оригиналом. Её когда-то пересылали через мессенджер, поэтому размер отличался. Но сам кадр совпадал до мелочей: чашка, автобус, человек у стойки, блик на стекле.

Это были не два снимка, сделанных с интервалом в несколько секунд.

Это были две версии одного кадра.

Марина села на диван возле переговорной.

— Этого не может быть.

— Наконец-то хоть в чём-то мы согласны.

На этот раз она даже не заметила шутку.

— Пришлите мне вашу фотографию.

— Зачем?

— Потому что через пять минут я сама решу, что мне всё это показалось.

Я отправил.

И это изменило ситуацию сильнее, чем я ожидал.

До этого все мои доказательства можно было свести к одному человеку с испорченной памятью. Теперь невозможное увидела Марина. Нормальная женщина среди нормального рабочего дня, которая ещё десять минут назад совершенно справедливо считала меня подозрительным незнакомцем.

Но почти сразу возник новый вопрос.

Почему эта фотография вообще уцелела?

Приложение доставки знало кусты как мой дом. Старые чаты знали другую жизнь. Банковские операции уже начинали её подтверждать.

А один локальный файл почему-то продолжал помнить прошлое так же, как я.

Из-за того, что лежал в телефоне?

Из-за того, что не синхронизировался?

Или никакого правила вообще не существовало, а я снова пытался построить таблицу там, где ещё не понимал даже предмет исследования?

Ответа не было.

Зато впервые у меня появилось не только воспоминание против мира.

У меня было вещественное доказательство.

И другое вещественное доказательство, которое утверждало противоположное.

— Кто вы вообще? — спросила Марина.

Я посмотрел на два экрана.

— Сегодня я именно это и выясняю.

Она долго молчала.

Потом сказала:

— Есть ещё одна вещь.

— Какая?

— Серьга.

Я вспомнил сразу.

— После Казани.

— Вы сказали, что нашли её у себя.

— В боковом кармане пиджака.

Она кивнула.

— Я действительно потеряла тогда серьгу.

— Андрей нашёл?

— Нет.

— Кто?

— Я сама. Через неделю. В своей сумке.

Даже в этой мелочи новая версия не удосужилась просто заменить меня Андреем.

— Значит, не всё совпадает, — сказала Марина.

— Вот это как раз и беспокоит.

Она хотела что-то сказать, но передумала.

Слово «сумасшедший» после двух фотографий уже объясняло слишком мало.

Наталья тем временем нашла документы, которые могла мне показать как бывшему сотруднику: договор, приказы и заявление об увольнении.

— Причина ухода?

— По собственному желанию.

— Не сокращали?

— Нет.

— Конфликт?

— В документах нет.

Она положила передо мной копию.

«Прошу уволить меня по собственному желанию...»

Подпись была моя. Длинный первый штрих, короткая середина и бессмысленный хвост, появившийся ещё в институте и с годами только ухудшавшийся.

— Моя.

Наталья удивилась:

— Конечно.

— Я не в этом смысле.

В карточке оставалась короткая служебная запись:

«Просил не удерживать. Решение окончательное».

— Кто написал?

— Прежний HR.

— Я объяснял причину?

— Здесь больше ничего нет.

Дата стояла осенняя.

За много месяцев до старухи.

До семи дней.

До пятницы, когда я проснулся в кустах.

По официальной версии я начал уходить из своей прежней жизни задолго до того, как, согласно собственной памяти, вообще захотел из неё сбежать.

Когда я собирался уходить, Марина догнала возле лифтов.

— Дмитрий.

Первый раз за весь разговор она назвала меня по имени.

Я остановился.

— Андрей знает о вас?

— Андрей хотя бы знает, что я существую?

— Я серьёзно.

— Я тоже.

— Вы ему позвоните?

— Пока нет.

— Почему?

Я посмотрел на бумаги.

— Потому что на сегодня мне уже достаточно людей, которые помнят мою жизнь лучше меня.

Она кивнула.

— Если что-нибудь вспомню...

И замолчала.

— Звучит странно.

— Сегодня у меня высокая терпимость к странному.

Она записала мой номер.

На первом этаже я вернул временный пропуск.

— Всё решили? — спросила девушка.

— Компания подтвердила, что я здесь работал.

— Ну и хорошо.

— Люди не подтвердили.

Она улыбнулась той особенной вежливой улыбкой, которой сотрудники ресепшена отвечают посетителям, чьи проблемы уже находятся по другую сторону турникета.

— Хорошего дня.

— Спасибо.

Организации действительно помнили меня значительно лучше людей.

Только ни одна организация не могла объяснить, какое место я занимал среди этих людей.

В банк я приехал уже без особой надежды на чудо и поэтому почти не удивился, когда чудо снова не произошло.

Карта **** 4821 была моей. Счёт существовал несколько лет. Паспорт, дата рождения, старый телефон — всё совпадало. До осени поступала нормальная зарплата, а потом последнее перечисление — и тишина.

Дальше начиналась совсем другая финансовая жизнь: семьсот рублей, тысяча двести, пятьсот, снятие наличных, маленькие переводы, случайные поступления. После привычной зарплаты история счёта выглядела так, словно человек сначала потерял берег, а потом научился жить на мелководье.

Несколько переводов пришли от одного человека:

Сергей А.

Тысяча.

Семьсот.

Полторы.

Серёга.

Имя уже второй раз появлялось именно там, где моя память заканчивалась.

— Фактический адрес у вас не заполнен, — сказала сотрудница. — Нужно актуализировать.

Я посмотрел на неё.

— Давайте.

— Улица?

Назвал ближайшую.

— Дом?

— Магазин.

Она подняла глаза.

— Вы живёте в магазине?

— Нет.

— Тогда нужен дом проживания.

— Его нет.

— В смысле?

— За магазином кусты.

Она несколько секунд смотрела сначала на меня, потом на монитор.

— Так указать нельзя.

— Я знаю.

— Поле обязательное.

Система допускала отсутствие денег. Отсутствие работы. Просроченный платёж, кредит, долги и почти любую другую человеческую неприятность.

Отсутствие дома разработчики формы почему-то не предусмотрели.

— Можно указать последний адрес, — предложила сотрудница.

— Он больше не мой.

— Тогда текущий.

— Его нет.

— Но поле обязательное.

Я улыбнулся.

— Вот и у меня примерно такая же проблема.

В итоге адрес оставили пустым.

На экране появилось предупреждение: данные требуют актуализации.

Я подумал, что человек перед экраном — тоже.

Когда вышел из банка, уже начинало темнеть. Я сел на скамейку и впервые попытался соединить сегодняшний день не в таблицу, а хотя бы в последовательность.

Работа закончилась осенью.

По собственному желанию.

Зарплата закончилась практически тогда же.

Потом начались случайные деньги.

Появился Сергей А.

Позже фотографии Лёхи уже показывали меня в кустах.

Потом зима.

Потом январское желание про семь дней.

Документы не показывали никакой магической вспышки — дня, когда кто-то одним движением отнял у меня работу, квартиру и прежнюю жизнь.

Получался процесс.

Долгий.

Почти будничный.

Я всё время искал день, когда мою жизнь украли.

Но по бумагам никто её не крал.

По бумагам я сам начал разбирать её по частям.

И всё же это объясняло далеко не всё.

Олег помнил события моей работы без меня. Марина помнила наши отношения с другим человеком. А мой телефон хранил фотографию, на которой её прошлое всё ещё принадлежало мне.

Не существовало единственной версии реальности, которая объясняла бы сразу всё.

Я открыл контакты.

Серёга.

Переписка тянулась давно. Прокручивать всю не стал. Нашёл осень.

«Ты где?»

«Возьми трубку».

«Если деньги нужны — скажи нормально».

Потом:

«Если передумаешь — ключ у меня. Только не пропадай опять».

Я перечитал.

Ключ.

От чего?

Ниже был мой ответ:

«Не передумаю».

Следующее сообщение Серёги:

«Ты сам этого хотел. Я спорить больше не буду».

Я закрыл телефон.

На сегодня хватит.

Где-то существовал человек, который знал момент, когда я начал уходить из прежней жизни.

И у этого человека лежал какой-то ключ.

Я открыл приложение с жильём. После банка, отдела кадров, Марины и двух вариантов одной фотографии мне захотелось совершенно буржуазной роскоши: душа, кровати и двери, которую можно закрыть изнутри.

На экране красовалось:

«Койко-место от 690 рублей».

Обрадовался я секунд на двадцать.

Потом появились бельё, сбор, залог и ещё несколько платежей, после которых цена «от 690» оказалась примерно такой же реальной, как моя прежняя биография: формально существовала, но добраться до неё оказалось значительно сложнее.

Денег не хватало.

Можно было попросить.

У Саныча.

У Лёхи.

Даже у Пашки.

Но после вчерашних пятидесяти рублей почему-то не захотелось.

К кустам я вернулся уже вечером.

Саныч сидел возле стола.

— Ну что? Нашёл себя?

Я сел рядом.

— Документально.

— Уже хорошо.

— Люди меня не помнят.

Он повернулся.

— Вообще?

— Те, кого я помню, — нет. Зато помнят события. Просто вместо меня там другие.

Пашка материализовался в темноте.

— Может, ты необязательный персонаж был.

— Иди отсюда.

— Версия.

— Отклонена.

Я показал Санычу две фотографии. Марина прислала свою перед моим уходом.

На одной она сидела рядом с Андреем.

На другой — со мной.

Саныч долго сравнивал.

— Хорошо.

— Что хорошего?

— Значит, ты не совсем псих.

— Спасибо.

— Совсем психу проще. Один врач — и расследование закончено.

Я убрал телефон.

— Ещё выяснил, что уволился сам.

Саныч кивнул слишком спокойно.

— Что?

— Ничего.

— Ты знал?

— Ты говорил.

— Когда?

— Зимой.

— Почему ушёл?

— Не рассказывал.

— Серёгу знаешь?

— Твой знакомый.

— Откуда?

— Не знаю.

— Где живёт?

— Не знаю.

— Почему у него какой-то мой ключ?

Саныч впервые посмотрел с настоящим интересом.

— Какой ключ?

— В переписке.

— Не знаю.

И тут подошёл Лёха.

— Кстати, сегодня внизу не получится.

— Что?

— Спать.

— Почему?

— Подвал закрыли. Коммунальщики днём были, новый замок поставили.

Я посмотрел на него.

— А где все?

— Кто куда.

— И давно известно?

— С обеда.

— Почему мне никто не сказал?

Из темноты отозвался Пашка:

— Ты работающий человек был. Не хотели отвлекать.

— Я там больше не работаю!

— Тогда тем более поздно звонить.

На листья упали первые капли.

Я посмотрел вверх.

Дождь пока только примерялся.

К вечеру у меня были паспорт, банковский счёт, заявление с собственной подписью и две фотографии одного прошлого. Этого оказалось достаточно, чтобы доказать моё существование, и совершенно недостаточно, чтобы понять, чью именно жизнь я прожил.

Компания меня помнила.

Банк меня помнил.

Телефон, похоже, умудрялся помнить сразу две версии.

Марина теперь тоже знала, что невозможное существует хотя бы в двух файлах на двух телефонах.

Но была ещё одна разновидность адреса, о которой ни одна система не спрашивала.

Место среди людей.

Олег помнил события без меня.

Марина помнила чувства, но к другому мужчине.

В прежнем офисе у меня сохранилась личная карточка, но исчез круг людей, для которых я когда-то что-то значил.

Получалось, человек может иметь паспорт, банковский счёт и трудовую историю — и всё равно остаться без адреса.

Где-то у Серёги лежал ключ.

Возможно, от места, куда прежний Митяй когда-то мог вернуться.

У меня такого ключа не было.

— Дождь сильнее будет, — сказал Саныч.

Я посмотрел на новый замок подвальной двери.

Весь день я выяснял, существовал ли в этом мире.

К вечеру выяснил: существовал.

Более того — документально.

Теперь оставалось решить значительно более простой вопрос.

Где этому документально существующему человеку сегодня спать.

Дождь застучал по листьям уже увереннее.

Впервые за последние дни проблема не была мистической.

Мне просто некуда было идти домой.

Глава 12 Ночь не дома

Дождь усиливался.

Сначала он просто шуршал в листьях, и можно было делать вид, что ничего особенного не происходит. Потом капли начали пробивать крону, падать на стол, кресла, пакеты и кусок картона, на котором ещё вчера существовала бухгалтерия ООО «Кусты». Минут через десять стало понятно: природа тоже затеяла реорганизацию, причём мнение трудового коллектива учитывать не собиралась.

Я стоял перед дверью подвала. На ней висел новый замок — самый обыкновенный, серый, из тех, что продаются в хозяйственных магазинах рядом с отвёртками и изолентой. Четыре дня назад меня пугала старуха, каким-то образом подарившая мне вторую биографию. Сегодня главным препятствием между мной и сухой ночью оказался предмет рублей за четыреста.

— И что теперь?

Саныч пожал плечами:

— В другом месте спать.

— В каком?

— Где получится.

Сказал он это так спокойно, будто речь шла о том, где завтра купить хлеб.

— Можно конкретнее?

— Я к знакомому. Витька иногда на складе остаётся. Зинка один подъезд знает, там после двенадцати спокойно. Лёха вроде договорился.

— Графиня?

— Разберётся.

— Пашка?

Мы оглянулись.

Пашки уже не было.

— Вот, — сказал Саныч. — Пашка тоже разобрался.

Ещё полчаса назад возле магазина сидела целая компания. Теперь она без суеты растворялась в городе. Никто не проводил собрание, не распределял койко-места и не создавал чат «Ночёвка 2.0». У каждого существовала своя карта: знакомые, склады, подъезды, козырьки, люди, которым можно позвонить после десяти, и места, куда после десяти лучше вообще не соваться.

Вчера я пытался учить этих людей организации.

Сегодня выяснилось, что организация у них была давно. Просто она не помещалась ни в одну мою таблицу.

— Пошли со мной, — предложил Саныч.

— Куда?

— К одному мужику. Далековато.

— Место есть?

— Посмотрим.

Вот это «посмотрим» мне не понравилось.

— Сам что-нибудь найду.

Саныч задержал на мне взгляд.

— Точно?

— Точно.

— Город большой.

— Тем более.

Он не стал уговаривать. И это неожиданно немного задело. В моей прежней жизни фраза «я сам» обычно означала, что окружающие ещё минут пять должны объяснять, почему я неправ. Здесь «сам» действительно означало — сам.

— Телефон береги, — сказал Саныч. — Промокнет — совсем весело станет. И на скамейке не ложись.

— Почему?

— Проверишь.

Через несколько минут он ушёл. Потом Лёха. Витька свернул к дороге. Графиня взяла сумку и исчезла за магазином с таким видом, будто отправлялась не искать место на ночь, а возвращалась в собственную спальню.

Я остался возле мокнущих кресел.

На телефоне было 22:47.

Приложение с жильём по-прежнему обещало койко-место «от 690 рублей». Эта цена существовала где-то в особой рекламной реальности. Стоило выбрать конкретную ночь, как рядом появлялись бельё, сбор, залог и ещё несколько обязательных мелочей, после которых ближайшая доступная кровать стоила почти вдвое больше.

Можно было догнать Саныча.

Можно было попросить денег.

Можно было написать Серёге.

Я открыл старую переписку.

«Если передумаешь — ключ у меня. Только не пропадай опять».

Ещё утром слово «ключ» было уликой.

Теперь ключ хотелось просто подержать в руке.

Палец несколько секунд лежал над кнопкой вызова. Я убрал телефон.

Пока нет.

После разговора с Мариной у меня появилось неприятное ощущение: каждый новый человек знает мою жизнь немного лучше меня самого. Прежде чем звонить очередному специалисту по собственному прошлому, хотелось хотя бы понять, какие вопросы ему задавать.

Я натянул капюшон и пошёл.

Минут через двадцать дождь окончательно объяснил мне разницу между прогулкой и отсутствием дома.

Когда квартира есть, дождь — просто погода. Можно ругаться, вызывать такси, перепрыгивать через лужи, а потом дома снять мокрые носки. Когда квартиры нет, дождь быстро превращается в практическую задачу: где согреться, где высушить одежду, где зарядить телефон и сколько времени тебе позволят находиться под крышей, прежде чем поинтересуются, почему ты всё ещё здесь.

Первым убежищем оказалось круглосуточное кафе. Я купил самый дешёвый кофе, нашёл стол возле розетки и минут десять чувствовал себя почти обычным человеком. За соседним столом парень работал за ноутбуком. Две девушки обсуждали какого-то Игоря, который опять «ничего не понял». Курьер грел руки о бумажный стакан. За стеклом шёл дождь.

Никто здесь не знал, что несколько часов назад я рассматривал две версии одной фотографии и выяснял у женщины, с которой когда-то жил, почему в её памяти она прожила наши отношения с другим мужчиной.

Я просто сидел с кофе.

Это было приятно.

Минут через сорок я задремал.

— Мужчина.

Я открыл глаза.

Передо мной стоял сотрудник кафе.

— Да?

— Спать нельзя.

— Я не сплю.

Он посмотрел на меня.

— Спали.

— Теперь уже нет.

— У нас нельзя спать.

Я посмотрел на стакан.

— Заказ я сделал.

— Сидеть можно. Спать нельзя.

— А если ещё кофе куплю?

Он, кажется, решил, что я спрашиваю всерьёз.

— Кофе не даёт права спать.

— А что даёт?

Парень пожал плечами:

— Гостиница.

И ушёл.

Я некоторое время смотрел на остатки кофе. Днём он был напитком. Ночью оказался арендой стула с довольно ограниченным набором прав.

Пришлось купить второй.

Организм возражал, но недвижимость всегда обходилась дорого.

На экране кассы после оплаты появилась надпись:

«Станьте нашим постоянным гостем!»

Я задержал на ней взгляд. За последние сутки это было первое учреждение, которое официально предложило мне где-то стать постоянным.

Регистрироваться не стал.

Около половины первого я снова вышел под дождь. Телефон уже показывал среду — шестой день. В пятницу я проснулся в кустах и ещё умудрился обрадоваться отсутствию звонков. Потом были суббота, воскресенье, понедельник и вторник. Теперь оставались среда и четверг.

Меньше двух суток.

До этой ночи «семь дней» почему-то всё ещё звучали как условность. Как срок отпуска, который можно мысленно растянуть. Теперь впервые появилось другое ощущение: время действительно заканчивается.

Я понятия не имел, что произойдёт в конце четверга. Вернётся ли старуха. Вернётся ли прежняя жизнь. Потребуется ли от меня какое-то решение или оно принимается уже сейчас — каждым шагом, каждым звонком, каждым новым куском чужой-своей биографии.

Следующим разумным убежищем показался транспортный узел. Там было светло, тепло и полно людей, которым совершенно нормально находиться ночью вне дома.

Выяснилось, что нормально — при наличии билета.

— Куда едете?

— Пока никуда.

— Билет есть?

— Нет.

— Зал для пассажиров.

— Я просто посижу.

— Без билета нельзя.

— А если куплю на утро?

— Тогда можно.

Спорить я не стал.

Получалось, чтобы несколько часов законно провести под крышей, нужно было доказать, что утром ты отсюда уедешь.

Город был готов принять человека.

Желательно транзитом.

Я снова оказался на улице и через некоторое время понял, что иду домой.

Не к магазину.

К своей прежней квартире.

Никакого решения я не принимал. Просто одна улица показалась знакомой, потом другая, и вдруг впереди оказался мой бывший двор.

Дом стоял на месте.

Окна тоже.

Только моими уже не были.

На кухне горел холодный белый свет. Я всегда покупал тёплые лампы и почему-то считал это важным. На балконе появилась чужая сушилка, рядом стоял высокий цветок, которого у меня никогда не было.

Квартира не просто принадлежала другому человеку.

Она уже успела обжиться без меня.

Я не собирался звонить в дверь. Женщина, которая теперь там жила, ничего у меня не отнимала. В её жизни эта квартира была её, и проблема заключалась вовсе не в ней.

Я стоял под дождём и впервые понял, чему завидую.

Ключу.

Человек за этим окном мог выключить свет, закрыть дверь и знать, что до утра имеет право находиться внутри. Ему не нужно покупать ещё кофе, предъявлять билет или следить, когда придёт начальник смены.

У него было право остаться.

Я сунул руку в пустой карман.

И снова вспомнил сообщение:

«Если передумаешь — ключ у меня».

Достал телефон и нажал вызов.

Серёга не отвечал.

Пять гудков. Шесть. Потом вызов оборвался.

Я написал:

«Ты не спишь?»

Сообщение ушло и осталось без ответа.

Тогда я начал листать переписку внимательнее. Чуть выше обнаружилось ещё одно:

«Если опять поздно — код тот же. Только дверь тихо».

Мой ответ:

«Понял».

Рядом была старая геометка.

Я нажал на неё. Карта открылась и показала точку примерно в трёх километрах от меня. Обычный жилой район, несколько домов. Ни номера квартиры, ни пояснения.

Можно было идти туда.

Но я не знал, какая дверь меня ждёт и почему прежний Митяй однажды решил из неё уйти. После сегодняшнего дня словосочетание «знакомое место» перестало автоматически означать «безопасное».

Я пошёл дальше.

Примерно через четверть часа произошло нечто странное. Сначала я даже не заметил. Просто свернул налево, прошёл двор, не вышел к освещённому проспекту, а нырнул под арку.

И остановился.

Район я не узнавал.

Вернулся назад, попробовал пойти прямо и через несколько минут снова оказался возле той же арки.

Тело словно знало маршрут, которого не знала голова.

На складе такое уже случалось: руки сами вспомнили роклу. Там хотя бы существовало объяснение — когда-то я много работал и навыки могли сохраниться. Но какой профессиональный навык заставляет человека выбирать конкретный тёмный двор в два часа ночи?

Я перестал сопротивляться.

За аркой был ещё один двор, потом узкий проезд и небольшое административное здание: ворота, служебный вход, будка охраны. Над дверью выступал широкий металлический козырёк.

Под ним было сухо.

Я остановился — и вдруг совершенно точно знал, что если сесть левее, камера на фасаде почти не захватывает участок возле стены.

Откуда я это знаю?

Дверь будки открылась.

На улицу вышел мужчина лет шестидесяти в форменной куртке. Посмотрел на меня и замер.

— О. Митяй?

Холодно стало уже не из-за дождя.

— Мы знакомы?

Он прищурился.

— Ты чего?

Реакция была почти привычной.

— Как вас зовут?

— Михалыч.

Имя ничего мне не сказало.

— Я вас не помню.

— Выпил?

— Нет.

— Головой ударился?

— Пока нет.

— Тогда чего?

— Если выясню, расскажу.

Михалыч некоторое время разглядывал меня, потом кивнул на козырёк.

— Ты здесь зимой иногда сидел.

Я обернулся.

— Здесь?

— Здесь. Внутрь я тебя не пускал — камеры. Под крышей тихо сиди, утром уходи. Несколько раз было.

Получалось, ноги действительно привели меня к месту, которого я не помнил.

— Один приходил?

— Обычно.

Он уже собирался вернуться в будку, когда я спросил:

— Серёгу знаете?

Михалыч остановился.

— Который за тобой приезжал?

Я почувствовал, что разговор наконец добрался куда-то важнее мокрых носков.

— За мной?

— Ну да.

— Как он выглядит?

— Нормально.

— Это как?

— Как человек, у которого есть где спать.

Ответ исчерпывающий.

— Возраст?

— Примерно твой. Может, помоложе. Машина была.

— Откуда знаете, что его Серёгой зовут?

— Ты говорил. Хотя он тебя Митяем не называл.

— А как?

— Димой.

Вот это уже было интересно.

— Всегда?

— Насколько помню. «Дим, поехали». «Дим, хорош дурить». Примерно так.

До сих пор Серёга существовал в моём расследовании как человек из второй жизни: переводил какие-то деньги бездомному Митяю, иногда приезжал за ним.

Но Михалыч говорил о нём иначе.

Серёга знал Диму.

Того, который существовал ещё до кустов.

— Мы друзья?

— Мне откуда знать?

— Похожи были?

Михалыч усмехнулся:

— Всё время ругались.

— Из-за чего?

— Один раз из-за ключа.

Я даже про холод забыл.

— Какого?

— Обычного. Он приехал, ты с ним идти не хотел. Он: «Хватит дурить, поехали». Ты — никуда не поеду. Потом он сказал, что ключ всё равно у него.

— А я?

Михалыч вдруг улыбнулся.

— Ты сказал: «Ключ оставь. Дверь мне не нужна».

Я молчал.

Несколько часов назад я стоял под окнами собственной квартиры и готов был многое отдать как раз за дверь, которую можно закрыть за собой.

А зимний я от неё добровольно отказывался.

— Он меня домой пытался вернуть?

— Может.

— К себе?

— Не знаю.

— К кому-то ещё?

— Не знаю.

Я начал задавать следующий вопрос, но Михалыч махнул рукой:

— Митяй, мне шестьдесят два. Я объект сторожу. Я не архив твоей семейной жизни.

— Что вы тогда вообще помните?

Он подумал.

— Что Серёга был единственный, кто зимой приезжал сюда тебя искать.

Я замолчал.

— И я с ним не ехал?

— Когда как.

— Он знал, где меня искать?

— Видимо.

— Откуда?

Михалыч посмотрел на дверь будки.

— Это у него спросишь. До пяти можешь посидеть. Потом начальник смены придёт.

— И?

— Тебя здесь быть не должно.

— Почему?

— Потому что нельзя.

— Что именно?

Он задумался.

— Тебя.

И ушёл.

Я сел под козырьком.

В кафе можно было находиться, пока покупаешь. На вокзале — пока куда-нибудь едешь. В квартире — пока у тебя есть ключ. Здесь — пока не приехал начальник смены.

Никто официально не запрещал мне существовать.

Просто почти везде существование имело срок.

На телефоне было 02:38.

Серёга не отвечал.

Я включил энергосбережение, прислонился к стене и закрыл глаза.

Не знаю, сколько прошло.

У меня в руке был ключ.

Обычный плоский, на синем пластиковом брелоке. Один угол брелока треснул, возле отверстия белела полоска пластика.

Передо мной была дверь.

Жёлтые стены подъезда. Третий этаж. Запах старой краски и кошачьего наполнителя.

Я вставил ключ.

Он вошёл плохо.

Пальцы сами чуть приподняли его вверх, и только тогда ключ повернулся.

Так было правильно.

Я не знал почему.

За спиной мужской голос сказал:

— Если поздно придёшь, не звони. Сам открывай.

Я хотел обернуться.

И проснулся.

Рука была вытянута вперёд. Пальцы сжаты так, будто всё ещё поворачивали ключ.

Несколько секунд я не понимал, где нахожусь. Потом услышал дождь по металлу.

Разжал ладонь.

Пусто.

Конечно, это мог быть сон. После всего, что произошло за последние дни, мозг имел право выпускать собственную продукцию без согласования.

Только детали были слишком ненужными.

Трещина на синем пластике.

Запах подъезда.

И это движение пальцев: слегка приподнять ключ перед поворотом.

Сны обычно пытаются рассказать человеку что-нибудь важное.

Этот зачем-то обучал меня старому замку.

Телефон завибрировал.

Я схватил его.

Не Серёга.

Приложение доставки спрашивало, понравилась ли мне вчерашняя пицца.

Через минуту банк напомнил:

«Пожалуйста, актуализируйте адрес проживания».

Я засмеялся.

Михалыч выглянул из будки:

— Ты точно нормальный?

— Банк спрашивает, где я живу.

— И что ответишь?

— Пока думаю.

Он ткнул пальцем в табличку на здании:

— Наш номер пиши.

— Начальник разрешит?

— В пять спросишь.

К четырём дождь почти закончился. Мокрые носки натирали, спина затекла, телефон медленно садился. Напротив остановилось такси. Мужчина вышел, подошёл к подъезду, набрал четыре цифры, дождался щелчка и исчез за дверью.

Обычное действие.

И только сейчас до меня окончательно дошла вторая половина моего желания.

Я хотел, чтобы неделю от меня никто ничего не хотел. Ни звонков, ни работы, ни обязательств. Не отвечать. Не быть должным. Не приходить вовремя. Не объяснять, где находишься.

Красиво.

Только продолжение я тогда не сформулировал.

Если от тебя действительно никто ничего не хочет, однажды может выясниться, что тебя никто нигде и не ждёт.

Я не стал додумывать.

Иногда мысль лучше оставить в покое, пока она не превратилась в мораль.

В четыре пятьдесят Михалыч вышел из будки.

— Всё, Митяй. Давай.

Я поднялся. Колени согласились не сразу.

— Начальник?

— Скоро.

Я сделал несколько шагов и обернулся.

— Серёга всегда меня Димой называл?

— По-моему.

— И приезжал именно за мной?

— Именно.

— Никогда не говорил, кто он мне?

Михалыч помолчал.

— Нет. Только одна вещь была странная.

— Какая?

— Остальные тебя уже таким знали.

Он неопределённо показал на мою одежду, двор, козырёк.

— А он с тобой разговаривал так, будто всё ждал, что ты перестанешь быть таким.

— В каком смысле?

— Будто нормальный ты куда-то делся и сейчас вернёшься.

Я невольно задержался.

— Он говорил о моей работе?

— Не помню.

— О квартире?

— Нет.

— О женщине?

— Не помню.

— О старухе?

Михалыч нахмурился:

— Какой старухе?

— Никакой.

Хотя бы здесь след обрывался.

— Ты бы Серёге позвонил, — сказал Михалыч.

— Почему?

— Из всех, кого я тогда возле тебя видел, он один выглядел так, будто знает, кем ты был до этого.

Не знаю почему, но эта фраза оказалась тревожнее любых угроз.

Наверное, потому что звучала как надежда.

К магазину я вернулся уже на рассвете. Кусты выглядели совсем не так, как вечером: мокрые кресла, лужи, пакеты, прибитые дождём листья. Никакого острова счастливых свободных людей. Просто несколько квадратных метров города, которые пока никому особенно не нужны.

Саныч уже сидел возле стола в сухой куртке и пил чай.

Я посмотрел на него с неприязнью.

— Где спал?

— У знакомого.

— Сухо?

— Почти.

— Ненавижу тебя.

— Значит, ночь была полезная.

Он протянул кружку. Горячий чай оказался убедительнее всех рассуждений о свободе.

— Ну? — спросил Саныч.

— Что «ну»?

— Как она?

— Кто?

— Свобода.

Я посмотрел на него.

Он не улыбался.

— Днём лучше.

Саныч кивнул:

— Днём она вообще красивая.

Некоторое время мы молчали.

— Я Михалыча нашёл.

Он поднял глаза.

— Сам?

— В том и дело.

— Вспомнил?

— Нет. Ноги вспомнили.

Теперь он слушал внимательнее.

Я рассказал про козырёк, зимние ночёвки, Серёгу и фразу: «Ключ оставь. Дверь мне не нужна».

На последних словах Саныч чуть поморщился.

— Что?

— Ничего.

— На меня похоже?

— На того тебя — да.

— Чем?

— Упрямый был.

— Я и сейчас упрямый.

— Сейчас хотя бы вопросы задаёшь.

Я отпил чай.

— Ключ ещё видел.

— Где?

— Во сне. Наверное. Синий брелок, пластиковый. Угол треснутый.

Саныч перестал пить.

Совсем ненадолго.

Но я заметил.

— Что?

— Ничего.

— Саныч.

Он вздохнул.

— Брелок видел.

По спине снова прошёл холод.

— У кого?

— У тебя.

— Когда?

— Зимой.

— С ключом?

— Наверное. Я твои ключи не рассматривал.

— Где он?

— Не знаю.

— Ты точно его помнишь?

— Яркий был. Поломанный. Ты его постоянно искал.

— Зачем?

— Чтобы что-нибудь открывать, наверное.

— Что?

— Не знаю.

Я поставил кружку.

— А вещи мои где?

— Какие?

— Какие были.

— Что-то пропало.

— А что не пропало?

Саныч помолчал.

— Рюкзак.

— Какой рюкзак?

— Твой.

Я несколько секунд смотрел на него.

— Где?

— У меня.

— И ты четыре дня молчишь?

— Ты четыре дня не спрашиваешь про рюкзак.

— Я четыре дня спрашиваю, кто я такой!

— Это не одно и то же.

— Саныч...

Он поднял ладонь.

— Весной ты его оставил. Сказал: «Не трогай. Сам спрошу — отдашь». Я не трогал.

— И я пришёл.

— Пришёл.

— Почему не отдал?

— Не спросил.

Я уже собирался возмутиться, но посмотрел на его лицо и понял: для него объяснение действительно исчерпывающее.

— Что внутри?

— Не знаю.

— Не открывал?

Саныч даже обиделся.

— Не моё.

Можно было долго рассуждать о нравственности людей, живущих в кустах. Общие деньги здесь умудрялись превращаться в сигареты, кресла переходили к конкурентам, а Пашка однажды почти узаконил представительские расходы. При этом чужой рюкзак несколько месяцев лежал закрытым просто потому, что он чужой.

Люди снова не помещались в мои удобные объяснения.

— Где рюкзак?

— Не здесь.

— Далеко?

— Минут двадцать.

Я поднялся.

— Пошли.

— Ты сначала высохни.

— Потом.

— Хотя бы носки поменяй.

— У меня других нет.

Саныч вздохнул:

— Поэтому тебе и нужен рюкзак.

Мы уже собрались идти, когда телефон завибрировал.

На экране было:

Серёга.

Сообщение.

«Вижу, звонил. До девяти не могу говорить».

Я хотел убрать телефон, но появилось второе:

«Если вспомнил про ключ — никуда с ним не ходи. Сначала позвони мне».

Я перечитал.

Саныч заглянул через плечо.

И почти сразу пришло третье:

«И рюкзак забери. Если он ещё у Саныча».

На несколько секунд стало очень тихо.

Я поднял глаза.

— Откуда он знает про рюкзак?

Саныч пожал плечами.

Слишком быстро.

— Саныч.

— Что?

— Он был, когда я его оставлял?

Пауза.

— Был.

— И вот это ты тоже решил не упоминать?

— Ты не спрашивал.

— Я сейчас тебя ударю.

— Тогда точно ничего не расскажу.

Я сел обратно.

— Что произошло?

Саныч немного подумал.

— Вы пришли вдвоём. Ты хотел оставить рюкзак у меня, Серёга был против. Говорил, что там вещи, которые тебе понадобятся.

— Какие?

— Не сказал.

— И я всё равно оставил?

— Оставил.

— Серёга что сказал?

— Что потом пожалеешь.

— А я?

Саныч потер переносицу.

— Что-то странное.

— Что именно?

— «Пусть хоть один раз пожалеет тот, который будет потом».

Я больше не торопил.

Фраза была слишком странной.

Особенно сейчас.

Потому что «тот, который будет потом» сидел перед мокрыми кустами, не помнил нескольких месяцев своей жизни и собирался за рюкзаком, оставленным человеком, который словно заранее допускал его появление.

Я снова открыл сообщения Серёги.

«Если вспомнил про ключ...»

Не «если нашёл».

Не «если Саныч сказал».

Вспомнил.

— Он знал, что я могу забыть? — спросил я.

Саныч посмотрел на меня.

— Вот это у него спроси.

— Ты знаешь?

— Нет.

На этот раз, кажется, не врал.

Я взглянул на часы.

06:11.

Среда.

До конца семи дней оставалось меньше двух суток.

Вчера я искал человека, который мог бы объяснить мне прошлое.

Теперь такой человек наконец появился.

Он заранее знал о ключе. Знал о рюкзаке. Приезжал за мной зимой, называл меня Димой и, судя по всему, всё это время ждал, что однажды я перестану быть Митяем.

И почему-то не удивился тому, что мне понадобилось что-то вспоминать.

Я убрал телефон.

— Пошли за рюкзаком.

— Серёге звонить не будешь?

— После девяти.

— Почему?

Я встал.

— Потому что он уже знает ответы.

— И?

— А я пока не знаю, на какие вопросы он захочет соврать.

Саныч впервые за утро улыбнулся.

— Вот теперь похож на себя.

— На какого?

Он взял кружку и пошёл к дорожке.

— Вот это и выясним.

Мы вышли из кустов.

Позади осталась ночь, в течение которой я впервые почувствовал, сколько на самом деле стоит обычная дверь.

Впереди лежал рюкзак человека, которым я был и которого не помнил.

А где-то в просыпающемся городе находился Серёга.

Первый человек во всей этой истории, который, похоже, давно ждал момента, когда я начну задавать ему именно эти вопросы.

Глава 13 Рюкзак

До рюкзака оказалось минут двадцать пешком.

Я засёк время почти автоматически и тут же поймал себя на этом. Четыре дня назад привычка считать всё подряд была частью нормальной жизни: дорога, встреча, задача, деньги, результат. Потом я попытался организовать кусты, оптимизировал разгрузку и несколько раз получил от местного населения заслуженное объяснение, что не всякая человеческая деятельность нуждается в руководителе. Теперь я измерял время до собственных вещей, о существовании которых ещё полчаса назад даже не подозревал.

Саныч шёл впереди. Я плёлся следом в мокрых ботинках и время от времени проверял телефон. Серёга больше не писал. На экране оставались его утренние сообщения: до девяти не может говорить; если я вспомнил про ключ — никуда с ним не ходить; рюкзак забрать у Саныча, если тот ещё там.

Последнее нравилось мне меньше всего. Не «кажется, у Саныча». Не «спроси у него». Серёга точно знал, где несколько месяцев лежат мои вещи.

Рюкзак хранился в гаражном кооперативе между железной дорогой и старой промзоной. Ряды металлических ворот, будка охраны, машины, возле которых мужчины с озабоченными лицами занимались какими-то бесконечными гаражными делами. Саныч открыл один из боксов чужим ключом.

— Твой гараж?

— Костика.

— А Костик?

— Мужик.

— Очень содержательно.

— Тебе сейчас его биография тоже нужна?

После последних суток слово «биография» перестало располагать к шуткам.

Внутри стояла старая «Нива», вдоль стены тянулись полки с инструментом, проводами, банками и предметами, назначение которых, похоже, уже забыли даже владельцы. В углу лежало одеяло, две куртки, несколько пакетов.

— Значит, вещи человека без адреса хранятся по чужим адресам.

Саныч полез за коробки.

— Потому и целее.

Он достал рюкзак.

Самый обычный городской. Тёмный, грязный снизу, с протёртым углом и маленькой прорехой возле бокового кармана. Никакой торжественности. Никаких инициалов, тайных знаков или записки «Дмитрию из будущего».

Я взял его и замер.

— Узнал? — спросил Саныч.

— Не знаю.

Вес был знакомый.

Я машинально нащупал боковую молнию, потянул вниз, большим пальцем прижал ткань возле угла и только после этого открыл.

Саныч смотрел на мои руки.

— Чего?

— Она всегда там заедала.

Я посмотрел на молнию.

— Я знал.

— Вспомнил?

— Нет.

В кармане лежали две монеты, зажигалка и пластиковая ложка. Я повертел ложку.

— Судя по архиву, период был обеспеченный.

— Бывало хуже.

Основное отделение оказалось набито самыми обыкновенными вещами: футболка, спортивные штаны, кофта, дешёвый дождевик, маленькое полотенце, бритва, зубная щётка в футляре, кабель, фонарик, несколько блистеров с таблетками.

И сухие носки.

После минувшей ночи они произвели на меня большее впечатление, чем всё остальное.

— Следствие подождёт, — сказал Саныч.

— Первый разумный совет за утро.

Я сел на перевёрнутое ведро, снял мокрые носки, вытер ноги старым полотенцем и переоделся. Ни одна тайна не раскрылась, но настроение заметно улучшилось. Иногда человеческое существование очень неплохо чинится сухими носками.

Документы сообщают, кто ты для государства. Фотографии — где однажды стоял. Банковская история — сколько у тебя было денег. А старый рюкзак помнил сведения попроще: чем я брился, какие таблетки носил с собой и что считал достаточно важным, чтобы таскать на собственной спине.

Пальцы наткнулись на что-то твёрдое в маленьком внутреннем кармане.

Синий пластик.

Я достал брелок и некоторое время просто держал его на ладони.

Точно такой, как ночью.

Небольшой синий прямоугольник, один угол отколот. Возле отверстия белая полоска пластика. Даже трещина шла туда же, куда я её помнил.

Только ключа не было.

На металлическом кольце виднелся небольшой изгиб, словно его когда-то разжимали.

— Он? — спросил Саныч.

— Он.

— Значит, не приснилось.

— Приснилось. Просто теперь сон предъявил вещественное доказательство.

Я вспомнил, как во сне чуть приподнимал ключ в старом замке, иначе тот не поворачивался. Потом вспомнил утреннее сообщение Серёги: «Если вспомнил про ключ...»

Не «если найдёшь».

Именно вспомнил.

Я положил брелок рядом и полез глубже.

На дне лежал блокнот.

Вот его я узнал сразу.

Не потому, что вспомнил конкретно этот экземпляр. Просто всю жизнь покупал примерно такие: небольшой формат, клетка, дешёвая серая обложка. Удобно сунуть в карман куртки и быстро записать телефон, цену, фамилию или мысль, пока человек напротив ещё не закончил говорить.

Почерк внутри был мой.

Не похожий на мой.

Мой.

Первые страницы вообще не выглядели загадочными. Фамилии, телефоны, компании, суммы, встречи.

«11:30 — Роман, договор».

«Лена — прислать расчёт».

«Олег — созвон».

«Серёга 19:00».

«Документы».

От некоторых фамилий память отзывалась сразу, другие ничего не говорили. Потом деловые записи начали редеть. Это происходило не резко. Никакой страницы с надписью «с этого места началась новая жизнь» не было. Просто в какой-то момент стало меньше клиентов и больше бытовых задач.

«Забрать коробки».

«Хостел — 850».

«Серёге 1500 вернуть».

«Склад, чт. — 1200».

«Продать часы».

Через несколько страниц:

«Михалыч — после 23. До 5».

Вот откуда ноги ночью знали дорогу.

Ещё дальше появились уже знакомые фамилии.

«Витька — разгрузка».

«Лёха — зарядка».

«Саныч — таблетки».

И отдельной строкой, дважды подчёркнутой:

«Пашке больше 300 не давать».

Саныч заглянул мне через плечо.

— Хороший блокнот.

— Ты до этого места дождался?

— Тут человек правду писал.

Я усмехнулся и перевернул страницу.

Чем дальше, тем меньше это походило на планирование и больше — на попытку удержать жизнь в нескольких коротких строках. В начале блокнота человек записывал встречи и суммы. Потом стоимость ночлега, адреса складов, время бесплатного или почти бесплатного укрытия, кому вернуть деньги, где можно зарядить телефон. Та же рука, те же цифры, та же привычка всё фиксировать — только масштаб жизни постепенно уменьшался.

И впервые я увидел эти восемь месяцев не как придуманный кем-то готовый результат.

Человек не проснулся однажды утром в кустах.

Он туда шёл.

Не обязательно понимая куда.

На одной странице было написано:

«Не звонить Марине».

Чуть ниже, другой ручкой, но моим же почерком:

«И не надо».

Ещё дальше:

«Серёге не врать».

Следующая строка была зачёркнута так сильно, что ручка прорвала бумагу. Разобрать удалось только последнее слово:

«...домой».

Я задержал палец на дырке.

До этой минуты я относился к прежнему Митяю как к пропавшему человеку. Он прожил восемь месяцев, которых я не помнил, а теперь я собирал его по чужим рассказам, фотографиям, платежам и старым чатам.

Но в блокноте постепенно проступало другое.

Он тоже что-то собирал.

Не просто записывал, где поспать и сколько заплатят на складе. В какой-то момент записи стали похожи на пометки человека, который сам обнаружил несостыковки и начал оставлять себе ориентиры.

То есть я расследовал Митяя.

А Митяй, похоже, до меня уже расследовал что-то, связанное с самим собой.

От этой мысли стало неприятнее, чем от синего брелока.

Я дошёл до январских страниц.

Посреди одной из них крупно было написано:

«Неделя. Просто 7 дней, чтобы никто ничего не хотел».

Я остановился.

Эту фразу я уже слышал на новогоднем видео — из собственного рта.

И почти то же самое сказал старухе возле магазина в четверг.

Саныч заметил, что я перестал листать.

— Что?

— Ничего. Пока.

Дальше снова шли суммы, подработки, номера телефонов. Потом записи стали ещё короче. Иногда между ними оставалось по две-три пустые страницы, словно блокнот открывали только тогда, когда происходило что-то действительно нужное.

В одном из плоских отделений рюкзака лежала пачка бумаг. Чеки, старый талон, копия какого-то документа и сложенный вчетверо лист.

Я развернул его.

Жалоба.

Та самая, которую весной помогал составлять пожилой женщине другой я. Этот эпизод Лёха показывал мне на видео: она говорила, Митяй правил формулировки, вычёркивал эмоции и объяснял, что чиновнику нужен не роман, а понятный текст.

Внизу стояло имя:

Валентина Петровна.

Фамилия была написана неразборчиво. Рядом — телефон.

Я перевернул лист.

На обороте собственной рукой:

«Если ещё раз встречу — спросить про 7 дней».

Теперь я позвал Саныча.

Он прочитал.

— Ну.

— Очень содержательная реакция.

— Ты хотел спросить.

— Весной.

— Значит, весной хотел.

— А встретил её я четыре дня назад.

— Ты и весной встречал.

— Не я.

Саныч посмотрел на меня.

— Лицо было твоё.

— Спасибо. Именно этого аргумента мне не хватало.

Ещё вчера у всей истории оставалась хотя бы простая последовательность. В четверг вечером я сказал странной женщине, что хочу неделю без работы, звонков и обязательств. Она переспросила: «Недельку? Семь дней? Точно?» На следующее утро я проснулся в кустах.

Причина и следствие.

Пусть совершенно ненормальные, но хотя бы стоящие в правильном порядке.

Теперь выяснялось, что весной другой я уже собирался спросить ту же женщину про семь дней. А в январе почти дословно сформулировал желание, которое нынешний я считал своим совершенно свежим открытием.

Я вернулся к блокноту.

Через несколько страниц нашёл то, после чего пришлось перечитать всё ещё раз:

Серёга — ключ. Саныч — рюкзак. Телефон не менять. Не верить первой версии.

Дата — весна.

Я показал Санычу.

— Про рюкзак правильно, — сказал он.

— Тебя из четырёх пунктов интересует только материальная ответственность?

— Рюкзак сохранился.

Спорить было трудно.

Я снова посмотрел на страницу.

Ключ — одному человеку.

Рюкзак — другому.

Телефон сохранить.

И не верить первой версии.

Какой версии?

Что я ушёл сам?

Что меня куда-то вытолкнули?

Что моя прежняя память настоящая?

Что настоящая — эта?

Что старуха вообще имеет отношение к происходящему?

Ответов можно было придумать сколько угодно, а запись от этого понятнее не становилась.

Зато одно стало очевидным.

Тот Митяй уже готовился что-то потерять.

Возможно, вещи.

Возможно, память.

Возможно, доверие к собственным выводам.

И зачем-то разнёс важное по разным местам.

— Когда рюкзак оставлял, я объяснил зачем?

— Нет.

— Серёга был?

— Был.

— Он видел блокнот?

— Не знаю.

— Ключ тогда был на брелоке?

— Не помню.

Саныч говорил без своей обычной усмешки. Похоже, и ему происходящее начинало нравиться меньше.

В нижнем кармане обнаружилась старая бумажная фотография. Несколько мужчин возле воды, мангал, стол, деревья. Лето.

Одного я узнал раньше, чем успел всмотреться.

— Серёга.

— Он, — подтвердил Саныч.

Мужчина стоял рядом со мной, положив руку мне на плечо. Чуть ниже ростом, коротко стриженный, крепкий. И вдруг память отдала несколько совершенно обычных вещей: дача, его машина, спор об углях, который зачем-то продолжался весь вечер. Потом всплыла фамилия.

Сергей Мельников.

Я вспомнил его жену. Вспомнил район, где он жил. Вспомнил, что он терпеть не мог коньяк, но каким-то образом постоянно получал его в подарок.

Серёга не принадлежал второй биографии.

Он был и в первой.

Когда-то мы вместе работали, потом разошлись по разным компаниям, но продолжали общаться. Не ежедневно и не с юношеской клятвой дружить до гроба. Просто человек, которому можно позвонить после долгого перерыва и не начинать разговор с объяснения, почему пропал.

До осени я его помнил.

После — пустота.

В другой моей жизни Серёга переводил деньги, разыскивал меня ночью, приезжал к Михалычу и хранил ключ.

Марина осталась почти целиком по одну сторону моей памяти.

Саныч появился по другую.

А Серёга каким-то образом прошёл через обе.

Телефон завибрировал.

Сообщение от него.

«Там лист остался?»

Я посмотрел на жалобу Валентины Петровны.

Ответил:

«Какой?»

Появилось «печатает».

Исчезло.

Потом снова.

Наконец пришло:

«После девяти».

Я написал:

«От неё?»

Сообщение было прочитано.

Серёга не ответил.

Я вспомнил его ещё немного.

Когда Сергей нервничал, он никогда не начинал говорить быстрее. Наоборот — становился подчеркнуто спокойным, делал паузы и тщательно подбирал слова. Когда-то это страшно раздражало на переговорах: чем хуже становилась ситуация, тем медленнее говорил Мельников.

Сейчас даже через мессенджер чувствовалось то же самое.

Он не играл в загадочность.

Он боялся сказать что-то раньше времени.

Вопрос был только — чего именно.

Без пяти девять я снова открыл блокнот. Почти в самом конце нашлась ещё одна короткая фраза:

«Если опять начнётся — Серёге не врать».

Что именно должно было начаться, автор не уточнил.

— Я тогда много пил? — спросил я.

Саныч пожал плечами.

— Бывало.

— Память пропадала?

— Разговоры иногда не помнил.

— Когда был трезвый?

Он задумался.

— Один раз точно чудил. Утром пришёл и спрашивал, где ночью был.

— И где?

— Не с нами.

— Серёга потом появлялся?

Саныч посмотрел на меня.

— Да.

Больше я не спрашивал.

В девять ноль три позвонил Сергей.

Я несколько секунд смотрел на имя.

— Возьмёшь? — спросил Саныч.

— Ради этого сюда и пришёл.

Нажал.

— Алло.

На том конце короткая пауза.

— Дим?

Голос я узнал.

Не так, как узнают человека, с которым разговаривали вчера. Скорее как старую песню, которую много лет не слышал, но после первых нот уже знаешь продолжение.

— Серёг.

Он выдохнул.

— Ты где?

— С Санычем.

— Рюкзак забрал?

— Передо мной.

— Открыл?

— Да.

— Синий брелок нашёл?

— Нашёл. Ключа нет.

Сергей помолчал.

— Я знаю.

Вот это уже был ответ.

— Где он?

— У меня.

— Почему?

— Ты отдал.

— Сам?

— Сам.

— Когда?

— Зимой.

— Зачем?

Тишина.

Потом он заговорил очень спокойно.

Слишком спокойно.

Я вспомнил: именно так Сергей всегда говорил, когда ситуация была плохой.

— У тебя начались провалы памяти.

— Из-за алкоголя?

— Я сначала тоже так решил.

— Потом?

— Потом ты позвонил мне утром трезвый и спросил, где находишься.

Я посмотрел на синий брелок.

— Где я был?

— В квартире.

— Какой квартире?

Он снова сделал паузу.

— От которой этот ключ.

— Моей?

— Нет.

— Твоей?

— Нет.

— Чьей?

— Дим, это уже не по телефону.

Я закрыл глаза.

— Четыре дня мне говорят «потом».

— Я знаю.

— Откуда?

Он не ответил.

— Почему ключ у тебя?

— После того утра ты сам его привёз. Сказал: если снова попрошу — сразу не отдавай.

— И всё?

— Нет. Но остальное при встрече.

— Почему?

Серёга несколько секунд молчал.

— Потому что я уже один раз пытался объяснить тебе всё сразу. Через день ты помнил разговор иначе.

Вот эта фраза заставила меня перестать торопить его.

— Что значит «иначе»?

— Вот это и значит. Приезжай.

Я взял лист Валентины Петровны.

— Ты её видел?

Сергей снова стал говорить медленнее.

— Один раз.

— Весной?

— Да.

— Со мной?

— Да.

— Кто она?

— Не знаю.

Ответ прозвучал быстро. Почти облегчённо.

В этом месте он, похоже, действительно ничего не скрывал.

— Что слышал?

— Подошёл уже под конец. Ты спрашивал её про семь дней.

— Что именно?

— «Семь дней — это много или мало?»

— Она?

— Сказала: «Для кого как».

Я посмотрел на оборот листа.

«Если ещё раз встречу — спросить про 7 дней».

— В январе я тоже говорил тебе про неделю?

— Говорил.

— Что хочу, чтобы никто меня не трогал?

— Примерно. Я тебе предложил нормально взять отпуск.

— А четыре дня назад я опять сказал ей то же самое. И был уверен, что впервые.

На том конце стало тихо.

— Серёг.

— Да.

— Почему ты не удивляешься?

— Удивляюсь.

— Не слышно.

Он помолчал.

— Потому что это не первая вещь за последние месяцы, которая у тебя стоит не на своём месте.

— В каком смысле?

— Иногда ты вспоминал то, чего, по моему мнению, ещё не происходило. Иногда находил свои записи и говорил, что писал другое. Иногда не помнил, как оказался в знакомом месте.

— И что ты решил?

— Ничего. Сначала думал — алкоголь. Потом врачи. Потом ты сам запретил мне делать выводы.

— Почему?

— Сказал: «Не подгоняй факты под версию».

Я невольно посмотрел на запись:

Не верить первой версии.

Это действительно было на меня похоже.

И именно поэтому стало ещё хуже.

— Серёг, что за квартира?

Пауза.

— Приезжай.

— Я там жил?

— Да.

— После того как ушёл из своей?

— Да.

— Один?

Сергей не ответил сразу.

Этого было достаточно.

— С кем?

— Вот с этого места, Дим, твоя память и то, что помню я, расходятся особенно сильно.

— С кем?

— Встретимся — расскажу.

— Ты боишься мне сказать?

Теперь замолчал он.

Я попал.

— Боюсь, — наконец ответил Серёга.

Это было первое совершенно честное слово за весь разговор.

— Чего?

— Что ты опять решишь, будто понял всё слишком быстро.

Я посмотрел на страницу с предупреждением не верить первой версии.

— Хорошо. Адрес?

— В блокноте. Последние страницы.

— А ключ?

— У меня.

— Принесёшь?

Ещё одна пауза.

— Посмотрим.

— Очень не люблю это слово.

— Раньше любил меньше.

Несколько секунд мы оба молчали.

— Дим.

— Что?

— Лист не выбрасывай. Брелок тоже.

— Почему?

— Потому что я уже видел, как ты однажды собирал всё это вместе.

— И?

Он выдохнул.

— И после этого как раз оставил рюкзак Санычу.

Связь оборвалась не драматически. Сергей просто сказал, что через час сможет встретиться, назвал место и отключился.

Мне даже стало немного обидно. После последних дней хотелось хотя бы один раз получить мистическое «они уже идут за тобой» или грохот в трубке.

Вместо этого Серёга сказал:

— Не опаздывай.

Старый знакомый.

Я перелистал блокнот к концу.

На предпоследней странице был адрес.

Тот же район, куда ночью вела старая геометка.

Дом.

Подъезд.

Квартира.

Третий этаж.

Я смотрел на номер и почти видел жёлтые стены из сна.

Рядом крупно было написано:

ВЕРНУТЬСЯ

Две линии поверх слова.

Под ним:

НЕ СЕЙЧАС

Я уже собирался закрыть блокнот, когда заметил ещё одну запись в самом низу, почти у края листа.

7 дней. Потом решить.

Посмотрел дату на предыдущей странице.

Весна.

За несколько месяцев до нынешнего четверга.

Некоторое время я сидел молча.

Все восемь месяцев жизни, которых я не помнил, почему-то снова упирались в одну неделю.

В январе Митяй хотел семь дней, чтобы от него никто ничего не хотел.

Весной он собирался спросить о семи днях женщину, которую нынешний я считал случайной встречей.

Потом раздал важные вещи разным людям, сохранил телефон и предупредил себя не верить первой версии.

А в самом конце написал:

«7 дней. Потом решить».

И здесь до меня окончательно дошло то, что я до этого всё время обходил стороной.

Прежний Митяй был не только объектом моего расследования.

Он сам что-то расследовал.

И оставлял следы.

Вопрос заключался в том, для кого.

Я посмотрел на собственный почерк.

Ответ мне не понравился.

— Ну что? — спросил Саныч.

Я закрыл блокнот.

— Поеду к Серёге.

— Вспомнил что-нибудь?

— Нет.

Я убрал синий брелок в карман.

— Но, похоже, тот я рассчитывал, что однажды кто-то начнёт идти по этим записям.

— Кто?

Я посмотрел на рюкзак.

— Кажется, я.

Саныч выключил свет, запер гараж, и мы вышли наружу.

Утро уже окончательно вступило в свои права. Люди ехали на работу, открывались магазины, кто-то выгуливал собаку, кто-то торопился с кофе в руке. Обычная среда человека, которому ещё нужно прожить половину рабочей недели.

У меня до конца срока оставалось меньше двух суток.

В кармане лежал брелок без ключа.

В телефоне — номер женщины, которую я встретил раньше, чем помнил.

В блокноте — адрес квартиры, где я жил с человеком, которого сейчас не мог вспомнить.

А через час меня ждал Серёга — единственный знакомый из прежней жизни, который прошёл вместе с другим Митяем почти все восемь месяцев и теперь впервые признался, что сам боится некоторых ответов.

Я сунул руку в карман и сжал треснувший синий пластик.

До сегодняшнего утра я пытался понять, что случилось со мной.

Теперь появился вопрос гораздо хуже.

Что тот я успел понять раньше меня — и почему так старательно готовился это забыть?

Глава 14 Человек, который ушел сам

Серёга назначил встречу возле дома из блокнота.

Саныч идти со мной отказался.

— Это ваша старая жизнь. Я там лишний.

— А последние восемь месяцев моей жизни тебя не смущают?

— Там я уже не лишний.

Спорить с подобной логикой после бессонной ночи было трудно. Мы вместе дошли до остановки, там Саныч повернул обратно к магазину, а я поехал один.

Перед тем как убрать телефон, заметил сообщение от Лёхи:

«Колян с утра какой-то серый. Саныч заставил давление мерить. Упёртый, говорит нормально всё».

Я позвонил.

— Колян как?

— Живой.

— Это я понял.

— Давление скачет. Таблетки свои выпил. Я рядом.

— Если хуже станет — сразу скорую.

— Директор проснулся?

— Саныч.

— Всё-всё. Иди расследуй.

Он отключился.

До нужного района было минут сорок. Я ехал с рюкзаком на коленях, иногда нащупывая через ткань блокнот. В кармане лежал синий брелок без ключа. Ещё неделю назад комплект для деловой встречи у меня выглядел несколько иначе.

Адрес я знал, но навигатор всё равно включил. После последних событий хотелось иметь рядом хотя бы одного участника поездки, который не сомневается, куда мы направляемся.

Район начал казаться знакомым ещё до того, как на экране появился нужный дом. Не знакомым в обычном смысле — я не мог сказать: вот здесь я был, вот в этом магазине покупал хлеб, вот возле этой лавки стоял. Но какие-то куски пространства заранее вставали на свои места. После аптеки должен быть низкий забор. За следующим домом — арка. Потом двор с детской площадкой.

Арка появилась.

Я свернул раньше, чем навигатор успел предложить поворот.

Телефон недовольно перестроил маршрут.

— Не начинай, — сказал я ему. — Здесь и без тебя свидетелей хватает.

Серёга стоял возле подъезда.

На фотографии из рюкзака он был моложе. Теперь поседел, немного располнел и носил очки, которых в моей памяти не было. Но я узнал его сразу. Не как Олега или Марину, которых приходилось восстанавливать по лицу, словам и обстоятельствам. Здесь память отозвалась целиком: стойка, чуть расставленные ноги, одна рука в кармане, привычка сначала внимательно посмотреть на человека и только потом поздороваться.

Так Сергей делал всегда.

Он пошёл навстречу.

— Ты ужасно выглядишь.

— Спасибо. Я тоже рад.

Серёга дёрнулся было меня обнять и остановился.

— Что?

— Не знаю.

— Чего?

— Как с тобой теперь здороваться.

— Обычно.

— А какой ты сейчас обычный?

— Если выяснишь раньше меня, сообщи.

Мы пожали руки.

Даже ладонь была знакомая.

Странное чувство: человека я помнил много лет, а последние восемь месяцев наших отношений отсутствовали так аккуратно, будто из плёнки вырезали кусок и склеили края.

Сергей посмотрел на рюкзак.

— Забрал.

— Саныч сохранил. Я пока только получаю наследство от самого себя.

— Блокнот нашёл?

— Да.

— Лист?

— Да.

— Брелок?

Я достал синий пластик.

Сергей прикрыл глаза буквально на секунду.

— Хорошо.

— Теперь ключ.

— Сначала зайдём.

— Серёг.

— Что?

— Не начинай «зайдём, потом расскажу». У меня слово «потом» за последние четыре дня подорожало.

Он потёр переносицу.

Вот и ещё одна вещь, которую я помнил. На переговорах Сергей делал так, когда хотел послать собеседника, но бюджет проекта требовал сохранить отношения.

— Ты нервничаешь.

— Да.

— Из-за меня?

— Из-за того, что сейчас придётся вспоминать.

Он достал связку. Один ключ снял с кольца и зажал между пальцами.

Я его узнал.

Точнее, обычный кусок металла узнать было невозможно. Знакомым оказалось что-то другое — форма головки, положение в Серёгиной руке, ожидание собственного движения.

Я протянул ладонь.

Он не отдал.

— Серьёзно?

— Абсолютно.

— Это мой ключ.

— Был твой.

— Великолепная юридическая тонкость.

— Условие было твоё.

— Какое ещё условие?

Сергей кивнул на подъезд.

— Как им открывается дверь?

Я уже хотел выругаться.

И вдруг перед глазами возникли жёлтые стены.

Не воспоминание даже. Скорее инструкция без картинки. Третий этаж. Старый замок. Запах краски и кошачьего наполнителя. Ключ входит до конца, но не поворачивается.

Пальцы слегка шевельнулись.

— Вставить. Чуть приподнять вверх. Совсем немного. Потом повернуть.

Сергей разжал руку.

Ключ лёг мне на ладонь.

— Всё.

— Что «всё»?

— Можно отдавать.

— То есть прежний я продолжает мной командовать через тебя.

— Представь, каково мне. У меня вас теперь двое.

Мы вошли в подъезд.

На первом этаже пахло влажной тряпкой. На втором — жареным луком. Между вторым и третьим появился тот самый запах: старая краска и кошки.

Я остановился.

— Что? — спросил Сергей.

— Запах.

— У соседки кошки. Три, по-моему.

— Во сне тоже был.

— Запах?

— Он.

Сергей промолчал.

На третьем этаже я без подсказки повернул направо и остановился перед тёмной металлической дверью. Небольшая царапина возле замка. Дешёвая накладка на ручке.

Я вставил ключ.

Он застрял.

Рука сама чуть приподняла его.

Щелчок.

Дверь открылась.

Сергей смотрел не на замок.

На меня.

— Головой ничего, — сказал я.

— Я не спрашивал.

— Но хотел.

В прихожей было полутемно. Я машинально протянул руку не вправо, где обычно ищут выключатель, а влево, за шкаф.

Свет включился.

Через несколько секунд завибрировал телефон.

«Подключено к Home_5G».

Я показал Сергею.

— Телефон помнит.

— По крайней мере кто-то.

— Последние дни он вообще самый надёжный член семьи.

Квартира оказалась совершенно обычной. Две комнаты, небольшая кухня, старый ламинат, мебель разных лет. Здесь не было ничего, что полагалось бы обнаружить в таинственном месте из потерянной биографии. Никаких знаков, фотографий на стенах, записок на зеркале.

Здесь просто можно было жить.

Я повесил куртку на третий крючок слева.

И только после этого заметил, что сделал.

Серёга тоже.

— Всегда туда вешал.

— Не комментируй каждое движение.

— Я молчу.

— Ты молчишь с выражением.

На кухне я без раздумий открыл верхний шкаф и потянулся к белой кружке с синей полосой. Рука замерла в воздухе.

— Моя?

— Была твоя.

Я достал её.

— Очень не люблю, когда вещи знают обо мне больше меня.

Сергей включил чайник.

— Дим, сразу договоримся. Я рассказываю только то, что сам видел и помню. Не то, как всё было «на самом деле».

— Наконец-то нормальный свидетель.

— Почему?

— Все остальные уже специалисты по моей биографии.

— Я восемь месяцев пытался им быть. Надоело.

Мы сели за стол.

— Тогда по порядку. Уволился я сам?

— Сам.

— Меня не сокращали?

— Нет.

— Не выживали?

— Нет.

— Почему ушёл?

Сергей задумался.

— Тебя всё достало.

— Поразительная диагностическая точность.

— Работа. Люди. Телефон. Постоянное «срочно», «посмотри», «есть минутка?». Ты особенно ненавидел «есть минутка».

— Это я и сейчас ненавижу.

— Я предложил взять отпуск.

— Разумно.

— Ты ответил, что уже брал. Первые два дня работал, на третий злился, что работаешь, на четвёртый начал отвечать на почту, на пятый назначил встречу.

Я невольно улыбнулся.

— Похоже.

— Очень. Я сказал: «Не отвечай».

— А я?

— «Если в отпуске я должен каждый день бороться с желанием работать, это не отпуск, а новая должность».

Мы оба рассмеялись.

Потом Сергей стал серьёзным.

— А через несколько дней ты сказал: «Мне не отпуск нужен. Я хочу понять, обязательно ли вообще возвращаться».

Улыбка исчезла.

— И после этого уволился?

— Не сразу. Ещё недели две ходил кругами. Потом написал заявление.

— Ты отговаривал?

— Конечно. Нормальные друзья редко говорят: «Отличная идея. Бросай работу и постепенно переселяйся в кусты».

— Значит, сервис был качественный.

— Старался.

Но никаких кустов сразу не было. После увольнения оставались деньги, знакомые, предложения. Я ещё встречался с людьми, брал какую-то работу. Один проект попробовал, другой отверг.

— Почему?

— Ты говорил, что везде начинается одно и то же. Стоит людям заметить, что ты умеешь решать проблемы, как они начинают считать, что теперь обязан решать их постоянно.

Я ничего не ответил.

Эта мысль была слишком узнаваемой.

Потом появилась квартира. Она принадлежала знакомому Сергея и временно пустовала. Платить нужно было почти только коммуналку.

— То есть жить было где?

— Было.

— Работа могла быть?

— Да.

— Деньги совсем не закончились?

— Не настолько.

Я оглядел кухню.

— И всё равно в итоге кусты.

Сергей нахмурился.

— Не начинай.

— Что?

— Суд над человеком, которого не помнишь.

— Это я.

— Сейчас — ты. А тот человек несколько месяцев каждое утро просыпался внутри своей головы и принимал решения из неё. Ты судишь его после одной ночи под дождём, имея ключ в кармане и сухие носки.

Я посмотрел вниз.

— Аргумент принят.

— Я тогда тоже тебя судил.

— Приговор?

— Идиот.

— Спасибо.

— Сейчас уже не уверен.

— Почему?

Сергей посмотрел на меня.

— Потому что тогда я видел человека, который зачем-то разваливает собственную жизнь. А теперь этот же человек показывает фотографии прошлого, которых одновременно две.

Я достал телефон.

— Кстати о фотографиях. Ты сказал, здесь я жил не один.

Сергей сразу стал серьёзнее.

— Да.

— С кем?

Он помолчал.

— С Мариной.

Я не сразу понял.

— С какой Мариной?

— Крыловой.

— Не шути.

— Я не шучу.

— Она здесь жила?

— Первое время практически да. Не официально. Но вещи у неё здесь были, ночевала постоянно. Потом стала приезжать реже.

Я смотрел на него.

— Марина меня не знает.

Теперь замолчал Сергей.

— В смысле?

— В прямом. Вчера видел её в офисе. Для неё я посторонний мужчина, который почему-то знает слишком много о её личной жизни.

— Не может быть.

— Последние дни эта фраза стала практически приветствием.

Я открыл две фотографии.

На одной Марина была с Андреем Соколовым.

На другой — со мной.

Сергей долго смотрел.

Увеличил одну.

Потом вторую.

— Соколова знаю.

— Все его знают.

— Но их вместе я не помню.

— Она помнит.

— А вас помню.

— Она — нет.

Сергей взял свой телефон.

— Она мне отсюда писала.

— Когда?

— Осенью. Ты трубку не брал. Спросила, где ты. Я ответил, что у меня тоже не берёшь, и потом сам приехал.

Он открыл мессенджер.

Сначала листал уверенно.

Потом медленнее.

Включил поиск.

Марина Крылова.

Я видел, как меняется его лицо.

— Нету? — спросил я.

Он не ответил.

Прошёл переписку ещё раз.

— Рабочие сообщения есть. Поздравление есть. Того нет.

— Может, удалил?

— Зачем?

— Я не знаю.

— Я почти ничего не удаляю.

Я откинулся на спинку стула.

— Тогда добро пожаловать.

— Куда?

— Туда, где собственная память больше не считается доказательством.

Сергей снова посмотрел на фотографии.

Вчера Марина увидела снимок, которого, по её мнению, существовать не могло.

Сегодня Сергей обнаружил сообщение, которое прекрасно помнил, но которого в его телефоне не было.

До этого он был свидетелем.

Теперь тоже попал внутрь истории.

— Ты мне веришь? — спросил я.

Он не торопился.

— После фотографий — да.

— А себе?

Сергей посмотрел на пустой результат поиска.

— Уже меньше.

Почему-то от этого стало спокойнее.

Не потому, что хотелось поделиться безумием. Просто впервые рядом сидел человек, который не пытался выбрать за меня правильную реальность.

Мы оба не знали.

Сергей поднялся.

— Пойдём.

В коридоре было две комнаты. Первую я миновал. Перед второй остановился.

— Эта.

— Откуда знаешь?

Я посмотрел на него.

— Понятия не имею.

Открыл.

Небольшая комната. Кровать, стол, шкаф, жалюзи. Почти пусто. Никаких следов катастрофы. Нормальная комната, из которой совершенно необязательно уходить на улицу.

Я подошёл к столу.

— Меня отсюда выгнали?

— Нет.

— Хозяин попросил съехать?

— Нет.

— Ты?

— Нет.

— Марина?

Сергей помолчал.

— Нет.

— Тогда почему я ушёл?

Он прислонился к косяку.

— Я задал тебе ровно тот же вопрос.

— И?

— Ты сказал: «Потому что здесь слишком легко делать вид, что всё нормально».

Я обернулся.

— Именно так?

— Почти дословно.

— А что было ненормально?

— На мой взгляд — ты.

— Как всегда, содержательно.

Сергей вошёл в комнату.

— Ты мог оставаться. Никто тебя не гнал. Можно было работать, можно было какое-то время не работать. Я приезжал. Люди звонили. Марина была рядом — по крайней мере я до сегодняшнего дня был в этом уверен.

Он посмотрел на меня.

— Но ушёл ты сам.

Вот это оказалось неприятнее многих предыдущих открытий.

Я слишком долго искал точку, где со мной что-то сделали. Кто-то уволил. Кто-то забрал жильё. Кто-то вытолкнул. Кто-то не помог.

А вместо этого снова находилась моя собственная подпись.

— Что я хотел проверить?

— Что останется, если убрать всё, за что держишься.

— И что ты ответил?

— «Кусты».

Я рассмеялся.

— Сильная аналитика.

— Видишь? Попал.

— Значит, выиграл спор.

Сергей покачал головой.

— Несколько месяцев думал, что выиграл.

— А теперь?

Он посмотрел в сторону кухни, где лежали две версии одной фотографии.

— Теперь не уверен, о чём именно мы тогда спорили.

Первые провалы начались позже.

Не в день увольнения. Не сразу после переезда.

Уже здесь.

Однажды утром я позвонил Сергею и спросил:

— Серый, я где?

Он решил, что я пьян, приехал и обнаружил меня совершенно трезвым. Я знал собственное имя, помнил увольнение, узнавал Сергея, знал даже, что живу в этой квартире.

Не помнил только предыдущий вечер.

— Что было вечером?

Серёга посмотрел на меня.

— По моей памяти, Марина была здесь.

Мы оба перевели взгляд на его телефон.

— Продолжай.

Через несколько часов прежний Митяй вроде бы что-то вспомнил. Или решил, что вспомнил. Тогда Сергей не видел разницы.

Потом произошёл второй случай. Снова утро. Снова квартира. Дверь заперта, телефон и деньги на месте, признаков пьянки нет. Но Митяй не знает, как сюда пришёл.

После этого ключ оказался у Серёги.

— Сам принёс?

— Сам.

— Что сказал?

— «Забери. Если попрошу — сразу не отдавай».

— А когда отдавать?

— Когда вспомнишь, как открывается дверь.

Он кивнул на мой карман.

— Сегодня вспомнил.

— Пальцами.

— Ты тогда не уточнял, какой частью организма.

Я усмехнулся.

Сергей достал телефон.

— Есть запись. Ты сам попросил оставить.

— Включай.

Из динамика прозвучал мой голос. Усталый, немного хриплый.

— Серый, договоримся. Если я опять приду с красивой готовой версией того, что со мной происходит, не соглашайся сразу. Я сначала придумываю объяснение, потом собираю под него факты. Делай наоборот.

Короткая пауза.

— И если скажу, что эту женщину раньше не видел, покажи мне бумагу. Только не раньше. Пусть сам спрошу.

Запись закончилась.

Я посмотрел на Сергея.

— Поэтому ты мне всё выдавал по чайной ложке?

— Да.

— Я сам попросил?

Он молча показал телефон.

— Ненавижу себя.

— Я восемь месяцев практикуюсь.

На этот раз мы засмеялись оба.

Ненадолго.

— Ты меня к врачу отправлял?

— Несколько раз.

— Я ходил?

— Ты утверждал, что да.

— Подтверждение?

Сергей посмотрел на меня.

— Вот примерно после второго провала ты и начал задавать этот вопрос обо всём.

Это тоже было похоже на меня.

Человек, переставший доверять собственной памяти, начал требовать документы.

Проблема была в том, что теперь документы, фотографии и переписки тоже не всегда соглашались между собой.

— Старуха, — сказал я.

Сергей напрягся.

— Видел один раз.

— Весной.

— Да. Возле магазина. Ты помогал ей с какой-то бумагой.

— Жалоба.

— Наверное. Я подошёл уже под конец. Она ушла, мы пошли к машине.

— Куда ушла?

— Не знаю.

— Ты не видел?

— Дим, в мае я ещё не отслеживал маршруты случайных пенсионерок.

— А я?

Сергей задумался.

— Ты обернулся.

— И?

— Спросил: «Она всегда так уходит?»

По спине прошёл знакомый холодок.

— Что значит «так»?

— Я спросил то же самое. Ты не ответил.

Сергей немного помолчал.

— Потом шёл молча минут десять. А после спросил одну совершенно бессмысленную вещь.

Я уже знал, к чему мы пришли.

И всё равно не перебивал.

— Ты сказал: «Серый, если человеку дадут семь дней другой жизни, у этих дней будет вчера?»

На кухне шумел холодильник.

Больше ничего.

— Точно?

— Может, слова немного отличались. Смысл этот.

— Что ты ответил?

— Что тебе надо выспаться.

— Очень тонкий аналитик.

— Тогда вопрос звучал несколько глупее, чем сейчас.

Он посмотрел на меня.

— Потом ты объяснил: «Ну вот дали человеку другую жизнь на неделю. Завтра у неё уже будет вчера. А позавчера откуда возьмётся?»

Я молчал.

Вот он.

Вопрос, вокруг которого последние дни ходили оба Митяя.

Если другая жизнь началась для меня в пятницу утром и дана всего на семь дней, зачем ей понадобилась осень?

Работа, с которой я уволился.

Эта квартира.

Зима.

Михалыч.

Новогоднее желание.

Весенняя встреча с Валентиной Петровной.

Зачем недельной жизни восемь месяцев прошлого?

И почему человек, живший внутри этого прошлого, сам однажды заметил, что с его «вчера» что-то не сходится?

— А что я решил? — спросил я.

— Ничего.

— Я?

— Представь себе. Ты сказал: «Сначала факты».

Именно после той весны, по словам Сергея, изменился блокнот. В нём стало меньше бытовых записей и больше коротких напоминаний самому себе. Важные вещи начали расходиться по разным людям.

Ключ — Серёге.

Рюкзак — Санычу.

Телефон не менять.

— А «не верить первой версии»?

Сергей потёр переносицу.

— Вот здесь странно.

— Что?

— Я просил тебя написать другое.

— Что именно?

— «Не верить себе».

— Почему?

— Потому что ты уже два раза приходил ко мне с объяснением своих провалов, а через несколько дней утверждал, что объяснение было другим.

— А написал я «не верить первой версии».

— Да.

— Ты видел?

— Позже.

— И не исправил?

Сергей посмотрел прямо.

— В какой-то момент я перестал понимать, у кого из нас неправильная память.

Я ничего не ответил.

Вот этого я от Серёги не ожидал.

Не тайного знания.

Не признания, что он всё время понимал больше остальных.

Он оказался просто человеком, который слишком долго находился рядом с чужой невозможностью и постепенно сам перестал доверять собственным воспоминаниям.

Телефон завибрировал.

Лёха.

«Колян упёртый. Лежит. Говорит сейчас пройдёт. Саныч рядом».

Я ответил:

«Если хуже — сразу скорую».

Сергей заметил.

— Кто Колян?

— Один из наших.

Слово вышло само.

Наших.

Я даже задержал взгляд на экране.

— Друг? — спросил Сергей.

Хотел ответить «нет».

Не ответил.

— Не знаю.

— Хорошая категория.

— Там вообще классификация сложная.

Сергей посмотрел на часы.

— Ты сегодня спал?

— Немного.

— Где?

— Под козырьком.

— Прекрасно. Душ там. Кровать видел. Хозяин квартиру пока не сдаёт. Сегодня можешь остаться.

Я посмотрел в сторону комнаты.

Дверь.

Душ.

Кровать.

Розетка.

Вчера ночью я покупал кофе ради права сидеть на стуле и завидовал людям, у которых есть ключ.

Теперь ключ лежал у меня в кармане.

— Странно, — сказал я.

— Что?

— Вчера много бы отдал за возможность сюда попасть.

— А сейчас?

— Сейчас страшновато засыпать.

Сергей не спросил почему.

И это был хороший ответ.

В ванной тело опять продемонстрировало отдельную от меня жизнь: прежде чем открыть воду сильнее, я машинально снял душевую лейку с держателя.

Проверил.

При полном напоре её разворачивало прямо на пол.

— Да чтоб тебя.

— Что? — крикнул Сергей из кухни.

— Ничего! Знакомлюсь с собой!

Горячая вода после ночи под дождём оказалась почти неприличной роскошью. Несколько минут я вообще ни о чём не думал.

Потом лёг на кровать.

Телефон положил рядом.

Сергей остался на кухне.

Я успел закрыть глаза.

Телефон зазвонил.

Лёха.

Я хотел сбросить.

Не сбросил.

— Да.

Голос у него был совсем другой.

— Директор, ты где?

— Не называй меня...

— Колян упал.

Я сел.

— Что значит упал?

— Встал и упал. Сейчас лежит. В сознании вроде, но говорит как-то не так. Саныч скорую вызывает.

Сон исчез.

— Дышит нормально?

— Да.

— Ничего ему не давайте. Ждите скорую.

Я уже натягивал ботинки.

Сергей появился в двери.

— Что?

Я прикрыл телефон ладонью.

— Человеку плохо.

— Скорая вызвана?

— Да.

— Саныч там?

— Да.

Я сказал Лёхе:

— Я еду. Если что изменится — сразу звони.

Отключился.

Сергей смотрел, как я надеваю куртку.

— Ты зачем едешь?

— Я же сказал.

— Скорая есть. Саныч есть. Ты врач?

— Нет.

— Тогда что ты там сделаешь?

Хороший вопрос.

Ещё неделю назад ответ нашёлся бы мгновенно: организую, проконтролирую, возьму ответственность, решу.

За последние дни я начал подозревать, что именно с таких ответов многое и начиналось.

— Не знаю.

— Тогда зачем?

Я взял рюкзак.

— Хочу быть там.

— Они тебя просили?

— Нет.

— Значит, это не обязанность.

Я посмотрел на него.

— Вот поэтому и еду.

Сергей несколько секунд молчал.

— Забавно.

— Что?

— Восемь месяцев назад ты вышел из этой квартиры потому, что никто не должен был решать за тебя. Сейчас опять уходишь сам.

Я положил руку на дверную ручку.

— Нет. Не так.

— А как?

— Тогда я уходил, чтобы никому ничего не быть должен.

Сергей ждал.

— А сейчас?

— Сейчас мне просто не всё равно.

Он ничего не ответил.

Я вышел на лестницу, спустился на несколько ступенек и остановился.

Проверил карман.

Ключ был там.

Серёга выглянул из квартиры.

— Забыл что-то?

— Нет.

Я достал ключ.

— В прошлый раз я оставил его тебе?

— Да.

— Сейчас не оставлю.

Сергей кивнул.

— Почему?

Я посмотрел на тёмную дверь.

Обычную дверь, которую мои пальцы знали лучше меня.

— Хочу иметь возможность вернуться.

Серёга чуть улыбнулся.

— Вот это действительно новое.

Я убрал ключ и пошёл вниз.

На втором этаже снова пахло жареным луком. На первом — влажной тряпкой. Возле подъезда телефон потерял Home_5G и переключился на мобильную сеть.

В прошлый раз человек с моим лицом вышел отсюда сам и оставил ключ.

Сегодня я тоже уходил сам.

Но ключ оставался в кармане.

Разница весила несколько граммов.

Почему-то именно она казалась важнее всего разговора.

На улице была обычная среда. Люди ехали на работу, курьеры несли пакеты, кто-то ругался по телефону, кто-то торопился с кофе. У нормальных людей впереди оставалась половина рабочей недели.

У меня — остаток среды и четверг.

Шестой день.

И один вопрос, к которому теперь сходилось почти всё расследование.

Не почему я уволился.

Не почему ушёл из квартиры.

Не почему дошёл до кустов.

Это я уже начинал понимать.

Непонятно было другое.

Откуда у жизни, которую мне дали всего на семь дней, взялось восемь месяцев вчера?

Телефон снова завибрировал.

Лёха.

«Скорая приехала».

Я убрал телефон и ускорил шаг.

Глава 15 Не моя проблема

Когда я вернулся к магазину, скорая уже стояла возле кустов.

Машину было видно издалека — белый бок между припаркованными автомобилями, открытая задняя дверь, люди возле неё. Я ускорился, потом почти побежал и через несколько шагов поймал себя на совершенно бессмысленном желании успеть.

Куда — успеть?

Врачи уже приехали. Саныч здесь. Лёха здесь. От того, что я преодолею последние сто метров на двадцать секунд быстрее, медицина лучше работать не станет.

Но я всё равно побежал.

У носилок на земле лежал один Колянин ботинок.

Почему-то сначала я увидел именно его. Старый чёрный кроссовок с развязанным шнурком. Второй остался на ноге.

Потом уже самого Коляна.

Он лежал под серым одеялом, бледный, сердитый и неожиданно маленький. Ещё утром это был человек, который спорил с Санычем из-за давления и доказывал, что всё у него нормально. Теперь двое незнакомых людей в форме решали, можно ли ему самому приподнять голову.

— Николай, меня слышите?

— Слышу.

Голос был не такой. Слова вроде правильные, а звук чуть плыл.

— Как вас зовут полностью?

Он ответил.

— Какой сегодня день?

Колян нахмурился.

Фельдшер подождал.

Колян назвал число. Ошибся.

Исправился.

Пашка стоял рядом и молчал.

Вот это было страшнее всего.

За четыре дня я успел привыкнуть, что Пашка способен прокомментировать пожар, конец света и собственные похороны, если на последних соберётся достаточно народу. Сейчас он просто смотрел на Коляна.

Потом сказал:

— Коль, ты это... не дури.

Очень глупая фраза.

И почему-то самая человеческая.

Саныч разговаривал со вторым фельдшером. Лёха держал Колянин телефон и что-то искал. Графиня стояла с пакетом вещей.

Я остановился рядом.

Никто не бросился ко мне с криком: «Директор, спасай».

Более того, всё уже происходило без меня.

— Что говорят? — спросил я Саныча.

— Повезут. Давление высокое, речь поплыла. Дальше пусть врачи смотрят.

— Документы?

— Нашли.

Лёха поднял телефон:

— Полис здесь сфотографирован. Паспорт Саныч вытащил.

— Откуда?

Саныч посмотрел на меня.

— Не спрашивай. Главное — вытащил.

Пашка держал второй пакет.

— А там что?

— Его вещи.

Графиня заглянула внутрь и достала пачку сигарет.

— Это зачем?

— В больнице пригодятся.

— Для лечения?

— Для коммуникаций.

Она положила сигареты себе в карман.

— Коммуникации переживут.

Я оглядел всех. Ещё позавчера уже распределял бы обязанности: Лёха — документы, Пашка — вещи, Графиня — связь, Саныч — лекарства. Себе, разумеется, оставил бы контроль исполнения.

Сегодня люди, которых я пытался превратить в плохо управляемое предприятие, прекрасно справлялись без директора.

Без планёрки.

Без таблицы.

И даже без ООО «Кусты».

Фельдшер подошёл ближе.

— Кто родственник?

Никто не ответил.

Пашка зачем-то показал на меня.

— Директор.

Фельдшер посмотрел на него.

Потом на меня.

— Я родственника спросил.

— Тогда нет, — признал Пашка.

— Кто знает, какие препараты принимает?

— Я, — сказал Саныч и показал блистеры.

— Аллергии есть?

— Не знаю.

— Телефон родственников?

Все посмотрели на Лёху.

Он снова полез в контакты.

— Так... Света.

— Кто Света? — спросил я.

— Не знаю. Написано «Света не брать».

Графиня покачала головой.

— Очень перспективный контакт.

— Ещё есть «Лена дочь».

Пашка перестал улыбаться.

Мы тоже.

— Вот ей и звони, — сказал Саныч.

Лёха держал телефон, но номер не нажимал.

— Чего?

— А что сказать?

На этом месте цифровая компетентность закончилась.

Я протянул руку.

— Дай.

Женщина ответила после нескольких гудков.

— Да?

— Здравствуйте. Вы Елена?

Небольшая пауза.

— Да. А кто это?

Я посмотрел на Коляна.

— Я знакомый Николая.

Слово прозвучало странно. Слишком мало для человека, возле которого я сейчас стоял, и одновременно слишком много для человека, которого четыре дня назад вообще не знал.

— Что случилось?

Я объяснил: отцу стало плохо, приехала скорая, сейчас его увозят в больницу.

Елена выслушала молча.

Потом спросила:

— Он пил?

Без удивления.

Без возмущения.

Просто устало.

Я посмотрел на Саныча.

Он покачал головой.

— Сегодня, насколько знаю, нет.

На том конце снова стало тихо.

В трёх словах этой женщины вдруг появилась целая жизнь Коляна, о которой я не знал ничего. Четыре дня назад он был для меня одним из мужиков возле магазина. Для неё, судя по голосу, история длилась гораздо дольше.

— В какую больницу везут?

Я уточнил у фельдшера и сказал.

— Я не в Москве, — ответила Елена.

— Понял.

— Попробую приехать вечером. Если билет возьму.

И уже перед тем, как отключиться, спросила:

— Вы кто ему?

Вопрос оказался сложнее первого.

Не родственник. Не друг. Даже не человек, которому я что-нибудь обещал.

— Мы рядом живём, — сказал я.

Произнёс и вдруг понял, что впервые не усмехнулся про себя.

Она записала мой номер.

Колян пошевелился на носилках.

— Митяй.

Я подошёл.

— Что?

— Чего припёрся?

Несмотря на речь, смысл оставался совершенно колянинским.

— Посмотреть на тебя.

— Посмотрел?

— Да.

— Ну и иди.

— Очень тронут.

Он попытался усмехнуться.

Не получилось.

Потом сказал:

— Не твоя проблема.

Вот она.

Совершенно правильная фраза.

По всем формальным признакам.

Я мог сейчас развернуться, вернуться в квартиру, ключ от которой лежал у меня в кармане, принять душ, закрыть дверь и наконец выспаться.

Ни один суд в мире не признал бы меня виновным.

— Знаю, — сказал я.

Колян посмотрел на меня чуть дольше.

— Чего тогда?

Я пожал плечами.

— Сам пока не понял.

Фельдшер попросил отойти.

Двери закрылись.

Скорая тронулась.

Мы несколько секунд смотрели вслед.

Пашка поднял с земли одинокий Колянин ботинок.

Постоял с ним в руке.

— А его обратно сюда привезут?

Никто не ответил.

Пашка посмотрел на дорогу.

— Ну, в смысле... если всё нормально будет.

— Если всё нормально будет, сам решит, куда ему ехать, — сказал Саныч.

Пашка кивнул и положил ботинок в пакет.

Больше про сигареты не спрашивал.

Телефон Коляна почему-то оказался у меня.

— Почему у меня? — спросил я Лёху.

— Ты дочери свой номер дал.

— И?

— Ну теперь она тебе звонить будет.

Он произнёс это так, будто речь шла о настройке уведомлений.

Вот так легко в жизни возникает ответственность.

Не договором и не должностной инструкцией.

Иногда достаточно дать кому-то свой номер телефона.

Саныч сел на старый стул.

— Поедешь?

— Куда?

— В больницу.

— А смысл?

— Вот и я думаю.

Я посмотрел туда, где исчезла скорая.

— Поеду.

— Зачем?

Сегодня этот вопрос мне задавали уже второй раз.

Сначала Серёга возле квартиры.

Теперь Саныч.

— Не знаю.

Саныч кивнул.

— Нормальная причина.

— Ты не поедешь?

— Нет.

— Почему?

— Потому что сейчас не нужен.

— А я нужен?

— Тоже нет.

— Спасибо.

— Пожалуйста.

Он открыл бутылку воды.

— Поэтому сам решай.

За всю неделю это оказалось, пожалуй, самым точным определением свободы.

Не когда у тебя нет обязательств.

А когда никто не сообщает, какое из них ты обязан взять.

До больницы добирался почти час. Такси было бы быстрее, но банковский счёт после нескольких дней свободной жизни не поддерживал скорость передвижения как жизненную ценность. Автобус, метро, ещё немного пешком.

В приёмном отделении выяснилось, что мой статус в жизни Николая не предусмотрен интерфейсом.

— Родственник?

— Нет.

— Сопровождающий?

— Наверное.

— Вы с ним приехали?

— Нет.

Женщина за стеклом подняла глаза.

— Тогда ожидайте.

— Где?

Она показала на пластиковые кресла.

Я сел.

Ночью чашка кофе давала мне право некоторое время находиться в помещении кафе. Здесь пластиковое кресло предоставлялось бесплатно, зато кофе из автомата стоил сто сорок рублей и на вкус напоминал воду, которой минуту назад мыли нормальную кофейную чашку.

Прогресс был очевиден.

На стене висел телевизор без звука. Погода. Новости. Реклама лекарств. Очень здоровый мужчина рассказывал о необходимости меньше нервничать.

Вокруг сидели люди, которым было страшнее, чем мне.

Женщина держала на коленях мужскую куртку и время от времени гладила рукав. Молодой парень ходил от окна к двери и каждые две минуты смотрел телефон. Пожилая пара почти не разговаривала.

У каждого здесь был кто-то свой.

У меня — Колян.

Я сам ещё утром не знал, что это означает.

Серёга написал:

«Ты где?»

Я ответил:

«В больнице».

Через несколько секунд:

«Зачем?»

Я посмотрел на экран.

Потом написал:

«Не моя проблема».

Ответ пришёл почти сразу:

«Понятно».

Ещё через полминуты:

«Ключ не потеряй».

Я машинально проверил карман.

Металл был на месте.

За первый час моего пребывания состояние Коляна не улучшилось ни на один процент благодаря мне. Врачи работали без консультаций, регистратура справлялась без руководства, больница вообще демонстрировала неприятную для менеджера способность существовать самостоятельно.

Я просто сидел.

Раньше я бы не назвал это помощью.

Теперь не был уверен.

Чтобы не смотреть каждую минуту на дверь, я начал мысленно проверять то, о чём говорил утром Серёга.

Не верить первой версии.

Сначала факты.

Собственный адрес — помню.

Номер квартиры — помню.

Код подъезда — помню.

Где в прихожей лежали запасные ключи?

Я задумался.

В верхнем ящике тумбы.

Нет.

Кажется, в шкафу.

Ладно.

Кухня.

Стол — у окна.

Холодильник — слева.

Чайник...

Я остановился.

Где стоял чайник?

Справа от раковины.

Нет.

На подоконнике?

У меня никогда не стоял чайник на подоконнике.

Или стоял?

Я закрыл глаза.

Попытался увидеть собственную кухню той жизни, из которой вышел в четверг вечером.

Кухня появилась.

Чайник — нет.

Очень смешной повод испугаться.

И я испугался.

Попробовал другое.

Ключ от моей настоящей квартиры.

Не тот, что сейчас лежал в кармане. Не синий брелок и не заедающий замок на третьем этаже. Тот ключ, которым я пользовался годами.

Я помнил связку.

Помнил, как она звенела в кармане.

Помнил, что головка ключа была тёмная.

А форму самого ключа представить не смог.

Я достал из кармана нынешний.

Его знал сразу.

Где чуть стёрт металл.

Какой стороной вставлять.

Как приподнимать.

Ключ от жизни, которой я не помнил, становился всё знакомее.

Ключ от жизни, которую помнил всю неделю, начал расплываться.

Вот тогда стало по-настоящему страшно.

До сих пор задача казалась простой: вернуть восемь месяцев, которых нет в памяти.

А если они действительно возвращаются?

Куда?

Память ведь не шкаф, где можно поставить ещё одну коробку.

Хотя после последних дней я уже не был уверен даже в этом.

Я достал телефон и открыл заметки.

Написал:

«Среда. 15:42. Не могу уверенно вспомнить, где в моей квартире стоял чайник».

Следующей строкой:

«Код подъезда помню. Номер квартиры помню. Запасные ключи — не уверен».

Подумал и добавил:

«Не могу точно представить ключ от старой квартиры. Новый помню».

Перечитал.

Очень хотелось удалить.

Не удалил.

И ниже написал:

«Не верить первой версии».

Прежний Митяй оказался неприятно предусмотрительным человеком.

Теперь я впервые делал ровно то же самое, что делал он.

Оставлял доказательства самому себе.

Ближе к четырём позвонила Елена.

— Есть новости?

— Пока нет.

— Вы там?

— Да.

— Я билет взяла. Буду вечером.

Пауза.

— Вы всё ещё ждёте?

Я посмотрел на пластиковое кресло.

— Всё ещё.

— Спасибо.

Мне стало неловко.

— Да не за что.

— Есть.

Она отключилась.

Раньше слово «спасибо» легко включало внутри счётчик: сделал полезное — получил подтверждение — значит, поступок правильный.

Сегодня считать не хотелось.

Через двадцать минут вышла сотрудница и назвала фамилию Николая.

Я поднялся.

— Вы родственник?

— Нет. Контактный.

Очень удобное слово.

Почти ничего не означает, но позволяет стоять рядом.

— Состояние сейчас стабильное. Оставят на обследование. Дочь приедет?

— Едет.

— Тогда пусть подойдёт сюда.

— Увидеть его можно?

— Сейчас нет.

Вот и всё.

Я не спас Коляна, не раздобыл редкое лекарство и не нашёл знакомого главврача. Просто просидел несколько часов на пластиковом стуле, пока человек, который официально не был моей проблемой, находился за дверью.

И почему-то этого оказалось достаточно, чтобы не считать время потерянным.

Когда я вышел из больницы, моросил мелкий летний дождь.

Я остановился под козырьком.

В заметках всё ещё стояло:

«Не могу уверенно вспомнить, где в моей квартире стоял чайник».

Попробовал ещё раз.

Не получилось.

Телефон зазвонил.

На экране был незнакомый номер.

Я ответил.

— Да?

Несколько секунд никто не говорил.

Потом женский голос:

— Дмитрий?

Я узнал его.

— Валентина Петровна?

— Значит, бумагу нашли.

Я посмотрел на дождь.

— Нашёл.

— И ключ?

Рука сама легла на карман.

— Тоже.

На другом конце возникла пауза.

— Хорошо.

— Почему хорошо?

— Завтра возьмите его с собой.

— Куда?

— Туда, где начали.

— Возле магазина?

— Вы помните.

— А вы знали, что я найду ключ?

Она не ответила.

— Валентина Петровна, я почти неделю пытаюсь понять одну вещь.

— Только одну?

— Почему в моей жизни восемь месяцев, если вы дали мне семь дней?

Тишина.

По козырьку шуршал дождь.

— Завтра, Дмитрий.

— Почему завтра?

— Потому что вы просили семь дней.

— Я передумал. Давайте сегодня.

В трубке мне показалось, что она усмехнулась.

— Вы всё ещё торопитесь закончить то, что сами попросили.

— А если я завтра не приду?

— Это тоже будет выбор.

Голос оставался совершенно спокойным.

Не угроза.

От этого становилось только хуже.

— Что мне делать с ключом?

— Не потерять.

— Он имеет отношение к тому, что происходит?

На этот раз она ответила не сразу.

— Завтра поймёте.

— Это опять «потом».

— Нет, Дмитрий. Теперь уже завтра.

Связь оборвалась.

Я несколько секунд смотрел на экран.

Потом открыл историю вызовов.

И только тогда заметил странность.

Когда телефон звонил, на экране был просто номер.

Теперь в списке вызовов напротив него стояло:

Валентина Петровна.

Я открыл карточку.

Номер.

Продолжительность разговора — четыре минуты шесть секунд.

Никакой другой информации.

Нажал «Контакт».

Телефон предложил:

«Создать новый контакт» «Добавить к существующему»

Я вернулся назад.

В истории вызовов по-прежнему:

Валентина Петровна.

Открыл список контактов и набрал в поиске:

Валентина.

Ничего.

Петровна.

Ничего.

Телефон знал имя человека, которого в его памяти не существовало.

Я обновил список вызовов.

Имя осталось.

Сделал снимок экрана.

Только после этого нажал «перезвонить».

Механический голос сообщил:

— Набранный номер не обслуживается.

Я набрал ещё раз.

То же самое.

Открыл фотографию весенней жалобы Валентины Петровны и сверил номер.

Цифра в цифру.

Сделал ещё один снимок.

Прежний Митяй всё-таки научил меня одному полезному правилу.

Сначала факты.

Колян оставался в больнице, и его дочь ехала к нему. Завтра заканчивались семь дней. В моём кармане лежал ключ от квартиры, которой я сознательно не помнил, но уже умел открывать её дверь.

Телефон знал имя женщины, которой не было в моих контактах.

А в заметках лежала ещё одна запись, сделанная мной самим всего несколько часов назад.

Про чайник.

Я перечитал её.

Потом снова попробовал увидеть свою прежнюю кухню.

Не получилось.

В кармане лежал ключ от жизни, которую я не помнил.

А свою кухню я уже начинал забывать.

Глава 16 Семь дней

Проснулся я раньше будильника.

Первые несколько секунд просто лежал и смотрел в потолок. Свет пробивался между жалюзи, где-то за стеной включили воду, сверху что-то уронили и тут же начали двигать по полу. Обычное утро обычного многоквартирного дома.

Потом я встал, пошёл на кухню и только там понял, что ни разу не задумался, куда идти.

Ночью после больницы я вернулся сюда почти на автомате. Серёга оставил мне квартиру, сказал звонить, если что, и уехал. Я провалился в сон настолько быстро, что даже не успел проверить, запер ли дверь.

Сейчас руки сами нашли выключатель, потом чай, потом нужную кружку. Белую, с синей полосой.

Я поставил чайник.

И остановился.

Вот этот чайник я уже знал.

Серебристый, с потёртостью возле кнопки. Я даже заранее знал, что крышку лучше не открывать сразу после кипения: пар идёт прямо в пальцы.

Вчера квартира была местом, которое мои руки помнили вместо меня.

Сегодня она просто стала знакомой.

— Прекрасно, — сказал я вслух. — Заселение прошло успешно.

Попробовал представить свою настоящую кухню.

Ту, где жил ещё неделю назад.

Стол появился.

Окно.

Холодильник.

А чайник — опять нет.

Я выругался.

Потом специально попытался вспомнить ключ от той квартиры.

Связку помнил. Брелок вроде тоже. Как доставал вечером возле подъезда — помнил.

Сам ключ расплывался.

Зато новый лежал на столе возле телефона. Достаточно было взглянуть, чтобы рука уже знала, какой стороной его вставлять в замок и насколько приподнять.

Это становилось совсем не смешно.

Телефон показывал четверг.

Седьмой день.

Я открыл вчерашние заметки.

«Не могу уверенно вспомнить, где в моей квартире стоял чайник».

«Не могу точно представить ключ от старой квартиры. Новый помню».

Ниже:

«Не верить первой версии».

Добавил:

«Четверг. В этой квартире ориентируюсь без усилий».

Подумал и дописал:

«Старая кухня хуже».

Получился медицинский дневник человека, который вместо температуры измеряет количество собственной биографии.

Телефон завибрировал.

Елена.

«Доброе утро. Я приехала ночью. Папа стабильно, оставляют в больнице. Уже ругается с врачом, значит, вроде лучше. Спасибо вам за вчера».

Я улыбнулся.

Ответил:

«Хорошо. Если что понадобится — пишите».

Отправил и некоторое время смотрел на последнее предложение.

Если что понадобится.

Ещё неделю назад в такой фразе для меня содержалась скрытая угроза. Сейчас кто-нибудь обязательно воспользуется. Позвонит. Попросит. Появится дело.

Теперь я написал её сам.

И ничего страшного не произошло.

Я выпил чай, умылся, положил ключ в карман и вышел.

Возле подъезда телефон автоматически потерял Home_5G. Я открыл карты. Адрес дома стоял среди недавних мест. Под ним маленьким серым шрифтом было написано:

«Вы бываете здесь часто».

— Не начинайте и вы.

Телефон не ответил.

За последние сутки цифровые сервисы вообще вели себя так, будто знали обо мне больше положенного.

К магазину я пришёл около десяти.

На месте Коляна стоял пустой стул.

Вот это я увидел сразу.

Не потому, что стул отличался от остальных. Просто раньше на нём почти всегда сидел он. Теперь Пашка поставил туда пакет, Саныч переложил пакет на землю и ничего не сказал.

— Как он? — спросила Графиня.

— Стабильно. Дочь приехала.

Пашка оживился:

— Значит, сигареты можно вернуть.

Графиня посмотрела на него.

— Кому?

— Коляну.

— В больницу?

— Потом.

— Потом и обсудим.

— Это конфискация.

— Это санитарная политика.

Саныч протянул мне кружку.

— Чай?

— Уже пил.

Он посмотрел внимательнее.

— Где ночевал?

— В квартире.

— В той?

— В той.

— Ну?

— Душ есть.

— Уже плюс.

— Кровать тоже.

— Совсем пропал человек.

Я сел.

После нескольких дней всё здесь тоже стало привычным. У Пашки зажигалка лежала под правой ножкой стола, потому что иначе он её терял. Саныч сначала отпивал чай и только потом принимал таблетку. Графиня ставила пакет так, чтобы Жужа не могла засунуть туда морду.

Я знал всё это.

Не из блокнота.

Просто знал.

Пять дней назад я смотрел на этих людей как на странную компанию, устроившую себе жизнь за магазином.

Теперь видел, что место Коляна пустое.

Мне не понравилось, насколько быстро эта картинка стала моей.

— Директор, — сказал Лёха.

— Что?

Он показал на дерево.

На стволе была пластиковая папка, внутри лист бумаги.

— Это с утра повесили.

Я подошёл.

Текст был составлен на том особом языке, которым городские службы сообщают людям неприятные новости так, будто речь идёт о технической операции над неодушевлённым предметом.

«В связи с проведением работ по санитарной очистке и благоустройству территории...»

Ниже дата.

Сегодня.

И просьба освободить участок от «самовольно размещённых предметов».

Я посмотрел на старые кресла, стол, навес, пакеты.

— Самовольно размещённые предметы — это мы или стулья?

— Я тоже спросил, — сказал Пашка.

— Кого?

— Мужика, который вешал.

— И?

— Не ответил.

Графиня фыркнула:

— Ты ему как спросил?

— Нормально.

— Тогда понятно.

— Когда работы? — спросил я.

Лёха пожал плечами.

— Написано сегодня.

— Во сколько?

— Не написано.

Саныч допил чай.

— Значит, когда приедут.

— И что делать будете?

Он посмотрел на меня.

— Пока ничего.

— Совсем?

— Ты же учил нас не бросаться управлять жизнью раньше времени.

— Я такого точно не говорил.

— Зато полезное получилось.

Пашка постучал пальцем по бумаге.

— Если объявление утром повесили, работать начнут недели через две.

— Это откуда статистика? — спросил Лёха.

— Я в России давно живу.

Спорить было трудно.

Я посмотрел на время.

Валентина Петровна сказала: там, где начали.

Поднялся.

— Я отойду.

Саныч кивнул.

— К ней?

Я задержался.

— Ты понял?

— У тебя сегодня лицо человека, который либо к врачу, либо к ведьме. В больнице ты вчера был.

— Она не ведьма.

— Вот и спросишь.

Пашка заинтересовался:

— Какая ведьма?

— Никакая.

— Жалко.

Валентина Петровна сидела на лавочке возле магазина.

И этим сразу испортила половину ожидаемой мистики.

Никакого тумана. Никакого внезапного появления из-за дерева. Рядом стояла хозяйственная сумка, из которой торчали батон и зелёный лук. Она держала маленький пакет семечек и сердито отгоняла голубя, который решил, что приглашение относится непосредственно к нему.

Я остановился.

Она посмотрела.

— Здравствуйте, Дмитрий.

— Доброе утро.

— Уже не совсем утро.

— У меня сложная неделя.

— Сами просили выходные.

Я сел рядом.

— Если это выходные, у меня претензия к туроператору.

— Обращайтесь письменно.

Я усмехнулся.

Валентина Петровна закрыла пакет и убрала в сумку.

На ней была светлая косынка, похожая на ту, в которой я запомнил её в прошлый четверг. После последних дней я уже не был уверен, насколько полезно полагаться на такие детали.

— Сегодня никаких «завтра», — сказал я.

Она посмотрела на часы.

— Сегодня у вас действительно с этим словом проблемы.

— Почему восемь месяцев?

Она даже не стала делать вид, что не поняла.

— Потому что вы взрослый человек.

— Отлично. Уже легче.

— Вы хотели проснуться в пятницу человеком, от которого никто ничего не требует.

— Да.

— Где?

— Как выяснилось, в кустах.

— И что вы там должны были делать?

— Судя по всему, жить.

— Именно.

Она поправила сумку.

— Вы же не просили экскурсию. Не сказали: «Покажите мне на неделю людей, у которых нет работы». Вы хотели их жизнь. Точнее, ту жизнь, которую себе придумали, пока смотрели со стороны.

Я промолчал.

— Представьте: открываете глаза в пятницу. Работы нет, квартиры нет, денег почти нет. Вас никто не знает, вы никого не знаете, непонятно, где спать и почему вас называют Митяем. Через сколько минут полезете проверять документы?

— Через три.

— Банк?

— Одновременно.

— Вот поэтому.

— Поэтому что?

Она ответила просто:

— У любой жизни должно быть вчера.

Я посмотрел на неё.

Рядом хлопнули двери магазина. Женщина выкатала тележку с двумя тяжёлыми пакетами, ребёнок шёл за ней и требовал мороженое. Голубь снова приблизился к сумке Валентины Петровны. Она махнула рукой, и он отошёл ровно настолько, чтобы не считать переговоры законченными.

— То есть вы придумали мне восемь месяцев?

— Нет.

— Тогда можно без загадок?

— Можно. Только вы всё время ставите события не в том порядке.

— Сентябрь обычно раньше августа следующего года.

— В календаре.

— А здесь?

Она вздохнула.

— В тот момент, когда вы согласились, появилась не только пятница. Появилась жизнь, в которой эта пятница была обычным продолжением предыдущего дня. А у такой жизни должно быть прошлое.

— Восемь месяцев.

— В вашем случае — примерно столько.

— Почему именно столько?

— Столько понадобилось вашей жизни, чтобы вы дошли туда, куда попросили.

Фраза мне не понравилась.

— Куда я попросил?

— Туда, где утром от вас никто ничего не хочет.

— Для этого обязательно было оказаться бездомным?

— Нет.

— Тогда почему?

— Потому что именно ваша дорога туда получилась такой.

— Вы её сделали.

— Вы всё хотите назначить ответственного.

— Удобная привычка.

— Очень.

Она повернулась ко мне.

— Я не заставляла вас ненавидеть звонки. Не заставляла работать в отпуске. Не заставляла считать любую просьбу началом новой обязанности. И вашу фразу о том, что хочется посмотреть, что останется, если убрать всё, за что держишься, тоже не я придумала.

Я вспомнил Серёгу.

Комнату.

«Потому что здесь слишком легко делать вид, что всё нормально».

— Но того увольнения не было.

— В вашей первой жизни — не было.

— Значит, всё-таки придумали.

— Эта жизнь строилась из вас. Из того, что вы могли сделать. Не обязательно сделали бы. Но могли.

— Значит, Митяй — возможный я?

— А кем ему ещё быть?

Я вспомнил блокнот, склад, подсчёты, ООО «Кусты».

— Даже там я умудрился организовать людей.

— Я не обещала чудес.

Я рассмеялся.

Она тоже улыбнулась.

— Хорошо. Тогда январь.

Я открыл фотографию страницы блокнота.

«Неделя. Просто 7 дней, чтобы никто ничего не хотел».

Показал ей.

— Это написано задолго до прошлой недели.

Она посмотрела мельком.

— Знаю.

— Я попросил семь дней в четверг. Почему январский я уже говорил о них?

Валентина Петровна помолчала.

— Когда шьют одежду, шов видно и с изнанки.

— Я никогда особенно не интересовался шитьём.

— Значит, придётся.

Она провела пальцем по краю сумки.

— Семь дней стали причиной этой биографии. Она появилась целиком — со своим январём, весной, знакомствами. И причина осталась внутри неё следом.

— То есть прежний Митяй не предсказывал будущее?

— Нет.

— Не жил эту неделю раньше?

— Нет.

— И времени назад не было?

Валентина Петровна посмотрела на меня чуть внимательнее.

— Не было.

Это мне понравилось больше всего.

— Тогда почему он начал замечать?

— Потому что был вами.

— Опять содержательно.

— Вы пять дней проверяете банк, телефоны, фотографии, документы, доставку пиццы и людей, которые вас помнят. Почему тот Дмитрий должен был вести себя иначе?

— Значит, увидел швы.

— Некоторые.

— Мы с вами встречались?

— Да.

— Больше одного раза?

— Да.

— Он понял, кто вы?

Она покачала головой.

— Думаю, нет.

— А близко подошёл?

— Достаточно, чтобы оставить себе блокнот и предупреждение не торопиться с выводами.

— Но недостаточно, чтобы написать всё нормально.

— Вы сами себя знаете.

С этим спорить было трудно.

Я достал две фотографии из Казани.

На одной рядом с Мариной стоял Андрей.

На второй — я.

Валентина Петровна посмотрела и вернула телефон.

— Марина помнит Андрея. Серёга помнит меня с Мариной. Петербург не совпадает. У Серёги нет переписки, которую он помнит. Почему?

— Потому что, убрав себя из этих месяцев, вы изменили не только свою жизнь.

— Андрей занял моё место?

— Не так просто.

Она кивнула на выход из магазина. Две женщины одновременно попытались пройти в дверь с тележками, разошлись, пропуская друг друга, и каждая после этого пошла в свою сторону.

— Люди встречаются или не встречаются. Едут куда-то или остаются дома. Одно решение меняет следующее. Нельзя вырезать вас из фотографии и везде поставить другого человека.

— Поэтому часть событий совпадает, часть нет.

— Да.

— А две фотографии?

— Семь дней ещё не закончились.

— И что это меняет?

— Пока вы сами не решили, какая жизнь ваша, не всё вокруг обязано уже договориться.

Я посмотрел на экран.

Не всё вокруг обязано договориться.

Вот эта фраза почему-то напугала больше длинных объяснений.

— А когда договорится?

— Сегодня.

Я почувствовал ключ в кармане.

— Я начал забывать свою квартиру.

Она не удивилась.

— Знаю.

— Откуда?

— Старый ключ можете описать?

Я повернулся к ней.

— Я вам про него не говорил.

— Можете?

Попытался.

Тёмная головка.

Связка.

Металл.

Дальше пусто.

— Нет.

— А тот, что в кармане?

— Могу.

— Вот и ответ.

Мне стало холодно.

— Я забуду прежнюю жизнь?

— Если останетесь здесь — постепенно.

— Полностью?

— Сначала будете помнить факты. Адрес, людей, работу. Потом это станет похоже на очень хорошо знакомую историю, которая произошла не с вами.

— А эта жизнь?

— Станет вашей.

Я посмотрел на магазин. Кустов отсюда не было видно.

— А если вернусь?

— Тогда эта биография перестанет быть вашей.

— Эти семь дней тоже?

— Нет.

Я резко посмотрел на неё.

— Буду помнить?

— Да.

— Почему?

— Потому что их вы действительно прожили.

Это оказалось важнее всего предыдущего.

— А остальные?

— Кто?

— Саныч. Пашка. Лёха. Графиня. Колян.

Она немного помолчала.

— Они меня будут помнить?

— Как Митяя — нет.

Я почему-то сразу увидел пустой Колянин стул.

Пашку с одним ботинком в руке.

Саныча, который сначала отпивает чай и только потом принимает таблетку.

Графиню, отодвигающую пакет от Жужи.

Лёху с телефоном, когда он не знает, что сказать чужой дочери.

Все останутся.

У каждого будет своё утро, свои разговоры, свои неприятности.

Просто человека по имени Митяй в их вчера никогда не было.

— Совсем? — спросил я.

— У них будет их жизнь.

— Без меня.

— В том месте, где вас раньше не было.

— А Колян? Вчерашняя больница?

— Коляну стало плохо не из-за вас.

— Но дочери позвонил я.

— Позвонил бы кто-нибудь другой.

Я представил, как Лёха всё-таки нажимает «Лена дочь». Или Саныч забирает у него телефон.

— Значит, всё перепишется.

— Жизнь найдёт способ остаться своей. Так же, как уже сделала один раз.

Мне не понравилось.

Но я понял.

— Серёга?

— Будет помнить ту жизнь, которую прожил с вами до этих семи дней.

— Марина?

— Тоже.

— Она опять будет помнить меня?

Валентина Петровна чуть заметно улыбнулась.

— Вы сейчас правда хотите получить ещё и гарантию на отношения?

— Просто спрашиваю.

— Факты могут вернуться на место. Люди — не мебель.

Хороший ответ.

Неприятный.

Но хороший.

Мы некоторое время молчали.

У входа запищала противокражная рамка. Мужчина с пакетом испуганно остановился, охранник махнул ему рукой — проходите. Курьер прислонил велосипед к ограждению и побежал внутрь. Рядом кто-то говорил по телефону:

— Нет, сегодня вообще никак. Давайте завтра.

Я усмехнулся.

— Что? — спросила Валентина Петровна.

— Завтра.

— У него будет.

— Везёт.

Я достал ключ.

Положил на ладонь.

— Зачем вы вчера спросили про него?

— Хотела знать, нашли ли.

— Почему?

— Потому что первый раз вы от него отказались.

— Это просто ключ от квартиры.

— Конечно.

— Не портал?

— Дмитрий.

— Что?

— Вы взрослый человек.

— Мы это уже выяснили.

— Тогда не разочаровывайте меня порталами.

Я рассмеялся.

— Хорошо. Почему он важен?

— Вы сами попросили Сергея забрать его. Решили: если не будет двери, проще будет не возвращаться.

— А теперь?

— Теперь вы снова его взяли.

— Потому что вспомнил замок.

— И вчера, когда поехали в больницу, могли оставить.

— Не оставил.

— Почему?

Я вспомнил разговор с Серёгой.

— Хотел иметь возможность вернуться.

Валентина Петровна кивнула.

— Вот поэтому я и спросила.

— То есть ключ вообще ничего не делает?

— Открывает дверь.

— Очень смешно.

— Хороший ключ.

Я убрал его обратно.

И почему-то почувствовал облегчение.

Обычный металл.

Хотя после последних дней обычные вещи стали подозрительнее магических.

— Когда всё закончится?

— Сегодня.

— В полночь?

— Нет.

— Тогда когда?

— Вы согласились не в полночь.

Я вспомнил прошлый четверг.

Вечер.

Магазин.

Кусты.

«Недельку? Семь дней? Точно?»

— Значит, вечером.

— Да.

— Во сколько?

— Дмитрий, не превращайте это в отчёт по проекту.

— Очень хочется.

— Я вижу.

— Что мне надо сделать?

— Решить.

— И всё?

— Вам мало?

— Я привык, что у серьёзных процедур есть форма заявления.

— Можете написать.

— Кому?

— Себе.

— А если ничего не решу?

Она посмотрела на меня без улыбки.

— Тогда тоже решите.

Вот здесь мне стало совсем неуютно.

— Если просто дотяну до конца?

— Эта жизнь останется вашей.

— А старая?

— Будет уходить.

Я вспомнил чайник.

— Уже уходит.

— Да.

— Почему вы не сказали раньше?

— А вы бы поверили в пятницу утром?

Я хотел ответить.

Не ответил.

В пятницу утром я проверял банковское приложение и квартиру. Рассказ о двух биографиях, которым тесно в одной голове, вряд ли сильно помог бы.

— Значит, сегодня надо выбрать между прежней жизнью и этой.

— Нет.

— Как это нет?

— Вы опять хотите выбрать готовый вариант.

— А что тогда?

— Что считать своей жизнью дальше.

— Разница?

— Прежняя жизнь не обязана остаться прежней только потому, что вы в неё вернётесь.

Я вспомнил Серёгу.

Марину.

Пустой стул Коляна.

— А эта?

— Тоже.

Валентина Петровна встала и поправила сумку.

— Вы всё хотите выбрать тариф. Чтобы заранее были прописаны услуги, риски и срок действия.

— Было бы удобно.

— А придётся выбрать только дверь. Что делать после неё — уже ваше.

Телефон завибрировал.

Лёха.

Фотография.

На снимке возле кустов стоял небольшой грузовик. Рядом двое мужчин в рабочих жилетах и ещё один человек с папкой.

«Директор, они приехали».

Следом:

«Сказали до пяти убрать всё. Потом сами».

И ещё:

«Саныч сказал тебя не звать».

Через несколько секунд:

«Пашка уже вступил в переговоры».

Я написал:

«Как?»

Ответ пришёл сразу:

«Плохо».

Я показал экран Валентине Петровне.

— Это тоже вы?

Она прочитала.

— Не приписывайте мне коммунальные службы.

— Совпадение удачное.

— В городе каждый день что-нибудь убирают, ремонтируют или огораживают. Даже без волшебства.

— Успокоили.

Она взяла сумку.

— До вечера ещё есть время.

Я посмотрел на фотографию. На краю кадра Пашка что-то объяснял человеку с папкой, размахивая руками.

— Мне надо идти.

— Вас звали?

Я посмотрел на неё.

Вчера в больнице Серёга спрашивал почти то же самое.

— Нет.

— Тогда зачем?

Ответ появился не сразу.

Я подумал про Саныча.

Про Пашку с Коляниным ботинком.

Про Графиню.

Про Лёху.

Про место, которое неделю назад считал декорацией чужой свободы.

— Завтра они, может, меня вообще не вспомнят. Но сегодня-то я их помню.

Валентина Петровна ничего не сказала.

Только кивнула.

Я сделал несколько шагов и остановился.

— Вы будете здесь вечером?

— Буду.

— Точно?

— Вы всё ещё проверяете?

— Уже профессиональное.

— Правильно.

— И не исчезнете?

Она посмотрела на меня.

— Дмитрий, вы за неделю столько раз находили меня в своей жизни, что пора перестать бояться, что я потеряюсь.

— Очень обнадёживает.

— Идите.

Я пошёл.

Через несколько метров обернулся.

Она всё ещё стояла возле лавочки и пыталась уложить батон обратно в сумку, откуда торчал зелёный лук.

Я отвернулся.

Через несколько шагов посмотрел снова.

Лавочка была пустая.

Я остановился.

Возле магазина шли люди. Женщина выкатывала тележку. Курьер пристёгивал велосипед. Голуби клевали рассыпанные возле лавочки семечки.

Валентины Петровны не было.

— Конечно, — сказал я.

Телефон показал новое сообщение от Лёхи:

«Ты идёшь?»

Я ответил:

«Да».

Потом открыл заметки.

Последняя запись была про старую кухню.

Ниже написал:

«У любой жизни должно быть вчера».

Подумал.

Больше ничего добавлять не стал.

До конца семи дней оставалось несколько часов.

За это время мне предстояло решить, какую жизнь считать своей.

Но сначала город решил избавиться от кустов.

На удивление, это была проблема, которую я понимал гораздо лучше.

Глава 17 Последний день директора

Когда я вернулся, Пашка действительно вёл переговоры.

Лёха не преувеличивал.

Перед кустами стоял небольшой грузовик, двое рабочих в жилетах уже вытаскивали из кузова инвентарь, третий натягивал перчатки. Мужчина лет сорока пяти с папкой разговаривал по телефону, а Пашка охранял старое кресло с таким видом, будто за его спиной находился как минимум объект культурного наследия.

— Я вам ещё раз объясняю, — говорил он. — Это не мусор.

Мужчина закончил разговор и посмотрел на кресло. У кресла не было одного подлокотника, из сиденья торчал поролон, а первоначальный цвет обивки давно перешёл в область исторических предположений.

— Забирайте, — сказал он.

— Куда?

— Куда хотите.

— А вы тогда зачем приехали?

Я подошёл ближе.

— Добрый день.

Пашка оживился:

— Вот. Директор пришёл.

— Я не директор.

— Сегодня поздно увольняться.

Мужчина с папкой перевёл взгляд на меня.

— Вы здесь главный?

— Нет.

— Да, — одновременно сказал Лёха.

— Хорошо начали, — заметил мужчина.

— У нас горизонтальная структура управления, — сказал я.

— Мне всё равно какая. У нас наряд на санитарную очистку территории. Людей отсюда никто не выселяет, но всё вот это...

Он обвёл рукой стол, навес, кресла, картон, мешки и пластиковую посуду.

— ...должно быть убрано.

— В объявлении было до пяти.

— План поменялся. Предыдущий участок закончили раньше. Сюда заходим примерно через сорок минут.

Я посмотрел на часы.

— Сорок?

— Может, пятьдесят. Но лучше рассчитывайте на сорок.

Пашка немедленно вмешался:

— В бумаге написано до пяти.

— Бумагу утром печатали.

— То есть государственный документ потерял силу после обеда?

— Это не государственный документ.

— Тогда зачем вы его повесили?

Мужчина закрыл глаза.

— Паш, — сказал я. — Хватит.

— Я только начал юридическую часть.

— Вот поэтому и хватит.

Я отвёл мужчину в сторону.

— Если вещи уберём за границу участка, вопросов нет?

— Если не перекроете проход и не сложите у хозяйственного въезда. Там пожарный проезд.

Вот этого утром никто не говорил.

— А нам разрешили возле хозяйственного входа.

— Кто?

— Администратор магазина.

— Это её территория до бордюра. Дальше наша. Вот сюда можно, сюда нельзя.

Он показал линию, которую без него я бы в жизни не заметил.

В городе существовало множество невидимых границ. За одной отвечал магазин, за другой — управляющая компания, за третьей — подрядчик, и только голуби пользовались территорией без согласований.

— Понял.

— Тогда сорок минут.

— Хорошо.

Он посмотрел на меня почти с благодарностью.

— Вот бы все так.

— Не торопитесь. У нас ещё кресло.

— Кресло ваше.

— Это худший вариант ответа.

Я вернулся к остальным.

Они смотрели на меня.

И вот здесь внутри привычно щёлкнул старый выключатель.

Саныч — лекарства и документы. Лёха — транспорт. Графиня — вещи. Пашка...

Я уже открыл рот.

И закрыл.

— Что делать будем? — спросил я.

Пашка указал на грузовик:

— Остановим беззаконие.

— Ещё варианты?

— Забрать нужное, — сказала Графиня.

— Костику часть можно отвезти, — сказал Саныч. — Но он мебель не возьмёт.

— Я могу найти машину, — добавил Лёха. — Только не бесплатно.

Пашка положил ладонь на кресло.

— Основные средства надо спасать.

Я посмотрел на каждого.

— Хотите, чтобы я сейчас это собрал?

Саныч усмехнулся:

— А ты зачем, думаешь, вернулся?

— Я уточняю полномочия.

— Уточнил.

Графиня кивнула:

— Давай, Директор.

Лёха:

— Только быстро.

Пашка:

— Кресло отдельной строкой.

Вот теперь было другое дело.

Не я назначил себя руководителем.

Меня попросили.

— Хорошо, — сказал я. — На сорок минут.

Пашка поднял палец:

— Прошу занести в протокол.

— Протокола не будет.

— Тогда потом все скажут, что я кресло не защищал.

— Паш, ты его уже защитил больше, чем некоторые диплом.

Ликвидационная комиссия ООО «Кусты» приступила к работе без протокола, печати и самого ООО.

Сначала я попросил разложить всё не по владельцам, а по смыслу. Документы, лекарства, одежда и одеяла — отдельно. Посуда и то, что реально используется, — отдельно. Всё, происхождение чего не мог уверенно объяснить никто, — в третью кучу.

Третья куча победила две первые вместе взятые.

— Это что? — спросил я, подняв старый удлинитель без вилки.

Лёха забрал его.

— Нужная вещь.

— Для чего?

— Запчасти.

— Какие именно?

— Пока не знаю.

— Значит, в третью.

— Директор, не вмешивайся в техническую часть.

Рядом обнаружились четыре зарядки. Рабочей оказалась одна.

Лёха забрал все четыре.

— Почему?

— Вероятность.

Графиня вытащила из-под навеса кастрюлю без крышки.

— Чья?

Никто не признался.

— Значит, выбрасываем.

Пашка возмутился:

— Нельзя так с имуществом.

— Пашка, ты её хоть раз видел?

— Сейчас вижу.

— Поздно.

Саныч складывал лекарства в небольшой пакет, проверяя даты на упаковках. В его части процесса не было ни юмора, ни споров. Я вспомнил, как несколько дней назад пытался придумать для этих людей общий фонд, график и почти управленческую отчётность. Сейчас выяснилось, что единственная действительно важная система давно существовала без меня: кто знает, где таблетки, кто держит документы, кому можно позвонить ночью и у кого зимой есть сухое место.

Мне оставалось только не мешать.

Через десять минут возникла первая проблема. Администратор магазина вышла из служебной двери, увидела растущие мешки возле навеса и сказала:

— Нет. Здесь оставить нельзя.

— Утром разрешили, — сказал я.

— На пару сумок. Не это.

— Нам нужно часа на два.

— Мне пожарники потом часа на два штраф не выпишут?

Весомый аргумент.

Пашка тихо сказал:

— У нас государство удивительное. Человек может жить под кустом, но пакет положить надо строго по нормативу.

— Не начинай.

— Я восхищаюсь.

Пришлось искать новое место.

Лёха нашёл в приложении грузовое такси и показал цену.

Пашка заглянул через плечо.

— За эти деньги я сам до Костика доеду внутри кресла.

— Кресло к Костику не едет, — напомнил Саныч.

— Это дискриминация мебели.

Я позвонил Костику сам. Тот выслушал меня, помолчал и спросил:

— Сколько?

— Шесть мешков. Возможно, семь.

— Рюкзак у тебя один был.

— Жизнь расширилась.

— Мебель?

Я посмотрел на Пашку.

— Пока обсуждается.

— Не обсуждается.

— Понял.

В итоге Костик согласился принять вещи до выходных. Лёха нашёл машину дешевле, если вынести всё к соседнему проезду. До него было метров двести пятьдесят.

— Понесли, — сказал я.

Пашка поднял руку.

— Кресло в какой категории?

— Пока в спорных активах.

— Прошу внести в основные средства.

Графиня посмотрела на продавленное сиденье:

— Оно давно уже не средство. Оно следствие.

Даже Саныч засмеялся.

Пашка обиделся.

— Между прочим, это моё место.

И стало тихо.

Он сказал это без шутки.

Я посмотрел на кресло ещё раз.

— Давно оно у тебя?

— С осени.

— Откуда?

— Нашёл.

— Где?

— Какая теперь разница.

Он провёл рукой по грязной обивке.

— Я первый раз здесь на нём спал. Тогда ещё тепло было. Колян потом одеяло принёс.

Вот так и появляется биография.

Не обязательно нужен дом с фотографиями в рамках. Иногда достаточно старого кресла за магазином и человека, который однажды ночью принёс тебе одеяло.

— Хочешь забрать? — спросил я.

— Хочу.

— Тогда забираем.

— Костик не возьмёт.

— Значит, ищем другое место.

Пашка посмотрел на меня.

— Ты серьёзно?

— Ты сказал, что тебе нужно. Мы договаривались сохранять нужное.

Он вдруг отвернулся.

— Ладно. Потом решу.

— Решать надо сейчас.

— Вот за это я директоров и не люблю.

— Взаимно.

Мы понесли мешки.

И вот здесь на сорок минут вернулся тот человек, от которого я всю неделю пытался сбежать.

Я считал время, маршрут, объём. Позвонил водителю, договорился, чтобы тот подъехал ближе. Отдельно попросил Лёху сфотографировать документы и проверить, ничего ли не осталось под навесом. Саныч сам контролировал лекарства. Графиня отказалась таскать тяжёлое, зато за пять минут упаковала вещи так, как мы втроём не смогли бы за двадцать. Пашка сначала мешал всем, потом внезапно оказался лучшим грузчиком.

Разница была только одна.

Никто не был моим сотрудником.

Никому нельзя было сказать «надо» только потому, что я решил.

Если кто-то говорил «нет», приходилось договариваться.

Удивительно, но управление от этого не развалилось.

Примерно через полчаса мужчина с папкой снова подошёл.

— Через десять минут начинаем.

— Почти закончили.

— Вот здесь ещё убрать.

Он показал на старый стол.

— Уберём.

И на кресло.

Пашка встал между ними.

— С этим пока вопрос.

Мужчина посмотрел на меня.

Я пожал плечами.

— Действительно вопрос.

— Через десять минут вопрос станет нашим.

— Понял.

Он ушёл.

Пашка сел в кресло.

— Всё, — сказал он. — Я остаюсь.

— И что дальше?

— Пассивное сопротивление.

— Тебя вместе с креслом загрузят.

— Тогда активное.

— Паша.

— Что?

— Тебе кресло нужно или ты просто не хочешь, чтобы решение приняли за тебя?

Он посмотрел на меня.

Потом на кресло.

Потом снова на меня.

— Ненавижу, когда ты умный.

— Я тоже.

Он замолчал.

Потом встал.

— Ладно.

— Что «ладно»?

— Пусть забирают.

— Уверен?

— А куда я его? В метро?

— Можно заказать машину.

— Ты цену видел?

— Видел.

— Вот и не порть красивое прощание экономикой.

Он хлопнул ладонью по спинке.

— Нормальное было кресло.

— Было.

— Ещё бы год стояло.

Саныч, проходя мимо, сказал:

— Оно уже год стояло после смерти.

Пашка посмотрел на него.

— У каждого своё понимание жизни.

Рабочие подошли.

Один взял кресло сзади, второй спереди.

Пашка неожиданно сказал:

— Подождите.

Они остановились.

Он достал из-под сиденья маленькую зажигалку.

— Вот.

— Всё? — спросил рабочий.

— Теперь всё.

Кресло понесли к грузовику.

Пашка смотрел вслед.

— Зато теперь можно всем рассказывать, что недвижимость отжали городские власти.

— Движимость, — поправил Саныч.

Пашка проследил за креслом.

— Теперь уже да.

Телефон завибрировал.

Елена.

«Папа спрашивает, где второй ботинок».

Я прочитал вслух.

Пашка мгновенно ожил и поднял пакет.

— Я же говорил!

— Ты говорил про сигареты.

— Комплексный подход.

Я сфотографировал кроссовок и отправил Елене.

Через минуту:

«Да, его. Спасибо. Сигареты не привозите, пожалуйста».

Показал Графине.

— Умная женщина, — сказала она.

— Семейный заговор, — пробормотал Пашка.

Следом пришло:

«Он уже требует домой. Врачи оставляют минимум до завтра».

Я написал:

«Пусть слушает врачей. Его вещи пока у нас».

Отправил.

И задержался взглядом на последнем слове.

У нас.

Неделю назад у меня здесь не было ничего.

Теперь были даже чужой ботинок и право употребить местоимение во множественном числе.

К четырём тридцати последний мешок уехал к Костику. От лагеря оставались разобранный стол, картон, сломанный вентилятор и несколько вещей, которые после коллективного опроса никто не согласился признать своими.

— А вентилятор? — спросил Пашка.

— Ты сам сказал выбросить.

— Я был под давлением обстоятельств.

— Апелляция закрыта.

Рабочие начали грузить остатки.

Никакой битвы не получилось.

Никто не кричал, не вызывал полицию, не хватался за вещи. Мужчина с папкой делал отметки, рабочие таскали хлам, мы отошли в сторону.

Вся великая борьба человека и системы свелась к довольно прозаической разнице в языке. Для Пашки здесь было кресло, на котором он спал первую осень. Для Саныча — место, где лежали лекарства. Для Коляна — стул, с которого его вчера забрала скорая.

Для бумаги всё это называлось «самовольно размещёнными предметами».

У бюрократии вообще был редкий дар превращать человеческую жизнь в существительные.

Когда грузовик уехал, я посмотрел на место и сначала не понял, что изменилось.

Потом понял.

Исчезло нечто гораздо большее, чем мебель.

Утром здесь был лагерь.

Теперь были кусты.

Просто кусты.

Не особенно красивые, немного пыльные, между парковкой и технической дорожкой. Если пройти мимо впервые, невозможно было догадаться, что ещё час назад здесь пили чай, спорили из-за сигарет, заряжали телефоны, ругались, мирились и ждали человека из больницы.

Я вдруг понял, зачем нужны столы, кружки, стулья, занавески, магниты на холодильнике и старые тапки возле двери.

Они сообщают миру:

здесь кто-то остаётся.

Убери их — и место удивительно быстро становится ничьим.

Пашка подошёл, посмотрел на пустой участок.

— Тут теперь табуретки нужны.

Я повернулся к нему.

— Уже?

— А что? Они складные.

Графиня рассмеялась.

И хорошо.

Иначе момент мог стать слишком красивым.

Телефон снова завибрировал.

На экране появилось знакомое уведомление календаря.

«Еженедельный статус продаж. Начало через 5 минут».

Я замер.

Название встречи я знал.

Такие созвоны невозможно забыть даже при вмешательстве сверхъестественных сил.

Неделю назад в это время я наверняка сидел бы перед экраном и слушал, почему продажи не выполнили план, хотя ещё на прошлой неделе все уверенно объясняли, почему его выполнят.

Я нажал на уведомление.

Календарь открылся.

Встречи не было.

Обновил.

Ничего.

Снова закрыл приложение.

— Что? — спросил Лёха.

— Планёрка.

— Какая?

— С той работы.

— У тебя же нет работы.

— Вот и я радовался.

Пашка заглянул через плечо.

— Даже после увольнения нашли?

— Похоже.

— Вот поэтому я нигде официально не работаю. Система не знает, куда слать приглашения.

— У тебя телефон без симки два месяца был.

— Дополнительная защита.

Я хотел вспомнить название компании.

И не смог.

Вот это было хуже уведомления.

Помнил офис.

Людей.

Стол переговорной.

Помнил несколько клиентов и даже одного особенно неприятного поставщика.

Помнил, как во время таких совещаний смотрел на часы и думал, зачем вообще здесь нахожусь.

А название компании не приходило.

Я машинально полез в телефон искать старые документы.

Потом остановился.

Валентина Петровна предупреждала.

Времени почти не осталось.

Телефон показывал 16:47.

Саныч заметил моё лицо.

— Началось?

Я посмотрел на него.

— Похоже.

Он не стал спрашивать что.

Наверное, за последние восемь месяцев уже привык к тому, что некоторые мои ответы лучше не требовать сразу.

Графиня проверяла сумку. Лёха переписывался с водителем. Пашка стоял на месте бывшего кресла и ногой обозначал будущую схему складной мебели.

Они уже решали, где будут ночевать сегодня.

Без меня.

Никто не ждал следующего распоряжения.

Хороший результат для последнего дня Директора.

— Мне пора, — сказал я.

Саныч кивнул.

— К ней?

— Да.

— Решать?

Я снова кивнул.

Пашка услышал.

— Ты куда?

— Не знаю пока.

— В смысле?

— В прямом.

— Завтра придёшь?

Этот вопрос вдруг остановил всех.

Я посмотрел на очищенные кусты.

— Не знаю.

— Отличный директор, — сказал Пашка. — Даже собственный график не знает.

Графиня толкнула его локтем.

— Да что?

— Помолчи хоть минуту.

— Я уже сегодня молчал. Ничем хорошим не кончилось.

— Может так получиться, что не приду, — сказал я.

Саныч смотрел спокойно.

— Совсем?

— Возможно.

Пашка нахмурился.

— Ты опять куда-то уходишь?

Опять.

Слово легло точно.

Предыдущий Митяй уже уходил.

С работы.

Из квартиры.

От Серёги.

От ключа.

Потом пришёл сюда.

Теперь уходил я.

— Похоже.

— А вещи?

Я посмотрел на рюкзак возле ног.

Тот самый, который предыдущий я когда-то отдал Санычу со словами: «Сам спрошу — отдашь».

— Заберу.

Саныч кивнул.

Почему-то именно это оказалось важным.

В прошлый раз человек с моим лицом оставил здесь рюкзак и ушёл.

Сегодня я уносил его сам.

Пашка протянул руку.

— Ну тогда... если что.

Я пожал.

— Если что.

— И кресло запомни.

— Постараюсь.

— Оно хорошее было.

— Это ты уже переписываешь историю.

— История всегда так работает.

Лёха пожал руку следом.

— Напиши хоть.

— Если смогу.

— В смысле «если смогу»?

— Потом объясню.

— Ненавижу, когда взрослые так говорят.

Графиня неожиданно обняла меня.

Коротко, крепко и без предупреждения.

— Ты чего?

— Молчи.

— Хорошо.

— И больше людей в таблицу без разрешения не заноси.

— Принято.

— Вот теперь иди.

Саныч остался последним.

Мы отошли чуть в сторону.

— Я одну вещь скажу, — произнёс он.

— Давай.

— Если завтра всё будет по-другому, не приходи сюда потому, что обязан.

Я посмотрел на него.

— Почему?

— Потому что опять начнёшь сначала. Кто без тебя не справится, кому должен, кто ждёт.

Он кивнул в сторону остальных.

— Мы до тебя жили.

— Я уже заметил.

— Вот.

— А если захочу прийти?

Саныч пожал плечами.

— Тогда приходи.

Просто.

Без урока.

Без красивой морали.

Мне понадобилась целая неделя, чтобы человек из кустов объяснил разницу между «должен» и «хочу» двумя предложениями.

— Саныч.

— Что?

— Спасибо.

— За что?

Я подумал.

— Не знаю.

— Нормальная причина.

Он протянул руку.

Я пожал её.

— Иди уже, Директор.

— Я не директор.

Саныч посмотрел на пустое место, где ещё час назад стоял стол.

— Теперь уже нет.

Я дошёл до угла и обернулся.

Графиня что-то перекладывала в сумке. Лёха сидел на корточках возле оставшихся вещей. Пашка показывал Санычу, где поставит две складные табуретки, когда коммунальная цивилизация отступит.

Никто не выглядел потерянным.

Они уже устраивали следующую версию своей жизни.

Я пошёл к лавочке.

По дороге открыл карту.

Старая метка всё ещё была на месте.

Дом.

Прямо там, где час назад стояло кресло Пашки.

Я увеличил карту.

Синий значок висел между кустами и технической дорожкой.

Дом, которого больше не было.

Приложение предложило построить маршрут.

Девяносто метров.

Я рассмеялся.

Закрыл карту.

Удалять метку не стал.

На следующем перекрёстке снова попробовал вспомнить название своей прежней компании.

Ничего.

Тогда вспомнил человека, который сидел напротив меня на последней планёрке.

Имя пришло сразу.

Название проекта — тоже.

Сумму контракта помнил.

Название компании, в которой проработал годы, — нет.

Очень избирательный Альцгеймер с элементами карьерного консультирования.

Я ускорил шаг.

Возле лавочки никого не было.

Сел.

На магазин падал вечерний свет. Люди выходили с пакетами, курьеры подъезжали и уезжали, кто-то спешил к машине. Мужчина возле входа говорил по телефону:

— Нет, завтра точно сделаем.

Я посмотрел на него и подумал, что у некоторых людей завтра всё ещё входит в базовый тариф.

Неделю назад я шёл мимо этого магазина и завидовал людям в кустах.

Мне казалось, что они обладают чем-то, чего нет у меня.

Временем.

Свободой.

Правом ничего не делать.

Теперь кусты были пустыми.

А люди — нет.

Я достал ключ.

Положил на ладонь.

Каждую царапину на нём уже знал.

Ключ от прежней квартиры представить почти не мог.

Телефон показывал вечер.

Семь дней заканчивались.

Рядом зашуршал пакет.

— Ну что, Директор?

Я повернул голову.

Валентина Петровна сидела на другом конце лавочки.

Сумка стояла у её ног.

Батона в ней уже не было.

Я посмотрел туда, где ещё утром стоял наш стол.

— Закончили? — спросила она.

— Похоже.

Она кивнула на ключ в моей руке.

— Тогда остался последний вопрос.

— Какой?

Валентина Петровна посмотрела на меня.

— Ну что, обратно?

Глава 18 Обратный билет+Эпилог

— Ну что, обратно?

Валентина Петровна спросила это так, будто предлагала выбрать, ехать две остановки на автобусе или пройти пешком.

Я посмотрел на ключ. Ещё утром он был доказательством чужой жизни. Теперь лежал на ладони совершенно спокойно — обычный кусок металла, которым я умел открывать дверь квартиры, которой неделю назад в моей биографии не существовало.

— А можно не торопить?

— Можно.

— Сколько?

Она посмотрела поверх моего плеча. Солнце уже опустилось за дома, у магазина загорелась вывеска.

— Немного.

— Очень точная единица измерения.

— Вы всю неделю пытались получить от жизни техническое задание. Не получилось же.

— Пока нет.

Я убрал ключ в карман. Возле магазина шёл обычный вечер: тележки гремели по плитке, люди выходили с пакетами, машины искали свободное место. Курьер стоял у входа и ругался с телефоном — приложение показывало подъезд там, где подъезда не было.

Я его понимал.

Неделю назад я стоял почти здесь же и смотрел на компанию за магазином.

Счастливые люди.

Никаких совещаний. Никаких понедельников. Никто ничего от них не хочет.

Оказалось, со стороны вообще многое выглядит удобнее.

— Если я скажу «назад», куда именно я вернусь?

— В свою жизнь.

— Адрес можно?

— Тот, который вы пока ещё помните.

Я попытался представить прежнюю квартиру. Коридор появился сразу. Спальня — хуже. Кресло возле окна помнил. Кухня снова расплывалась.

И вдруг понял, что не могу вспомнить входную дверь.

Не замок.

Не ключ.

Саму дверь.

Коричневая?

Тёмная?

Может, светлая?

— Ещё что-то? — спросила Валентина Петровна.

— Дверь.

— Бывает.

— Мне всё больше нравится ваша медицина.

Телефон завибрировал.

Я достал его.

На экране мелькнуло:

«Еженедельный статус продаж. Вы опаздываете».

Я машинально нажал на уведомление.

Открылся календарь.

Никакого статуса продаж там не было.

Зато на секунду появилось название компании.

Я вспомнил его мгновенно. Вместе с ним — переговорную, логотип возле ресепшена, пароль от ноутбука и кружку коммерческого директора с надписью «Всё идёт по плану», подаренную людьми, которые прекрасно знали, что по плану там никогда ничего не шло.

Я моргнул.

Название исчезло.

Вместо него телефон показал сообщение Лёхи:

«Ты дошёл?»

Я успел прочитать.

Сообщение пропало.

— Началось, — сказал я.

Валентина Петровна кивнула.

— Заканчивается.

Я открыл карты.

Несколько секунд на экране стояли сразу две отметки:

«Дом».

Одна — в районе моей прежней квартиры.

Вторая — здесь, за магазином.

Я даже не успел сделать скриншот.

Карта обновилась.

Осталась только одна.

В кустах.

— Прекрасно.

— Что?

— Даже навигатор воздержался при голосовании.

Она заглядывать не стала.

— Не перекладывайте на телефон.

Я сунул его в карман.

— Если сейчас не решу?

— Решите всё равно.

— Это я уже слышал.

— Значит, запомнили.

— А если забуду раньше?

На этот раз она ответила не сразу.

— Тогда решать будет тот Дмитрий, который останется.

Вот это мне не понравилось совсем.

Телефон снова зазвонил.

Серёга.

Я посмотрел на Валентину Петровну.

— Ответьте.

— А время?

— Раз уж звонит, значит, пока есть.

Я принял вызов.

— Да.

— Дим, ты там?

— Где именно?

— Понятно. Значит, там.

Серёга помолчал.

— Решил?

— Почти.

— Тогда не буду мешать.

— Ты уже позвонил.

— Это да. Слушай... одну вещь скажу.

— Говори.

— Не оставайся потому, что жалко нас. И обратно не беги только потому, что страшно что-то забыть.

— Очень полезный совет за пять минут до конца света.

— У тебя не конец света.

— У меня два дома в навигаторе.

— Тогда конец картографии.

Я рассмеялся.

И почувствовал, насколько мне будет не хватать именно этого Серёги. Того, который восемь месяцев спорил со мной, искал меня, держал ключ, не выбросил идиота из собственной жизни даже тогда, когда идиот очень старался.

— Серый.

— Что?

— Если я вернусь, ты этот разговор не вспомнишь.

На том конце стало тихо.

— Ну и что?

— Ничего.

— Тогда запомни ты.

Я не ответил.

Серёга добавил:

— У нас на двоих пока памяти хватает.

И сразу, будто испугался собственной серьёзности:

— Всё. Давай. А то сейчас опять начнём про мужскую дружбу и испортим восемь месяцев нормального общения.

— Спасибо.

— Не за что.

— Есть за что.

— Дим.

— Что?

— Ключ не потеряй.

Я потрогал карман.

— Он у меня.

— Ну и хорошо.

Связь оборвалась.

Несколько секунд я смотрел на погасший экран.

— Друг? — спросила Валентина Петровна.

— Да.

На этот раз без «похоже».

Она кивнула.

Я посмотрел туда, где ещё несколько часов назад стояло кресло Пашки. В моей нынешней памяти оно уже лежало в кузове коммунального грузовика. В старой — всё ещё стояло за кустами и ждало завтрашнего утра.

Две правды.

И обе мои.

— Если вернусь, Саныч меня не вспомнит.

— Нет.

— Пашка тоже.

— Нет.

— Колян.

— Нет.

— А я их буду помнить.

— Да.

Это оставалось самым несправедливым пунктом договора.

Я буду знать, что Пашка однажды стоял с чужим ботинком в руках и не шутил. Что Саныч сначала пьёт чай, потом таблетку. Что Графиня умеет одним взглядом прекратить дискуссию о сигаретах. Что Лёха может найти в телефоне почти всё, кроме слов, которые надо сказать чужой дочери.

Для них человека по имени Митяй не будет.

— А если останусь?

— Завтра проснётесь в той квартире.

— Скорее всего?

Она улыбнулась.

— Теперь уже наверняка.

— Спасибо, хоть одна гарантия.

— Дальше будет пятница.

— Работа?

— Если найдёте.

— Деньги?

— Если заработаете.

— Кусты?

— Их сегодня убрали.

Я неожиданно рассмеялся.

Вот это оказалось самым точным итогом семидневной свободы. Я хотел жизнь, где от меня ничего не требуется, а к последнему вечеру получил квартиру, ключ, друга, больного знакомого, обещание его дочери, рюкзак с собственными записями и сорок минут работы директором ликвидируемого предприятия.

Даже чудо не смогло обеспечить человеку устойчивую безответственность.

— Вы знали, что так получится?

— Что вы опять начнёте руководить?

— Да.

— Дмитрий, некоторые вещи не требуют дара предвидения.

— А кусты?

— Нет.

— Колян?

— Нет.

— Серёга?

— Нет.

— Тогда что вообще было под вашим контролем?

— Семь дней.

— Не густо.

— Вам хватило.

Мы замолчали.

У магазина пищали двери. Кто-то торопился домой. Мужчина возле парковки говорил в телефон:

— Давайте завтра. Сегодня уже всё.

Я посмотрел на него.

Завтра.

У него оно было.

У меня — только если решу, чьим оно будет.

Телефон снова завибрировал, но я не достал.

И вот здесь всё наконец стало удивительно простым.

Я не хотел вернуть прежнюю жизнь.

Я хотел вернуть право самому её переделать. Не получать новую целиком только потому, что старая стала тяжёлой.

Оказывается, свобода не требует уничтожения всех дверей.

Достаточно самому решать, какие открывать.

Я достал синий ключ.

— Этот исчезнет?

— Да.

— Жаль.

— Почему?

— Хороший ключ.

— Обычный.

— Теперь я обычным вещам доверяю меньше.

Она улыбнулась.

Я протянул ей ключ.

Валентина Петровна даже не подняла руки.

— Он мне не нужен.

— Тогда куда его?

— В карман.

— Зачем, если через пять минут исчезнет?

— А зачем выбрасывать?

Я убрал ключ обратно.

— Правильно.

— Что?

— Не люблю больше уничтожать дороги назад.

Она ничего не ответила.

И хорошо.

Именно в этот момент вокруг почему-то стало совсем тихо.

Не на самом деле. Машины продолжали ехать. У магазина разговаривали люди. Где-то пищала задняя передача грузовика.

Просто всё это вдруг стало очень далёким.

Я снова попытался вспомнить свою кухню.

Не получилось.

Название компании — тоже.

Зато очень хорошо помнил, как Саныч сказал:

«Если захочешь — приходи».

Пашка:

«Моё место».

Елена:

«Вы кто ему?»

И Серёга только что:

«Запомни ты».

Видимо, этого пока хватало.

— Ну что? — спросила Валентина Петровна.

Я посмотрел на неё.

— Назад хочу.

Она ждала.

— Но не туда же.

Валентина Петровна чуть улыбнулась.

— Назад могу.

— А не туда же?

— Это уже сами.

— Как всегда, самое сложное оставили клиенту.

— Вы справитесь.

— Не надо портить финал мотивационной речью.

— Хорошо.

Она посмотрела на часы.

— Точно?

Вот теперь я вспомнил прошлый четверг.

Женщину возле магазина.

Собственную глупую зависть.

«Недельку? Семь дней? Точно?»

Тогда я ответил почти не думая.

Сейчас торопиться не стал.

Посмотрел на магазин.

На кусты.

На телефон.

На руку.

— Точно.

Между нами прошёл мужчина с двумя пакетами.

На секунду заслонил Валентину Петровну.

За его спиной я увидел открытую дверь магазина.

Моргнул.

И стоял.

Не сидел.

Стоял у входа с пакетом кофе в одной руке и телефоном в другой.

По парковке ехала машина.

У магазина кто-то собирал тележки.

За кустами смеялся Пашка.

Кресло стояло на месте.

Навес был натянут.

Колян сидел рядом с Санычем и совершенно здоровым голосом спорил о чём-то с Графиней.

Жужа рылась возле пакета.

Я посмотрел на телефон.

Четверг.

Тот самый.

Прошло меньше минуты.

Телефон зазвонил.

На экране было название компании.

Я вспомнил его сразу.

Всё вернулось следом: кухня, чайник справа от раковины, тёмно-коричневая входная дверь, ключи, офис, календарь.

Рабочий телефон продолжал звонить.

Неделю назад я бы ответил до второго сигнала.

Я нажал «отклонить».

Не выключил телефон.

Не уволился.

Не швырнул его в ближайшую урну.

Просто отклонил один звонок.

Для начала хватит.

Открыл календарь.

На завтра стояло восемь встреч.

Третья называлась «Еженедельная синхронизация».

Я несколько секунд пытался вспомнить, когда в последний раз на ней действительно что-нибудь синхронизировали.

Не вспомнил.

Нажал «Отменить».

Остальные оставил.

Разберусь завтра.

— Командир, пятьдесят рублей не найдётся?

Я поднял голову.

Пашка.

Совершенно тот же самый.

Он меня не знал.

— Пятьдесят?

— Ну сто тогда.

— Хорошая система переговоров.

— Работаем с возражениями.

Я рассмеялся.

Саныч посмотрел на меня.

Чужим взглядом.

Вот она.

Цена обратного билета.

Я сунул руку в карман.

Синего брелока не было.

Пальцы нашли старую связку.

Я точно знал, какой ключ открывает мою дверь.

— Сто найдётся, — сказал я.

Пашка протянул руку.

Я достал купюру.

Потом задержал.

— А чай у вас есть?

Он посмотрел подозрительно.

— Есть.

— Тогда сто плюс чай.

— Ты какой-то неправильный прохожий.

— Бывает.

Саныч подвинул ногой свободный стул.

— Садись тогда. Чего стоишь?

Я сел.

Телефон снова завибрировал в кармане.

Я не посмотрел.

Саныч налил мне чай.

Эпилог. Настоящий выходной

В воскресенье я проснулся в восемь утра и минут пять лежал, пытаясь понять, что забыл.

Ничего.

Это оказалось непривычно.

Телефон лежал на тумбочке экраном вниз. Я специально оставил его там вечером. Рабочие уведомления были выключены до понедельника — не телефон целиком, не связь с цивилизацией и не электричество во всём районе. Только рабочие уведомления.

Оказалось, такая функция действительно существует.

Пять лет пользоваться смартфоном и обнаружить её только после вмешательства сверхъестественных сил — немного стыдно.

Я сделал кофе.

Чайник стоял справа от раковины.

Каждое утро после возвращения я почему-то отмечал это автоматически.

Стоит.

Помню.

Всё нормально.

С первыми днями было странно. Воспоминания о семидневке никуда не исчезли. Я помнил квартиру Серёги и всё ещё мог бы, кажется, с закрытыми глазами найти выключатель в прихожей. Помнил белую кружку с синей полосой. Помнил маршрут до гаража Костика.

Но когда однажды спросил Серёгу про тот дом, он долго смотрел на меня.

— Какой дом?

Я не стал объяснять.

Он всё равно заметил:

— Ты в последнее время какой-то странный.

— Это улучшение или ухудшение?

— Пока наблюдаю.

Марина снова существовала там, где я её помнил. Казань была нашей. Фотография с Андреем исчезла. Я специально не стал спрашивать Марину, была ли когда-нибудь другая версия снимка.

Некоторые вещи лучше не проверять до полной потери уважения к реальности.

На работе революции тоже не случилось.

Я не написал заявление на следующее утро. Не выступил перед коллективом с речью о ценности человеческой свободы. Не объявил новую корпоративную культуру.

Просто перестал автоматически соглашаться со всем, что появлялось в календаре.

Оказалось, часть совещаний от этого умерла естественной смертью.

Никто даже не заметил.

На одно вечернее «Есть минутка?» я ответил:

«Завтра утром».

Мир не рухнул.

На второе — тоже.

К концу недели выяснилось, что большая часть срочных дел обладает удивительной способностью доживать до следующего рабочего дня, если не начинать их спасать немедленно.

Но одну вещь после возвращения я сделал сразу.

На следующий день снова прошёл мимо магазина.

Саныч сидел на обычном месте.

Я остановился.

— Слушай.

Он посмотрел.

— Чего, командир?

— За Коляном ближайшие дни последи.

Колян поднял голову.

— А чего за мной следить?

— Если вдруг станет плохо, речь начнёт путаться или упадёшь — сразу скорую.

Они оба смотрели на меня.

— Ты доктор? — спросил Саныч.

— Нет.

— Тогда чего?

Хороший вопрос.

— Приснилось.

Колян заржал.

— Во. Уже врачи из прохожих пошли.

Саныч почему-то не засмеялся.

— Ладно, — сказал он.

И запомнил.

В среду Колян не упал.

Саныч заметил раньше, что тот странно говорит.

Скорая приехала.

Потом я узнал, что Коляна оставили в больнице на обследование. Дочь приехала вечером.

На этот раз ей звонил Саныч.

Я узнал об этом от него случайно, когда снова проходил мимо.

— Ну что, пророк, — сказал он. — Угадал.

— Я вообще талантливый.

— Откуда знал?

— Долго объяснять.

— Тогда не надо.

Вот за это я его и помнил.

А он меня — нет.

Не так.

Для него я был просто странным мужиком, который несколько раз останавливался возле их компании, пил чай, однажды предупредил про Коляна и почему-то знал имена раньше, чем их ему называли.

Пашка решил, что я бывший участковый.

Лёха — что из какой-то социальной службы.

Графиня один раз спросила:

— Ты вообще кто?

Я подумал.

— Прохожий.

Она посмотрела с сомнением.

— Часто ходишь.

— Маршрут нравится.

Больше не спрашивала.

В это воскресенье никаких дел у меня не было.

И это не произошло само.

Я специально ничего не поставил.

В календаре было пусто.

Сначала даже возникло желание срочно использовать свободное время с пользой. Спорт. Уборка. Документы. Магазин. Что-нибудь улучшить. Хотя бы составить список того, что улучшать.

Старые привычки умирают тяжелее некоторых альтернативных биографий.

Я закрыл календарь.

Оделся и вышел.

На улице было тепло.

До магазина дошёл без цели.

За кустами всё стояло на месте.

Кресло Пашки.

Стол.

Навес.

Пластиковые кружки.

Колян пока оставался в больнице, и его стул снова пустовал. На этот раз я знал почему.

Пашка увидел меня первым.

— О, командир. Сегодня без ста рублей не приходи.

— Сегодня богато живём.

— Выходной?

Я остановился.

— Выходной.

Саныч поднял голову.

— От чего?

Тот самый вопрос.

Неделю назад я услышал его и решил, что передо мной люди, постигшие великую тайну свободы.

Теперь ответ был гораздо проще.

— Просто выходной.

Саныч кивнул.

— Бывает.

Я достал телефон.

Открыл доставку.

— Пиццу будете?

Пашка посмотрел на меня почти оскорблённо.

— Это вопрос?

— Какую?

Через десять минут выяснилось, что у людей, официально не принимающих участия в обществе потребления, существуют очень конкретные требования к размеру, начинке, количеству соуса и недопустимости ананаса.

Заказ оформляли коллективно.

Лёха нашёл промокод.

Пашка потребовал две большие вместо трёх средних, потому что «так экономика сходится».

Графиня сказала, что экономика у него никогда не сходится и именно поэтому он живёт в кустах.

Саныч попросил не брать острую.

Я заказал.

В поле «Адрес» приложение ожидало дом и квартиру.

Я посмотрел на кусты.

Некоторые вещи всё-таки не меняются.

Поставил ближайший магазин.

В комментарии написал:

«Позвонить. Мы за магазином».

Через сорок минут курьер позвонил.

— Я приехал. А вы где?

Я посмотрел на Пашку.

Он уже улыбался.

— За магазином, — сказал я. — В кустах.

Курьер помолчал.

— Понял.

И действительно понял.