Возвращение Требухашки

Глава 1 - Хороший день

Как начинается хороший день? Философский вопрос, и ответ на него у каждого свой. Да, у каждого своё представление о хорошем. Для кого-то — это крик петуха с забора и мычание коровы, для кого-то — тишина, когда ещё не проснулись машины и не начали сигналить. Для кого-то — перемирие и вода в кране с утра. А для кого-то — и связанная жертва в подвале, которая мычит, но вырваться не может, — идеальное начало дня.

Для меня идеальное утро — это когда яркое солнышко светит в окно, постель пахнет свежестью, с кухни доносится аромат кофе, женщина готовит лёгкий завтрак, а работа не сильно бесит. Даже наоборот — хочется увидеть старых дураков и размяться. Много денег грузчиком не заработаешь, но как временный вариант, чтобы пересидеть... Почему бы и нет?

Вскакиваю с постели, быстро её заправляю и делаю лёгкую зарядку. Чувствую себя персонажем из старых советских фильмов. Ну знаете, там, где главный герой — подтянутый, красиво-кучерявый блондин — идёт по улице, поёт, улыбается молодым девушкам, запрыгивает на ступеньки проходящего трамвая, ему улыбается грозная кондукторша и даже не бьёт по голове сумкой, а подпевает и пританцовывает под песню в стиле «Я шагаю по Москве».

С кухни действительно доносится аромат чего-то вкусного. Отбивные, если не ошибаюсь. Тяжёлая для желудка еда, но только не тогда, когда Катя берётся за дело.

На кроватях свежее бельё, полы вымыты, одежда выстирана. В квартирке витает приятный аромат, увлажняя воздух. В туалете и без «пшикалок» с химией пахнет хорошо. Запах плесени и перегара улетучился, отцепился от стен, и даже мокрой кошкой на кухне уже не воняет.

Вот они, плюсы совместного проживания с хозяйкой. Катерина она такая. Может, и не блещет красотой, но не все рождаются хрупкими блондинками. Я даже жалею, что игнорировал её и столько времени провёл в холостяцком одиночестве. Была бы со мной раньше, может, и не случилось бы того, что случилось. Маньяк не выкрал бы её, чтобы на меня давить, я не сдался бы в плен, чтобы спасти, и на сделку с Пастырем не согласился бы ради её безопасности.

Но, с другой стороны, если бы не случилось плохого, я бы не пожалел девчонку, не прикипел бы к ней всей душой, не пригласил бы пожить у себя пару дней, пока Пастырь выполнял обещание.

А потом как-то завертелось. Выпили сначала чай, потом вино, а потом как-то оказались в моей не свежей постели. Но Катьке всё понравилось. И мне тоже. Повторили. И ещё раз. А постель теперь всегда чистая и тёплая.

Такие дела.

Любовь или привычка? Потом видно будет. А пока жить хорошо! А хорошо жить — ещё лучше!

— Катюха! — кричу я и распахиваю дверь, которую заботливо прикрыла гражданская жена, чтобы не мешать своему хомяку дрыхнуть в норке. — Катюха, я проснулся!

Она выглянула с кухни и засуетилась, забегала, будто первый раз замужем.

Я тем временем отправился в ванную — принять холодный душ для бодрости. Неплохо бы ещё с утречка пробежаться, если времени достаточно. Но лень, да. Семейная жизнь демотивирует к достижениям, и с этим нужно активно бороться по мере сил. А уж в моём возрасте и подавно нужно активнее трепыхаться, чтобы не остаться в грузчиках.

— Требухашка где? Уже готов к прогулке?

— Он улетел. Я только отвернулась, а он форточку открыл, туда просунулся и улетучился, — виноватым тоном ответила Катя, будто я её в чём-то обвинял.

— Улетел и ладно. Главное, что обещал вернуться. Я тогда тоже прогуляюсь, если ты не против. Хоть крыльев и нет, но помахать конечностями нужно.

— На работе не намашешься?

— Это подготовка, женщина, — отрезал я и, впрыгнув в кроссовки, выскочил в подъезд.

Кивнул старику с тросточкой и в шляпе а-ля Фредди Крюгер, который осторожно спускался сверху, и вылетел пулей во двор.

Вот же маленький уголовник. Куда пропал?

В небе никаких чёрных молний, не падают случайно сбитые голуби (как же он их не любит!), не слышно подозрительных писков и треска электричества.

Я вставил в уши наушники от подаренного Катькой новенького телефона, включил саундтрек из «Ведьмака» и легко, не напрягаясь, побежал.

Городок тоже стал поживее, посветлее. Особенно в шесть утра, когда не спят только те, кто возвращается с ночных смен, да мусорщики.

Наша провинция злая. Всегда была такой — злой и колючей. Дотронешься не вовремя — получишь укол, а то и укус. Но как не стало маньяка, так и зло ушло. Может, и ненадолго, но передышка уже три месяца, а к хорошему быстро привыкаешь. Я привык.

Никогда не мечтал работать грузчиком в провинциальном магазинчике и жить гражданским браком с толстушкой, но... лучше уж так. Всякое бывало. Как вспомнишь — мурашки по коже. До сих пор кошмары снятся.

А Требухашка — это напоминание о прошлом. Нет, он не вызывает плохих эмоций. Он на позитиве и несёт добро. Но иногда посмотришь на это чудо — и начинаешь вспоминать.

Но не сегодня. Не сейчас.

У нас всё хорошо.

А то, что мой мелкий питомец — смесь кота, дракона и летучей мыши, — это ничего. Главное, что он умеет становиться невидимым для окружающих. Для всех, кроме меня и деда Сергея. Или Серёги, как мужик просит себя называть.

Подбежав к баракам, где ютился Сергей, я немного загрустил и остановился отдышаться… Сдал немного мужик после того как двоих друзей потерял, один из них, кстати, мой сосед сверху. Я думал опять пить начнет, но Сергей выдержал — чары у Требухашки мощные, если крылья выгрызет, то новые не растут. А у этого они такие себе были, плюгавенькие — крылья пропойцы. Требухашка ещё личинкой был, когда помог Сергею, за что тот пожизненно благодарен моему жуку. И дружат они теперь, иногда ревную даже, но успокаиваю себя тем, что Кати у Сергея нет, так не забирать же ещё и питомца. Он ему такую кличку придумал глупую — «китайский дракон» или «дракоша» если нежно.

Требухашка если и убегает то к нему, если и пропадает то у Серёги. А я вынужден бегать проверять, когда сердце колотится и сосредоточиться не могу и Катя плачет, потому что "малыш" пропал. Приходится делать километраж между нашими домами. Полторы тысячи шагов бегом, если быть точнее.

Я выдохнул, вошел во двор бараков, стараясь не наступить на что-нибудь острое и заразное. Постучал в дверь домика в котором обитал друг Требухашки, дверь чуть внутрь не рухнула.

— Входи, чего там. Китаец тебя давно почуял.

В бараках, в центре города, живут не самые обеспеченные люди. Проще говоря — маргиналы. И я здесь бывал, но строго по делу. Долго вспоминать. Сталкивался с местным боссом, и не раз.

А как Сергей здесь оказался? В этом однокомнатном домике с единственным окошком, туалетом и душем на улице?

Даже не знаю, как объяснить, потому что сам толком не понял. Что-то вроде самобичевания. Горюет он по погибшим друзьям и считает себя виноватым. Не уберёг — и всё такое.

Квартиру сдал молодой семье, а сам сюда переехал. Здесь за копейки халупку снимает, на разницу живёт. Что-то вроде добровольной епитимьи. Епитимья — это, грубо говоря, наказание, которое церковь накладывает за грехи. А Сергей сам себя наказал. Типа добровольного заточения.

Ну такое. У всех свои тараканы в голове.

— Заклёпки из ушей вытащи. Некультурно, — буркнул он, пропуская меня внутрь. — Здесь амбре. Это вам не там.

Конечно, добровольный монах следил за собой, и комнатка была всегда прибрана, но то, что однажды пропиталось бомжацким смрадом, уже никогда не выветрится.

— Не криви нос, Мишка. Не при дворе.

— Да нормально. Требухашка где?

— Китаец? Вон в углу притаился, чавкает.

Если не присматриваться, кажется, что в верхнем углу растеклась плесень. Но настоящая плесень, слава богу, не пульсирует и не дрожит от возбуждения.

— Выходи, Требухашка. Я тебя вижу.

Тут он и заметался как бешеная тряпка по комнате, вытирая шкурой штукатурку, крича и пугая.

— Грозный вояка, — засмеялся Сергей, прикрывая руками кастрюлю, в которую что-то накрошил перед моим приходом. — А ну не шебурши!

— Два друга в одном помещении. Вот и бесится.

— Присаживайся, кхм... друг.

Немного не понял, ну да ладно.

Я поправил газеты на единственной табуретке и сел.

— Где вы берёте эти газеты? Я думал, кроме политических и рекламных, уже лет сто ничего не издают.

— Ну, про сто лет ты загнул, — ответил Сергей, отгоняя Требухашку, который, похоже, хотел, махая крыльями, поднять волны в кастрюле. — Но кто ищет, тот всегда найдёт. В бараках этих газет полно. Если хорошо попросить, можно читать до следующего прихода крылатых.

Он бросил быстрый взгляд на меня, но ничего не сказал. Просто бессвязно промычал:

— Ладно. Без обид, друг, но...

— Ничего страшного.

Обычная процедура. В гостях у Серёжки.

Я повернулся, задрал футболку, постоял так пару секунд и подмигнул мелкому.

— Теперь вы.

Хозяин дома проделал то же самое, и я осмотрел его костяшки на предмет подозрительных отростков.

Нет.

Наш крылач сработал на века.

— Садись, не паясничай. Завтракать будешь? Нужно немного подождать.

Вспоминая запахи с моей кухни, ждать не хотелось. Я даже предложил сходить к нам на завтрак, но старик только улыбнулся.

— Дело молодое. Куда мне с моим рылом к вам идти? Только аппетит портить. Да и тебе больше достанется. Посидишь или убегаешь?

Я посмотрел на мобильник, на деда, на Требухашку и пожал плечами.

— Почему бы с хорошим человеком не посидеть лишних пять минут?

— Вот это дело, — обрадовался он. — А то я обычно как куховарить начинаю, так поставлю воду на плиту, прилягу на секундочку — и просыпаюсь, когда уже горелым алюминием воняет на всю комнату. Когда-нибудь точно угорю.

Требухашка крикнул, будто осуждая, и переместился ко мне на плечо, откуда продолжил ругать пессимиста.

— Не каркайте, — сказал я с усмешкой, поглаживая холодного, как мокрый осенний камень, питомца. — А лучше почаще в гости приходите. И поменьше готовьте. После дежурства закажите пиццу на дом, чай, сигарета — и спать. А как проголодаетесь — милости прошу. Требухашка проведёт, если дорогу забудете.

— Этот голодранец точно не забудет. И правда, шустрый как китаец — одно крыло здесь, другое там. Приду, приду. Получу денежку, куплю авоську картошки, чтобы не с пустыми руками, и сразу приду. Очень уж вкусно жена твоя готовит.

— Как вы вообще?

— Нормально. Живу, хлеб жую. Пацанов вспоминаю. Со зверьком играюсь, когда навещает. И что, до сих пор его никто не видел?

— Он умеет не отсвечивать.

— Шпион китайский, — грустно кивнул Сергей. — Молодец, что и говорить.

Он помолчал и добавил:

— Кормишь?

— Кормлю.

— Хватает?

— Пока да.

— А когда вырастет и больше жрать захочет?

— Тогда и будем думать.

Требухашка осторожно заглядывал в кастрюльку на плите, и дед бросился его отгонять, а я поднялся, чтобы попрощаться.

— Всё нормально у вас? В церковь ходите?

— Я её ещё и охраняю. Зарплата, спокойствие, бесплатные обеды — что ещё нужно на старости?

— Крылатый питомец с бешеным взором?

— И такой есть, — засмеялся дед и, ловко схватив дракончика за шкирку, отшвырнул прочь, но не сильно, так что тот смог взлететь, выровнять полёт и усесться на моём плече, обиженно крича. — Проверил, Мишка. Жив я, жив. И больше ничего с собой делать не собираюсь. Успокойтесь вы уже. Так невесте и передай.

Он улыбнулся, потирая шрам от верёвки, который чёрным воротником огибал шею.

— Бывай. И китайца забери, пока он не сожрал мой завтрак.

Я уже открывал дверь, нос сам ловил свежий воздух с улицы, когда дед вспомнил ещё об одном.

— А как там этот? Друг твой, Витька, кажется. Звонил?

— Нет. Ни разу.

— За три месяца ни разу? Вот тебе и дружба до гроба. Забыл он тебя. Девку завёл, как ты, и нежится. Сам его набери.

— Не буду. Захочет — позвонит.

— Его уже давно контейнером на складе придавило, — махнул рукой дед. — И на похороны никто не пришёл.

— Тьфу на вас, не каркайте, — махнул я рукой и подумал, что нужно будет всё-таки позвонить. — До свидания.

Ох уж эти старики. Умеют настроение испортить.

Малой и правда мог на подобную работу пойти и башку себе расшибить. Пусть уж лучше нового друга нашёл. В подружку я не верю.

Требухашка не кружил над головой, а смирно сидел на плече и с любопытством смотрел по сторонам. Нравится мне его характер — всегда бодрячком. Никогда не унывает и радуется любой мелочи.

А то, что у него одно крыло деформировано и из-за этого летает он кривовато, — так на это он внимания не обращает. Настоящий кожаный оптимист. Даже учиться такому не стыдно у моей собако-кошки.

Тем временем машин и людей на улице прибавилось. Бараки остались позади. Впереди — центр, парк, дорога с двусторонним движением. Сейчас все едут в одну сторону, а я — в другую.

— Опаздываем, — сказал я Требухашке и ускорился, почти перейдя на бег.

Питомец, обрадовавшись движухе, закричал и, моргая на солнце прозрачными крыльями, то улетал вперёд, то возвращался и проносился мимо.

Как хорошо, что открылась у него такая способность — не попадаться на глаза обычным людям.

Первый раз, когда это случилось, я чуть инфаркт не схватил.

В магазине расплачиваюсь на кассе, пикаю покупки, всё как положено, и тут в разъехавшиеся двери влетает чёрная молния и падает мне на голову.

Я рядом с кассой, народу уйма, одна только девочка работает, товары сканирует, а тут мне чучело на голову садится и крыльями, как зонтиком, плешь закрывает. Лапами перебирает, волосы мне дыбом подняло и ругается.

Я подумал — конец.

Сейчас народ как побежит в разные стороны, переворачивая витрины с хлебом, мусорными пакетами, соками, водой и зубными пастами. Как начнут сквозь витрины вылетать, в брызгах стекла, сбивая друг друга с ног. А я, как сын дьявола с демоном на плече, стою посреди всего этого хаоса.

И ничего не случилось.

Будто и не было никакого зверя у меня на голове. Будто не царапали затылок и лоб острые, но осторожные коготки. Будто не пищал он на людей как резаный.

Очередь как загипнотизированная продолжала пялиться в телефоны с усталым видом.

Я отмер, когда женщина дотронулась до моего плеча и сказала:

— Проходите.

А глаза у неё такие грустные.

Очередь я задерживал, и кассир смотрел с недоумением, но не на странного зверя — на меня.

Потом ещё пара проверок — и стало ясно.

Если Требухашка не захочет, на глаза чужим он не попадётся.

Когда домой вернулись, Катька уже заждалась: мне — картошечку, бульончик, салатик и кружку чая, а Требухашке — миску с косточками на кухонном шкафу.

Он сам выбрал себе это место. Никто его не заставлял изолироваться под потолком. Я вообще хотел, чтобы он, как собачка, ел из своей миски под столом. Но крылач предпочитал взлетать наверх и щёлкать челюстями со шкафа. Иногда не взлетал, а полз по стене вверх, чпокая присосками на лапках.

Жутковатая картинка. Если бы кто посторонний увидел — крик стоял бы до Луны.

А мы с Катей привыкли.

— Мыть руки и кушать, — сказала она, открывая дверь.

Из колонки пищала Леди Гага или что-то в этом роде. Мне хотелось чего-нибудь полегче, традиционного, в стиле советской эстрады. Но для этого есть наушники — пусть слушает что хочет.

***

Оказалось, что жена сегодня на выходном, и придётся шуровать в магазин самому, как в старые добрые времена.

Мне собрали котомочку с едой, чмокнули в щёку и выпроводили, пожелав всего хорошего.

На кухне уже шумела вода из крана, а швабра терпеливо ждала своей очереди.

Требухашка выпроводился сам — через форточку. Я просил Катьку, чтобы она выгуляла животное, но оно решило иначе. Я про зверя.

Ты никогда не бывал

В нашем городе светлом

Над вечерней рекой

Не мечтал до зари

С друзьями ты не бродил

По широким проспектам

Значит ты не видал

Лучший город земли!

«Шеф по имени Толян» расплылся в улыбке, когда меня увидел. Бодрый дед молодцом держался до сих пор, несмотря на почтенный возраст. Семьдесят два года — это не шутки.

Сначала, когда я пришёл сюда в первый раз, пришлось побегать, потаскать ящики, пока дед напускал на себя деловой вид и о чём-то общался с директором или продавщицами. Но понемногу привык ко мне и даже стал помогать, а не только делать вид, что работает, когда директор выходил на улицу.

Так понемногу и сдружились, а теперь у меня был и блат в виде Кати, да и новенького взяли на стажировку — теперь уже я был «дедом».

Над Толяном клубилась целая туча папиросного дыма. Курил он ядрёный табак. Кто такое курит, до семидесяти, по всей логике, не доживает. И тем не менее...

— Что там, молодёжь? Не вижу в глазах страсти. Где Катьку потерял? Уже в глаза не смотришь, живот с трудом носишь — кушать начал как человек.

Он похлопал меня по пузу, как беременного, не переставая причитать.

— Где новенький? Не вернулся?

В прошлую смену мы хорошо погоняли стажёра. Юрка, кажется, так его звали, бегал весь мокрый, перетаскивая мешки с мукой. Я даже пожалел его и помог доделать работу, когда понял, что ещё немного — и он упадёт и останется лежать. А дед только хитро улыбался своими морщинами и громко говорил по телефону с кем-то очень важным.

— Я тоже думал, что не вернётся. Молодой. Но вот же он — лежит в каморке. Разрешил ему расслабиться, пока машины нет. Потом тяжело будет.

— Может, поможем ему сегодня, дядь Толя? Вроде нормальный пацан.

— Всё равно не выдержит, — махнул рукой дед. — Неделю даю. Пользуйся халявной рабсилой, пока можешь. Мой тебе совет.

— А я так не могу. Поприкалывались — и хватит. Нормальный парень. Пусть будет.

— Ну как хочешь, — махнул рукой хитрый дед и, напустив на себя важный вид, отправился на склад.

Но даже он мне настроение не испортит сегодня. Кое-что другое тучкой летает в голове и заслоняет солнышко хорошего настроения.

Есть ещё одно незавершённое дело. Есть ещё одно обещание, которое нужно выполнить.

А пока мы с Толяном пьём кефир из пластиковых стаканчиков, греемся на солнышке, смеёмся, подкалываем Юрку, который таскает ящики, и считаем про себя минуты до обеда.

***

А потом подъехала машина.

Я вышел из туалета, насвистывая «Где-то там за седьмым перевалом», и мелодия упала оземь, как перепёлка, сбитая выстрелом.

Чёрная, как сама смерть, машина. Длинная, как батончик «Сникерс», и тёмная, как кусок угля.

Она просто остановилась на обочине и ждала.

В чёрном-чёрном городе по чёрной-чёрной улице мчался чёрный лимузин с затемнёнными стёклами.

Юра хотел что-то сказать, но дед Толя положил ему руку на колено, и тот замолчал.

Я развернулся и пошёл за своими вещами переодеваться.

Не спешил. Переоделся, доел остатки еды из пластикового контейнера — отбивные с помидоркой, — умылся и вышел.

Напарники старательно разгружали машину и не спрашивали, куда я иду. Даже дед Толик носил подносы с круассанами, укутанными в фольгу, и отводил глаза.

Водила скрылся в глубине склада.

В окне мелькнул директор и даже не закричал:

— Куда это ты собрался, парень? Рабочее время ещё не закончилось!

Чёрный лимузин стоял как гроб, ожидающий своего мертвеца. Безмолвно. Мрачно. Торжественно.

А я шёл именно к нему.

Нажал на ручку. Открылась задняя дверца.

Последний раз посмотрел на такое чистое голубое небо и скрылся в темноте салона.

Глава 2 - Долг

Водила за перегородкой не здоровается и не смотрит на меня. Просто трогается с места и включает музыку. Что-то совсем детское. Они издеваются?

«Что такое доброта? Что такое доброта? И увидеть нельзя, и нельзя потрогать».

Водила лысый, на макушке дрожит кепка. Странно, что нет татуировки в виде штрихкода — я бы не удивился.

Барбарики, блин.

— Всё туда же? — спрашиваю я у перегородки. — Всё к тем же?

Конечно, он не отвечает. Работа такая — молчать и возить тела по городу Н. Надеюсь, только живые.

— Ну как хочешь. А можно музыку сменить? Группу «Сплин» включить или что-нибудь ещё питерское?

Похоже, нельзя. Хитмен молчит, а детская песенка продолжает играть. Будто еду на детский день рождения, только без надувных шариков.

За стеклом медленно проплывают улицы. Гнать на такой длинной тачке по этим дорогам он всё равно не станет. Остаётся только зевать и ловить взглядом прохожих.

***

К нашей местной высотке подъезжаем не спеша. Символично, что самое высокое здание в городе принадлежит секте и даже выстроено за её счёт. Я, наверное, ещё в школу ходил, когда пошли слухи о каких-то новых верующих, сатанистах или типа того. Люди сначала восприняли их в штыки, но капля за каплей всё менялось. Когда я уходил в армию, газетёнки сектантов уже распространялись через киоски «Союзпечати», а когда вернулся, в центре города уже выстроили этот чёрный палец.

Да, единственным небоскрёбом города владели верующие. В народе его называли Чёрным пальцем — уж очень был похож этот шедевр архитектуры на отросток, показывающий в небеса.

Мой таксист вышел и даже открыл дверь. Глаз не поднимает, в лицо не смотрит. Закрыл дверцу, когда пассажир вылез и потянулся к солнцу, а потом поманил меня за собой. Будто я не знаю, куда идти, — не первый раз.

На первом этаже — офисы и пункты выдачи. Выше идут государственные конторы, потом опять офисы, а где-то посредине начинаются владения верующих. Они любят смотреть на мир сверху вниз. Я никогда не был на их сборищах, но песнопения по воскресеньям слышно на весь город. Жуть. Выставят усилители в окна, проповедник что-то бормочет, а паства подвывает на своём религиозном. И никто не запретил людей пугать и листовки раздавать. А местные со временем привыкли.

Мы прошли через холл к правому лифту. Тот, что слева, — для общего пользования. А справа — приватный. Этот принадлежал лично Пастору и его приближённым. Именно к нему и зарулил лысый шоферюга.

— Зверь с тобой? — Это были его первые и последние слова за сегодня.

Конечно, я не ответил ему. Лучше промолчать, чем нахамить. По крайней мере, не сейчас. Ещё не всё ясно с этим Пастором.

Он ведь помог нам. Правда помог. Успокоил всё и всех, будто волшебной палочкой взмахнул. Словно и не было никакой деревни, никакой резни, никаких заложников, сопротивления полиции, убийств и так далее.

Мы просто отсиделись по домам. Я — у себя, Сергей — у себя. Требухашка мигрировал — не мог решить, у кого остановиться. Вроде бы я как бы батя. А Сергей как бы мама. Он ведь даже присутствовал при рождении, а я только высиживал. Погоди… Так это я мама? Да нет, не может быть.

Короче, потом всё закончилось. Резко, как ясная погода после дождя. Ну а мы остались должны святому человеку. «Святому» — в кавычках, как мне кажется.

***

Частный лифт не открывается просто так. Сопровождающий достал связку ключей и один из них вставил в разъём на стене. Прямо как в «Буратино»: за рисунком на стене скрывается проход. Почти бесшумно кабинка прилетела сверху и гостеприимно распахнула двери. Сопровождающий внутрь не вошёл, а посторонился. Он никогда не ездил со мной. Только в первый раз предупредил, что никакие кнопки нажимать не нужно и после авторизации лифт сам приедет на нужный этаж.

Внутри приятно пахнет кожей. Дорогая отделка, зеркала, стекло — и никаких кнопок, только ещё одно отверстие для ключа. Мне его не выдали, поэтому всякий раз приходится доверять лысому: вдруг выкинет меня через крышу, как бабку в фильме «Гремлины». Пока не подводил. Может быть, потому, что я такой послушный, как хомячок на привязи?

Лифт мягко прикрыл двери, отрезая меня от внешнего мира, и так же мягко, не напрягаясь, полетел вверх, туда, где в своём пентхаусе жил Пастор.

***

Кто вообще разрешает строить такие высотки в нашей провинции? Тем более частному лицу. Тем более построить первую высотку в городе, которая торчит, как Око Саурона, возвышаясь над всеми остальными зданиями. Даже мобильные вышки нервно курят, посматривая с опаской на этого чёрного длинного чувака. Разве так можно было?

Хотя кого я обманываю? Сейчас можно всё — были бы деньги. Будь ты хоть иностранцем, хоть владельцем непонятной религии, хоть криптомиллионером, хоть хозяином финансовой пирамиды — пока есть деньги и рука не устаёт раздавать откаты, можно всё.

Да что я ною, как старый дед? Приехали.

А вот и Пастор. Смотрит в своё панорамное окошко и делает вид, что не услышал, как двери лифта за спиной распахнулись.

***

В домашней обстановке Пастор может позволить себе расслабиться: дорогой халат из шёлка или кашемира, мягкие тапочки. Шалун.

Я кашляю и направляюсь к уже знакомому креслу, которое успел облюбовать. Хорошая вещь. Разбогатею — куплю себе такое же.

Наконец он замечает меня и поворачивается. В руках — очки в тонкой оправе, дальнозоркость. На правой руке — кольцо-печатка, но что на ней выбито, я так и не разглядел. Между пальцев крутит серебряную зажигалку. Говорит, что это его успокаивает. Я запомнил.

— Так вы не нервничайте, Сергей Владимирович. Это всего лишь я.

— Я разве не говорил тебе не называть меня по имени-отчеству? Для людей я Пастор. И никак иначе.

— Кроме нас здесь никого нет, Сергей Владимирович. Конечно, я помню о запрете.

— Чтобы случайно не проговориться, просто никогда не используй его. Ни при каких обстоятельствах. Я уже жалею, что представился вашей тройке.

— Они уже забыли, — махнул я рукой. — Просто мы общаемся чаще...

— Проехали. — Он поставил зажигалку на круглый стеклянный столик рядом с вазой в форме рыбины, открывающей пасть, и тоже сел. — А где Требухашка?

— Не будет сегодня. У него выходной. Солнечные ванны. И обычные тоже.

Игрушка снова завертелась у него в руках, но виду, что нервничает, он никак не подал.

— Мы ведь договаривались, что нам нужен резчик.

— Необязательно. Вы же знаете, этот ритуал я могу провести и без него.

— Но ему будет полезно.

— Я разберусь. У меня есть куда складывать.

Он смотрел на меня так, будто хотел прожечь взглядом или прочитать, как чёртов экстрасенс. Но на меня этот гипноз не действует. Хотя ссориться с этим типом сейчас нельзя. По крайней мере, пока я не понял, что он из себя представляет.

— Я ведь не отказываюсь приводить Требухашку. Но зверьку нужно отдыхать.

— А если честно?

— Не хочу, чтобы он сильно к вам привыкал. А то так ластится к вам иногда, так что мы с дядей Серёжей ревнуем.

Улыбнулся. Хорошо, я его подцепил на крючок лести. Этот проповедник явно неровно дышит к моему зверьку. К нашему дракону. И конечно, я не дам ему приручить своего парня. Но таблеточку нужно подсластить. Слишком уж влиятельный этот человек сегодня в городе. А я наоборот. Король грузчиков и друг стариков.

— Меня звери любят. Хотел даже египетскую кошку завести, но как представил, что ночью это существо заберётся мне на грудь и будет смотреть, — сразу молитву забываю. Даже наш Требухашка не такой страшный.

— Когда не за работой, — подчеркнул я.

— Когда не работает, — согласился Пастор. — Ну что? Пойдём?

И мы пошли.

***

На каноничного священнослужителя Сергей Иванович Владимиров не очень похож. Высокий, статный. Руки здоровые, как у палача. Брови мохнатые — еле глаза видно. Борода тяжёлая, лопатой. Ухоженная, правда. Но кто сейчас такую носит? Тот, кто лицо скрывает? Бояр-то Пётр давно обрил.

Руки ухоженные, без татуировок и густого волосяного покрова. На запястье — цепочка. Ладони крепкие, мозолистые, как у человека, привыкшего к физическому труду.

Волосы с проседью, коротко стриженные. Черты лица выразительные, с лёгкой жёсткостью. Высокие скулы, сильный подбородок.

Что я могу сказать по результатам внешнего осмотра? Да нифига не могу. Шерлок Холмс стыдился бы такого напарника.

Нетипичный проповедник. Больше похож на лесоруба на пенсии. И что? Что нам это даёт? Откуда у него власть? Как он управляет людьми? Зачем ему Требухашка? Откуда он вообще взялся в этом городе и в нашей жизни?

Ответов нет...

— Мы идём? Михаил, ау!

Кажется, я немного задумался.

***

Теперь лифт опускался вниз, причём ниже первого этажа. И я был не один, а с Пастором. Он сложил руки на животе и молчит, смотрит в потолок. Я тоже не стремлюсь разговаривать лишний раз. Нужно настроиться.

Двери открываются, и священник выходит первым. Я иду следом по коридору. Это помещение находится ниже уровня земли. Сюда никого не пускают, кроме своих, и никто не знает о существовании подземного этажа. С меня взяли расписку о неразглашении и даже пригрозили чем-то нехорошим, если вздумаю ляпнуть. У Требухашки, правда, клятву верности не брали.

Здесь пришлось пройти ещё через несколько дверей. Тёмные коридоры нагоняли жути. В таких бункерах, по моим представлениям, гестапо пытало партизан. Во всяком случае, именно такая ассоциация пришла мне в голову.

— Не бойтесь. Всего лишь ещё одна асоциальная личность с птеригоидными выступами. Требухашка справился бы лучше...

— Я за него.

— Ладно.

Мы зашли в одну из дверей почти в самом конце коридора. Комната тёмная, без зеркал, освещается одинокой лампочкой под потолком. Посреди помещения зафиксирован человек. Руки подняты вверх и привязаны шнуром к потолку. Он обнажён до пояса, а на глазах — тёмная повязка.

— Не стой, заходи. И не бойся, он тебя не видит. А если и запомнит что-то, голос, например, то сразу после операции забудет.

В пыточной стоял спёртый воздух. Пахло страхом, потом и сырой штукатуркой.

Я не боюсь, что меня узнают. После того, что я сделаю, он вряд ли меня вспомнит.

Конечно, захожу.

***

Нет, в маньяки я не записывался. Как и в помощники Чикатило или Юры Без Отчества — был тут один такой недавно. Но грязную работу приходится выполнять по некоему договору.

Пастор достал длинную шкатулку, открыл её, развернул ажурные тряпочки и вынул щипчики. Если бы сюда светило солнце, инструмент пускал бы зайчиков в глаза — настолько тщательно его вычистили. Но лампочка подарила лишь слабый отблеск. Мгновение света — и привязанный дёрнулся, будто вампир, увидевший солнечный луч, и замычал.

— Нужно было взять Требухашку, — повторил Пастор и протянул мне щипчики. — Ну давай, работай.

— Кто это? Вы же знаете, что нужно сказать. Такой уговор.

— Мы договаривались со зверем, не с тобой. Но ладно, скажу. Тебе не всё равно? Видишь птеригоидные выступы?

— Я называю это ангелическими бугорками.

— Всё равно. Ты ведь знаешь, что это значит. Дед знает. Резчик знает. А всё равно нужно спрашивать?

Я взял инструмент и подошёл ближе, разглядывая ростки на лопатках. Маленькие, как у цыплёнка, крылышки плотно прижимались к коже и трепыхались, словно прилипшее к окну голубиное пёрышко.

От прикосновения пациент — подопытный — жертва завыл так, будто я всадил ему нож под ребро.

— Не бойтесь. С вами ничего не случится. Кстати, как вас там...

Как моего напарника называть? По имени нельзя, «Пастором» тоже нежелательно. Пришлось обозвать «молодым человеком».

— Что такое? — удивился он. — Щипчики плохо заточены?

Жертва завыла ещё сильнее.

— Не мешало бы провериться.

Он скривился, как от зубной боли, и согласился, хоть и с неохотой. Отошёл за спину подвешенного и снял рубашку.

— Ты же понимаешь, что за день ничего не вырастет? Мы только вчера встречались.

— Позавчера, — напомнил я, осматривая родинки на его лопатках и невольно вдыхая аромат крема для кожи Blackstone Elixir.

— Ладно, ошибся. За два дня даже пух не появится.

— Проверяли?

— Проверял.

Я отошёл от него и быстро разделся.

— Ну проверьте меня теперь.

Сначала он поводил холодными пальцами по спине, потом внимательно осмотрел её и наконец отступил.

— Всё нормально. Ты же в курсе, что тот, у кого однажды вырвали крылья, больше их не получит?

— Буду знать.

— Характерные у тебя там царапины.

— Ох уж эти женщины.

Много знать ему не нужно. Не думаю, что стоит рассказывать о всяком нецензурном и неприятном своему временному, случайному знакомому. Свои тайны лучше держать при себе.

— Одевайся и приступай. Мне нужно к молитве готовиться.

Я пожал плечами, потому что никуда не спешил.

— Так кто это?

— Мелкий жулик. Можно сказать, начинающий криминальный элемент. Работал в конторе, которая звонит бабушкам и обманом уводит деньги с их счетов. Я правильно говорю?

Человечек на верёвочке затрясся всем телом, подтверждая, что святой чувак врать не будет.

— И много награбил?

— Откуда нам знать? Контора находилась в столице, и он работал не на себя. Но придатки отрастил и, наверное, решил, что самый умный. Переехал в провинцию и захотел открыть свою точку.

— Франшизу, значит?

— Если у бандитов это тоже так называется, то да. Правда, нелегальную, если можно так сказать.

— Технологии украл?

— И опыт. Я, если честно, не понимаю, как именно это работает, но результаты налицо. Если всё так оставить, то через год наш город может стать центром телефонного мошенничества или криминальных разборок.

— Короче, ясно, — подытожил я. — Убедительно. А как вы их находите?

Я уже подошёл со щипчиками наперевес, когда собеседник ответил:

— У нас свои методы.

***

Операция прошла успешно. Эти щипчики будто специально сделаны для того, чтобы выковыривать гнилые пупырышки. Как и мои, впрочем. Вот только это не мои, а очень похожие. Будто сделаны по одним лекалам и в одной магической кузне.

Пока я их дезинфицировал, ещё раз спросил:

— Откуда инструмент?

— Придёт время — узнаешь, — ответил он почти грубо. — Хорошенько вытирай салфетками, а то заразу следующему клиенту подсадишь вместо того, чтобы вылечить.

Я оглянулся на безжизненно повисшее тело. Бедолага потерял сознание скорее от страха, чем от боли.

— А с этим что?

— Отвезут назад. Будет жить нормальной жизнью и ничего не вспомнит. Будто заново родился. Всякую чушь и криминал из головы выкинет, контору закроет.

— Точно? Дадите имя, фамилию?

— Проверить меня хочешь? — поднял голову Пастор. — Думаешь, я их на заднем дворе закапываю?

— Доверяй, но проверяй.

— В следующий раз. Привыкай пока к работе и Требухашку приводи. На вот.

Он сунул мне конверт и даже потряс им, улыбаясь.

— Что это?

— Вознаграждение. Грузчиком много не заработаешь, а у вас молодая семья. Примите из церковного фонда подношение — за беспокойство. Не очень много, но мы сможем выдавать такие конверты достаточно регулярно. Работы в городе хватает. Небо всё ещё накрыто тучами, а сознание людей затуманено жадностью, ненавистью и завистью. С такими настроениями крылышки растут, как пузыри в адских котлах.

— Нет, — сказал я и немного подумал. — Нет. Как-то это не очень выглядит. Спасибо, но обойдусь.

— Как хочешь, парень. Предложение остаётся в силе. Я провожу.

Бедняга с окровавленной спиной так и остался висеть, когда мы закрыли дверь. Нехорошо мне было на душе. Об этом мы с Катькой и говорили вечером.

***

Я сидел на кухне и смотрел в окно. Женщина колдовала над мясом, которое я только что отбил, а Требухашка лежал на шкафу, зевал и раздувал ноздри.

— Что тебя смущает, ангел?

— Не называй меня так, сто раз просил. Не знаю. Вроде бы и хорошее дело делаем. Но это не точно. Не уверен я. Мы так и не знаем толком, что это за тип.

Отбивная перевернулась и зашипела на сковородке. Требухашка выпучил глаза, поднял голову, присматриваясь и принюхиваясь.

— Его все знают. Даже моя мама к нему ходит и меня втянуть хотела. Какая-то секта, но безобидная. Квартиры на себя не переписывают, деньги не одалживают, многого не требуют. Сексом заниматься не запрещают, пить можно по праздникам. Курильщиков, кажется, не любят — вот их фишка. А так ничего странного — самоубиться в один день не собираются.

— Меня смущает, что он взялся из ниоткуда, всех спас, всё обо всех знал, а теперь занимается то ли самосудом, то ли, как он это называет, очищением. А я — инструмент в его руках.

— А тебе не нравится, когда тобой командуют?

— Так точно. Потому что своей жизнью и своей женщиной распоряжаюсь сам.

Я встал и подхватил её на руки. Катька притворно взвизгнула и обняла меня за шею. Я выключил газ и подмигнул ошеломлённому Требухашке.

— Посиди пока здесь. Со сковородки ничего не брать — горячая.

Глава 3 - Не доверяй никому

Утром Требухашка покраснел и надулся, словно ему трубочку в зад вставили и воздух накачали.

Катя косилась на обиженного зверька через плечо и на меня удивлённо посматривала.

— Ты что, не кормил его? Мне кажется, уже пора.

— Есть ещё в закромах толчёные крылышки?

— В холодильнике.

— Дай ему, прошу, а мне нужно один звонок сделать.

Пришлось бросать завтрак и идти за телефоном. Гражданская жена уже пыталась качать права и не разрешала мне есть с аппаратом в руке. Ломало, как наркомана без утренних новостей, и аппетит даже пропал на время, но любовь и вкусная еда победили.

Прикрыв дверь комнаты, я набрал бородача, так и записал его в телефонной книжке. Пару секунд телефон пел что-то про крылья ангела в режиме ожидания, а потом щёлкнуло.

— Я слушаю тебя, Десница.

— Что?

— Просто позывной. Между нами, чтобы лишние уши не грелись в чужих разговорах. Ты — Десница, я — Пастор. Можно поменять, пока я не успел привыкнуть к этому. Хотя уже почти привык. И желательно без мата выбери. Так у нас не принято.

— Ладно, как скажете. Дико извиняюсь, что звоню без предупреждения, но кое-что забыл вчера забрать.

— Ты слишком поспешил убежать вчера. Сделал дело — и гулял смело. Я знаю, Десница. Зверь голоден?

— Это тоже позывной?

— Пусть будет так.

— Пусть будет «Китаец».

— Что?

— Китаец. Это его позывной.

Трубка удивлённо замолчала, но согласилась.

— Пусть будет так. Погоди, я запишу, а то не запомню.

Он продиктовал по буквам «Китаец» и вспомнил обо мне.

— Китаец хочет чай?

— Ну вы даёте, — засмеялся я, и на той стороне тоже засмеялись. — Пиала ещё не опустела, но кипятка для чая почти не осталось.

— Жди рикшу, — сказал Пастор и отключился.

Через пять минут в дверь позвонили, одновременно пищал телефон из комнаты, а я только решил засесть на белом троне. Пришлось идти открывать.

На пороге никого не было, зато во дворе меня ждал лысый здоровяк с лимузином. Он молча протянул пластмассовую коробочку и, кивнув, укатил. Я ещё подышал свежим воздухом, огляделся и открыл коробочку.

Крылья из спины вчерашнего мошенника порезали и потолкли в ступке. Теперь это напоминало серый порошок, который еле-еле покрывал дно коробочки. Очень его Требухашка любил и занюхивал ноздрёй, как опытный кокаинист. Без этого экстракта настроение у него быстро портилось. Говорю же, наркоман. А мне ради него пришлось идти на сделки и договорённости с этим мутным святошей. Не нравился он мне, но, пока он давал гарантии и еду Требухашке, можно было терпеть. Главное, чтобы не потребовал ничего лишнего.

***

Этот новый работник — по имени Волька. И на третий день он не сбежал, и Тарас Иванович с ним за руку начал здороваться. Значит, в деньгах нуждается, раз не убегает из этого ада. Катька моя его даже подкармливать начала, а он смешно краснел, когда дед шутил о том, что кто-то его за складом прикопает «из лучших побуждений».

Пусть кормит, мне что. Добрая она у меня. А парень старательный. Тем более чувствую, что часто оставлять его буду со стариком, а это всё равно, что одному работать.

В этот день за мной тоже прикатила чёрная-чёрная машина.

Дед хотел спросить, куда я, но так и не решился. Начальство предсказуемо смотрело в другую сторону, и только Катька не отворачивалась, нервно руки об фартук вытирала и смотрела-смотрела. Я кивнул ей и улыбнулся, пусть не переживает, а сам собирался уже сесть, когда здоровяк вытянул руку и остановил.

— Китаец где?

— В Китае, — удивился я.

— Пастор желает видеть животное, сегодня трудный случай.

— Пусть заточит инструмент сильнее.

— Пастор настаивает.

— Китайцы очень терпеливые люди — пусть учится терпению у них. Говорю же, сам справлюсь. Или мне на работу возвращаться? Ты у нас Рикша или кто?

Он послушался и больше не мешал. Мы отправились на подработку.

***

— Нихао! — я махнул Пастору и уселся в своё кресло.

— Где дракон?

— Вы о чём?

— Резчик. Где резчик? Тебе должны были передать, и у нас был договор.

— Ничего не понимаю, — я развёл руками. — О ком это вы? Какой резчик? Кто передаст? Меня рикша привёз, как всегда, мямлил что-то о Востоке.

— Вот значит как, — побагровел святоша и сжал кулаки.

— Как Десница я должен сказать, что вы плохо выглядите, когда нервничаете. В нашем возрасте нужно сохранять душевное равновесие.

— А, вот о чём ты.

Он успокоился так же быстро, как вспыхнул. Я уж думал, что раздавит сейчас меня этими ручищами, кровь выпьет и бороду вытрет.

— Вот о чём ты, — повторил он. — Десница. Почему Китаец не с тобой?

— Приболел, — соврал я. — Вы вчера прикорм грязным ножом нарезали, что ли? Шучу, не смотрите так. Гулять его отпустил, пусть крыло тренирует. В следующий раз прилетит.

— Точно?

— Ну да, а когда я врал?

— А в следующий раз точно? — он почти просил меня, так ему нужен был дракоша, и пришлось обещать.

— В следующий раз обязательно.

***

На этот раз в лифте играла музыка. Какая-то ненавязчивая мелодия без слов, но очень знакомая. Из тех, что на языке крутятся, и никак не вспомнишь название. Я прикрыл глаза и мурлыкал её, пока кабина медленно опускалась вниз. Двери распахнулись, а я всё стоял, почти ухватил текст за хвост, но Вредный опустил руку на плечо.

— Пойдёмте, Десница.

— Что это за песня?

— Потом, всё потом.

— Какая-то до боли знакомая мелодия, — бормотал я, пока шагал по коридору.

— Будем называть пациентов...

— «Крылашками», — подсказал я.

— Лучше падшими ангелами. Или, по-простому, Падшими.

— Ладно.

— Так вот. Сегодня падший непростой, поэтому я и хотел бы, чтобы зве... Китаец был рядом.

— С китайцами всяко безопаснее. Они знают кунг-фу.

— Шутите, Десница. А мы почти пришли. За этой дверью шутки закончились.

— Абсолютное зло? Дьявол сошёл на землю? Юра Без Отчества вернулся?

— Ещё чего не хватало, — Пастор аж как дёрнулся в припадке. — Просто нехороший человек, поймать которого и привести сюда незаметно было нелегко. Стоило мне больших денег, на минуточку.

— Прихожане ещё принесут, — ляпнул я, не подумав, и осёкся, но он не обиделся.

— А куда они денутся, сынок. Принесут. Заходим?

В помещении спиной к нам сидел новый человечек. На этот раз он был привязан скотчем к стулу. На глазах — повязка. Во рту — кляп. На спине разрезана мокрая от пота футболка, обнажая крылья. Края футболки угрюмо свисали вниз.

Пастор слегка подтолкнул меня кулаком в спину. Мне всё ещё неприятно смотреть на беспомощных людей, запертых в одиночке. Крылья выдают, что с ними что-то не так, с этими людьми, но разве я им судья или этот священник рядом? И уж тем более мне не хочется отыгрывать роль палача в этом цирке.

Я прошёл в комнату, отбросив размышления. Справа на столике уже ожидала шкатулка, блестящая от чистоты, с инструментом для работы внутри. Свои щипчики я опять не взял, хоть они и были удобнее. Ещё вчера понял, но сегодня снова проверю ощущения. Мои щипчики — они будто созданы для моих ладоней, идеально ложатся в руки, летают, как палочки у профессионального дирижёра, порхают даже, я бы сказал. А вот эти — чужие, несмотря на всю красоту и остроту.

— Готов? Ну, сделай это и пойдёшь домой. На работу сегодня можешь не выходить, мой друг.

Пациент услышал голоса и замычал. Забил ногами в пол, изо всех сил завертелся, чтобы обернуться, но у него не вышло, только взлетали вверх остатки одежды, как крылья. Крылья.

Маленькие, пернатые, но грязные и облезлые, как у воробья, который копошится в мусоре. Не вызывают страха, ненависти, только омерзение и, может быть, жалость?

— Кто это? — говорю я на пути к инструментам. — Я хочу знать.

— Сделай дело, и я расскажу.

— Я хочу знать сейчас. И всегда, наперёд договоримся, я хотел бы знать заранее, с кем имею дело.

Я взял щипчики в руку, чуть взвесил, пощёлкал. В шкатулке лежал ещё и скальпель. Сделанный в таком же стиле: идеально заточенное тонкое лезвие, удобная ручка. Полоснёшь таким по горлу — и хватит одного удара, чтобы стать убийцей.

— Хорошо. Ты мне Требухашку — я тебе истории.

— Китайца, — сказал я и кивнул на связанного человека. Пастор запнулся и покраснел.

— Да. Ну так вот. Перед нами брачный аферист. Армен Меликян. По интернету знакомился с женщинами, очаровывал, отправлялся на свидание и там уже крутил одиноких на деньги. К его несчастью, он выбрал наш город для постоянной дислокации. Здесь он не работал, не гадил, просто на рынке продавал цветы, иногда отправляясь в командировки. Расчёт был, что здесь провинция и никто на него не обратит внимания. Но не повезло.

Восточный мужчина с волосатой спиной завыл, что-то пытался говорить, оправдываться, но всё равно нифига понятно не было. Попытался расшатать стул, но он был надёжно прикручен к полу. Эта комната полна сюрпризов.

— И много женщин обманул?

— Во́семь. Пятеро в итоге слегли с психическими расстройствами, одна покончила с собой.

— Продуктивно работал, — кивнул я. — А теперь наша очередь.

— Возьмёшь скальпель? У этого корни вросли, как в бетон.

— Обойдусь. Посмотри на эти крылья. Они как у воробья, который питается объедками. Что может пойти не так?

— Он никогда не станет орлом, но и воробьём быть не перестанет, — загадочно ответил собеседник, и я приступил.

Пришлось повозиться. Через десять минут я был весь в крови по пояс, пациент чуть не съел повязку, и пришлось её менять, крылья выходить не хотели. Я и так крутил, и эдак, вправо-влево, клочки перьев летели в стороны, пинцет срывался и раз чуть не залепил в лоб Пастору. Я мокрый, как пловец после соревнований, дочищал остатки перьев, торчащие из раны, но скальпель упорно не взял.

Подопытный потерял сознание уже давно и проблем больше не доставлял.

— В следующий раз нужно хлороформом.

Пастор принёс мокрую тряпку и как раз вытирал потёки крови со спины бедного человечка.

— Прости, но нельзя. Говорят, что может не сработать процедура, если цель без сознания.

— Кто говорит?

Он промолчал и не ответил. Вопросы, одни только вопросы.

***

Выжил, куда он денется. А мне пришлось вернуться в пентхаус, чтобы помыться, потому что идти по улице после кровавого дождя — не самый умный шаг.

— В следующий раз придумаем спецодежду, — сказал Пастор. — А сейчас раздевайся. Закину в стирку. Душевая вон там. Можешь брать мыло, шампунь — не стесняйся.

***

Когда я вернулся, Пастор показал на диван и предложил подождать, пока стирка не закончится.

— Ты ведь никуда не спешишь?

— Не особо. Но и полуголым в присутствии другого мужика не особо хочу сидеть.

Тот только рассмеялся, присаживаясь напротив.

— Поверь, меня твои белые голые плечи тоже не сильно радуют в квартире, как и запах пота. Но если надо, то можно и потерпеть, правда? Мы ведь только учимся, много ещё будет впереди ошибок. Наверное, мне стоило бы, как хозяину пентхауса, по всем правилам предложить выпить, но беда в том, что я не пью. Только по особым случаям.

— Зря.

— Ну это как сказать. И сигары не могу предложить, потому что...

— Я тоже не курю. Давайте к делу уже. Вижу, что сказать что-то хочется. Не просто же так меня раздели.

На этот раз он смеялся дольше.

— Представляешь, просто так. Чтобы потом из полиции не вытаскивать, ну или жену из обморока, если бы ты домой дошёл и она увидела бы мясника-муженька на пороге. Я же говорил, что нужно скальпель использовать.

— Не спорю, — согласился я нехотя и вздохнул.

— Ты, наверное, что-то спросить хочешь?

— Так ты не сильно и отвечаешь.

Третий раз он смеялся так, что в народе назвали бы «ржал, как лошадь», хлопая здоровенными ладонями по коленям и разбрызгивая слюни. Покраснел вдобавок, как рак, — не дай бог окочурится здесь. Как там говорится: «Кто не курит и не пьёт, тот здоровеньким помрёт».

— Слушай, ну ты молодец, парень. Спасибо хочу сказать. Сто лет мне никто так не дерзил, особенно в моём доме и без штанов.

— И часто такие бывают у вас в гостях? Красивые голенькие мальчики?

— Ну, насчёт красивого ты себе льстишь, конечно. Но нет. Я не по этим делам, и не нужно намёков на церковь. А вот наглые бывают редко. Обычно меня или боятся, или уважают до дрожи.

— Меня трудно будет запугать. Всякое в жизни видел.

Тут он почти откровенно ухмыльнулся. Нехорошая улыбочка разрезала личико.

— Ты ещё не видел и половины.

— Не спорю, — не спорил я. — Думаю, уже можно сказать, кто вы и откуда вы знаете так много о нас.

— Я просто хороший человек, — развёл он руками в клоунском жесте. — Ещё не святой, но стремлюсь.

— Откуда знаете... про этих?

— Город маленький, — он даже удивился такому вопросу. — Все крылья на виду. У меня много знакомых, специфика работы, понимаешь? Я общаюсь как с простецкими трёхрублёвыми персонажами, так и со сливками общества. Паства моя разнообразнее, чем кажется тому, кто бросил первый взгляд или вошёл в наши двери только раз. Овец много в моём стаде.

Здоровяк напоминал мне скорее викинга, чем толстопузого священника христианской церкви, и я ждал скорее рассказов про Вальхаллу, девственниц, ожидающих по ту сторону, и смерть в бою. Но уж никак не про овец, которых обычно ведут на заклание.

— То есть вы осматриваете своих прихожан на предмет ангелических бугорков? А когда находите, то приводите ко мне? Тогда у меня ещё больше вопросов, товарищ Пастор. Как вы можете видеть крылья? Зачем вам Требухашка на самом деле? И откуда у вас инструментарий? Откуда вы, чёрт побери, в курсе всего этого?

— Много вопросов. И не на все я дам ответ прямо сейчас. Придётся тебе голову склонить и смириться, если нужна пища для зверя. А я могу построить целый пищевой конвейер. Ты ведь знаешь, что ничего плохого мы не делаем. Эти люди — падшие, они встают на путь исправления. Продолжают жить полноценной жизнью, ходить в церковь, спать с женщинами, зарабатывают деньги для своих семейств, только с одним условием — не убий, не укради и так далее по пунктам. Твой друг Сергей не даст соврать, да и у тебя отметины на спине характерные.

Разговор наш зашёл в тупик, но я и не старался взять сразу всё. Не было такой цели — ссориться с этим здоровяком, по крайней мере сейчас. Слишком много знакомых у него, слишком мелкий я. Культист против грузчика — это как негр против плантатора. Сопротивляться можно, но огромная разница в живой силе и возможностях. Деточка, ты зашёл не на пустую Арену.

— Ладно, — ответил я. — Не хотите как хотите. Будет настроение — расскажете. Мне бы корм для китайца получить и сухую одежду.

— И мотоцикл, — подтвердил здоровяк и достал телефон. — Еду получишь в машине, а с одеянием потороплю прачку, мне тоже сидеть с тобой не резон. Нужно к проповеди готовиться. Кадило само не раскачается. Паства без духовной пищи не только крыльями, может, и чешуёй покрыться.

***

Уже на выходе я обернулся и, перед тем как войти в лифт, спросил. Не мог не спросить.

— Деревня. Редиски-деревенщина-рэднеки. Они вас знали и очень хорошо отзывались. Как это понимать? Паства от рук отбилась? Пошла не по той воде?

Водитель приехал за мной и в тот момент тяжело дышал за спиной, но я удержал дверь, чтобы святоша успел ответить. И знаете, что он сказал? То есть сделал? Сделал и сказал?

Перекрестил и кивнул:

— Езжай, грешник, Бог с тобой.

И уехал. Вот же урод.

***

Вечером явился дед Сергей. Нежданно-негаданно. Притащил цветы зачем-то, пару тростинок, но вручил Катьке, она аж поплыла. Мне подарил крепкое рукопожатие и пачку чая.

Сидели до ночи, вспоминали былое, смеялись, отпускать деда не хотели — и так знакомых нет, а с дедом общие воспоминания и пережитое разное... интересное. И Требухашку он любит, а тот его тоже. Кусает, правда, иногда до крови, но уже не так сильно, как раньше, зато на коленях у старика не стесняется засыпать.

Несколько раз выходили во двор покурить, я — за компанию, и только на третий раз он спросил:

— Что там этот как его... от тебя хочет?

— То, что и договаривались. Навещать его с Требухашкой.

— А ты?

— Обычно прихожу сам. Считаю, что наш дракончик не ярмарочный клоун. Но обойтись без него, чувствую, не смогу.

И я рассказал все подробности, не думая скрывать или хитрить. Мне нужно было поделиться с кем-то. Мне нужен был взгляд со стороны. Мне нужен был совет.

— Дела, — пробормотал дед, закуривая вторую. — Будешь?

— Нет. Но не зарекаюсь.

— Ничего ещё не случилось. Но мутный тип, да. Хотя и благие намерения.

— Что же делать-то? Благие намерения могут в ад завести, слышали? Вы ведь старше, посоветуйте.

Он только закашлялся и улыбнулся, но долго не думал.

— Будь настороже. Не отказывайся ему помогать, чтобы не психанул. Осматривайся по сторонам. Не верь никому, даже мне. Требухашке можешь верить и жене своей. Остальным не верь. Будем ждать, что дальше попросит. Не может быть всё так просто. На криминал не соглашайся — это главное, не позволяй себя втянуть в плохое. Не пей и не кури, спортом и сексом занимайся.

— Эй, ну вы разогнались уже, — остановил я увлёкшегося советами деда. — Требухашку приводить?

— Пообещал? Слово своё держи. Приведи один раз и от себя далеко не отпускай. А потом сам приходи и на реакцию поглядывай. Нужно понять, что в голове у этого безбожника. Ну и меня в курсе держи. Жену не беспокой — жена для семейного уюта создана, а не для решения твоих проблем.

— Ясно, — ответил я и подумал, что закурить было неплохо. Но на этот раз удержался. — Ясно, что ничего не ясно.

Глава 4 Огненный демон.

Кричать оно начало глубокой ночью, когда я уже погрузился в этот мягкий, тёплый сон о первой смене в пионерлагере.

Обычно мне снятся кошмары о недавних событиях, но сегодня было приятное исключение — и кому-то нужно было всё испортить.

Катя ушла ночевать к матери, и мы с Требухашкой остались вдвоём, а сейчас кто-то стонал на кухне.

Звук неприятный, такой, что проникает в душу и рвёт нервы на клочки. Слишком пафосно звучит, но я покрылся мокрым, холодным потом, будто только что переболел гриппом — вся болезнь вышла через поры. Простыня влажная, свернулась в комок у ног, подушка лежит на полу. Наверное, я уже долго слушал эти завывания, но просыпаться не хотел.

Тем не менее…

Глаза привыкли к темноте, сознание притёрлось к воплям, которые уже не казались такими страшными. Скорее, это стоны или мольбы о помощи.

Я позвал Требухашку. Обычно он где-то за шторами цеплялся и кемарил вверх лапами, но не в этот раз.

— Ау-уа-ау… — ускорилось завывание из коридора.

Пришлось подниматься, пока оно не разбудило соседей.

Хорошо, что мобилка не убежала, как все остальные, и даже не разрядилась — я включил встроенный фонарик. Вышел в коридор и прошёл к кухне, не таясь. В конце концов, я у себя дома.

Требухашка размазался по стене, как чёрная плесень, и подвывал, раскрывая пасть. Такое в первый раз происходило, если честно, и я немного растерялся.

— Ты чего, друг?

— Мяу, — ответил зверь или типа того. Он смотрел на потолок и мордочку не поворачивал. Потом начал съезжать вниз, будто его присоски разом пересохли, оставляя после себя коричневый ручеёк на стене.

— Кате это не понравится. Давай ты успокоишься, и мы…

Что мы?

— Мяу? — спросил обиженный зверь и свалился на пол. Хорошо, что не головой вниз.

— Ну ладно тебе расстраиваться, — подхватил его на руки и покачал, как ребёнка. — Депресняк? Это бывает. У меня тоже. Только стены пачкать не надо. Жаль, что ты перестал нормально общаться, друг. Помнишь, как мы картинками обменивались? Ага. Обленился или вырос?

Зверь завыл, как рожающий слон, и пришлось ладонью пасть прикрыть, чтобы хоть немного приглушить.

— Сейчас полицию вызовут, друг. Или экоактивистов. Ты чего? Живот болит? Пёрышки армянские не подошли? Слишком острые?

Требухашка не ответил и расправил больное крыло, чтобы было максимально неудобно его носить. Ну, спасибо.

Понемногу он затих у меня на руках, и, пока не успокоился, пришлось идти смотреть ночной телевизор. Показывали какой-то древний спектакль, ещё советский, с актёрами, которые громко и пафосно разговаривают, размахивают руками и бегают по сцене. Ну, спасибо, что не балет.

Укачивая своего холодного кожаного ребёнка, я, сквозь сон и бормотание ящика, думал. Что это с мышкой? Она что-то чувствует? Или чего-то хочет? Может, не хватает витаминов и зверь не может объяснить? Еда не зашла? Или он растёт, и это мутации? Зубки режутся?

Я даже пасть ему приоткрыл и посмотрел на колючки, от одного вида которых у нормального человека мороз по коже пойдёт. Ничего не поменялось. Я, конечно, не замерял с линейкой, но отхватить ладонь он сможет так же легко, как и раньше.

Через часик он замолк окончательно и замер, как скульптура безумного художника. Пришлось к себе отнести. Телевизор выключил, а сам лёг досыпать, чуть не наступив на живой коврик.

Этой ночью он больше не просыпался.

***

Утром я обжёг пальцы зажигалкой, пытаясь включить газ. Поставил чайник и ушёл чистить зубы, зевая — чуть в ванной не заснул, но резкий запах из-за двери разбудил. Первая мысль: «Требухашка сдох и уже завонялся?» Вторая: «Газ!!!»

И правда. Оставалось только закурить на кухне или проводке заискрить — и мы вместе со зверем на воздух взлетим, как две ракеты. Ну и весь этаж с нами.

Проветривая кухню, я окончательно проснулся и привлёк шумом демона, который с любопытством выглядывал из коридора. Когда я с опаской щёлкнул зажигалкой ещё раз, взрыва не случилось. Можно было пить чай. Больше, чем огонь или электричество, я не люблю газ. Эта невидимая субстанция с мерзким запахом серы пугает до ужаса. Из детства помню случай, когда в центре у женщины в квартире рванул газовый баллон. Мы ещё детьми бегали смотреть на развороченную, как открытый рот, квартиру на втором этаже. Сама хозяйка во время взрыва учила уроки с ребёнком, и они сильно обгорели, но остались живы, а вот отец, не вовремя решивший подкурить от плитки на кухне, умер в реанимации. Взрывом его выбросило на улицу, и он всё ещё дышал, когда отъезжала скорая. Человеческий организм очень живучий, цепляется за жизнь до последнего, обрекая себя на предсмертные муки. Когда (раз в пару лет) активируется воспоминание, вспоминаю об этой фобии. В остальное время — плевать. Се ля ви.

— Сегодня, Требухашка, идём на работу вместе. Разомнёшь крылышки без палева. Катя будет там. Я — тоже. Чего одному скучать? Ну и работа закончится праздничным столом. Так что плотно не завтракай.

Ну как с ним не поделиться, когда он на люстре висит и жалобно в тарелку заглядывает? Пришлось кормить, а перед выходом форточку открывать, потому что передвигаться в сумке или пакете зверь категорически отказывался.

***

Как назло, сегодня лимузин долго не появлялся. Требухашка отрывался вовсю: летал кругами, как умалишённый, сорвал панаму с Тараса Ивановича, напугал Вольку криком над ухом — тот ещё долго на небо смотрел, пока дед Толя на него не рявкнул. Ещё и к Катьке успел заскочить за едой, а она не отказала.

Как он успевал всё это делать и не спалиться — только порталам ясно. Ими он, кстати, уже давно не пользовался. Вообще, после возвращения из деревни включал только невидимость для чужих — а так, животное как животное. Только летающее и дурное.

***

Машина появилась под конец смены, когда начало темнеть. Я уже переоделся, пожал руку деду и, помахивая пакетом, стоял на пешеходном переходе. Требухашка восседал на светофоре и кричал на проезжавшие автомобили.

Загорелся зелёный, и уже на полпути через дорогу я услышал гудок и увидел приближающуюся машину. Вздохнул и остановился. А так хотелось сегодня без этого.

Лимузин остановился и опять подал сигнал. Дверца открылась.

— Идём, Требухашка, — вздохнул я и обречённо направился в сторону, противоположную дому.

Питомец удивился, но приземлился на плечо, накрыв крылом полголовы.

— Сегодня быстро справимся.

Если бы я знал, что случится, то не говорил бы так уверенно.

***

— Птица с тобой?

Требухашка сидел рядом с интересом обнюхивая кожу сидения, но не хотел чтобы его видел посторонний, вот курьер и спрашивал.

— Да. На этот раз я не один.

Шофер мазнул глазами по плечам, по голове, по сиденью и вновь вернулся ко мне.

— Без шуток сегодня. Пастор наш убедительно просил взять с собой зверя. Сегодня работа непростая.

— Алилуйя. Господь с нами и с вами. Впряжётся если что-то пойдёт не так.

Собеседник тяжело уставился, будто хотел прямо из глаз дуплетом застрелить. Требухашка зашипел.

— Спокойнее, — приказал я обоим.- Шутка. Трогай, шеф.

В голове крутился анекдот про Штирлица, но озвучивать его я не стал. Слишком напряжён дядя.

— Покажи зверя. Это важно.

— Слушай, он по заказу не выступает и я приказать не могу. Но можешь дать мне по лицу или чуть придушить со злобным видом — тогда минус два пальца на руке будет тебе доказательством.

Курьер подумал и отвернулся.

— Святой отец не любит когда его обманывают. Я свое дело сделал.

— Езжай с богом, — ответил я, откинулся на спинку и зверька почесал за ушком. Интересно шоферюга подглядывал в этот момент и что он видел?

Но машина наконец тронулась с места.

***

Пастор не встречал на пороге, и наверх поехать нам не предложили. Настолько спешное дело, что нужно было сразу лететь в подвал.

Требухашка с любопытством смотрел на свои изображения вокруг и слушал работу лифта — все эти потрескивания, постукивания, гудения мотора и проносящиеся снизу вверх тени интересовали его невероятно. Он мог бы здесь жить, если бы не открылись двери и на пороге не стоял Пастор.

— Явились. И зверя приволок, наконец-то. Пошли бегом, пока не вырвался.

Он развернулся, не дожидаясь нас, и рванул по коридору. Этим вечером он был не такой лощёный, как обычно. Я бы даже сказал — замученный, побитый жизнью, невыспавшийся и подгорелый. Удивлённый зверёк послушно устроился на плече, и мы оставили гостеприимную коробку лифта и курьера в ней — с нами он не пошёл.

Пастор шагал быстро, широко, спешил и не оглядывался. В нужной нам комнате что-то происходило, даже здесь были слышны крики.

— Сразу скажу. В чём-то незаконном мы участвовать не будем, несмотря на все договорённости. Никаких пыток…

— Обычное дело, — прервал меня Пастор, остановившись перед нужными дверями. — Сложный экземпляр с мощными крыльями. С трудом удалось захватить. Последователи долго его выслеживали, чтобы взять тихо и без шума. Вышло плохо, с потерями и стрельбой, но даже молитва не поможет открутить счётчик времени назад, парень. А проблемы будем решать по мере их поступления.

Он будто не с нами говорил, а убеждал невидимого собеседника в своей правоте. Я впервые видел этого властного и себялюбивого человека таким обеспокоенным, а ещё эти крики из-за двери не давали спокойно думать.

— Небольшая вводная перед тем, как войдём? Думаю, что за дверью плохо будет слышно инструктаж.

Товарищ в чёрном уже взялся за ручку двери, но обернулся и кивнул.

— Твоя правда. Значит, слушай. Привет, резчик.

Требухашка оскалился и зашипел, капля слюны упала мне на ухо, но «религия» не испугался и только расплылся в доброй улыбочке. Да, он видел моего дракона. Всегда. И да, об этом ещё поговорим.

— Хороший мальчик. Правильно, чужих к себе не подпускай. Итак, внутри у нас пожарник. Начальник местной пожарной части, если точнее. Крупный взяточник. Все предприниматели несут ему деньги, чтобы получить разрешение на торговлю и не лишиться его позже. Коррупционный босс в чистом виде. Много знакомств наверху, крепкая крыша, верные подручные — банда в чистом виде. Сталкивался?

— Не доводилось.

— Ну да, ты же грузчик, — подчеркнул он, как плюнул. — Не тот уровень.

— Но наслышан.

— Верю. Взять гада удалось, хоть и с трудом — самое сложное позади, думал я, а потом он очнулся и раскрыл крылья. Понимаешь?

— Не очень.

— Грузчик, — кивнул Пастор. — Это ничего. Научишься. Войдём помолясь?

Я посмотрел на Требухашку и погладил маленькую холодную лапку. Прикосновение к другу успокаивало.

— Давайте без песнопений.

Священник кивнул и открыл дверь.

***

Посреди комнаты была привязана новая жертва. На этот раз — стоя, никакого стула. Одна рука — одной цепью, другая — другой, и лапы растянуты в стороны. Ноги не опутаны верёвкой, но стоит мужчина практически на носках — можно сказать, что висит.

Я зашёл внутрь, закрыл за собой дверь, и Требухашка почти сразу начал кашлять. В комнате было жарко, не знаю, сколько градусов, но кондиционер не помешал бы. Пот сразу начал искать свободные поры на шее, чтобы стекать к груди — для начала тоненькими ручейками.

Мужчина был прикован спиной к нам, но видно было его большой, свисающий, как сумка, волосатый живот. Он был раздет до пояса, верхняя одежда висела на поясе подозрительным чёрным обрывком, а из спины росли очешуенно красивые, яркие и очень большие крылья.

— Кто здесь? — встрепенулся он и повернулся, стараясь рассмотреть вошедших. — Кто вы такие? Где я? Святой отец, это вы? Как так-то? Мы же с вами! Да ты знаешь, что я с тобой сделаю?

Смущённый святоша подошёл к нам и грустно улыбнулся.

— Жарковато, да? Жарко нашему слонёнку? Жарко, малышу?

Он хотел было потрогать животное за носик и еле успел отдёрнуть руку, когда клацнули челюсти, а глаза-бусинки побагровели от нахлынувшей злобы.

— Да ну тебя, малыш. Злой ты. Уйду от тебя и не вернусь. Где тогда возьмёшь такие крылышки? Вкусные, ещё и поджаренные. Твой друг тебе столько не найдёт.

— Короче, — прервал я сюсюканье. — Проверим друг друга на ангельские бугорки.

— Опять?

— И Резчик рядом, если что, не даст соврать.

Хоть и с неохотой, но хозяин помещения согласился.

Когда я разделся, то легче не стало. Такое ощущение, будто рядом с раскалённой стеной находишься — голова разболелась, пот ручьём течёт, и в плече нарастает боль от ожога. Одно было хорошо — пастор чист, как стёклышко. Несмотря на всё моё предвзятое отношение, поймать его я не мог. Крылья у него не росли, а значит, как минимум удачливым злодеем он не был — если я правильно понимаю эту механику, которую не просил мне дарить.

— Чисто, можно приступать.

— К чему приступать?! — закричал пленник, в голосе его явственно чувствовалась паника. — Кто вы такие? К чему приступать? У меня есть деньги, но если что-то со мной случится, то не получишь ни копья! Кто ты?!

— Инструменты? — спросил я. — Вешалка для одежды?

Всё нашлось по мановению руки, а главный пожарник закричал и забился в цепях. Он звал на помощь, пока я осматривал щипчики, нож и перчатки. Хрипел, пока я натягивал их. Большие перчатки почти до локтя — неудобно держать инструмент, но сегодня действовать буду не я.

Я протянул руку, и Требухашка, как ястреб, уселся на перчатку.

Крылья на спине жертвы расправились во всю мощь. Ярко-оранжевый цвет на них переливался огненно-красными всполохами. Мне показалось, что они даже потрескивали, как под напряжением.

Но мы даже не догадывались…

***

— Ну что, ты готов? — спросил я у дракончика. — Если не хочешь — можешь отказаться. Если что-то пугает, только скажи мне.

— Вкусные крылышки, — улыбался пастор из-за плеча. — Резчик будет кушать до отвала.

«Конченые! — заорал начальник части. — Вы какие-то конченые! О чём базар, конченые? Вы что, каннибалы? Я невкусный!»

Я переглянулся с пастором, тот сладко улыбался Требухашке из-за моего плеча.

— Ну что смотришь? Скажи ему!

— Он сам знает, когда начинать. Правда, малыш?

И китайский дракон расправил крылья. Закричал и бросился вверх. Мужчина на цепях тоже закричал, когда что-то врезалось в его спину. Толчок был такой силы, что он прогнулся вперёд на сколько хватило цепей и отпружинил назад. Вспышка ослепила на мгновение, осветив площадку. Я вместе с пастором отскочил назад, закрывая глаза, а зверь тем временем вгрызался в корни на спине пожарника. Происходило что-то невообразимое, неожиданное, и помочь я ничем не мог.

Мужик дергался на цепях и орал, будто его рвали на части. Крылья пришли в движение и хлопали, как два огромных паруса. С каждым хлопком в нашу сторону приходила стена огромного удушающего жара. Черный комок вгрызался в источник пекла, но ему не хватало скорости. Я уперся спиной в стену, надеясь найти хоть немного прохлады, но забрал ладони, сам убрался за ними, обжёгшись, будто сел голой задницей на горячую сковородку.

— Работай, родной! — кричал пастор, сбрасывая штаны. — Работай, резчик! Это нестабильные крылья, будет нелегко!

Он смял одежду, кинул под ноги и встал на неё сверху. Я ещё терпел, но приплясывал на месте и ловил ртом воздух. Голова кружилась, в глаза ударило давление, собираясь взорвать их изнутри, а Требухашка оторвал первое крыло и швырнул на пол.

— Да!!! — закричали мы синхронно. Крыло вспыхнуло и сгорело мгновенно, оставив только черную полоску порошка на земле. Требухашка продолжал работать.

— Вы нам должны крыло, — крикнул я, открывая раскалённый пояс и скидывая штаны. — Мы за «спасибо» не работаем!

— Будет тебе мелкий жулик с вкусными птеригоидами, только пусть этого толстяка схомячит! Давай, родной, давай, Требухашка!

Тем временем второе крыло полетело вниз. Приловчившись, Требухашка сделал его быстрее, и, взлетев, закружил над нами. Кается, у него горел хвост.

— Теперь кондиционер включить! — крикнул я. — И много холодной воды.

Начальничек молчал и смотрел, как вспыхивает второе крыло. Синее пламя пробежалось по поверхности, вычеркивая его из этой реальности, а пожарник продолжал кричать.

«Я ещё жив, уроды! Один звонок — когда я отсюда выйду, и вы поймёте, что бывает, когда натравливают на человека настоящих собак, а не этот пыхтящий комок недоразумения! Он даже укусить нормально не может!»

А потом вспыхнул, загорелся как факел. Требухашка пискнул и бросился ко мне, ударился чуть левее в стену, выровнялся и уцепился за плечо, оставляя царапины, а тело перед нами горело.

«Не подпишу ни одной бумаги! Только сунься ко мне, пастор, с просьбой. Не проси ни за кого, предатель! Я до меры дойду! Твой чертов молитвенный дом закроют и снесут за несоблюдение правил пожарной безопасности, а ты сядешь в тюрьму!»

— Он ещё говорит? — бормотал пастор, когда огонь унесло ветром, будто и не было. Новые, алые крылья выросли из тела, которое успело скинуть вес и подкачаться. Мы, как пионеры на выгуле, в одних плавках дрожали у стены, когда Главный Пожарник разворачивался. Цепи, которые удерживали его, расплавились и потекли коричневым мёдом на землю. От стен шёл такой пар, что не было видно на шаг вперёд, но пожарник светился, как ёлка на Рождество. Теперь он смотрел на меня.

— Не знаю, кто ты, но я тебя запомнил. Будешь открывать бизнес — проходи мимо, разрешения тебе не видать.

Он сделал шаг и взмахнул крыльями. Требухашка мелькнул над головами и врезался в живот врага. Что-то грохнуло. На мне загорелись трусы, и я начал сбивать пламя, когда мимо пробежал пастор и, обжигаясь, схватил пинцет.

— Что ты стоишь?! Зверю помочь нужно!

Так с горящими трусами я и бросился за ним. «Один на один» превратилось в «трое против одного» в нашу пользу.

На удивление в эпицентре огня горячо не было. Нам удалось повалить мужика, прижать его к полу, выкрутить руки и так держать, пока Требухашка рвал горячие, как варёные кукурузные початки, крылья. Кто бы со стороны увидел, сильно бы удивился, что это голые мужики и собака делают с ангелом? Даже у порно-режиссёров фантазия так не играла.

И мы победили. Весь в крови, холодный как памятник, Начальник пожарки лежал мордой вниз, не сопротивляясь и не дыша, а сверху как снег падал холод хлопьями.

— Справились. Я же говорил, что будет не просто.

— Нужно было сказать, что будет горячо, а не молитвами «обкладывать».

— По твоему, я провидец, малыш? Крылья — это штука непредсказуемая, и ты это должен знать лучше, чем я.

— А почему я должен знать лучше?

— А кто из нас Охотник, я или ты? У кого Резчик?

— Да откуда ты… А где Требухашка?

Я оттолкнулся от неподвижного тела и вскочил. Малыша не было рядом, комната почти очистилась от пара, но он ещё плавал в воздухе, как клочья тумана.

— Вон, — ткнул пальцем Пастор и поднялся. — Не туда смотришь!

Портал. Прямо в воздухе зависла круглая дверь в другую реальность. Через неё могло войти нечто ужасное в нашу реальность, но и мы могли попасть в другой мир через эту дверь. Похоже, Требухашка на той стороне.

Глава 5. Чёрная молния

Я смотрел, как закрывается портал, и дрожал, словно школьник. Требухашка не вернулся. Мы ждали его, а синий глаз между пространствами начал закрываться, сужаться, блекнуть. Мой Требухашка не вернулся.

Этот придурок что-то пытался орать, типа: «Прыгай за ним, найди его…» Но ищи дураков. Я ещё из ума не выжил, чтобы в сужающиеся межпространственные дырки руки засовывать. Да и был я уже в других мирах. Чего я там не видел? Бесконечные вселенные? Меня и здесь неплохо кормят, только малыша жалко.

Хотя, если хорошо подумать, скорее жаль тех, к кому он полетел злой и голодный. Требухашка справится. По крайней мере, я надеюсь на это.

Пастор зашипел, как змея, когда портал превратился в маленькую точку, мигнул на прощание и самоликвидировался. Не пастор исчез, к сожалению, а портал. Я замер, боясь пошевелиться, казалось, что любое движение — и Пастор вспыхнет ненавистью. Ссориться с ним опасно для здоровья, когда ты заперт в его замке, окружённый верными фанатами. Эти ребята порвут на клочья, если святой отец щёлкнет пальцами. Да и в городе мне не жить, если фанатик обидится, поэтому я стоял и наблюдал, как он выпускает пар из ушей.

— Упустили, — простонал он, с трудом выдавливая слова. Руки сжимались и разжимались. Пальцы дрожали, как и нижняя губа. На полу ворочался толстый голый пожарник. Всё это я успел разглядеть, не поворачивая головы. — Ты что наделал?

Здесь он был не прав, сильно неправ, но перечить было неразумно, принимая во внимание обстоятельства. Но я, конечно, не выдержал.

— Это почему я? Сами притащили какого-то икс-мутанта, не предупредили толком, и я теперь виноват?

Пастор обернулся, и я поднял кулаки, встал в стойку непроизвольно. Он хотел меня ударить или придушить, но эта багровая заря в зрачках бушевала на уровне крыльев пожарника. То есть так же мощно, размашисто и нагло.

— Спокойнее, дядя. Не нужно нервничать. Тебе ещё за пожарником убирать, он, наверное, обделался. А я домой пойду. Может, там китаец чай пьёт.

— Китаец? Чай пьёт? — яростно дыша и сжимая кулаки, пастор пошёл ко мне, а я пятился к выходу, пытаясь сообразить, где тут выход и мои вещи.

В руке у него блестел пинцет, острый, как бритва, а я даже щипчики где-то потерял. Один удар такой ерундой по руке — и откроется кровавая рана, сначала похожая на тонкую алую линию, а потом — на открытый рот, харкающий кровью.

— Тихо! Тихо! — я отступал, не сводя глаз с оружия. — С ума сошёл? Сам же учил, как чего называть. Не понял, что ли?

— Не понял, что ли, — повторил пастор с пустыми глазами и сделал ещё шаг. Осторожно, понимая опасность, но всё-таки сделал.

— Щас втащу, — сказал я по-простому, чтобы быстрее дошло, и тут зашевелился пожарник на полу.

Сначала был голос:

— Договор на обслуживание охранной и пожарной сигнализации предъявляем.

Этого не ожидал никто. Я бы меньше удивился, если бы на Требухашку наступил и тот мне палец отгрыз, но такое… Куча плоти зашевелилась и такой воспроизвела номер, что даже Пастор остановился и глаза выкатил.

— План помещения из БТИ. Копию мне на стол, уже вчера, — прохрипело мясо и начало подниматься.

Сначала оно встало по-собачьи на колени, потрясло головой, разбрызгивая кровь с жиденьких волос, и начало подниматься.

— Закон не дышло, плати налоги, пока чего не вышло, — бормотал обгоревший пожарник, поднимаясь во весь рост. Голое тело в крови, на волосатом пузе пятна крови, на груди царапины. Но это всё лечится, а глаза… Глаза вызывали оторопь, даже ужас. Пустые и одновременно наполненные яростью. Страшные глаза обезумевшего человека, если его можно так назвать. Наверное, поэтому мы, загипнотизированные жутким дядькой, замерли, как зрители на концерте Кашпировского.

— Со мной не порешаешь, — выпрямился во весь рост новый борец с коррупцией и уставился на меня. — Я тебя знаю?

— Ну это вряд ли.

Это я хотел так ответить, но на самом деле молчал и соображал туго, как после удара в затылок.

— Кто ответственный за пожарную безопасность?

Ну здесь я уже молчать не стал и ткнул пальцем в главного.

— Он.

Оживший медленно перевёл взгляд. Пастор же пришёл в себя и собрался, но на меня презрительно успел глянуть. Так, искоса, в стиле: «Ах ты, предатель». Но я и не собирался решать его проблемы. С моей стороны работа выполнена, дальше сами.

— Документацию предоставляем! — гаркнул пожарник и раскрыл крылья.

Мы охнули в унисон. И оба — от неожиданности. А я ещё и от разочарования — теперь это опять моя проблема.

Крылья изменились. Не знаю, из какого места они вылезли, но это были большие, чёрные, развевающиеся, как два пиратских флага, полотнища. В комнате сразу стало прохладно, а на душе — угрюмо. Не доработал Требухашка. И что это за мутант с тайными крыльями? И такие бывают?

— Держи, — в ладони мне ткнулось что-то твёрдое.

Пастор кивнул и отвернулся. Я взял пинцет и спрятал руки за спиной, но дурак впереди не отличался внимательностью. Только твердил что-то на своём — пожарном.

— Церкви и молитвенные дома классифицируются как объекты функциональной опасности. В частности, для таких объектов требуется разработка и утверждение локальной документации по пожарной безопасности, включающей инстру…

— Да заткнись ты уже, взяточник! — гаркнул пастор. — Лучше посмотри, что в конвертике.

Левую руку он отставил в сторону и щёлкнул пальцами.

— И нет проблем!

Правая за спиной сжалась в кулак.

***

— Нужно обеспечить наличие первичных средств пожаротушения в доступных местах и в исправном состоянии, — уточнил оживший пожарник и бросился в атаку.

Я прыгнул вправо, к стене, уходя из-под объятий. Пастор молодцом — не побежал за мной, а нырнул влево. Мгновение потребовалось пожарнику, чтобы махнуть крыльями и определиться, за кем бежать.

— Рекомендовано проведение дополнительных мероприятий по усилению системы вентиляции и эвакуационных выходов!

Я и не собирался дать ему провентилировать свои проходы. Развернулся и выставил вперёд руки с пинцетом наперерез. Фиг бы помогло, если бы не временный напарник, который прыгнул под ноги, пытаясь его опрокинуть. Тот пошатнулся и взмахнул руками, но удержался на ногах.

— Нарушение отчётности, — возмутился он, развернулся и схватил святого дядьку. Поднял его резко, и что-то ойкнуло. Чёрный пастырь побагровел и замахал ручками, как пойманный таракан крылышками. В другое время мне бы это даже понравилось, но сейчас мне не хотелось оставаться наедине с громилой.

Не знаю, страх ли это увеличил пленника в наших глазах, но и пастор потом говорил, что «раздуло грешника не по-божески». Он и правда стал на две головы выше, раздался в плечах, где-то потерял волосатый животик и обзавёлся мощным волосатым прессом, которого я так и не добился в своё время, даже когда хотел. Кожа будто высохла — почувствовал я позже, когда поучаствовал в обнимашках, — будто откачали все соки, всю кровь и набили мышцы раскалёнными камнями. Жар выступал из пор красными отблесками, и бывший чинуша, как абажур на пожарной станции, светил в глаза. А ещё эти крылья. Если собрать весь образ до кучи: красный, здоровый и с крыльями, то у нас тут выходит как минимум демон, если не дьявол собственной рожей. Хорошо, что у меня не было времени задуматься в тот момент.

Святоша начал уже задыхаться, когда я схватился за одно крыло и потянул на себя и вправо. Со стуком пастор упал на землю и пополз на коленях к противоположной стене. Крыло хрустнуло, но не вышло из мясистого тела пожарника. Когда я улетал в сторону после мощного удара в лицо, то в глазах плясали звёздочки, а руки сжимали перо. Холодное, шершавое до дрожи в лопатках.

— Ясно, — сказал представитель закона и покачал головой. — Не договоримся.

Он возвышался над нами колоссом. Пастор глухо кашлял в одном углу допросной, а я трусливо сжался в комочек у другой. И где эта хвалёная охрана, когда она так нужна? Похоже, не было у пастора кнопки, которую можно нажать — и прибегут бравые ребята с калашами. И камер здесь тоже не было — слишком самоуверенно, вот и поплатился.

— Надоела вся эта грызня, — пожаловался пожарник. — Тому дай. С тем выпей. Тому коньяк, тому вискарь. И всё равно нужно кланяться, чтобы чужого племянника в кресло не посадили. В моё же кресло, ты поверишь?

— Очень интересно, — ответил я, — но давай тему сменим.

Он даже не отреагировал на мой голос, будто и не было ничего. Сквозняк где-то загудел или собачка на улице гавкнула. Мало ли бесполезных звуков, которые даже не нервируют? Зато на ойкнувшего пастора он посмотрел и даже потряс, когда над головой поднял, будто мелочь из карманов стремился вытрясти. Да, реально поднял. Обеими лапами за плечи схватил, сжал так, что захрустело, и над головой тряс, пока я рот открывал и глаза протирал.

— Ты ли, Ваня? — прогремел крылатый и тряхнул побелевшую жертву. — Чего не заходишь? Туда-сюда, вопросики порешать? Или переметнулся к врагам моим?

Пастор пытался что-то вякнуть, но только болтался в его лапах, как сломанная игрушка. Не тот ли это толстый дядька, который недавно просил отпустить его? Тот, что с пузиком и лысоватый, беспомощная жертва? Вот это здоровенное быдло с крыльями, которое может при желании раздавить человека или разорвать пополам.

Раздуло его круче, чем под анаболиками. Вот был у меня один знакомый качок — здоровый как скала, красивый, рельефный. Лысый, руки как лопаты — смотреть страшно. Мышцы под кожей как канаты. На соревнования ездил, выигрывал даже. На Арнольд Классик деньги собирал, чтобы поучаствовать. И всё бы хорошо, да неженатый был. В тридцать восемь повесился. Так и не доехал до Арнольда. Морали не будет. Меня просто дома ждут. Не красавица, но и не дурнушка. Зато моя и меня ждёт. Я обязательно должен отсюда выбраться.

— Помогите, — прохрипел кто-то. Ну а кто же ещё.

Лицо болело, и я ощупал нос, опасаясь обнаружить лёгкий крен вправо и бьющую током боль, но вселенная компенсировала неудачи везением, и, похоже, мне ничего не сломали, хоть и трудно в это поверить. Быть может, это шок, и покорёженное хлебало я обнаружу уже к вечеру, если выживу, но сейчас всё было хорошо. А ещё эти красивые звёздочки в глазах.

— Эй, пожарник! — сам не знаю, как вырвалось, но, ещё не поднявшись, я привлёк его внимание.

Здоровяк перестал душить беднягу пастора и снизошёл. Большие у него крылья, с толстыми в локоть корнями — тут пинцет не поможет. Это бензопилу нужно, как минимум.

— Зайди к заму, я занят, — буркнул он и хотел было отвернуться. Но не тут-то было, папа в городе.

Что я там говорил, воспроизвести с точностью до фразы не удастся, но это был фееричный бред, надёрганный из книг, телевизора, случайно прочитанных бумажек в госструктурах. Ну а монстр? Ну а что монстр? Слушал.

Я плюнул под ноги, вытер нос и откашлялся. Я никуда не спешил. Пожарник ждал.

— Гражданин! Вы **вне графика**, вне маршрута и, похоже, вне разума. Где ваш номер в Едином реестре проверяющих? Где уведомление по 294-ФЗ? А?

Пастор мешком упал на пол и разложился, как ковёр из медведя. Пожарник был удивлён.

Он замялся.

— Ну… это… оперативное мероприятие…

— «Оперативное»? — я фыркнул. — Это не «оперативка», мужчина, это самоуправство с признаками хулиганства. Вы хоть план-график на этот квартал утверждали? Или опять «по согласованию»?

Пастор ожил и застонал.

— Согласовывали! — залепетал собеседник уже не так уверенно. — С вышестоящими…

Но я не дал ему развивать тему, потому что не был уверен, что смогу щебетать на равных. Нужно было гнуть свою линию, пока охрана наконец не оживёт и не прибежит сюда, размахивая оружием.

— С кем? С теми, кто не внесён в ЕГРЮЛ? Или с теми, у кого нет доверенности с нотариальным заверением? С кем ты предлагаешь мне общаться, взяточник?

— Как ты меня назвал?

Тут он, кажется, совсем забыл о барахтающемся под ногами друге и переключился на меня.

— Ну… они сказали — надо проверить…

— «Сказали»? — я поднял бровь, стараясь выглядеть грозно. — А письменное поручение? А внутренний приказ с регистрационным номером? А журнал учёта внеплановых выездов? Нет? Тогда вы — неуполномоченное лицо, а по сути — нарушитель общественного порядка с признаками экстремизма.

— Что? — даже крылья у него потянулись к земле, и выглядел он жалко, пытаясь оправдываться, хотя и нёс я какую-то чушь.

— Да я ж… по инструкции…

— Какой инструкции? — перебил я. — По СНиП 2.01.02-85? По ППБ 01-03? Или по методичке, напечатанной на принтере в подвале?

Пастор в углу вдруг прошептал:

— У нас и журнал инструктажей не подшит…

— Вот, — махнул я рукой в сторону святого человека. — А вы говорите. Будем вызывать органы для проверки.

— Ну… это… временные трудности… — защебетал пожарник, как перед губернатором. — Всё исправим. Бросим все силы, так сказать.

— Ладно. — Я спрятал оружие в задний карман и сделал приглашающий знак в сторону выхода. — Решим вашу проблему. Прошу.

Гигант даже в росте уменьшился, будто воздушный шарик иголкой ткнули, дали чуть воздуху выйти и остановили, когда кругляш стал минимальных размеров.

— Что со мной будет? — жалобно спросил крылатый с пожухлыми крыльями.

— Вы покинете объект после подписания листа ознакомления. Только в следующий раз — с номером в системе ГИС «Проверки».

Он кивнул, потоптался на месте, будто ждал, что я дам ему отметку в путёвке, и уже повернулся к двери…

И в этот момент воздух треснул. Точнее, мир — напополам, и все планы насмарку. Гремит разлом…

Входная дверь, которая даже не дрогнула, когда нас избивали, душили, которая не открывалась, когда здесь кричали обнажённые люди в крови… Дверь открылась, когда пожарник шуровал на выход, вытирая слёзы. И это было очень некстати, твою мать.

Широкая, как блин, рожа охранника озабоченно появилась в проходе.

— Сергей Владимирович, вы в порядке? Так задержались сегодня…

Потом он увидел судорожно трясущего пальцем у губ пастора, побелевшего, как стена, меня и, главное, того, кто сейчас шагал к нему, поднимая голову.

Охранник, к слову, среагировал быстро, и у него даже почти получилось. Не хватило буквально мгновения. Не нужно было так долго таращиться на неведомую зверушку, а ведь знал, что узник может вырваться на свободу. Короче, пока мы щёлкали челюстями, он вдруг дубинку выхватил из чехла на поясе, внутрь заскочил и замахнулся было.

Пожарник раздавил дубинку в руках охранника вместе с пальцами. Рот ему закрыл, когда тот выть начал, чуть придушил и в комнату отбросил. Я уже подумал, что выйдет он сейчас, а нас закроет в подвале, как в ловушке. Мы или подохнем с голоду и друг друга жрать начнём, начиная с лежачего, как с горячего блюда — охранника. Ну или расплавимся от всё усиливающейся здесь жары. Сгорим, как в крематории. Короче, хрень редьки не слаще, но, можно сказать, повезло — пожарник дверь закрыл, но остался с нами, так сказать, в душевной компании. Повернулся и безумным взглядом окинул всё происходящее, будто речь толкать собирался.

Охранник стонал где-то в углу и баюкал запястье, отползая, а я чуть затормозил, соображая, что делать. Да, в такие моменты нельзя медлить и давать врагу время на манёвры, давно пора научиться, но природу не обманешь. Если родился тормозом, то им и помрёшь. На это дело у меня есть другая поговорка. Не имей сто рублей, а имей сто друзей.

Пастор оказался быстрее и сообразительнее. Это я понял, когда что-то мимо с воплем пронеслось, обдав запахом ладана. Святая живая ракета, короче, врезалась в пожарника, завывая. Он только икнул, когда спиной влетел в дверь, и начал медленно стекать на пол, одновременно отталкивая пастора. Тот что-то копошился у него на животе, как играющий с хозяином пёсик, а потом вдруг взлетел и, пролетев мимо меня, врезался в противоположную стену, разбрызгивая красное.

Пожарник уже медленно поднимался на ноги, что-то мурлыкая под нос. Святая ракета не сработала — выглядел он молодцом, чего не скажешь о других. Охранник явно свои деньги не отработал. Это ему не таксистом для Требухашки работать — здесь превозмогать нужно, драться и боль терпеть, а он в углу скулил, ручку свою гладил и на пожарника жалобно смотрел, как на нового хозяина.

Противник прокашлялся, и я пока оглянулся посмотреть, как там святой человек поживает. Пастор медленно шевелился, значит, не умер, но вид у него был удручающе жалкий. Надеюсь, его будет кому отпевать, если что, или молиться за выздоровление тоже, потому что я бы после такой контузии требовал несколько месяцев реабилитации в хорошем санатории, а я, на минуточку, младше его лет на двадцать.

— Ты, — нарушил молчание противник и щёлкнул костяшками. Голос у него тоже поменялся. Не писклявый, как минутами ранее, а более утробный, как у злодея в мультике. — В нарушение всех предписаний. Жалкий бюрократ.

Не знаю, кого он имел в виду, но пошёл в мою сторону. Наверное, потому что я выглядел наименее побитым.

Как описать это чудо, которое сейчас двигалось целенаправленно в мою сторону? Не с моим словарным запасом, но я попробую. Всё нужно в жизни пробовать, а то прибьют где-то в подвале карандаша, а ты и говорить толком грамотно не научился.

Это нечто похожее на человека, — сказал бы кто-то умнее меня, но не человек. Чтобы это понять, достаточно было бы заглянуть в его пустые глаза. Пустые, мёртвые, безразличные — это даже хуже, чем наполненные яростью, как водой. Тупая харя идёт, не соображая, к тебе, но что делать, она явно давно решила. Человек? Не думаю. Был когда человеком? Ну конечно. Взяточник тоже человек. Только плохой, ага.

Шаг за шагом, как сквозь толщу воды, он пробивался ко мне. Это существо, которое раздулось, как труп в воде, обросло мышцами, вытянулось вверх, будто чёрт насосом поработал, идёт ко мне, а я смотрю на крылья, на его свежие отростки. Наверное, это уже профессиональное или я просто немного больной человек.

У Юры Безотчества были круче, но эти хоть и не потрясали мощностью и напором, зато отжигали по полной. Вот именно. Ярко-красные, с алыми перьями, они высоко, как флаг, взвились за спиной бывшего пожарника. По косточкам маленькими, но яркими вспышками пробегают огоньки. Они то поднимаются, то опускаются, прижимаясь к косточкам, и кажется, что сейчас всё это сооружение за спиной монстра вспыхнет и сгорит, но нет. Наверное, у пожарников иммунитет к огню.

Кто-то прохрипел: «Беги», где-то ворочались поломанные люди, но я сосредоточился на том, чтобы подняться, сжать кулаки и не выпускать из виду приближающегося терминатора. Не то чтобы я сильно храбрый или глупый до бесстрашия, но куда уже тут бежать? Мимо чёрта, которому стоит только руку протянуть, чтобы остановить меня? Нет, если проигрывать, то хоть с высоко поднятой головой и на прямых ногах. В помещении определённо было жарко, и лучше покончить с этим побыстрее, чтобы не превратиться в начинку для шаурмы.

— Хочешь сделать хорошо — сделай сам, — пробурчал пожарник и, подняв лапы, тоже скрутил кулаки. С такими ластами не в кабинете сидеть, а лично шланг раскручивать и лестницы у горящих домов выставлять. Пальцы длинные, ладони широкие, кулаки пудовые, как у богатыря из ада. Ещё и подсвечиваются огоньками, которые проскакивают между пальцев, будто шаровые молнии он давит вместо эспандеров. От него не только удар прилетит, как кирпичом, так ещё и ожог оставит, и плохое настроение. И тем не менее другого выхода не было — этого быка заболтать не получится.

— Пошёл нахер, — сказал я и смахнул пот со лба.

Где-то застонал поломанный пастор.

***

Он замер, как будто услышал меня. И раньше не отличавшийся скоростью и сообразительностью человек помедлил перед ударом. Крылья за спиной затрепетали, осыпая искры на пол. Огоньки поскакали по ровной поверхности в разные стороны, и один прыгнул на мой ботинок — пришлось отбросить. Зрачки у него горели красным, будто в черепушке развели огонь безумные черти, и тут я понял, с кем он у меня ассоциируется. Демон. Чёрт без рогов. Сатана без свиты. От вора до дьявола всего-то пара часов человека отделяла. А сколько осталось мне?

И ведь жил хорошо, не знал ничего об этой грёбаной эзотерике, пока не встретил мелкого вредного питомца из другой реальности.

— Давай, — сказал я. — Давай уже закончим.

И пожарник закричал. Закричал не так, как орут гладиаторы, атакуя врага, не так, как кричат напуганные пропажей ребёнка женщины, и даже не так, как те придурки, которые падают, обвязанные верёвками, с мостов. Нет, он просто открыл пасть так, что я при желании мог бы прыгнуть в неё, как Алиса в кроличью нору. Жилы на горле раздулись, и покраснела кожа. По вискам водопадом полился пот, будто пошёл липкий дождь из лысины. Ор поднялся такой, что, если его не услышали наконец молельщицы наверху, то я даже и не знаю — стоит сходить к врачу, наверное.

Казалось, что поднялся ветер, что меня сдувает с места, срывает одежду вместе с кожей, и костяшки на кулаках раскалятся от жары, а боль ещё не пришла, но совсем скоро придёт. Я сделал одно, что мог в эту секунду, то, что было нужно и правильно, наверное. Я шагнул вперёд и влепил тупорылому Змею Горынычу прямо в его «Горынище».

Бах.

Словно в бетонную грушу зарядил. Молния боли пронзила руку и разорвалась гранатой в зубах, а ему хоть бы хер. Ответ мог бы стать последним, что я увидел на этом свете. Не то что он бы перекинул меня в другой разрез, а скорее туда, где ангелы не летают и поют грустные песни женщины в чёрном.

И я уже видел, как пошёл по прямой кулачище разъярённого крикуна, и мимо я не смог бы пройти, потому что удар предназначался моему личику, и так соблазнительно близко я стоял, и не было времени уклониться или хотя бы блокировать.

Прощай, Танюшка, пожили мы недолго, но счастливо. Пока-пока, дед Сергей. И до свидания, глупый Требухашка, где бы ты ни был.

Сам бы никогда не поверил, но именно столько диких мыслей пронеслось в голове за миллисекунду до соприкосновения огромного чужого кулака с моим маленьким и симпатичным носом.

Вот только случилось одно но.

Мимо пронеслась чёрная молния. Точнее, сзади что-то треснуло, будто сломалась кость. Кулак всё-таки долетел, и вот тогда — молния.

Уже падая, расставив руки в стороны, как падающий в толпу фанатов рок-музыкант, я услышал вой пожарника. Только он изменился на этот раз. Сейчас это был ужас, утробный страх и немного ошеломлённой, но всё-таки ненависти. И ещё рычание, писк, треск разорванной книги и много чего ещё, чего я не успел зафиксировать в своей пробитой башке.

Пожарник бил хорошо — надёжно. Я врезался затылком во что-то твёрдое и отправился отдыхать в темноту, усеянную искрами.

***

Потом был холод и вода на лице. Потом открылись и закрылись глаза. Раскалывалось лицо, и кто-то мокрым платком вытирал мои слёзы унижения. Под головой лежала подушка, а не цементный пол. И самое главное — было прохладно, а не адски жарко, и никто не пытался бить меня ногами или кулаками. После прихода молнии что-то неуловимо изменилось, будто после полярной зимы наконец-то пришло солнышко. И у солнышка было имя.

— Требухашка, не балуйся, — сказал Пастор где-то рядом, — а то пожалуюсь хозяину, когда он проснётся.

— Не трогай его, — голос у меня был слабый, поломанный, как лицо, да и зрение не восстановилось, но это было меньшей проблемой в тот день.

Глава 6. Стеклянный мир

Полетал на облачках, посмотрел на звездочки. Вспомнил маму, папу, братика, сестричку и рухнул вниз. Назад, в коричневую гадкую реальность. Уходить было похоже еще не время. Кто же тебя просто так отпустит? Человек — тварь живучая, а поэтому умирает очень медленно и неохотно. Вот и мне предстоит мучиться с выбитой челюстью и… Что там ещё принес добрый дедушка-пожарник?

Ну что же, пора приземляться на той стороне.

***

Сначала вернулись звуки. А потом по капельке пришло понимание. Голос пастора, того самого. Вполне бодрый и не унывающий, хотя совсем недавно он, как терминатор, под гидравлику попал и выжил.

А с кем он говорит сейчас, когда я лежу рядом, притворяясь мебелью? Кстати, лежу на чем-то мягком, и пахнет неплохо.

Собеседника не слышно: то ли он застенчивый до безобразия, то ли пастор совсем поехал и проповедует в одиночестве. С такими переломами недолго и чекануться.

Я пытаюсь услышать его, понять, что говорит этот таинственный человек, но никак не могу сосредоточиться. Неудивительно: так получить по чайнику — мозги, наверное, вышли погулять, пробив макушку.

«Всё с ним будет хорошо», «не волнуйся», «не пищи», «ты сделал, что мог», «хороший мальчик», «покажешь, что умеешь?»

Вот такие обрывочные куски фразочек слышал я во время своего вынужденного отдыха и не мог связать их общим смыслом. Сейчас-то всё элементарно ясно и понятно, спустя время, но тогда я откровенно не мог догнать, о чем он говорит и, главное, с кем? Пришло время опять улетать на облачка, а то нехорошо.

***

— Вставайте уже, товарищ. Просыпайтесь, хватит разлёживаться — пролежни вырастут, прости господи. Пошевелись, парень, дай знак, что живой, а то меня животное с ума сведет. Не трогай бутерброды! Не всё сразу, пузик будет болеть!

Последние две фразы были совсем громкие. Через чур, мать твою. Тогда я и открыл глаза.

Это был уже не подвал. Мы вернулись туда, откуда каждый раз начинали свой путь. Скромный офис святого человека на вершине мира. Отсюда весь город как на ладони, и кажется, что мир у твоих ног. Банальщина, которая здесь самоуверенна, как президент африканской республики. Окно во всю стену врать не будет.

А вот и наш лидер-пидер промелькнул на фоне. Вполне целый, не поломанный и передвигается без помощи костылей. А что, так можно было? Притворялся? Я тоже так хочу.

Пытаюсь шевелить ногой, и вырывается неожиданный стон, мне не больно, просто по инерции, я ведь сейчас сплошная боль. Или нет? Мужик оборачивается и смотрит на меня. Я смотрю — он уже свеж, как цветок с утра, успел принять душ и вернуть на место прическу. Он еще и что-то в руках держит — выпивает. Хорошо живется духовным лидерам, их даже переломы не берут.

Поток моих бессвязных мыслей прерывает знакомый шелест. Откуда ни возьмись падает мой крылатый чертенок и устраивается на колене. Срывается, чуть не соскальзывает, но цепляется коготками и преданно смотрит на меня. Как же приятно видеть его живым и здоровым, и я протягиваю руку, пальцем трогаю его за носик, и он подставляет ушко…

— Не стоит баловать резчика!

Пастор уже стоит рядом, нависает как скала надо мной и смотрит сверху вниз. Я вижу прозрачное дно его стакана и четко отмечаю, как там ворочается прозрачная жидкость, переваливаясь с бока на бок. Если толкнуть его под руку, то она дрогнет, стакан наклонится, и напиток прольётся. Обрушится дождем вниз, и, если разольется достаточно много, то оросит мне лицо, смочит губы, попадет внутрь, зацепит вкусовые сосочки и отвлечет от всего плохого. Ммм. Кажется, у меня внутренние слюнопотери, зовите доктора, набирайте скорую!

— Михаил, тебе сейчас нельзя алкоголь. Пока идет процедура заживления, пить могут только крепкие духом и телом охотники. А молодым вообще не рекомендуется, извини. Мне сегодня можно, не смотри так.

Я погладил Требухашку и, наверное, вытаращил глаза, так что пастор даже решил похихикать над больным человеком.

— Вставай! Ты хоть и слаб, но не поломан. Вполне можешь налить себе, если уж так хочется. Резчик в этом тебе не помощник. Он, конечно, может открыть дырку в пространстве, чтобы ты руку протянул и бутылку достал, но не захочет. Ты ещё не умеешь просить, а он — слушаться. Примитивизм на уровне кошечек-собачек — вот ваш нынешний уровень.

Требухашка пискнул, будто подтверждая его слова, и оскалился. Нужно было начинать огрызаться, пока пастор меня не загипнотизировал.

— Вижу, вы много знаете. Интересно, откуда.

Я кряхтя приподнялся и обнаружил себя вертикально на кожаном диване. Боли и правда не было, только лёгкая усталость и головокружение. Парочка звездочек перед глазами, красный кружок появился и лопнул, да в ушах гудит — ничего смертельного. Тип наблюдает за мной, как и дракоша, я тем временем усаживаюсь поудобнее и стараюсь не дрожать от напряжения.

— Наверное, нам нужно поговорить.

— А я думаю, что тебе нужно выпить, парень.

Он уходит к столику, звенит там, стучит, булькает и возвращается с наполовину пустым стаканом горячительного, резко пахнущего еловой веткой, напитка.

— Сырка, Михаил, желаете? Или кусочек сушеной груши? Орешки? Опа, какой ты быстрый.

Не люблю нежничать с вискарём или джином. Трясти его, нюхать, чмокать, как девушку, засовывать в него кончик языка и делать удивленные глаза. Если уж пить, то по-нашему: перевернул, горячее внутри, закусил, насладился вкусом и легким опьянением. Нафиг не нужны мне эти ваши послевкусия. Именно этот свой подход я и продемонстрировал удивлённой парочке. Выпить — закусить — повторить. Только перед Требухашкой немного неудобно, что пью без закуски. И хорошо, что Катька не видит.

— Однако, — кивнул пастор и пожал плечами, — голод не тётка или просто отходняк после перенесенного стресса. Нам ли не понять, верно, резчик?

— Не нужно с ним разговаривать так, будто вы друзья. Не надо.

Он посмотрел на меня и отвернулся, слегка улыбаясь.

— Понимаю. Ревность и всё такое. Успокойся, Михаил, не нужен мне твой резчик. По крайней мере сейчас и по крайней мере так, как ты это представляешь.

Я ощупал нос, наблюдая сквозь пальцы, как этот вернулся к столику и снова налил, мне больше не предлагал. Когда он вернулся, я убрал руку, удовлетворенный лицевой археологией. Странно, но всё было в порядке, будто не было ничего — сон и только.

— И всё-таки. Мы с вами через столько прошли. Хотелось бы подробностей.

Он вернулся. Ходит практически бесшумно, как принцесса, шуршит по полу. Но взгляд у него скорее короля, палача или серого кардинала — безразличный на первый взгляд, но внимательный. Такой, что не упустит ни единой детали. Такой, что заметит перхоть на плече, каплю на кончике туфли или царапину на виске. Зловещий взгляд, как у грёбаного учителя математики, который видит твою шпору, не поднимаясь из-за стола.

— Я знал, что рано или поздно придётся рассказать, но не думал, что так быстро. Пару свиданий — и в койку. Прости, парень, за такие сравнения.

— Где охранник? — быстро спросил я, и священник ненадолго, но изменился в лице. Взял себя в руки моментально, но я заметил, как поднялись и опустились брови, как сжались губы и дёрнулся глаз.

— Что?

— Ну, этот здоровый таксист. Тот, что катал меня с Требухашкой, как девушек по вызову. Такой неразговорчивый дядька, если понимаете, о чем я.

— Его больше нет с нами.

— Умер? — выдохнул я.

— Уехал на время. Реабилитация, если понимаешь, о чем я, — передразнил пастор. — Ещё вопросы будут?

— Вернёмся к основам.

— Жги, Михаил.

***

Что-то крутилось у меня в голове, но никак не могло сформироваться в нечто внятное. То есть туман, винегрет, отвар из десятка трав, компот — как ни назови, но ближе всего описывает мои мысли слово «хаос».

Я толком не понимал, что его спросить, как оформить то, что в мозгах, в нормальную логическую цепочку. Что мне нужно узнать и как спросить, чтобы не выглядеть идиотом? С интеллектуальными играми у меня проблемы, проще в рыло дать и успокоиться.

— Ну? — поторопил пастор. — Чего завис? Или передумал?

«Ни на секунду», — подумал я и сделал умное лицо.

***

— Плеснёте? — Я протянул ему стакан и доброжелательно оскалился, как волк на курятник.

— Ишь ты, — улыбнулся пастор, — допустим, налью, но только разок. Мне не нужно, чтобы твоя жена в святой храм скандалить приходила, будто её муженька здесь спаивают.

— Я не женат.

— Понимаю, — он забрал стакан и удалился, а я снова погладил любимчика. — Так о чем ты поговорить хотел? Про охранника я уже пояснил.

— Как-то быстро он выздоровел. Только вчера в подвале лежал, скрючившись, как раздавленный червяк, а уже на отдыхе.

— А кто сказал, что выздоровел? — удивился пастор и, вернувшись, вручил мне тару. — Плохой он, но выкарабкается. Хорошая медицина и чистая молитва в паре работают великолепно.

— Не сомневаюсь. Вот только разные я видел отбивные, но такие скрученные и рваные куски мяса только в мусорную корзину уходят.

— И кстати, — перебил собеседник. — Три дня прошло, дорогой, а не то, о чем ты подумал. Требухашке понадобилось много времени, чтобы тебя восстановить.

А вот эту инфу нужно было хорошенько переварить. Три дня — это много. Это пропущенная работа, это пустой дом и сходящая с ума Катя. Это нормальная такая мини-кома, и что теперь со всем этим делать?

— Ладно, тогда вопрос. Главный и единственный. Точнее, замечание. Вы слишком много знаете, как я вижу. И чем дальше, тем больше замечаю. Кто вы такой, товарищ пастор?

Я выпил горячительного и приготовился слушать.

***

Пастор точно ждал этого вопроса и не испугался. Уселся напротив и ухмыльнулся в бороду.

— Ну наконец-то, парень. Долго ты соображал.

— Точнее, присматривался, — перебил я, но он махнул рукой.

— Ну да, ну да. Как скажешь, парень.

Он допил и поставил стакан на пол.

— Иди сюда, малыш…

И щёлкнул пальцами. Руку он выставил горизонтально вперёд, ладонью вверх, и всё ещё улыбался, когда захлопотали крылья, пискнул Требухашка и сел ему на предплечье, как на аэродром.

— Хороший малыш, послушный. — Он погладил его пальцем где-то на спинке, между позвонков, и маленький предатель потянулся и задрожал от удовольствия. Пастор посмотрел на меня.

— Ты точно хочешь знать?

Требухашка икнул и выпустил из пасти тёмно-синий шарик, который, медленно вращаясь и переливаясь синими оттенками, поплыл вдоль помещения в полной тишине. Добрался до окна и лопнул, взорвавшись, столкнувшись со стеклом. На стеклянной поверхности осталась ровная дырочка с расплавленными краями, которые шевелились, как кусочки бумаги на ветру.

— Если сунуть туда палец, то можно потерять кончик, если портал выходит в опасном месте, например.

— Я не об этом хотел узнать. Давай ближе к делу.

— Какие мы грозные, обидно. Ну давай ближе к делу, раз уж так хочется.

***

— Меня зовут не Сергей Владимирович. И я не совсем пастор. Это просто маска, оболочка, прикрытие. Я не из этого города, даже планета не моя. Это не мой разрез. Я чужой здесь и, наверное, буду таким всегда. Мне запрещено пользоваться разрезами, перемещаться между ними, и больше никогда я не смогу завести резчика. Я — Изгой, и это почти невозможно изменить. Но маленький шанс есть, крошечный, микроскопичный, но есть. Он сейчас рядом со мной, и это не ты, парень. И не волнуйся так, не дёргайся, наслаждайся хорошим напитком, никто не тронет твоего резчика.

***

Не могу посвящать тебя во все тайны подряд, потому что за давностью лет уже и не помню, что можно знать молодым охотникам, а что запрещено. Поэтому начнем с азов и элементарных вещей.

Есть мы и есть они. Есть Охотники и есть все остальные. Мы — это те, кто следит за целостностью вселенной и помогает регулировать некие процессы, происходящие в ней.

На самом деле вот этот мир, который вокруг тебя, очень хрупкий, хоть так и не кажется на первый взгляд. Только посвящённый может понять, насколько стеклянные ножки у любой стеклянной вселенной, даже у такой крепкой, как эта.

Войны, эпидемии, теракты, ненависть, религиозный фанатизм, ядерные взрывы, полеты в космос в поисках неземных цивилизаций, покорение морского дна и бурение на километры под землю, чтобы добыть никому не нужные ископаемые, — ничто не может вас погубить. Но это только так кажется, что вы такие крепкие. Есть те, кто обеспечивают устойчивость этому колоссу. Потому что знаешь, что может погубить Землю? Ну хоть качни головой, чтобы понять, что это ты удивлен или просто тошнит.

Один взмах крыла — и всё. Больше не будет Земли. Не будет войн, не будет ураганов. Не будет маньяков-насильников, не будет религиозных фанатиков, революционеров, пенсионеров, домохозяек, политиков, беременных и абортов. Волонтёров и наёмников. Врачей и палачей. Каскадёров и настольщиков. Рок-музыкантов и кинопродюсеров. Не будет часов и календарей. Не будет обетов, нарушенных на рассвете, и молитв, прошептанных в пустоту. Не будет необходимости прощать, и нечего будет ненавидеть. Исчезнет сама память о закатах, о привкусе соли на губах, о тяжести на сердце по понедельникам. Один взмах крыла — и в небытие канет не только боль, но и утешение. Не останется ни колыбельных, ни панихид. Ни пыли на дорогах, ни дорог. Ни вопросов, ни ответов. И только одиночки со своими ручными монстрами удерживают хрупкий баланс.

Слышу незаданные вопросы и вижу любопытство в глазах. Всё в порядке очереди, мой друг. Ты получишь ответы, раз уж я начал, то и остановить меня будет тяжело. И не смотри на меня волком, это твой питомец, никто не претендует — просто небольшая демонстрация.

Итак, Охотники, как называют их в некоторых разрезах. Те, кто следят за балансом. Они понемногу чистят разрезы — так называемые санитары вселенных. Ты можешь спросить: «А почему?», можешь брякнуть: «Плохо чистят» — всё равно, так ведь мы и не божества, которые кому-то чего-то там должны и обладают нужной мощью, которую никогда не применят. Мы воины-одиночки. Организация без организации. Работа без цели, но за идею.

Ты уж извини, что я срываюсь то в «нас», то в «их». Никак не могу забыть даже спустя столько лет, что я уже не принадлежу к сообществу. К нашему сословию, касте, кружку или секте, как ни назови. Я уже не часть всего этого и очень этому не рад. Иногда такая тоска находит, что возьмешь и религию свою заделаешь, лишь бы не скучать, лишь бы отвлечься и быть частью чего-то, а лучше — самым главным в этой части. Это к слову о моей нынешней деятельности — ты не ты, когда скучаешь, да?

Да, меня выгнали, уволили, исключили (не спрашивай почему), но память не стёрли, фантазии не зачистили, и вообще я думаю, что хуже наказания и придумать нельзя было — отобрать всё и разрешить помнить. С чем бы сравнить, чтобы ты понял…

Представь, что тебе отрезали руки, но оставили зуд в пальцах. Слишком жёстко, да? Не падай в обморок, юный падаван.

Они оставили мне библиотеку. Целую, понимаешь? Полки, запах бумаги, вес томов, шелест. Каждую обложку. Каждую строчку, которую я любил. Но сами книги… сами книги сожгли. И хуже всего то, что я могу зайти в эту пустую библиотеку в своей голове, подойти к полке, протянуть руку… и вспомнить точно, какого оттенка был переплёт, какой толщины бумага, как пахли страницы. И от этой полноты памяти пустота снаружи становится такой… материальной. Её можно потрогать, как шрам. Не слишком пафосно? Это я на прихожанах натренировался. Когда приходится говорить часами перед млеющей от твоего вида публикой, то приходится учиться шевелить извилинами, а не только кинжалом резать.

Вижу, поскучнел, паренек. Не можешь долго концентрировать внимание? Все вы, люди, такие, долго слушать не в состоянии и готовы на коленях у алтаря заснуть, не закрывая глаз, но дослушать проповедь — нет. Не хватает чего-то в мозгах, что в старческих, что в молодых. Вот в наше время, да? Что-то я брюзжать начал по-старушечьи. Просто не могу, когда на меня таким щенячьим взглядом молодые парни смотрят. Воспоминания о прошлом прилетают, как ветер с песком, — отвратительные ощущения.

Ну что ты смотришь на меня?

***

Не знаю. Странные у меня были чувства от этого монолога. Чувство, будто с шизофреником разговариваешь, который таблетки не выпил, а теперь у него кризис, и ты вынужден слушать его вещания, улыбаться и кивать. Вроде бы и по делу говорит, но чушь какую-то. Набор пафосных слов ни о чем.

Говорю же — шизик. Если бы я сам не видел кое-что. Если бы у меня дома не жил ручной монстр, если бы я не проваливался со склада прямиком в какую-то ужасную пустыню с отвратительными существами вокруг. Если бы я не видел, как растут крылья у некоторых личностей и как они меняются, если крылышки оборвать. Если бы я не видел, как исчезает дракончик и появляется вновь.

Если бы не всё это, я бы… А что я? Я бы здесь не сидел — и это главное. А теперь, как ни крути, что бы ни чесал этот полубезумный человек, мне приходится верить, что где-то здесь точно правда. Вот только бы чуть больше конкретики, а? Именно так я ему и сказал.

***

— Больше конкретики, парень? Что именно тебе хочется знать или, точнее, что именно тебя не устраивает? Информация — это не палка с точкой «А» и с точкой «Б» на разных концах. Информация — это чёртов лабиринт Мидаса. Зайдёшь с одной стороны в поисках нужного артефакта, а выйдешь совсем не там, где планировал, или останешься бродить по одинаковым подземельям, годами встречая на своём пути всё что угодно, кроме того, что тебе нужно.

Помню, мы с Клыканом охотились на одного безумного крылатого ребенка. Над ним сильно в школе дети издевались, и на этой почве его мелкие пупырышки разрослись в огромные черные крылья, от которых ещё и плесенью несло за километр, и детки это чувствовали. Паренёк обрёл силы и перестал бояться, но стало только хуже. Не сильно ему помогла уверенность в себе — подростки стали только злее. И в итоге, когда они все оказались в летнем лагере, пацана утопили. Не специально, конечно, просто издевались, подшучивали и чуть перегнули палку. А мальчик утонул. Пока сообщили воспитателям, пока поиски начались — так и не нашли его. Не спрашивай, как мы всё это узнали, — пришлось огромную работу проделать, и Клыкаша искать умеет. Оставил этот паренёк после себя отпечатков, наследил так, что сквозь десяток вселенных воняло, и пришлось нам своих дрессировщиков летающих обезьян временно бросить и в этот разрез поспешить, пока там всё не лопнуло.

А тем временем прошли годы, и этот парень переродился в здорового мужика и начал резать молодёжь, которая приезжала отдыхать, пить и сношаться на это озеро. Плохие ребята, очень плохие. В Содоме и Гоморе похожие проживали. Кстати, детский лагерь уже давно закрыли, а чудесная природа и красивейшее озеро с кристально синей водой и жёлтым песочком остались. Всех дураков туда как магнитом тянуло. Знали бы они, кто на глубине озера прячется, поджидая туристов, то бежали бы в противоположную сторону, стирая подошвы своих дорогих кроссовок. Но они не знали.

Знаешь, что обидно? Наша скорость и профессиональные навыки не сильно помогли — когда мы прибыли, то дно озера было буквально усеяно трупами — так он следы зачищал, чтобы следующие прелюбодеи не испугались. Жуткое место — паренёк мстил со всей подростковой самоотдачей, правда, не тем, кто его обидел. Та малышня, что его обидела, уже давно выросла и разъехалась по стране. Кого-то посадили, кого-то скинули из окна небоскреба по пьяни, кто-то подался в Тибет искать просвещение, а убийца всё продолжал своё кровавое дело. Я ведь говорил — так старательно всё делал, что смрад до нас дошёл.

— Ты слушай — пригодится, может быть, если внимательно слушать будешь. Методы работы у каждого свои, но можно понять специфику и перенять опыт у старших. Вон, зверь, смотри, как уши навострил, — слушает внимательно. Как только речь про Клыкана зашла, так и насторожился. Интуиция и нюх у резчиков на высоком уровне.

Нашли мы этого крылача. Пришлось мимикрировать под местных. Я шорты натянул и цветастую рубашку, как было модно тогда. На Клыкашу натянул оранжевый ошейник с камешками, в машину сели и даже женщину наняли из местных для полной маскировки.

В конце концов этот гад вылез, когда мы окончательно устали ждать и даже потеряли бдительность, потому что пришлось за бабой следить — она напилась со скуки и начала близлежащие леса изучать. Там он чуть было её не примял, но Клыкаша оказался быстрее — твоему резчику до него ещё далеко.

Ждали мы, конечно, призрака, паренька с чёрными глазами и гнилой душой, который хорошо владеет острыми режущими предметами, а из кустов выскочил здоровенный мужик в грязных джинсах, рваном, затёртом комбинезоне, и вместо молодости у него лысина и хоккейная маска, чтобы лицо прятать. Ну и крылья, как же без них. Я уже рассказывал — большие и сквернопахнущие заросли торчали из немытой спины.

Еле одолели его, вдвоём чуть не погибли, но, как говорит молодёжь, «затащили эту катку». Местная так кричала, что охрипла и потеряла сознание, так и лежала, расставив ноги, словно капкан. К слову, потом свидетелям память стирают, чтобы ты знал, и делают это именно наши крылатые друзья. Твой тоже научится — умный зверь.

Здоровяка мы побрили до последнего пёрышка и даже не удивились, когда он осыпался, словно ветром сдуло тело, оставив только серый прах и маленькую сандалию.

Я упаковал остатки в пакет, завязал, нужные слова произнес, и осталось только всё это на дне озера похоронить вместе с жертвами, чтобы никогда больше он не воскрес. Нырять не было желания ни у кого, и мы с другом лодку нашли. Я за вёсла первый раз в жизни взялся, резчик на плечо сел, и кое-как на середину выплыли, чтобы свёрток утопить.

Солнышко светило так ярко, ветерок плечики обдувал, вода лежит ровно, как синий платочек и только небольшие перемещения волн там где она сталкивается с веслами. Идиллия и хорошее завершение тяжелого рабочего дня. Клыкан отрыгивает непереваренные пёрышки и жмурится, как обожравшийся сметаны кот. Наша временная спутница уже в машине довольная считает заработанные деньги — разберемся с финалом и нужно будет почистить её головушку от ненужных воспоминаний и вывезти на трассу, поближе к своим.

У нас все было распланировано наперед — трудно было, но мы справились. Понимаешь к чему я веду, парень? Человек полагает, а Бог располагает. Никогда не говори никогда. Не расслабляйся даже когда кажется, что конец позади.

Дальше будет немного страшно — выпей чуть. Сказал я нужные слова, сверток в руки взял и через борт перегнулся — такая вода чистая, что себя разглядел, как в зеркале. Дна, конечно, не видно там наверное такая глубина, как Марианская впадина. Я чуть даже задумался о том, что же там на дне может быть, и сколько нужно Джеймсов Камеронов чтобы нырнуть. Клыкан пискнул и за шею укусил — поторапливал, я так думал. И только отпускать груз собрался, как вижу тень, которая в воде мелькнула. Будто рыба проплыла большая, но больше думать у меня времени не осталось.

Из воды с огромной почти баллистической скоростью выскакивает нечто и хватает меня за горло. Точнее за шею и выдергивает из лодки, как занозу из пальца.

Вода бьет по ушам и оккупирует легкие, свет сменяется тьмой, легкие будто окаменели и где-то сверху пропадают крики друга, который ничего и понять не успел, как я стрелой в глубину ушел.

Наверное тогда я начал задумываться о каких-то сверхъестественных силах. Я бога имею в виду и все его полчище ангелов. Вера приходит мгновенно когда старая жаба тянет тебя на дно. А, я ведь не сказал, да? Позвал я на помощь все силы небесные забыв про напарника, когда увидел, что меня на дно тащит вместе с остатками здоровяка. То есть «кто».

Старуха с мертвыми, черными как кофе глазами. Я, конечно, многое видел в своей практике, но эти ощущения никогда не устареют. Паника, страх смерти, боязнь глубины, страх высоты, темноты — каких только ужасов не придумала вселенная и будь готов, что ты ещё не раз будешь испытывать нечто подобное, какой бы ты психологической бронёй не прикрылся, такая у нас работа. Когда тебя в глубину тащит абсолютно седая старуха с мертвыми глазами, занавеской вместо одежды, с холодными как у трупа пальцами и с необыкновенно мощной хваткой и навыками пловца то поневоле уверуешь.

Помнишь о чем я говорил с самого начала? Или не говорил? Про то, что не все иногда является тем, чем кажется.

Старуха эта была матерью убийцы. И именно она была главной в этой схеме. Она управляла им, она полностью подавила его волю и заставила пугать подростков, скрывая лицо за маской. Да, он убивал иногда по её указке, но намного чаще сама мамаша делала это. Особенно она любила пытать, да. Натренировалась на сыночке нелюбимом и продолжила уже в вечности.

Не скажу, что остановить её было легко, но с молитвой в башке и полными легкими воды мне удалось. Ну и резчик помог. Хороший был друг.

***

Пастор замолчал и уставился на дно бокала. Я ждал-ждал, когда он мой пополнит, и кашлянул. Святоша даже вздрогнул и чуть свой не выронил.

— Что?

— Так я не понял, за что вас из охотников выгнали.

— А, ты об этом. Я и забыл уже. Ну слушай тогда.

Глава 7. Законы и запреты

Я не сразу заметил, что питомец меняется. Клыкаша всегда была предана делу и, конечно, верна мне. Но ничто не вечно. Сны неумолимо заканчиваются, войны тоже, империи разваливаются, и друзья иногда предают. Клыкаша изменилась, но Охотник был слеп.

После очередного похода я любил поспать в хижине на пороге, положив под голову свёрнутый плащ. Там всегда тепло, и ярко светило солнце, даря покой уставшему охотнику и его питомцу.

Вот только просыпаться я стал в одиночестве. Зверь не мурлыкал под рукой, не дышал на животе, не сопел, упёршись мордочкой в ухо. Он начал гулять, как кот, сам по себе. Конечно, она всегда возвращалась, но я замечал зелень на лапах, остатки травы в шёрстке и грязное пузико. И запах от неё был чужой.

Клыкаша тайком покидала наш разрез. Это точно. Несмотря на запреты и тренировки, она пользовалась силой Резчика и ныряла куда-то. А потом являлась и виновато ёжилась в углу. Интересно, подумал я. Будем следить.

***

Я не держал её на привязи. Совсем нет. Питомца-резчика не удержишь взаперти, если он сам этого не захочет. Я, конечно, могу наказать его, если разозлюсь, но нужно ли это в первую очередь мне? Если между нами не будет связи, не будет тепла и единения, то тогда и служба прощай. Можно сразу на пенсию уходить: без боя и без питомца. Это ещё если он сам тебе кровь не пустит.

Поэтому нельзя ломать животное через колено: запрещать, злиться, кричать. Нужно хитрить, маневрировать, манипулировать.

Хорошо подумав, я проигнорировал разгильдяйство маленького воина и сделал вид, что всё нормально.

Но ничего не было нормальным. Клыкаша зевала, лениво разрезала реальность и медленно открывала двери. Она заметно теряла бдительность и реакцию. Один раз я чуть головы не лишился, когда мелкая отвлеклась, а на меня из темноты прыгнуло существо с красными глазами и зелёными клыками. Едва удалось отбиться — пришёл на помощь друг, хоть и запоздало. Раны мои он затянул, скуля и пряча от стыда взгляд.

— Ну, хватит, — подумал я тогда и решил провести маленькое расследование.

***

Той ночью мы вернулись после довольно тяжёлой зачистки сектора подземных кровососов. Расплодилось их в «Мирке 10:30» так много, что мы справились с трудом, и я даже подумывал запросить помощь или даже полную зачистку. С таким вечно уставшим питомцем можно как-нибудь и не вернуться с задания.

Моя решимость проследить за гулякой не пропала. Рано или поздно придётся. Не сегодня, так завтра, не завтра, так послезавтра. А насчёт усталости — а когда я бываю отдохнувшим?

Притворился я в ту ночь наполовину сонным, почти мёртвым и чуть не проспал. Морфей свалил одним ударом, но на этот раз удар пришёлся по касательной. Я вырвался из дрёмы, когда питомца под рукой уже не ощущал, но он ещё был здесь. Я открыл глаза и увидел характерный синий отблеск неподалёку.

Маленький гадёныш разрезал реальность или, как ещё говорят, «делал портал». Не хотелось спугнуть, и я пошевелился только когда он нырнул на ту сторону. Но нужно спешить, разрез затягивался.

Я уже не в том возрасте, чтобы молниеносно передвигаться, пришлось поднапрячься, чтобы вставить лезвие ножа в разрез. Успел. Зафиксировал и потянул в стороны, расширяя отверстие. Подождал немного, чтобы дать питомцу уйти подальше. Неизвестно, как отличается движение времени между нашей и той реальностью, но тянуть всё равно не получится. Без резчика удержать разрез достаточно долго не выйдет.

— Будь что будет, — я взялся за края и, резко раздвигая границы, перевалился боком на ту сторону.

Интересный пасторальный пейзаж. По всем признакам не мой разрез, не наша с питомцем сфера влияния. Находиться здесь Охотнику не запрещено, но и не поощряется. Как говорят крылатые из моей реальности: «Это наша корова, и мы её доим». Красиво, если не знать, чья цитата.

Сразу же после перехода я одной ногой влез в лужу, а другой — в вонючую коровью лепёшку. Теперь я понял, чем несло от питомца. Деревня. Сколько я таких повидал, ты не поверишь, парень. Обязательно расскажу про самые интересные и кровавые, но потом.

Я стоял посреди поля. Сзади, хоть рукой подать, широкая равнина с деревьями далеко на горизонте, справа через забор начинаются одноэтажные деревенские халупки, слева пугало на шесте раскачивается. Оно в чёрной широкополой шляпе, чулок, натянутый на арбуз, и даже ноги свисают в рваных чёрных штанах. Произведение деревенского искусства.

Я бросил взгляд наверх. Полная луна выглядывает из-за туч, и звёзды там-сям светятся. Она одна и круглая. Звёзд много, и они маленькие, как точки. Знакомый стандартный разрез. Никаких отклонений: вида квадратного солнца, зелёных туч, проплывающих в небе ящеров и трёхголовых птиц, да и на шесте явно гуманоид сидит, качается. Теперь бы понять, куда подевалась Клыкаша, и желательно побыстрее, пока настоящий охотник не явился — будет возмущаться.

Итак, что у нас ещё раз?

Я на деревенском огороде. Похоже, урожай давно собрали, и пугало стоит только по привычке, охранять здесь нечего.

Прямо по курсу дом с красной крышей, с телегой во дворе и фыркающей лошадью за забором. Глаз отмечает компостную кучу рядом с деревянным нужником, может, питомец там барахтается? Не замечал у неё таких привычек. Скорее, подлизывается к местному хозяину ради вкусняшек. Этот вечно голодный зверь лапу отдаст за огромный кусок мяса, а у фермеров такого добра хватает.

В доме светятся окна, криков ужаса не слышно. Хочешь не хочешь, придётся контактировать, как бы питомец не натворил тут дел.

Я присаживаюсь и ищу следы на земле. А вот они! Ведут к пугалу, делают кружок вокруг шеста и дальше уходят к забору.

***

Вступать в контакт с местными нежелательно, потому что Охотник может не понять. Это его территория, и работать здесь можно только по договорённости. Но выпускать в чужой разрез голодного питомца ещё хуже, поэтому сегодня правило придётся нарушить.

Мой прошлый резчик отзывался на свисток, тот, что был до него, приходил на запах дыма, а этот «непослушник» реагирует только на стук. На определённый ритм. Раз — два — три в медленном равномерном темпе.

Я остановился у пугала, рассматривая его, чтобы «принять» местный стиль одежды и говорок. Когда интеграция закончилась, почувствовал на голове соломенную шляпу, а на шее — верёвочную петлю, которая хвостом спускалась вниз почти до земли. Вот это я понимаю — мода.

Ещё не вечер, поэтому в окнах темно, непонятно, есть ли кто дома или нет. На огороде никого, значит, во дворе суетятся, спят или коров пасут. Может, и не встретимся, если повезёт.

Осторожно переступая рядки грядок с непонятными зелёными насаждениями, я открыл калитку и вошёл во двор.

***

Я постучал по забору, прислушался и закрыл за собой створку. Негромко позвал питомца. Не откликается.

— Хозяева! Есть кто дома?

Позвал ещё раз.

Жду ответа. Тишина и спокойствие, только насекомые жужжат, задевая воздух над головой. Похоже, местных рядом нет.

Двор зарос бурьяном, уныло лежит перевёрнутое корыто, ворота закрыты, дверь в дом тоже. Признаков жизни не видно и не слышно.

Я стукнул по стене, выбивая наш с питомцем код. Где же ты, кусака?

Когда над головой громыхнул гром, я не был готов. Совсем не готов, и хорошо, что никто не видел, как я отскочил, нелепо озираясь и размахивая руками. Шляпа свесилась на ухо, намереваясь покатиться колесом прочь от выстрела.

Да, это был огнестрел. Как-то я не подумал, что в местном средневековье уже пользуются ружьями, но огромный мужик, выглядывающий из-за угла, соврать бы не дал. Здоровый такой дядечка, почти как я, только с пушкой наперевес, а у меня кинжал в голенище и хорошее настроение.

— Ты чего? — поднимаю на всякий случай руки так, чтобы он видел. Надеюсь, здесь этот жест не означает ничего другого.

Бах!

Только дым пошёл — Охотник может уклониться от такого. Я избежал ранения в правую щёку, но и испугался тоже. Мужчина агрессивный, большой, наголо выбритый и покрытый морщинами, как угрями. А ещё он очень злой.

Бах!

— Откуда вы только лезете, твари!

Я пячусь назад, а у противника за спиной раскрываются чёрно-белые крылья. Ах, вот оно что. Бедная голодная Клыкаша хотела покушать, как бы её теперь не съели.

— Я помню вас всех!

Снова выстрел, и опять мимо.

— Но тебя не помню!

Мужчина в ярости, патроны у него кончились, и он отбрасывает свою драбадайку.

Я могу поломать его, могу вырвать крылья с корнем и втоптать в грязную землю. Могу, но это не мой Разрез. Я не должен здесь находиться и вмешиваться в чужие дела. Я не трогаю чужих врагов.

Поэтому я убегаю. Врезаюсь в забор, как мальчишка, переваливаюсь через него и вижу, как фермер выскакивает из дома, а в руках у него топор. Он серьёзно настроен и кричит что-то про врагов, и крылья трепещут за спиной. Когда он замечает мой кинжал, то замирает и рычит. Когда он видит, что я вырезаю проход между нами в воздухе и разрез колышется, как пузырь на воде, лысый открывает рот в ужасе.

Мне хочется сказать что-то сильное перед тем, как исчезнуть, или применить вспышку для отмены памяти, как у крутых парней из других разрезов, но я просто переваливаюсь за борт разреза, как мешок с картошкой падает с телеги.

Наверняка у этого недоношенного смешное лицо, но я не оборачиваюсь.

***

Я нарушил неписаные законы Охотников. Пролез в чужую реальность, чуть не столкнулся с местным упитанным «крылатым», и Клыкаша до сих пор там.

Я отбрасываю оружие, держусь за решётку окна и кричу в темноту, успокаиваясь. Спокойно. Никто не узнает. А если что, то я смогу объяснить, смогу подобрать слова. Только бы этот гад мелкий ничего не натворил. Пусть только вернётся, я ему покажу.

И я ложусь на пол, закрываю глаза и, постукивая по земле в определённом ритме, успокаиваюсь, ухожу в себя и отключаюсь. Практически засыпаю, погружаюсь в свои воспоминания. Мне хорошо. А потом «гадость» лижет мне пальцы.

***

Я не хочу обижать её, но наказать нужно. Воспитание — не самый приятный процесс, а особенно воспитание маленькой гордой твари.

Ушастой, зубастой, лысой и агрессивной твари.

Я надеваю перчатки, насыпаю целую миску каши и зову дурочку. Она подползает, оглядываясь подозрительно, но аромат любимой еды побеждает, и вот зверёк уже чавкает, сложив уши и поджав хвост. Проголодалась, шатаясь по разрезам и нарушая правила. Подставляя хозяина, напарника и друга.

Продолжая себя накручивать, я смотрю на голую резиновую шейку, пытаясь разозлиться до предела. Её нужно наказать, обязательно и без сомнений, но как же она умилительно хрустит и двигает ушками…

Я обрываю поток глупой нежности и одной рукой хватаю Клыкашу за миленькую шейку так, что трещат кости, и резко поднимаю вверх, приближаю маленькую морду к своей изрезанной реальностями и ранениями харе.

— Ну что, мелкая, поговорим.

***

Больше резчик не исчезал. Клыкаша поняла меня. Она снова выходила на задания и рвала врага с прежней яростью, так что перья летели в стороны. После мы отдыхали, спали почти в бесконечном цикле.

Но я чувствовал что-то.

То мне снился костёр, и я просыпался будто в дыму; то травинки находил; то зверь выглядел напуганным и смотрел мне в глаза, будто прощения просил. То несло травой и навозом.

Она всё-таки продолжала лазить по измерениям в одиночку и, судя по запаху, возвращалась туда, где я уже бывал.

Туда, куда я запретил ей ходить.

В одну из ночей я опять делал вид, что сплю. И Клыкаша тоже притворялась. Мы сопели, похрапывали, переворачивались с боку на бок, постанывали, посвистывали, не выдавая себя.

И я победил. Я — очень терпеливый.

Глубокой-глубокой ночью предательница зашевелилась. Мягко ступая, подошла, лизнула в щёку и постояла беззвучно. Она словно прощалась со мной. Я притворился камнем. Предательница не поверила. Подождала ещё, делая вид, что её тут нет, но я чувствовал взгляд и слышал дыхание.

Потом она ушла.

С шипением открылся разрез и долго переливался, приглашая, но я не обернулся. Я уверен, что зверь стоял рядом и ждал. Я — терпеливый, ведь говорил?

Я зашевелился только, когда разрез зарубцевался и потемнело. Клыкаша снова ушла, и теперь я знаю куда.

***

Нельзя мешать Охотникам, нельзя действовать в чужом разрезе. По крайней мере, лучше не попадаться. Я мог бы вскочить, схватить монстра за шкирку, оттащить его от портала, посадить на цепь, оставить на голодном пайке, изнурять тренировками и бесконечными заданиями, но я слишком любопытен и привязался к своему кожаному оружию с ушками.

Поэтому я должен понять, почувствовать, осознать, зачем она прыгает туда раз за разом. Что привлекает зверя в той деревне? Очередной маньяк? Как тот, которого нашли в разрезе? Помню, он обладал такой мощью, что пришлось вызывать группу зачистки — и те с трудом справились. Это было бы весело, будь я моложе. Сейчас меня интересует зло поменьше масштабом.

***

Открыть разрез точно за питомцем сложно, но нет ничего невозможного для Охотника. Главное — успеть по горячим следам. Тогда нож почувствует следы, и потянется ниточка.

Стоп. И так уже много сказал.

Разрез я сделал — хоть и кривоватый, но рабочий. Вскоре я снова стоял по ту сторону, правда, немного не в том месте.

***

Не тот запах. Не такой свежий воздух, нет нотки навоза и земли, как в прошлом «коктейле», зато много жжёной травы, отваров-наваров, дыма, травяного чая и пыли. А ещё — неприятный трупный запах, еле слышный, но присутствующий. Это нехорошо.

Я очутился не на огороде, а на деревенской улочке, перед избушкой — довольно грязной и неопрятной. Запахи ломились из-за двери, как табун голодных псов бегущих за скачущей консервной банкой на верёвочке.

Большого поля с охраняющим его пугалом не видно, как и дома здоровяка. Меня отбросило куда-то на окраину деревни, судя по тому, что домик задом упирался в тёмный лес, а дорожка вела далеко за горизонт, и другие дома начинались только метров через пятьсот. Кто бы ни жил в этом доме, он любил одиночество. Или его не любили соседи. Судя по запахам, правильно делали.

Местный охотник будет зол. Ну извини. Я вхожу. Не знаю зачем, но вхожу.

Глава 8. И успокой своё пугало!

Как порядочный гость, я всегда сначала стучу в дверь и прислушиваюсь. Внутри определённо кто-то есть, но открывать не собираются. Кажется, мяукает кошка, и ещё слышны шаги — осторожные, мягкие, человеческие.

— Эй, есть кто дома? Хозяева!

Я кричу и подтверждаю намерения кулаком — так надёжнее, но никто не открывает. Условия соблюдены — моя совесть чиста. Можно.

Я предупреждаю, что захожу, дико извиняюсь заранее и толкаю дверь ладонью, а сам отхожу на шаг, потому что запах изнутри убивает хуже выстрела кузнеца.

Я не знаю, что они здесь делают, — наверное, трупы сушат, обкладывают их сухими цветами и топят в кислоте, — но этот мерзкий винегрет, какофония отвратительных ароматов, не встречает гостя, а наоборот прогоняет.

Я переступаю порог и оставляю дверь приоткрытой. Не хочется, чтобы она захлопнулась за спиной. Всегда должен быть путь к отступлению, но здесь он, скорее всего, не понадобится — потому что я никого живого не вижу. С потолка свисают связки трав, сушёные трупики каких-то крылатых животных, которые до сих пор скалят челюсти в предсмертном оскале. На стенах развешаны охапки листьев, камешки на верёвочках. На столе и под столом беспорядочно раскиданы миниатюрные куколки.

В левом углу — печь, сверху свисает мохнатое покрывало, закрывая огонь. В правом углу — дверца на кухню или в погреб. Она прикрыта, и, скорее всего, хозяева спрятались там.

Кровать оставлена неубранной, вверх ногами валяется трёхногий деревянный стульчик, рядом нож, котелок, а ведро с картошкой и вовсе опрокинуто — клубни рассыпаны по полу. Кто-то бежал в спешке?

Мой внешний вид может вызвать страх и панику у местной нечисти, но ведьмы умеют договариваться. Почему местная прячется — мне не понять. Или это ведьмак? Каждый Разрез может так изменить окружающее, что не сразу осознаешь, что произошло. Помню, как-то раз мы с Клыкашей встретили своих двойников в одном из Разрезов — и это была… совсем другая история.

Я прохожу к столу, поднимаю стул, ставлю его рядом и снова пытаюсь достучаться до хозяев. Упрашиваю выйти, говорю, что не враг, что у меня только лучшие намерения, что я всего на минутку… Но уговоры не действуют.

Поэтому я иду к дверце и тяну ручку на себя.

Зверь бросается молнией, раскрывает пасть и пытается вцепиться там, где особенно больно. Получив удар кулаком, отлетает к печи, мотает башкой и снова бросается в атаку. Только тогда я понимаю, что это не резчик, сошедший с ума, а пушистый, как гигантский ангорский кролик, зверь. Порода — «бешеный пушистый кот».

Ко второй атаке я уже готов. Хватаю его за загривок, шмякаю пару раз об пол, потом об стену и разворачиваю мордой от себя. Волосатый клубок извивается и норовит цапнуть за руку. Не с тем связался, и не таких крутили. Балаган пора заканчивать.

— Хозяева! Выходите и забирайте своего зверя, иначе придётся утилизировать монстра, чтобы на людей не бросался! У вас так принято встречать гостей? Прятаться за дверями и спускать дичь с поводка? Считаю до трёх. На счёт «три» кидаю кошку в печь и закрываю заслонку. На счёт «четыре» выбиваю дверь и захожу к вам. Очень мне не нравится, когда на живых людей диких зверей натравливают.

Запястье гудит от напряжения, кот тяжелеет с каждой секундой, будто впитывает вес из космоса. Вонь уже оккупировала мои лёгкие и собирается выйти через уши. Дверь не открывается. Там вообще кто-то есть?

— Ладно! Встретите пушистого на том свете. Или что у вас вместо него.

Жёстко, но необходимо. Конечно, я не собираюсь сжигать бедное животное заживо. Просто напугать — последняя попытка.

Но когда я тянусь, чтобы откинуть свисающее покрывало, оно отлетает само, а из горнила на шесток вываливается обгоревшая фигура и тянет лапы к моей шее.

Кричит она женским голосом — так, что у меня зубы сводит одновременно сверху и снизу. Кот радостно замычал, пришлось отбросить его в лицо ведьме, как гранату.

Я спотыкаюсь, чуть не падаю навзничь, но успеваю сориентироваться и вытащить кинжал. Помощь резчика сейчас бы не помешала.

Горящая фигура медленно поднимается с колен, выпрямляет спину. Теперь я вижу, что огонь не настоящий — иллюзорный, он украшает её, как свадебная фата, не причиняя вреда. Кот надулся, как индюк, у её ног, и в глазах его — злорадство и жажда мести.

— Стой, ведьма! Ни шагу вперёд, или придётся обрезать тебе крылья.

Она замирает, и я могу разглядеть чёрные длинные волосы, молодое красивое лицо, чуть раскосые глаза, белое платье, расшитое рунами, и босые ноги.

— И сбрось свою иллюзию. На меня эти женские уловки не действуют.

— Он заставил меня, — её глаза не отрываются от лезвия кинжала, который я держу наготове. — Мурат заставил меня сделать это. Он угрожал, что выберет меня, если я откажусь.

— Что?

— Мурат. Палач. К нему иди. Зачем тебе старая знахарка — с морщинистым телом и без души? Я всего лишь инструмен, как топор у палача. Ты ведь не будешь винить топор в том, что он отрубил сотни голов?

— Сядь! — я указываю кинжалом и пинаю стульчик в её сторону. — Поговорим.

Кот шипит и приседает, оскалившись.

— И успокой своё пугало.

***

Нам удалось поговорить. Ведьма не решилась показать свой истинный облик, так и осталась в образе молодухи, зато вела себя спокойно и прогнала кота в кладовку. Звали его, кстати, Фёдором.

Фёдор всем своим видом показывал, что следит за мной и вернётся, если нужно, а ведьма не спрашивала, кто я, а только рассказала то, что мне нужно было знать, с условием, что я уйду и не вернусь больше.

Этот здоровый односельчанин оказался палачом на пенсии. На свои восемьдесят два он, конечно, не выглядел. Ведьма сказала, что палач подпитывает свою жизнь убийствами жертв. Души казнённых держат его в тонусе.

Но мы-то знаем, что придаёт силы убийце, хоть и законному.

Несмотря на то, что в этом разрезе присутствует огнестрельное оружие, сталью и железом они пользуются почти как в Средневековье, да и уровень жизни здесь соответствующий. Комиксы какие-то, а не нормальная вселенная. Не завидую местному охотнику — в крови можно купаться, трупами вытираться. Ну и палачу работы насыпают внеурочно и каждый день.

Как она мне пояснила, палач — это не призвание, а «проклятие», которое обычно передаётся по наследству. Впрочем, и в других разрезах к этим работникам всегда относились с неприязнью. Здесь же профессия официального убийцы была густо замешана на мистике и слухах.

Да, профессия передавалась по наследству. Если рождался сын, то его судьба уже была предопределена. Замуж, кстати, за палачей девушки идти не спешили, поэтому женились слуги народа поздно — на вдовах, гулящих, проститутках и прочей так называемой швали. На своих потенциальных будущих жертвах, вот так. Это не мешало им впоследствии строить крепкие семьи и размножаться.

Тот, кто меня заинтересовал — из одиночек. Не удалось бедняге найти свою проститутку за восемьдесят лет — то ли он по мужчинам, то ли с местными не повезло, но вот так. На пенсию палач вышел холостяком и сам собирался догнивать оставшиеся годы, а потом удобрить местное кладбище. И всё бы хорошо, но был нюанс.

Проклятие палача

Казнив десятки, а может, и сотни людей и нелюдей, палач необратимо загубил свою душу. А с учётом того, что передать частичку этой грязи ему некому, у деда должны были возникнуть проблемы.

Умирают палачи тяжело и долго. Земля трясётся по ночам, дожди идут неделями, дорога становится непроходимой от грязи, и ночи — тёмные-тёмные, лишь вспышки молний освещают последние муки страдальца.

Поэтому иногда бывшие слуги закона поступают так, как и положено слугам закона, — приносят жертвы, чтобы спасти свою шкуру. Палач казнит последнего уже после выхода на пенсию, чтобы заключить жуткий контракт. Только на этот раз убивает не тело, а душу. Такой себе обмен, как рассказала мне всё ещё тлеющая ведьма. И сделать это он заставил её.

— Он пришёл ко мне в полночь. Вытащил меня из постели, и даже Фёдор испугался, а мурлыка никого и никогда не боялся.

— А как тебя зовут? — уточнил я. — Кота знаю и палача тоже, а как тебя — нет.

Она зло посмотрела на меня и «вспыхнула»:

— Никто не узнает родового имени знахарки. Никогда.

— А он узнал?

— Да, заказчик подсказал ему, как надавить на меня.

— Заказчик чего?

Она удивлённо посмотрела на меня.

— Души, конечно. Я же говорила. Он должен забрать последнюю жизнь, чтобы обменять чужую душу на свой покой.

— И за этим пришёл к тебе?

— Да. Он ведь сам не может такое провернуть. Он притащил жертву.

Это был мужчина с мешком на голове и связанными дрожащими руками. Он только мычал и пытался убежать, но крепкая лапа здоровяка останавливала его. Один раз он даже позволил ему впечататься в стену. «Чтобы остыл».

— И ты сделала это? Ты помогла ему убить человека?

— Я просто вынула душу убийцы и перенесла в чехол, туда, где она ждёт заказчика. Всё равно это преступник, — так сказал палач, — его бы казнили рано или поздно, но он бы убил ещё не раз.

Мне больше не хотелось слушать её убогие оправдания. Со своей душой и грязными крыльями за спиной пусть разбирается сама. Интереснее было другое: что же послужило чехлом для несчастной души? И ведьма рассказала всё, что я хотел знать.

***

— Пугало? Ты засунула человеческую душу в огородное пугало?

— Казнённый убийца не человек. И не забывай, что меня заставили. Ты обещал, что не расскажешь никому. Не хочу закончить жизнь на костре.

— Вы не входите в мою компетенцию, — я махнул рукой. — Делайте что хотите, маргиналы, хоть до зачистки. Меня больше интересует некое животное. Чёрное, гладкошёрстное, зубастое и любопытное. Что ты знаешь о нём?

Ведьма уставилась на меня с удивлением. Ответ уже читался в её глазах. Клыкашу она не видела. Никаких монстров здесь не пробегало, кроме палача.

— Ты уйдёшь? — спросила она с надеждой.

И я ушёл.

***

Старая ведьма боялась. Сильно боялась, да, и точно не мою скромную фигуру. Сидела на стульчике, как девочка, рассказывала свои басенки и не дёргалась при каждом моём движении, как обычно бывает. А вот когда вспоминала про палача, покрывалась белизной, как дорога снегом. Она боялась, что после того, как палач закончит дело, он придёт за ней, чтобы замять следы и наконец-то зажить без страха.

— Или не он явится из темноты, а тот, кто приказывает палачу.

Понимаю. Но ничем помочь не могу, тем более что старуха не просила. Наверное, у неё свои планы и защитники. А мне вмешиваться в дела чужого разреза тоже не хочется. Больше интересовало, где бродит мой питомец.

***

Когда дверь закрылась за спиной, я думал о том, как накажу Клыкашу, когда найду его. Если мы будем каждый день прыгать по разрезам вместо того, чтобы работать, то рано или поздно это обернётся катастрофой, которая потянет за собой следующую и ещё одну. А если вдруг все Охотники с резчиками будут делать то, что левая пятка питомца захочет, тогда придётся зачищать уже нас.

Так задумался, что не сразу заметил палача. Он входил во двор. В глаза бросился красный капюшон с разрезами для глаз и рта и красный, почти до пола, балахон. Из-под полы выглядывали ноги в коричневых башмаках. Ещё бы длинный топор в руки — но в одной он тащил свесившееся до земли пугало, которое чудом не роняло с головы шляпу, а галстук, весь серый от грязи, волочился по земле.

В другой руке он держал изо всех сил вырывающегося голозадого зверька с острыми зубками.

Палач увидел меня и замер, узнавая. Пугало безжизненной тряпкой висело лицом вниз. Клыкаша тоже узнал меня, посмотрел в глаза, отвернулся и, вывернувшись, попытался укусить врага за руку, но тот знал, как держать зверя, чтобы не цапнул.

— Опять ты? Я обычно не промахиваюсь.

— На работу? — спросил я и кивнул на пугало. — А я думал, что ты на пенсии.

— Откуда вы только лезете, твари, — проскрипел зубами палач. — Я казнил тебя сколько лет назад? Десять? Двадцать? Поэтому не могу вспомнить?

— Так плохо выгляжу?

Он не ответил и чуть придушил Клыкашу, когда та начала вырываться сильнее.

— Может, ты предатель, из тех, кого я казнил после войны? Или ревнивец, который убил свою жену во время Бабьего Бунта? Много вас тогда вышло на эшафот, рука, помню, колоть устала.

— Вообще-то я по другому делу…

— Или ты из первых? Когда я помогал Красному Дубу, получал первый опыт? Тогда это к нему. Вали отсюда, я был молод и неопытен!

Однако, палач был безумен, как кошка с подожжённым хвостом. Я всё ждал, когда он бросится на меня, но капюшон трясся вверх-вниз, погрузившись в воспоминания.

— На принца-фальшивку ты не похож. Ты слишком здоровый, он был худосочный, и косточки ломались, как прутики в пыточной. Ты бы не стал кричать таким тоненьким голоском, как нежная королевская особа — ты похож на воина. Хотя у меня кричат все, рано или поздно боль побеждает гордость.

Он посмотрел на меня и развёл руками: Клыканчик запищал, поднимаясь, а пугало безжизненно висело вверх ногами.

— Работа такая. Тебе ли не знать. Тоже оружие в сапоге прячешь.

Палач покачал головой:

— Не помню тебя. Хоть забери в ад — не помню. Что я с тобой делал? Растягивал на дыбе? Надевал тиски на пальцы? Или на тот самый палец? Посадил в железную деву? Что? Поэтому ты пришёл за мной? Или ты тот самый?

Пугало упало на землю, потому что палач разжал пальцы и заметно напрягся.

— Это ты? Не может быть!

— Спокойнее. Я вернулся за глупым зверем, тем, что у тебя в правой руке пищит. Отдай его мне — и разойдёмся.

— Ты пришёл за мной, — кивнул палач и поднял Клыканчика чуть выше, разглядывая внимательнее. — И он пришёл за мной.

Я ждал, что великан сейчас «сделает нехорошее». Скрутит шею резчику или сломает о колено, но он не знал, насколько резчики живучи.

Дальше время тянулось медленно. Когда я сосредоточиваюсь на схватке, то всё вокруг начинает плыть, как листок в болоте.

Палач перехватил второй рукой моего друга за горлышко и начал давить. Безразличная фигурка, набитая соломкой, лежала, раскинув руки, внизу. Зверёныш начал синеть и затрясся мелкой дрожью, собираясь уйти в свой последний разрез. Перед смертью он искал глазками меня — последнего и, надеюсь, любимого хозяина.

— Давай, — сказал я. Звучало это как «Дааавааавваай» — медленно и растянуто, а сам наклонился за кинжалом, который ждал своего часа за голенищем.

Клыкашка оживился и превратился из полусдохшей кошки в Клыкана — хищника, дикого зверя или, если хотите, в охотничью собаку.

— Не стесняйся! Работай! Мы и так нарушили всё, что можно нарушить.

И она услышала меня. Открыла пасть, высунула искрящийся, как провод, язык и харкнула, разрезая пространство. Я кинжалом поддел воздух, зацепил, вырезал небольшой круг во вселенной и, засунув руку так глубоко, как смог, ткнул ножом в плечо палача.

Здоровяк закричал от неожиданности, дёрнулся и попытался схватить руку, которая вылезла из воздуха и обидела его. Но тут уже почти высвободился Клыкан, цапнул его, вынуждая отдёрнуться. Зверь уже извернулся, вырвался, прыгнул в портал и очутился у меня на плече.

— Так бывает, — сказал я, заглядывая в круглые вырезы капюшона. — Кто-то теряет…

И ударил резко, целясь в шею сверху вниз. Не попал — смог увернуться противник.

— А кто-то находит.

Палач вдруг наклонился, схватил пугало, перекинул через плечо и побежал.

— Стой! — я успел схватить питомца за хвост. — Сидеть! Ты и так уже заслужил наказание. Пусть бежит — это не наше дело.

— Ошибаешься.

Питомец запищал, и я медленно развернулся, предвкушая.

На пороге стояла старуха в белой развевающейся ночнушке…

***

Я узнал её только по глазам, хитрым глазам той, которая видела всякое. Но не больше, чем мы с Клыкашей.

— Нельзя так говорить, но ты сильно постарела. Косметику смыла?

— Ты должен остановить его, пока не наступила полночь! Палач забрал последнюю жертву с собой, и я ему не нужна, значит, он проделает ритуал самостоятельно! Останови его! Ты и твоё мерзкое животное — двое против одного, вы справитесь.

Клыкаша зашипела на неё и, расправив крылья, задрожала от ярости.

— Мы и так здесь задержались. Обратитесь за помощью к другому… кхм, охотнику. Попросите у зеркала. А мы пойдём.

И тут я понял, что Клыкаша шипела не на старуху, когда цапнула меня коготком по уху. Осторожно, но чувствительно. Приложила так, что потекла капелька крови по шее.

— Эй, ты чего?

— Даже зверь тебя просит! Он понимает, что ритуал нужно остановить. Зверь знает!

— Слушайте, женщина, хватит. Я…

Клыкаша взлетела и закружила над головой, крича. Бабка с презрением смотрела на меня.

— Если он казнит последнюю жертву, то его не остановить. Палач, который дойдёт до конца, получит вечную силу и власть.

— Так сама и останови! Ты же обладаешь некоей силой и знаниями. А мы с Клыкашей просто мимо проходили.

— Клыкаша, — она протянула руку, — вот как её зовут. Настоящее имя?

Клыкаша перестала кричать и, как ручной беркут, спланировала на руку старухи и села. Секунду они разглядывали друг друга, и ведьма улыбнулась ей, а мерзавка зачирикала, как бард за столом.

— Ты знаешь, что нужно делать, Клыкаша? Я вижу, что знаешь, красавица, какие умные у тебя глаза. Ты должна остановить ритуал, но без этого грубого и большого хозяина тебе не справиться. Возьми его с собой. Попроси его.

Зверёк вдруг зашипел на меня, пуская пузыри и обнажая красную пасть.

— Клыкаша — птица умная, — бабка погладила её. — Сделает так, как надо.

— Это не птица. И убери от неё свои старческие лапы, ведьма.

— Может, и ведьма, — согласилась она, — но мне хотя бы не всё равно.

— Пойдём, Клыкаша, уходим, друг.

Я, в свою очередь, протянул руку и мягко взял её за загривок. Зверь не сопротивлялся. Бабка тоже. Я сделал шаг назад.

— До свидания, бабушка.

— Не поможешь мне, чужак?

Клыкаша посмотрела на меня, задрав головку. Бабка не шевелилась и ждала.

— Это не наш Разрез. И не наши проблемы. Я пришлю помощь, если она вам так сильно нужна. Попрошу быстрее явиться.

Я медленно пятился, не теряя ведьму из вида. Бережёного Разрез бережёт, а глупца и кинжал не спасёт.

— Он вернётся за мной, — у ведьмы дрогнул голос. — Ритуал нужно закончить. Я боюсь, чужак, помоги.

Она умоляюще вытянула руки.

— Я слишком старая и слабая. А он — палач. Когда он заберёт последнего, он возьмёт меня. А потом и всю деревню. Здесь женщины, дети, старики.

Я молчал не потому, что слушал её или на меня как-то действовал скулёж старухи. Это не моё дело. Я что-то чувствовал и не мог сообразить, что слышу. Такой знакомый треск, жужжание, запах озона, электричества.

А потом синяя дыра разверзлась за спиной старухи и сожрала её, как жаба мушку. Только старческие пятки мелькнули, и Разрез захлопнулся.

— А вот это уже наше дело, — сказал я Клыкаше и осторожно пальцем закрыл ей пасть.

***

Кто-то разрезал вселенную за спиной старухи, втянул её внутрь (я успел заметить руку) и затянул без следа. Кто-то, у кого есть инструмент.

Клыкаша взлетела и кружила над головой, возмущаясь на своём языке.

— Это палач, — сказал я и, уточняя, отправил картинку животному. — Но как?

Питомец метнулся вверх и прислал мне изображение кинжала Охотника.

— Значит не резчик? Но как?

Зверь закричал, обзываясь, и плюнул, поджигая траву. Я затоптал огонёк, стараясь сообразить.

— Сможешь открыть разрез туда?

Клыкаша метнулась к дому, приземлилась на ступеньки и яростно начала обнюхивать место происшествия.

— У меня плохие мысли, подружка. Зря ты меня сюда затащила. Куда собралась?

Она уже на четвереньках, как собака, бежала, обнюхивая землю перед собой.

Готовясь к неприятностям, я отправился следом.

Деревня не пустовала — вполне обжитые и ухоженные домики стелились вдоль нашего пути, но люди сидели тихо, как кроты, внутри своих убежищ. Никто не выскакивал к забору посмотреть, никакая баба не сидела в окне, и детей с дороги не забирали, потому что все они уже были надёжно спрятаны.

Мы, как две мрачные тени, шагали в полном одиночестве, распугивая кур и цыплят. Только одна шавка с длинными седыми усами и засохшей раной на боку набралась смелости и бросилась на Клыкашу, лая и разбрасывая пену из пасти.

Мой зверёк, не сбавляя скорости, оскалился, и паршивая ретировалась с воем. Ещё бы. Таких аллигаторов они тут не видели.

Клыкаша вела меня сквозь опустевшее село прямо к дому с красной крышей. Корова из-за забора озадаченно проводила зверька взглядом и так пронзительно замычала, что я чуть не дал ей боковым в челюсть, лишь бы замолчала.

Питомец проскользнул через забор, используя щель между досками. Мне пришлось остановиться и открыть калитку.

Во дворе одинокая лошадь доедала овёс из деревянного корыта. Я на всякий случай позвал хозяев, но никто не явился, и двери дома оставались закрытыми. Лошадь безразлично смотрела исподлобья и мерно пряла хвостом. Красавица. Эх, выйду на пенсию — заведу себе благородного скакуна. Такого же флегматика, как сам. Не то что этот неугомонный зверь с крыльями, который уже сворачивает за дом. Чутьё ведёт её на огород. Ну ладно.

Я осмотрелся: не возникли ли крестьяне с вилами на дороге или ещё какие-нибудь стражники короля, но деревня и правда вымерла. Народ ждал развязки конфликта, а потом можно и хозяйством продолжать заниматься. Пусть богатые друг друга перебьют, а им землю пахать.

Ничего не меняется, как ты ни крути реальностями. Всегда есть классы и классовое неравенство, как бы они ни назывались.

Зверь уже посылал картинки с летящими птицами, пикирующими самолётами, взмыленными велосипедистами — просил поторопиться.

Клыкаша, старательно обнюхивая землю перед собой, бежала по огороду, разбрасывая комочки влажной земли из-под лап. Недавно прошёл дождь, и влажная почва прогибалась под сапогами.

Что она там ищет? Куда ведёт меня? Я привык доверять четвероногой, и этот инстинкт никогда не подводил. Она знает, куда спешит, и оглядывается через плечо не просто так — она смотрит, следую я за ней или потерялся.

Я здесь, малышка, не подведи.

Она подбегает к шесту, на котором ещё недавно сидело чучело, пугая ворон, и начинает его обнюхивать. Бегает, нарезая круги вокруг, и пытается рыть обеими лапами у основания, как кошка, которая хочет в туалет.

— Эй! — зову я её. — Ты что, с ума сошла? Ищи разрез. Как попасть туда? Ты обещала!

Она ничего не обещала, она не умеет говорить, но очень ловко отправляет образы-картинки.

На этот раз я ничего понять не могу. Какие-то диафильмы в стиле экстази.

Ноги, хвосты, шерсть. Кровь, тепло, стук сердца. Оранжевое, чёрное, красное. Крики, писки, вой. Из раковины лезет червь.

Да что это за образы такие? Я выхожу из транса, в который чуть меня не загнал напарник, а она уже далеко, но оглядывается и тявкает, подзывая, будто это я её питомец, а не наоборот. Она уже рядом с заборчиком, собирается войти во двор с другой стороны, через маленькую калитку, там, где виднеется сарай.

Вообще-то мы спешим. Нет времени ползать по задворкам чужого разреза, но вряд ли питомец сошёл с ума или решил поиграть в догонялки. Уж если она такая настойчивая, то это не просто так.

Я вздыхаю и следую за ней. Можно идти просто по следам — мой, хоть и не толстяк, но на влажной почве дорожку из лап оставляет, а я иду следом и делаю свою трассу. Хозяин огорода может рассердиться, но тут ничего не поделать.

Захожу в калитку и вижу удаляющуюся Клыкашу, которая забегает в приоткрытые двери сарая.

— Ладно.

***

Всё-таки не просто так мы любим своих питомцев. Что-то мистическое, волшебное есть в связке охотника и резчика.

Да, они хорошие бойцы.

Да, они верные поросята.

Да, они сыщики.

Но как же Клыкаша умеет удивлять. Да так, что кинжал из рук выпадает.

Один раз она сумела меня вылечить после отравления лопухами в схватке с женщиной-медузой. Сама их нашла, принесла и, ворча, обкладывала старика-охотника, как паук паутиной затягивает жертву. И помогло. Откуда она это знала? До сих пор не понимаю. В чужой реальности, посреди океана, на острове ушастая притащила смешные листья и вылечила друга.

А один раз она долго что-то отхаркивала, чуть не сдохла, но родила старые карманные часы с цепочкой и выгравированной звериной мордой с рогами на крышке. Но это уже совсем другая история.

На этот раз было ещё интереснее.

Не успели глаза привыкнуть к полутьме сарая, не успел я зайти, как услышал писк. До боли знакомый, такой родной, но одновременно чужой.

Похожий на что? Или на кого? На бензопилу в миниатюре? На щебетание птенца из гнезда? На шипение связки запутавшихся змей? Или на любовные выкрики крысиного короля?

Нет. Это всего лишь Клыкаша, только не совсем она.

Я замер, открыв рот, как дитя. Что?

Посреди сарая разобранная повозка кривится на трёх колёсах. Стоят деревянные бочки по углам, стены утеплены травой и сеном, инструменты вокруг — разного рода заострённости, но это не мешает Клыкаше сидеть под телегой и острить зубки на своего хозяина, а рядом шипит ещё одно существо. Ещё один резчик. Полулежит, открывая пасть, гавкает на меня, не проявляя ни капли уважения.

Я развожу руками и открываю рот, пытаясь спросить друга и напарника: «А что, собственно, происходит?» И что мы будем с этим делать?

Я не знаю. Я не могу выдавить ни слова. Клыкаша шипит, но глаза у неё такие… жалобные, что ли.

Прилетает видение кирпичной стены, будто камень в глаз. Второй чудик лает, надрываясь, и пытается плюнуть в меня кислотой, но не может — не хватает силёнок.

— Однако, — говорю я негромко, чтобы не вызвать приступа агрессии у ушастых, — ты друга нашла? Может, познакомишь?

Да, это был самец. Молодой, неокрепший. Обгоревший и со сломанным крылом. Редкий экземпляр. Тонкий охрипший голосок сразу его выдал, но я не сразу осознал, не сразу принял. Но эти ушки с пушком на кончиках и заострённая мордочка… Понял — принял.

Резчик без охотника — это плохой знак. Нехорошо. Но резчик вместе с другим резчиком — это почти зачистка.

— Это что? — говорю я. — Интересно узнать, друг. Как же это вышло?

Резчик без охотника. Резчик без охотника. Кинжал в неопытных руках.

— Твой охотник мёртв? — я делаю шаг вперёд. Солома хрустит под ногами. Запахи навоза, сена, дерева, бензина, старого железа перемешиваются, как в пробирке, и выливаются на голову вместо шампуня. Пришелец страшно кричит и всё-таки выдавливает из себя плевок, который почти на метр не достаёт до носка моего сапога.

— Спокойно. Я только хочу посмотреть.

Он вдруг поднимается на все четыре лапы и стоит, пошатываясь, почти касаясь спиной повозки. Клыкаша смотрит на него с тревогой и толкает носом в бок. Он не слушает и делает пару осторожных шагов. Я вижу рану, уже засохшую и некрасивую. Вижу, что задняя ножка волочится и неестественно согнута. Я вижу ожоги, обгоревшее тело, края крыльев.

Далее он потягивается всем телом. Выгибается, тянет шейку вперёд до хруста и зевает до треска челюстей.

— Давай, — говорю я негромко, — проведи нас.

Клыкаша тявкает, не отрывая от него влюблённых глаз, и чужак отрыгивает синий наэлектризованный шарик, который лопается в воздухе, оставляя след. Клыкаша помогает ему расширить окно и лает на меня.

— Ты первая, — говорю я. — Надеюсь, это не ловушка.

Клыкаша прыгает в разрез, не прощаясь. Это правильно. Долгие проводы — лишние слёзы. Мы остаёмся наедине с её новым знакомым. Он пятится и садится на своё место, под телегой.

— Увидимся, — говорю я и лезу в круг.

Глава 9. Первая жертва

Здесь темно. Даже в сарае из которого мы пришли было лучше.. А ещё запах. Ужасный запах гари, плесени, железа, мокрых дров и воска.

Кап-кап — первые звуки, которые я слышу, пытаясь сообразить, где нахожусь.

Клыкаша шипит яростно и расправляет крылья, она где-то впереди. Я достаю кинжал и осматриваюсь.

Это подвальное помещение. Скорее всего, мы глубоко под землёй, судя по затхлому запаху и отсутствию окон. Подвал или тюрьма. Глаза привыкают к темноте, и я вижу довольно большое помещение, дорожка красная, прямая, как стрела, на которой впереди напрягся резчик в боевой стойке и лает, как злобный маленький волчара.

Мы находимся в пыточной. Рабочем помещении профессионального дознавателя. Мне уже приходилось видеть такие штуки в разных разрезах, у разных человечко-монстров с огромными крыльями за спиной, но в таком количестве — первый раз.

Факелы тускло светили, и огоньки дёргались, как от сквозняка, тем не менее узнать инструменты или догадаться об их предназначении несложно.

Горизонтальная дыба. Вся в засохшей крови, особенно там, где рвутся мышцы ног и рук. Бедного осуждённого привязывают здесь к длинной широкой доске и постепенно тянут, пока не начинают рваться сухожилия. Если процесс затягивается, то палач подрезает особенно крепкие места на теле.

А вот на дыбе незаметно лежит небольшая, но страшная груша. Её вставляют острым концом мужчинам в одно тёмное место, потом крутят винт, и лепестки груши раскрываются, медленно разрывая срамную плоть изнутри.

В углу стоит железная дева. Набитая шипами внутри, она медленно закрывается, когда в объятия девы садится кричащий от страха будущий мертвец.

Страданием и страхом буквально пропитан местный подобие воздуха. Только совершенно безумный человек может работать здесь годами. Или тот, кого берегут крылья, которые я сегодня подрежу.

Здесь пахнет кровью. Воздух пропитан ею. Я знаю этот чёрный запах — предвестник грядущей битвы и пришедшей беды.

— Не подходи ближе, неизвестный. Ни шагу вперёд.

Наконец-то я вижу его. Палач уже натянул серый фартук, который закрывает его спереди. Он рядом с дыбой, на которой растянул в стороны пугало, почти как человека. Только у человека уже бы треснули кости и полопались мышцы, а у куклы только дырки на локтях образовались, из которых солома полезла.

Я всё-таки делаю пару шагов и останавливаюсь, когда он поднимает правую руку. Кричит молодая девка, и я вижу, как он, накрутив её волосы на кулак, тащит бедняжку вверх. В другой руке у него нож, острозаточенный, блестящий, со специальными рунами на лезвии и рукоятке — лезвие направлено девушке на шею, а взгляд упирается в меня.

— Я же сказал: не подходи и собаку держи на привязи.

Если Клыкаша похожа на собаку, то я тогда на крестьянина похож из древнерусского разреза, только без бороды.

— Дружочек, ко мне. К ноге.

Не хочется называть её кличку, но Клыкаша умная и, не переставая рычать, перемещается ближе ко мне.

— Помогите, — стонет девушка, волосы закрывают её лицо, скрывая глаза, но я чувствую взгляд.

— Красивый ножик. Откуда такое добро?

— Тебе какой интерес! — кричит палач и дёргает девушку за волосы так, чтобы лицо её исказилось от боли.

Клыкаша рычит и расправляет крылья, занимая почти всё пространство передо мной от стенки до стенки. Я не вижу сейчас, но знаю, что глаза у неё ярко-синим горят в темноте, а здесь пару свечей только, и эффект на врага это всегда оказывает.

— Перестань. Мне её не жалко. Я здесь проездом, и влезать мне не хочется. А зная, кто это и чем занимается... Эй, ведьма, прими свой истинный облик!

— Ну, раз не жалко, тогда начнём.

— Стой!

Я подошёл ближе. Палач уже держал кинжал у горла вляпавшейся ведьмы. Она закатила глаза и обмякла, притворялась, будто в обмороке. Не верь ведьме ни в одном разрезе. Неписаное правило Охотника.

— Не нужно этого делать, Мурат.

— Откуда ты знаешь моё имя? Ты ведьмак? Почему ты ходишь за мной.

— Долго объяснять, но могу попробовать, если не тронешь женщину.

— Ты же говорил, что проездом и плевать хотел.

Поймал на слове, осталось только плечами дёрнуть.

— Наверное, совесть мешает безразлично на пытки смотреть. Да и Охотника я здесь не наблюдаю. Может, не обидится, если немного вмешаюсь.

— Я не помню тебя. Когда ты был казнён? При каком короле?

— Я не твоя жертва, палач, и забудь про эту карту. Твоя сейчас называется «Выбор». Там, где между жизнью и смертью.

— Я уже мёртв, незнакомец, и терять мне, кроме своей души, нечего. Это единственное, что я продал за всю жизнь... И не жалею.

— А теперь хочешь вернуть назад? — я незаметно потянул кинжал из ножен, продолжая заговаривать зубы палачу. Он не видел, но женщина косила взглядом вполне осмысленно, несмотря на близость смерти.

— Не хочется мучиться вечно только за то, что хорошо делал свою работу. Я работал только с преступниками. Никто не умирал, если я этого не хотел. Если допрашиваемого оправдывали, он уходил живым. Я казнил только упырей и теперь сам должен стать призраком и вечно мучиться на дыбе? За что?

— Мы сами выбираем путь, — я показал на пугало, уже не скрывая кинжал. — Это кто? Чья душа внутри?

— Догадался, незнакомец. Это просто оболочка, сосуд.

— Первая жертва, — кивнул я и шагнул ближе. Послал резчику сигнал чёткий и сильный. Готовность. — Слышал о местных суевериях, слухи в деревне быстро расходятся, Мурат. Уверен, что сработает?

— Если казнить первую жертву, то круг замкнётся. Тёмные сущности потеряют меня и не смогут вытащить душу через левый глаз.

Клыкаша напряглась, послала сигнал о готовности. Как в старые добрые времена. Крыльев у палача не видно, но он точно их прячет. Слишком много зла, много ненависти. Местный охотник совсем не следит за вспышками энергии, но на шум битвы он точно явится. Мы все любим хорошие драки и запах жжёных крыльев поутру. Правда, Клыкаша не делится добычей, но можно разрешить ленивым хозяевам пощипать ведьмочку.

— Это враньё, — сказал я. — Поверь мне и отпусти. Живи жизнь. Радуйся пенсии. Как там вас, царь, не обижает?

— Король, — поправил машинально палач. — Не подходи ближе, кто бы ты ни был.

Клыкаша послала предостерегающий знак, я и так видел, что лезвие подозрительно близко к женскому горлу. Нужно было давно отсюда уходить и пусть сами разбираются, но загадка второго резчика не давала оставить этот разрез. А если охотник мёртв и поэтому так здесь распоясалось зло? Какую роль играет ведьма? Какие крылья у палача? Так много вопросов. Как же я устал.

— Отпусти знахарку, и мы поможем тебе. Мы странники между мирами. Видишь эту крылатую нечисть у моих ног? Она лечит любые болезни. Мы поможем тебе, если опустишь оружие. Кстати, где ты его взял? Видишь мой кинжал? Он такой же, похож, правда? Расскажешь откуда он у тебя?

Палач не отпустил ведьмочку, но кинжал от горла убрал и поднёс к глазам, рассматривая узоры на гарде, улыбаясь.

— Где взял, там уже нет, незнакомец.

— А где хозяин? У него было животное? Похожее на это? Летающее и зубастое?

Он всё ещё рассматривал оружие и улыбался.

— Слишком много вопросов. Слишком много.

— Скажи ему! — рявкнула ведьма. — Расскажи, кого ты казнил!

Я похолодел. Дрожь побежала по спине вверх, холодные волны бурлили в крови, на мгновение фигура впереди раздвоилась. Ужасное слово ударило сильнее меча. Казнь.

— Не хочу, — игриво произнёс палач. Смотрелось это максимально отвратительно, так что захотелось забить ему кинжал в горло, так, чтобы кровь хлынула фонтанчиками.

— Где взял кинжал? Говори.

— Она дала, — лысый приподнял ведьму за волосы и лезвием ткнул почти в глаз. Та завыла от боли и от страха. Клыкаша тоже завыла.

Отдать приказ: пусть вцепится в рукав, а самому сбить с ног, разоружить и зафиксировать на полу. Здесь столько оборудования, что можно узнать всё, что хочешь, и даже больше. Нет, негласное правило Охотника...

— Не шути со мной, палач. Я бывал во многих раз... мирах, и никто не перечил мне и моему зверю.

— Я же говорю — она дала, — упрямился палач. — И кровь у неё чёрная, ведьмовская. Хочешь, покажу?

Взмах кинжала — и он почти успел, если бы не Клыкаша. Есть у неё такой дар — перемещаться со скоростью пули в сложные моменты. Если бы не резчик, ведьма уже захлёбывалась бы кровью, хрипела и махала руками, но резчик успел.

Ведьма рухнула оземь и поползла прочь, а зверь рвал предплечье, плотно вцепившись, и крыльями отгонял невидимые тучи. Кинжал зазвенел, ударившись об пол, — я не успел перехватить его в полёте, хотя и очень старался. Сбил с ног палача. Тот был твёрдым, как скала, но пошатнулся и взмахнул рукой. Клыкаша взлетела и унеслась прочь. Ногой я оттолкнул оружие и сцепился с противником.

И не таких опрокидывал. Нет, рановато мне ещё на пенсию — минута, и скрутил лысого. Пока Клыкаша патрулировала сверху, разрезал рубаху и удивился. Чистая спина, без ангелических бугорков. Ни следа от прошлых операций, ни царапинки — просто злой человек-палач без последствий для Разреза.

«Клыкаша?» Нужно было с кем-то поделиться, и я, не услышав питомца, поднял глаза. Ведьма душила его прямо на земле своими холодными белыми руками, а моя радость хрипела и била крыльями.

— Отпусти! — я оставил палача и бросился выручать, но вдруг нога зацепилась, что-то дёрнуло, боль пронзила колено, и я упал. Палач ухмылялся и обеими руками вцепился в мою ногу и тащил к себе.

Пора было заканчивать с этой мышиной вознёй.

Кинжалом я ударил сверху вниз — быстро и целясь в место, где соединяется позвоночник с черепом. Противник среагировал, перехватил руку, отвёл в сторону, и по инерции удар пришёлся в землю. Кинжал звякнул и отлетел в сторону.

— Вот ты как, — обиделся я и получил ногой в лицо, отбил следующий удар и вскочил на ноги.

Напротив меня вырос палач, разминая запястья. Пугало на дыбе смотрело безразличными пустыми дырками вместо глаз.

— Вот значит как, — повторил я и оглянулся. Моя крылатая малышка ещё дёргалась и пыталась схватить ведьму за скрюченный палец. Так просто нас не возьмёшь. Время тяжёлой артиллерии.

Как он так быстро оказался рядом — неясно, но удар в лицо я получил очень болезненный. Только что напротив ухмылялся оскаленный лысый череп, а затем — темнота, вспышка и минута забвения.

Глава 10 - Ты ли это?

Охотники быстро регенерируют, если сразу не умирают. Я не умер. Просто оказался распят напротив пугала, которое всё ещё корчилось на дыбе. На этот раз помещение было другое. Намного ярче старого, и воздух теперь свежий — не пахнет кровью и навозом. Вдохнуть во всю грудь не получилось, так как ещё не все кости зажили, а кто-то хорошо поработал кулаками.

Моя маленькая Клыкаша привязана к каким-то замысловатым дощечкам, лапы и крылья растянуты в стороны и оббиты палочками. Стеклянные колбы на столике , пробирки, острые инструменты разложены на тряпочке. На соседнем ещё один резчик в том же положении, будто экспонат в музее или лягушка для опытов. Теперь я понял, кого они мне напоминают. Плохо то, что и я в таком же положении, а вокруг суетятся двое.

— Эй! Ведьма! Ты ли это?

Рыжие волосы падают на белый халат красивой пушистой волной. Девушка оборачивается, и я вижу красотку из фильма, а не сволочь из тёмной вселенной, — но это точно она. Я чувствую по глазам, вижу по оскалу губ. Она.

— Меняешь внешность чаще, чем кушаешь? Это тебе не поможет, карга. Охотники видят глубже любого колдуна или мага.

Она ничего не ответила и отвернулась, зато я увидел обновлённого палача. Это был он. Свежий, помолодевший, сосредоточенный и очень злой. Долго говорить он не стал, просто развернулся и ударил так, что кровь фонтанчиками брызнула в стороны. Ничего, я привычный. Я — Охотник.

— Заткнись, — сказал новый Палач и отвернулся.

— Зря вы так, — сплюнул я кровь на пол. — Когда появится местный хозяин, вам будет плохо.

— Так вот он, — ведьма указала чем-то острым на распятое пугало, а палач ударил ещё раз.

***

Сознание, как и дыхание, вернулось не сразу, но я был ещё жив. Малышка прислала сообщение — наше общее фото, заляпанное кровью. Держись, что-нибудь придумаем.

— Эй, ведьма? Ты обиделась, что ли?

Они переглянулись с палачом, и он махнул рукой.

— Ты ещё не понял?

— Обижаться не нужно — всегда можно договориться. Иногда стоит хорошенько подумать, прежде чем пытать Охотника. Вы же в курсе, что я бессмертен?

— А я люблю томатный сок, — брякнул палач, и они начали смеяться только им знакомой шутке. Девушка хрюкала, как поросёнок, а лысый вытирал нос рукой, как наркоман, подсевший на порошок.

— Ладно, вижу, вы понимаете, с кем имеете дело. Хотелось бы ответной любезности.

Плевок в мою сторону был красноречивым ответом. Лысый ещё ответит за это. Никто не смеет так обращаться с...

— Начинай, — сказал палач. — Я устал ждать, ведьма.

— Хочешь силу — умей ждать, резчик.

— Не называй меня так и вообще заткнись. Работай, ведьма.

Я всё ещё ничего не понимал. Я, глупый старый охотник, попал в ловушку, но кто поймал меня? Что это за существа?

***

Пастор замолчал и уставился на дно стакана, вздыхая. Такой длинный рассказ даже этому любителю проповедей дался нелегко, а если представить, что всё это правда — мне даже стало жалко его. Так не только в веру уйдёшь, а и свою создашь, что он, похоже, и сделал.

— Но ведь всё закончилось хорошо?

Он поднял голову и посмотрел на меня таким взглядом, что пришлось отвернуться. Не смог выдержать этой эмоции — то ли удивления, то ли гнева.

— Ну, раз вы здесь и сейчас, то обошлось малой кровью? Я имею в виду: руки-ноги целы. Деньги есть. Бабушки-прихожанки на вас молятся.

Зачем я всё это говорил — сам не понял. Наверное, чтобы неудобную паузу прикрыть этим бессмысленным шумом. Человек напротив не слышал меня. Он всё ещё был там. Переживал тот день заново, чувствовал боль, ощущал те запахи, видел инструменты палача, улыбку ведьмы и слышал шипение резчика.

И несмотря ни на что, несмотря на моё отношение к этому человеку, я не мог не признать — он нашёл в себе силы продолжить.

***

Ты когда-нибудь истязал человека? А тебя привязывали к деревянному, холодному, как снег, столу, чтобы пытать уже тебя? Помолись всем Крыльям на свете, чтобы прикрыли от любой из этих двух участей.

Благодаря специфике нашей работы мы, охотники, узнаём многое и оказываемся не только в разных местах, странах, но даже в совершенно различных временных эпохах. От далёкого будущего до мрачного и жуткого Средневековья. И поверь мне, эти прогулки отдают криками, запахом палёного мяса и холодным ощущением железа у шеи. Средневековье звучит как грязное ругательство. Ненавижу разрезы, похожие или близкие по духу к этому злобному периоду.

Ненавижу королей, не смеюсь над ужимками шутов, не общаюсь с замученными пахотой и по жизни злобными крестьянами, не смотрю уличные представления, не катаюсь в карете, не вдыхаю по утрам запах навоза, перемешанного с... не скажу с чем. Что я, средневековый варвар, что ли?

И на публичные казни я никогда не заходил, хотя и мог бы остаться ради любопытства. Но мне не интересно тусоваться в толпе грязных мразей, которые жрут, срут, пердят и наслаждаются воплями жертвы, которую режут на полоски старательные палачи. Дикари.

Если я и появлялся по какому-либо делу в подобном разрезе, то, как только заканчивал, быстренько уходил. В конце концов, я же не ведьмак, чтобы работать за копейки и спать в сараях. И вообще, если ты спрашиваешь, то мы не охотники на нечисть, хоть иногда и кажется со стороны, что охотника хлебом не корми, а только дай забить кол вампиру в сердце. Нет. Правда об этом позже, если захочешь послушать... Куда ты денешься.

Каждый раз, оставляя средневековый разрез позади, я вздыхал с облегчением. Мало ли что. С этим зверьём и резчик может осечку дать. Можно и самому оказаться на плахе — этого я старательно избегал, всегда держал нос по ветру, а вот про пыточную и не думал. И вот в ней, собственной персоной, распят на кресте, без оружия, полуголый, и резчик помочь не может. Потому что на этот раз он ждёт защиты. Он и вторая букашка, которая прибита к столу. И я что-то должен делать с этим, мой долг как охотника — защитить моих питомцев.

На этот раз я был жертвой. Подследственным, допрашиваемым — как ни назови. И набор инструментов вокруг впечатлял не на шутку и сильно пугал.

Набор ножей аккуратно разложен в чехлах — только рукоятки торчат. Они применяются, когда нужно работать ручками, без механизмов, — для потрошения, отрезания частей тела (ушей, носа, языка) и сдирания кожи. Для каждого действия свой специальный инструмент. Охотники позавидовали бы этому арсеналу — у нас один кинжал на двоих.

На крюке вижу плеть — это кошка-девятихвостка: девять хвостов с узлами или крючьями на кончиках. Бьёт не насмерть, спину рвёт как бумагу, мясо сходит полосами. Рядом с ножами лежат клейма, которыми ставят клейма на преступниках.

Клещи и щипцы. Этих железных паразитов сначала держат в огне, пока не побелеют от жара, и потом ломают рёбра, вырывают мясо из плоти, которым потом накормят собак.

Свинцовый разбрызгиватель. Святое причастие от палача. В этот шар с дырочками наливают кипящее масло и со словами молитвы качают над обнажённым телом. Жуткая пародия на старинный церковный обряд. И это только вспомогательные инструменты. Как ты говоришь? Что это значит: «Это из импортного, а теперь отечественный производитель»? У палача всё родное, своё. Ты пьян, что ли? Слушай дальше, парень, пока у меня есть желание рассказывать.

Бочка в углу — это не просто бочка, это пьяная мантия. Её надевают на голову, закрепляют и выводят погулять на рынок алкашей. Идеальное лечение от алкогольной зависимости.

Вообще, палач, похоже, на пенсию не с пустыми руками ушёл — весь арсенал вынес с работы. Его бы самого на дыбу и допросить хорошенько.

Знаешь, что я ещё запомнил из увиденного? И не говори, что это бред больного воображения. Не может столько находиться в сарае старого крестьянина, хоть он и служитель топора на пенсии. Было-было.

Я видел уздечку для сварливых жён, видел три позорные маски — свиньи, собаки и дьявола, видел позорную скрипку. На стенах были развешаны колодки для ног и рук, тиски для пальцев и стоп и даже груша страданий. Столько всего. Столько боли приносят эти инструменты. Как думаешь, что в голове у человека, который всю жизнь причиняет боль и страдания? Я думаю, что там такие чёрные тучи, что рассвета он не увидит никогда.

Ну, не будем отвлекаться. Если бы палач спёр электрический стул из другого разреза, я бы не удивился, но и без этого там хватало адских приспособлений.

Гаррота для удушения, специальный меч с широким обоюдоострым клинком и закруглённым остриём, не для колющих ударов, как понимаешь. Топор. Миниатюрная гильотина, дыба, железная дева, испанский сапог и «заяц». Вот газовой камеры не было, да. Но думаю, что специальные мешки для удушения где-то складировались, просто я их не заметил. Неудобное расположение было, понимаешь. И мысли в голову приходили очень нехорошие.

Я ведь говорил, что охотники бессмертные? Не смотри на меня так и пока без вопросов. Ответ — да, но с уточнением: «почти». То есть и да, и нет одновременно. Если охотника немного порезать, порубить, перемолоть, рассовать по разным ящикам, а сердце в яйцо, яйцо в зайца, зайца в медведя и на необитаемый остров, то как бы не сильно и поможет нам это «почти бессмертие». И без вот этого существа, которое сейчас смотрит на тебя влюблённым взглядом, ничего не будет — только медленное разложение в бесконечных кругах разрезов. Вот эти кожаные уродцы с круглыми глазами и острыми клыками как раз и есть наше бессмертие. А мы даём им смысл и еду. Это называется симбиоз, если ты не в курсе.

И на данный момент нас разделили. Очень сильно разделили. Прибили к доскам, растащили в стороны, разоружили, связали и обездвижили. Я на своём кресте, а Клыкаша — на своём, и помочь мы друг другу сейчас не можем. Мне хоть рот не заткнули ссаной тряпкой, а резчикам связали клювы тщательно, так что даже скрипеть зубами звери не могут. Кислотные плевки, значит, на этот раз не помогут.

***

— Что делать? — палач довольно грубо разговаривал с женщиной, но это только из-за нехватки общения с живыми людьми, а не хамства. Он не умел по-другому. На самом деле палач боялся её до отупения, и это чувствовалось, как осадок пыли в воздухе.

Она что-то ответила. Прошипела сквозь зубы нечто, отчего у него сразу пропали вопросы и возражения. Палач начал перебирать свои игрушки на столе, не поднимая глаз, а ведьма прошлась по комнате, рассматривая пленников. Остановилась у обвисшей на стене мумии, долго смотрела, кивала и вернулась уже к моим питомцам, которые бились, пытаясь освободиться.

— Мерзость, — сказала она и погладила пальчиком моего друга.

Птенчик дёрнулся и зашуршал крыльями по доскам — поднять их он не мог. Она ткнула пальцем в животик, посмотрела на ноготь, потом на меня и оставила резчика в покое.

Когда она приблизилась, парень, не то чтобы я испугался, но стало немного не по себе. Скажу просто: нас, охотников, очень трудно убить, и ты уже должен был это понять или прочувствовать, ведь ты до сих пор ещё жив, хотя и пересёк дорогу человеку в грязных очках. И ты до сих пор жив, да ещё и питомца вытащил из той деревни, и лишнего свидетеля в придачу. Кстати, об этом ещё поговорим.

Нас трудно убить и напугать — да, но вполне возможно, и это будет очень больно. Тогда я боли ещё не боялся, не то что сейчас, но тем не менее мороз по коже прошёлся, размахивая кадилом, распространяя вокруг аромат страха. Хотя больше я опасался за Клыкашу. Резчик им был нужен — не я.

А ведьма тем временем заговорила. Она обращалась к палачу, не ко мне и не к моим кожаным друзьям. Мы были просто большими расправленными ушками в тот момент.

— Сейчас ты сделаешь то, о чём я просила тебя, палач, и тогда получишь о чём мечтаешь. И только попробуй спросить: «Не обману ли я тебя».

— Обманет, — сказал я. — Не слушай её, Марат. Вся сущность этой твари во лжи — обманет и забудет тебя, как окровавленную тряпку на алтаре после шабаша - а ты сдохнешь в муках и будешь проклят за то, что помог ведьме. Поверь мне, старик из деревни. Не так страшно твоё надуманное проклятие палача, как помощь ведьме. Последствия будут намного ужаснее. Рассказать?

— Закрой рот, — мягко сказала ведьма. — Он всё равно тебя не услышит. Сейчас я могу попросить его перерезать горло своей мамаше, и палач не откажет. Поэтому можешь чирикать сколько хочешь, можешь пробовать заговаривать ему зубы, пока я в настроении, но если мне станет скучно... В общем, лучше тебе не знать, как это — зашивать рот без глотка спирта.

— Ну почему же. Я видел целый мир, где у людей вместо глаз пуговицы. Я видел мир, где ведьмам объявили войну и топили их в бочках с горячим маслом. Я даже видел разр... то есть мир, где ведьмы победили и взяли власть в свои могущественные старческие лапы. И знаешь что?

Она вроде бы слушала, но вещать в положении на кресте было не очень удобно. Но я пытался.

— Да ничего у них не вышло. Ведьмы создали новое государство, перекроив его под свои представления о порядке. Королевство превратилось в некий аналог пчелиного улья или стаи, где правят старейшие и самые могущественные. Создали Совет Старейшин (Верховных Ведьм). Мужчины стали гражданами второго сорта. Их удел — тяжёлый физический труд, обслуживание ритуалов или роль «производителей» для одарённых ведьм. Инквизиторов искали и казнили самыми изощрёнными способами, но их опыт не отбросили, а переписали под себя. Теперь тёмные науки стали мирообразующими, а «Молот ведьм» жгли на кострах. Пыточные инквизиции переоборудовали в лаборатории. Ведьмы систематизировали знания. Они научились вытягивать жизненную силу из преступников или специально выращенных «доноров» для продления своей жизни. В мире царил культ молодости и жестокой красоты. Старость в этом обществе — синоним власти и мудрости.

И знаешь что, ведьма? Знаешь, почему у них не вышло? Вы считаете себя такими мудрыми, ведающими тайными знаниями и мудростями вселенной, но не вышло — мир, населённый ведьмами, ворожеями, ведуньями, оказался несостоятельным.

Они перессорились. Ведьмы по природе своей — существа эгоистичные. Как только исчезла внешняя угроза (Инквизиция), началась грызня за власть, ресурсы и молодых фамильяров. Совет Старейшин погряз в интригах, проклятиях и тихой войне. Дальше объяснять? Знаешь, что такое зачистка? Лучше тебе этого не знать, ведьма.

— Хватит, — прервала она мой спич. — Иначе заткну твой рот первой попавшейся под руку тряпкой. Мурат! Приступай к ритуалу! Как и договаривались! Мне нужно, чтобы эти крылатые твари испытывали боль, сильнейшую в своей короткой жизни. Начни с этого.

Она показала на чужого питомца, и я невольно испытал облегчение. Да, мне стыдно за эти мысли, но лучше кто-то другой, чем Клыкаша. Ты меня поймёшь, только если окажешься в такой ситуации.

— Сделай ему очень больно — и получишь свободу!

Красивое личико исказилось от ярости, уродуя деревенскую милашку, превращая её в горгулью. Так ненависть портит всё хорошее, что есть в мире. Знаешь, я испугался — не палача, а эту роскошную женщину. Чуть больше сил — и я бы убежал с крестом на плечах, пробил бы стену, оставил смешную дыру и, выскочив на улицу, улепётывал не оглядываясь, забыв о Клыкаше. Настолько было страшно. Так пугала эта ведьма подготовленного человека, а я видел всякое в своей практике. Я видел, как мертвецы вырываются из земли, разбивая доски гробов. Я видел, как с неба атакуют хищные птицы-женщины с железными когтями. Я слышал, как звучит ядерный взрыв, в конце концов. Каждый раз мне было невероятно страшно, но эта ведьма одним только взглядом пугала на уровне ДНК. Знаешь, посещая разрезы, я не был только в аду — ничего похожего. Везде можно жить, но эта женщина в аду стояла бы рядом с троном. Вот такие мысли у меня были, и, думаю, бедный выживший из ума палач меня бы сейчас поддержал.

Он затрясся, будто жертва у плахи, и одним резким движением сверху вниз разрезал плоть малышу. Этот визг я, наверное, не забуду никогда. Такой резкий и тонкий, как ветер в замочной скважине. А когда зверь посмотрел на свой животик, который раскрылся, словно расщелина в скале, — он завыл. Как же страшно он выл, так, что даже привыкший к воплям палач отскочил и руками замахал. Меня вдавило в дерево спиной, будто ураган прошёлся. И главное — соломенное чучело тоже кричит и всем телом извивается, будто цепи рвёт, а этой суке хоть бы что. Она наслаждалась всем этим — страхом, болью, ненавистью.

И только начало всё стихать, она небрежно махнула рукой.

— Продолжай пытки, палач!

Был бы жив резчик — не дал бы соврать. Я закрыл глаза и не видел происходящего. Это не страх. Я не могу терпеть чужие страдания. Мне проще взять чужую боль на себя, чем смотреть, как кто-то мучается. Наверное, поэтому я и пошёл в религию, где надо брать боль, а не отдавать.

Я слышал, как кричит бедное животное, я слышал тяжёлое дыхание палача, стук инструментов, звуки ударов и хлюпанье чего-то влажного. Я не могу забыть, как сухо колотилось пугало и как вздыхала ведьма. Она блаженствовала и вбирала в себя всю ту боль, которую я слышал, но не видел, слава разрезам. Только за одно я могу поблагодарить эту тварь — она не заставляла меня смотреть, хотя могла бы. Наверное, слишком отвлеклась на удовольствие и забыла про меня. Вряд ли это милосердие. И не сомневайся, дальше она это подтвердила.

Когда чужой питомец умер, я открыл глаза. Последний визг был особенно страшным. Он скорее напоминал вой, а потом — щёлк, будто пальцами клацнули, — и резко оборвался. Я услышал чей-то утробный голос — голос, которого раньше не слышал, — и открыл глаза, как загипнотизированный.

От бедного животного осталась только тряпочка, насмешливо распятая на куске дерева. Его буквально выпотрошили, и только что-то чёрненькое ещё билось в районе грудки. Я не буду описывать в красках, потому что рассказывать о таком — это будто оживлять мертвеца. Не нужны такие воспоминания и фантазии людям — вот что я хочу сказать. Пусть это останется только в моей голове. Просто вообрази разрезанную вдоль и поперёк влажную чёрную тряпочку, в которую завёрнуты кусочки мяса, свисают кишочки, до сих пор стекает юшка. Теперь ты знаешь. Наверное, догадался, кто выл? Нет, не палач. Это пугало тряслось и такие звуки издавало. Охотник прощался со своим питомцем, а чёртова ведьма смеялась. Тварь получила огромное удовольствие и даже будто помолодела, даже стала ещё симпатичнее. Что у меня тогда творилось в голове и внутри, я уже точно не расскажу — гордиться нечем, парень.

Глава 11 - Ведьмин помощник

Маленький зверёк умер. Я не знал его и не был привязан так, как к своему резчику, но бедный Клыкаша. Его трясло, он кричал почти человеческим голосом, рвался, пытаясь освободиться, и так смотрел на ведьму, что, если бы у него был хоть малейший шанс, ведьма умерла бы на месте. Но она была слишком умной для этого разреза. Тварь даже не вздрогнула, глазом не повела и не отошла от Клыкаши подальше — она знала, что зверь не вырвется. И она получала истинное, чистое, как лесной ручей, удовольствие от происходящего.

Не спеша, не обращая внимания на дёргающегося резчика, она подошла к кресту, где было распято пугало, и махнула рукой за спину. И вдруг настала тишина, словно она выключила звук. Ну знаешь, пультом от сабвуфера.

Я не помню, почему замолчал и перестал дёргаться. Смотрел на то, что происходит, или меня заколдовали, но это точно была гробовая тишина.

Она приблизилась к распятому пугалу, совсем не опасаясь, и наклонилась к месту, где у человека обычно торчит ухо. У жертвы там торчал пучок гнилой соломы, как провод из стены.

Пугало висело трупом, без движения, будто выработало уже всю жизненную энергию за последние пять минут.

Но ведьма так не думала. Лёгким движением она отвела соломинку в сторону и сломала её. Почему-то я подумал, что охотник сейчас начнёт кричать от боли, но он молчал, а ведьма почти прижалась губами к его голове и прошептала:

— Никогда не возвращайся!

Я уверен: хоть и был далеко, она не скрывалась, а может, наоборот, хотела, чтобы я услышал.

А потом соломенное туловище затрясло с такой силой, что она всё-таки отошла. Солома полезла сквозь дыры в оставшейся одежде, как черви. Рваная оболочка питомца тоже дёргалась и надувалась, будто в неё направили поток воздуха из вентилятора.

Закончилось всё быстро. Ведьма ещё раз махнула рукой, и солома вспыхнула. Внутренности пугала загорелись, выжигая его изнутри. Он не кричал и больше не дёргался, просто сгорел — быстро, как и положено соломенному пучку, облитому бензином. Густой дым ушёл в потолок и пропал там, как будто его и не было.

Больше на кресте не было жизни, а вместо резчика осталась тряпочка. Ведьма уничтожила почти бессмертную связку — охотник и резчик — и теперь смотрела на меня.

Палач безразлично смотрел в стену, когда она щёлкнула пальцами. Только тогда он очнулся и посмотрел на хозяйку почтиосмысленно.

— Теперь этого — туда, — она указала на меня и на крест. — Зверя тоже поменять местами с трупом. Оболочку сжечь, а злобного — на место. Осторожнее, может укусить.

***

— Дальше ты помнишь или повторить?

— Повторить, — прохрипел палач.

Она лениво махнула в сторону Клыкаши.

— Вот эту пытать долго и больно. Не давать умереть. А вот этот — хозяин мерзости — будет мучиться вместе с выродком. Когда он созреет, придумаем, куда его подселить, чтобы добить окончательно. У тебя есть ещё пугало на огороде?

— Нет, — пожал плечами палач.

Это обозлило ведьму, так что она сжала пальчики в кулачки.

— А у соседей?

— Не знаю. Не общаюсь с ними.

— Или они с тобой, — подчеркнула ведьма.

Он промолчал.

— Ну ладно. Я поработаю над сосудом, а ты занимайся своим делом. Свобода уже близко. Три дня и три ночи вытягивай из твари соки. И если не убьёшь — дальше моё дело. На третью ночь я приду и прикончу его.

— А я…

— А ты будешь свободен.

И тогда я понял, что договориться не получится. Так посветлел этот дед, так помолодел, когда представил финал, что стало ясно — его не перекупить.

— А чтобы был порядок, пока меня нет за главного будет ведьмин помощник. Если что не так — говори, поможет.

Не только я удивился. На лице палача будто надпись засветилась: «А это ещё кто?» Двери заскрипели, открываясь и ведьма повернулась.

Я не сразу понял, не заметил слона в комнате. А потом услышал мурчание и посмотрел вниз. Сначала отметил задранный вверх серый хвост, потом глаза, усы. Жуткий кошак, с которым мы уже знакомились, стоял у моих ног и смотрел вверх, будто хотел рассмотреть и запомнить получше.

— Следи за ним, Фёдор. Глаз не спускай. Этот красавчик из тех, что ходят там, где нельзя ходить, из тех кто везде свой нос суёт и урода кормит нашими слезами.

Кот прошёлся, рассматривая меня, как мясную витрину на рынке, и направился в сторону Клыкаши. Ведьма следила за ним, кивая.

— А это уродливый и очень опасный зверь. Следи и за ним, родной. В оба своих зелёных глаза, Фёдор. Не отходи ни на шаг. Забудь о сне и вылизывании шерсти. Развлечения потом.

Кот обиженно мяукнул и оглянулся на красавицу. Она засмеялась и махнула рукой, будто муху отгоняла.

— Не смотри на меня так. Не пойду искать. Где я тебе сейчас свежее молоко найду?

Он мяукнул ещё раз, громче, требовательнее. Я был уверен, что он сейчас заговорит, но фамильяр только мяукал, не желая показывать нам свою сущность.

— Ладно, — не выдержала ведьма концерта, — слетаю. Все планы мне рушишь, гадкий пушистик. Может, сразу вместе с коровой принесу? Или в бутылке подойдёт?

— Мяу.

— Поняла. Ведёрка парного хватит. Ничего не обещаю, старый проказник, но попробую. Можете начинать без меня. Эй, Мурат, куда пялишься? Закрой рот и приступай к работе. Чем быстрее начнём колдовать, тем быстрее ритуал закончится.

Она ещё раз осмотрела комнату, на мгновение остановилась на мне, и будто тараном в грудь ударили — таким тяжёлым был этот взгляд.

— Ещё увидимся, охотник. В последний раз.

Она легко скользнула за дверь, оставляя нас наедине с прислужниками. Радоваться ли этому, я не знал, потому что палач потянулся за инструментами.

***

Чем хороши профессионалы — они всегда увлечены своей работой, иначе возможно ли подняться на такой уровень? Я думаю, что нет. Может, и ошибаюсь, но вряд ли пилот самолёта может стать асом без сотен часов полётов, а писатель вряд ли напишет гениальные книги, не горбясь за столом вместо того, чтобы жить, как все нормальные люди. А убивать столько времени на работу вместо развлечений невозможно, если не болеешь своим делом.

Палач, который гремел инструментами в тот день, любил свою работу. Как минимум железки у него были чистые, заточенные, каждая пилочка — в своём кожухе, каждый чёртов гвоздик блестит в отдельной тряпочке.

Когда он снял с инструментов промасленную ткань, металл тускло блеснул в жёлтом свете.

— Не люблю спешку, — сказал Марат почти добродушно. — Спешка — враг хорошей работы.

Клыкаша дёрнулась в ремнях и зашипела. Фёдор потёрся об ногу палача и мяукнул.

— Отвали, животное, — буркнул тот и отпихнул кота ногой. — Не мешай. Иди у печки спрячься и лижи, что вы там обычно лижете. Или это псы так делают?

Он вдруг посмотрел на меня.

— Это собаки лижут у себя или коты? Что-то я забыл. Склероз.

Не знаю, понимал он или нет, что я не могу ответить, но, не услышав ответа, палач отвернулся разочарованно и вернулся к любимому занятию.

Сначала он взял длинный тонкий крюк. Конечно же, те, кто любят свою работу, обожают о ней говорить.

— Вот это, например, для суставов. Старый инструмент. Надёжный. Люди почему-то уверены, что самое страшное — резать мясо. Чепуха. Хруст связок пугает куда сильнее.

Он аккуратно положил крюк обратно и взял маленькие щипцы, похожие на ювелирные.

— А это уже тонкая работа. Ногти, осколки, мелкие кости. Для тех, кто долго молчит.

Кот закашлялся где-то там внизу. Сейчас я его не видел, но слышал эти мерзкие звуки.

Палач вздохнул.

— Всегда одно и то же. Сначала храбрятся. Потом начинают торговаться. Потом кричат. Некоторые, правда, молятся. Но это редко. Нужно быть дураком, чтобы ждать помощи от бога в пыточной. Тут скорее быстрой смерти просить нужно. А значит, бог здесь я — я могу её подарить, если захочу. Могу дать быструю и почти безболезненную смерть, но могу продлить агонию так долго, что от человека на столе остаётся только оболочка с выпученными от боли безумными глазами.

Он разложил инструменты полукругом, будто столовые приборы перед ужином.

Ножи.

Иглы.

Крючья.

Молоток с острым наконечником.

На последнем палач задержал ладонь чуть дольше.

— А это я особенно люблю, — сказал он тихо. — И в хозяйстве нужная вещь, — добавил он почти с теплотой.

Я же говорю — профессионал. Вот только нам с Клыкашей от этого было не легче. А палач тем временем взял что-то острое, спрятал в ладони и, встав напротив меня, затянул свою нудную песню. Не поверишь, помню каждое слово, будто буквы вырезали у меня на сетчатке вот этими самыми блестящими жуткими штуками.

— Бабка сказала, что поможет мне. Старый дурак и поверил. Ну а что мне остаётся, как не верить после всего, что я сделал? Я ведь так устал жить. Тяжело, и хочется уйти спокойно, но мне нельзя. Высшие силы противятся, будто Марат — монстр или ходячий мертвец. А из-за чего? Я всего лишь делал свою работу. Получил профессию в наследство от папаши, отказаться не смог, принял и нёс достойно. Это называется наследственность или судьба.

Он вздохнул и посмотрел вверх, а между пальцев крутил что-то острое, похожее на скальпель.

— Я такой старый, что кромсал ещё прадеда сегодняшнего короля. Мой отец служил ему и допрашивал тех, кто желал свергнуть молодого принца. Но, вероятно, желающих на корону было так много, что всех не поймаешь. Поэтому он и попал на стол ко мне уже стариком. Не таким древним, как я сейчас, но короля тем летом предали наследники, и любимая дочка проследила, чтобы его привели ко мне.

Он задумался и посмотрел на меня. Кот мяукнул, но палачу было неинтересно. Он вспоминал.

— Ты хочешь спросить, был ли он моей первой жертвой? Быть может, я наконец вспомнил и отпущу тебя? Нет. Падший король не был моим первенцем. Кто бы меня допустил к такой важной работе без опыта? Были и другие. Их было много. Сначала я сидел и смотрел, как работает отец, привыкал к страху. Страх — он как туман: очень густой. Обволакивает незаметно, и тут — бац! — ты уже не чувствуешь ничего вокруг. Только безразличие.

Отец говорил, что лучше не смотреть жертве в глаза. Особенно сначала, пока не отрастишь броню. А ещё не нужно слушать, как они умоляют, плачут, просят, потому что можно сломаться. А если один раз не выдержишь и пожалеешь, то это первый шаг к бездне. Потом будет ещё одна жертва, которой ты незаметно облегчишь страдания, потом ещё одна — и не заметишь, как сам окажешься в железной деве.

Откуда-то снизу раздался истошный кошачий вопль. Отвлёкшись, старик посмотрел под ноги и вдруг пнул волосатого под зад с такой злобой на лице, будто тот был виноват в том, что Марат родился в семье палача.

Загремело, затопало, что-то зазвенело, а Марат ухмылялся, забыв про меня, и наблюдал за мечущимся котом.

— Бешеная тварь, не даёт поговорить с человеком. Только смотрит зелёнками своими и рычит, падла. Думает, что он тут главный. Если я прикончу тебя сейчас, то ведьма даже не узнает, где ты пропал! Говорят, что ведьмы хорошо чувствуют запах крови, но твоей она не нанюхает здесь, шмара! Слишком много вони!

Он распалялся всё больше и больше. Руки тряслись, но не от старости, а от злобы, которая рвала палача изнутри. Быть может и не злость была, а отчаяние загнанного в угол человека. Так я думаю сейчас, спустя время.

Знаешь, позже, в другом разрезе, мне было немного жалко этого человека. Ведь я тоже любил свою работу, как он, и точно так же был проклят ею. Когда мне нужно было бродить по вселенным в поисках чудовищ, я устал и ненавидел жизнь, а когда всего лишился — возненавидел покой. Наверное, это суть человека — не ценить то, что ему дано сейчас, и жалеть, когда ненависти больше нет.

Палач любил свою работу, но хотел избавиться от клейма на совести, и он ещё не понимал, что вляпался в кое-что намного более плохое.

А кот? Кот оказался просто катализатором, боксёрской грушей, белой страницей, на которую нужно было вылить чёрную краску.

Мне нужно было как-то воспользоваться этим моментом, повернуть гнев в другую сторону, уговорить отпустить нас — включить проповедника. Меня бы сегодняшнего в тот день — и он бы стоял на коленях у креста и горячо исповедовался. Но это сейчас я такой умный, а тогда рот заткнули пахнувшим землёй кляпом, и выплюнуть его я не мог, а вращая глазами безумца не переубедишь.

Поэтому он разговаривал с котом. Смотрел вниз и рассказывал, размахивая заточенным крючком:

— Ты, кусок шерсти, на меня так не смотри. Не провоцируй, потому что у Марата сегодня тяжёлый день. Если приложу кулаком, так от тебя только пульс останется. И не путайся под ногами, не мешай работать.

Он не суетился, но глаза так бесцельно кружили, что казалось, мысли в голове палача бежали в противоположные стороны, а он не понимал, как их удержать. Лучший способ собраться с мыслями — заняться работой, и палач тоже про это вспомнил. Взял что-то со стола и подошёл к моему питомцу. Клыкаша уже не дёргался и не шипел, только щурился, стараясь поймать взгляд мучителя. Тот не испугался и тоже смотрел в морду резчику. Так они мерились грозными взглядами почти минуту.

Потом он вернулся ко мне и показал свёрток.

— Это иглы. Обычно их вставляют под ногти или в свежие раны. Наверное, этой твари подойдёт второй вариант, что скажешь? Будет оно страдать? Я храню их в футляре, как ножи. Подарок коллеги. Они разной длины и, что главное, разной толщины. Думаю, с них и начнём. Сначала серию надрезов — птичке подрежем крылья, чтобы не дёргалась, а потом в разрезы можно иглы вставлять. Оно ведь сразу не сдохнет от боли? Тварь небольшая, но свирепая. Первый раз такое вижу — где ты её взял? В аду? А, ты же не можешь ответить — всегда забываю.

Опять подал голос кот, и палач чуть не выронил инструмент, который уже держал наготове, остриём целясь в распятого резчика.

— Замолчи, тварь! Как же я не люблю котов. Теперь вспомнил за что. Вечно лезут под ноги и считают себя главными.

Тут он сделал то, чего я никак не ожидал. Бросился вперёд и зафутболил кота прямо в угол. Такой приятный уху был грохот и протяжный вой, что я даже забыл, где нахожусь, на мгновение, но палач уже шёл назад, и в руке у него блестел кривой ножик.

— Не обижайся, Фёдор. Просто запомни: никогда не мешай человеку работать, особенно мне. Ну а чтобы загладить вину…

Он шагнул, и я завыл, не скрою, потому что лезвие было остро заточено, а вид у него был сумасшедший, словно собирается меня скормить обиженному, воющему в углу коту.

Но мне повезло — он проскочил мимо.

И ударил Клыкашу сверху вниз по животику. Я не выдержал, не смог смотреть и закрыл глаза, но пришли судороги меня так мотало по дереву, что еле выдержали верёвки.

Я слышал удары, слышал глухой вой, слышал чавкающие звуки, и от каждого осознания боль била изнутри, как таран, и я трепыхался на своём кресте.

Последнее, что я услышал:

— Вот этот кусочек для тебя, кот. Только хозяйке не говори, ладно?

И чавканье.

И я наконец-то потерял сознание.

***

Пастор хлебнул из бокала и отставил его в сторону.

— Не лезет сегодня. А ты пей, не стесняйся.

Он прикрыл глаза ладонью и вздохнул.

— Не хотелось вспоминать. Столько времени прошло, а оказывается, помню каждый звук. Большую часть я благополучно пропустил, но ещё ведь есть фантазия. Догадываешься?

Я покачал головой.

— Он пытал моего друга, как и приказала ведьма. Старательно, но недолго. Наверное, Клыкаше было очень больно. Я думаю, что она звала меня, а я висел дохлым червяком с высунутым языком. Я думаю, что она умирала медленно и выла так, что должны были услышать все крылатые собратья, но никто не услышал криков резчика. И я заслужил наказание хотя бы только из-за этой глухоты.

— Но ведь он должен был… — заикнулся я, но пастор уже не слышал меня. Он опять вернулся в тот день.

Глава 12 - Марат против всех

Когда я очнулся, время пошло быстрее — будто догоняло упущенное. Сначала я услышал всхлипывания, но не женские — это не ведьма расстроилась, это ныл палач. Нет, сначала я понял, что стало легче дышать — вонючей затычки во рту больше не было.

Хрустнув позвонками, я повернул голову, и в глазах потемнело. Клыкаша была мертва. И это не обсуждается. Выпотрошенная тряпочка, прилепившаяся к стене, уже никогда не зашипит, не высунет язык, не пустит шарик телепорта. Никаких больше разрезов. Никаких полётов с идиотскими воплями. Некому больше чесать шейку и некого дёргать за лапки.

Моего питомца выпотрошили до последнего кусочка мяса. Если в этом мире так называют пытки, то разрез заслуживает полной зачистки.

— Я же не хотел. Я всё делал, как она просила, но эта мышь такая слабая. Один укол — и померла. И что делать, Фёдор, а? Что я хозяйке скажу, когда вернётся?

Это голос палача. Он разговаривал с котом. Тот сидел в углу и, задрав голову, делал вид, что понимает. А мордочка-то вся в крови, как и руки палача.

Фёдор дрожал, выронил всё, что в руках держал, и молился о своём.

— Че делать-то? Увлеклись мы, кот, а? Что так смотришь? Ты со мной пропадёшь, ведь ты жрал его плоть и добавки просил.

Кот вдруг принялся умываться — по-домашнему облизывал лапу и мыл мордочку.

— Ах ты гад. Думаешь, она мне не поверит? Думаешь, я дам тебе всё скрыть, а ну-ка…

— Тебе в любом случае не жить, говорящий с котами.

Он развернулся, и я увидел безумные глаза и красные пятна на белом лице.

— Что ты сказал, мертвец?

Кот тоже замер с поднятой лапой и вытянутым языком.

— Я говорю: нельзя подводить ведьму. Спокойной смерти тебе уже не видать. Сочувствую.

— Сейчас ты пожалеешь о своей ухмылке, — он шагнул ко мне, когда вдруг зашипел кот и встал на дыбы — шерсть дыбом, кричит так, что псих остановился, а я всё ещё был жив, хоть и с холодными, как лёд, внутренностями. — Что с ним?

— Кот умнее тебя. Понимает: два провала вдвое хуже одного.

Кот вдруг заскрёбся в дверь: бил лапами, мяукал, толкал лбом — открыть не мог.

— Сейчас выпущу, — квакнул Марат и шагнул к двери, но я позвал его. Он замер, зубы скрипели так, что слышно было на Луне. Оглянулся и подошёл ближе, почти вплотную. Я видел его красные глаза, я слышал его запах.

— Ну, чего?

— Ты ведь понимаешь, что это не простой кот? — прошептал я, и палач оглянулся.

— А какой?

— Это фамильяр. Помощник колдуньи. Умный, хитрый, жестокий. Верный слуга. Ты хорошо головой подумай, нужно ли его отпускать?

Кот подал голос. Жалобно мяукнул, и палач обернулся.

— Марат… Так тебя зовут? Не слушай его.

— Заткнись, он хочет на улицу, по своим делам. Коты всегда так делают.

Он сомневался, но всё ещё стоял. Кот уселся рядом с дверью и требовательно уставился на палача.

— Чувствуешь? Знаешь, почему я понизил голос?

Кот встал на четыре лапы и снова заорал. Настаивал. И смотрел на палача. Тот вздрогнул и развернулся ко мне.

— Да. Жуткая тварь. Смотрит так, будто хочет тебя сожрать, но перед этим наложит кучу на голову.

Теперь и он понизил голос.

— Не отпускать?

— Нет.

— Почему я должен верить тебе? Я доделаю работу, и старуха простит меня, когда вернётся.

— Нет. Не простит. Ты должен был пытать, а не убивать. Мы — симбиоз, твои последние жертвы. Я и резчик. Старухе нужна была энергия симбиоза, а ты его разрушил. Теперь я просто кусок мяса на деревяшке. А ты — тот, кто всё испортил. Сочувствую.

Кот продолжал вопить и царапать дверь.

— Выпустишь — он помчится за старухой. Вернутся — нам конец. Но тебе будет намного хуже. Ты и так должен был умереть в муках. А она сделает их в разы хуже и растянет на вечность.

— Она обещала помочь, — простонал он сквозь зубы.

— А ты должен был сделать работу как надо.

— Ну а если я убью тебя сейчас? — Он приблизился вплотную и шипел мне в лицо, щедро делясь запахом пота и страха.— И уйду? Скроюсь в полях, поселюсь в городе на краю королевства.

— Она найдёт тебя. Ты слышишь крик фамильяра? Они для того и нужны — искать. Кот придёт первым, и, когда ты услышишь его мяуканье под дверью — пожалеешь, что убежал. Быть может, она захочет повеселиться. Быть может, она не станет убивать тебя сразу, а будет появляться под окнами и стучать в двери. Каждую ночь. А днём ты будешь замечать её силуэт вдалеке и слышать мяуканье кота.Ты будешь панически бояться всех хвостатых и женщин старше шестидесяти. А зная, что она может перевоплощаться, — бояться и ненавидеть всех вокруг. А когда ты станешь белым и холодным, как снег в январе, и в последний раз ляжешь спать в ящике, она придёт, возьмётся за ручку и поднимет крышку.

— Мяу!

— Заткнись! — побагровел палач, и кот обиженно замолчал. — И что делать?

— Убей его. Потом ко мне — и уйдём вместе. Я проведу тебя в то место, где она не достанет. Умрешь без кота у гроба, а над проклятием тоже подумаем, может, и найдём выход.

— Ты, — простонал собеседник и посмотрел на кота, который дежурил у двери, навострив уши. — Ты — враг. Ты обманешь.

— У тебя больше нет друзей, но можно выбрать сторону. Твой выбор и определит, как ты умрёшь. Понимаешь?

Я видел его глаза, и этого было достаточно. Нужно только сильнее надавить, и он поплывёт. Правда времени у меня было в обрез. Разрез возможности затягивался.

Кот оставил свой боевой пост, поднял хвост трубой и медленно ступая, поплыл в нашу сторону.

— Сомневаюсь, — прошептал палач. — Я убил твоё животное. Ты убьёшь меня.

Кот ступал мягко, почти неслышно и, не отрываясь, смотрел на нас, словно понимал, что происходит. Он такой: «О, чем это вы там шепчетесь, парни, а?»

— Слово Охотника. — шептал я в ответ, стараясь не частить. — Уйдём отсюда вместе. Мстить не буду — ведьма управляла тобой, не ты первый такой и не ты последний, поверь, я знаю.

— Охотника? Что это значит?

Кот приближался не спеша, вдоль стеночки. Там и замер, подняв переднюю лапу и не опуская её.

— Да, а тебе не сказали? Я тот, кто охотится на вечное и разрезает цивилизации как бумагу, чтобы пройти в вечность, и тот, кто умер до меня, тоже был охотником. Поэтому ведьма заставила тебя сделать это. Она боится таких, как я. Один раз ей удалось обмануть. Но дай нож — и я вернусь с подмогой. Этого она не выдержит. А ты делай выбор побыстрее — мурлыка уже что-то подозревает.

— Мяу!

Палач положил руку на стол, накрыл ладонью что-то острое.

— Проклятая работа. Всю жизнь мучился — умру в муках.

— Мяу.

Звуки стали громче. Кота я уже не видел — он был совсем рядом. Может, у меня в ногах. Смотрел снизу вверх жёлтыми глазами.Интересно, о чём он думал и какой был бы следующий шаг. Но Марат оказался быстрее.

— Хороший малыш, — засюсюкал он и присел. Теперь я видел только его спину. Кот урчал, включил свой моторчик, а этот приговаривал:

— Хороший котик. Пушистый котик, тёплый и мягкий, как мамина подушка. Пушистик любит нежности, любит, когда его чешут за ушком…

***

Пастор на мгновение очнулся и посмотрел на меня.

— Жадный взгляд. Хочешь кровавых подробностей? Хочешь услышать эти звуки, услышать запахи и хруст? Ты правда этого хочешь, молодой охотник? А может тебе не нужен резчик? Может тебе на другую сторону и под иным флагом воевать, а? Все вы, молодёжь, одинаковые. Привыкли к насилию, жрёте ненависть из телевизора в руке.

— Спокойнее, — я даже отодвинулся от него.- Ты чего взбеленился, папаша? Толченых крыльев нанюхался или алкоголь буянит в крови? Не прыгай на меня, а то и врезать могу, не посмотрю на твою роту боевых старушек.

Как рукой сняло. Святоша по глазам ладонью провел и успокоился.

— Извини… Извини, парень. Накатило. Меня отрезали от моей вселенной, полной зла, — и вроде бы всё, отдохни. Молись, верь, люби. Но прошлое не отпускает, а зло возвращается, хоть и в воспоминаниях. Ты хочешь знать, как умер фамильяр?

— Думаю, что палач знает свое дело. А подробностей мне не нужно.

— Этот хруст, — закатил глаза пастырь и упал назад, вернулся в тот дом.

**

Этот хруст я не забуду никогда. Слушай, я ведь тоже убивал. Убивал и не раз. И не два, и не три. Насаживал на нож, прибивал к стене, топил в болоте, сжигал на костре. И ты будешь так делать — не всегда выручает знаменитый кинжал.

Я слышал, как хрипят умирающие демоны, как визжат ведьмы на кострах, как рвется с цепей оборотень, ломая кости. Но смерть той кошки была особенная.

Я не видел — закрыл глаза. Да и в моём положении много не увидишь. Но как же кот кричал, когда палач сдавил ему шею своей огромной лапой. Знаешь, почти детский крик — словно ребенка убивают. Я до сих пор слышу как хрустели его косточки и как вопль перешел в хрип и вдруг тишина. А хруст всё продолжался, словно палач дробил кости в своём ковше, который в детстве мама наверное называла «милая розовая лапка».

Через какое-то время я открыл глаза. Палач разглядывал меня, в руках он крутил какой-то острый инструмент, раздвоенный на конце. В какой уже раз стало холодно, в моих кишках должно быть разлилась ледяная пустыня. Еще пара таких моментов, и там заведутся ледяные гиганты. Эх, были времена — не спрашивай. Потом расскажу, если захочешь.

Мне удалось заговорить и даже не дрогнуть голосом. Палачи всегда чуют страх, их не обманешь. Но и мы в своём роде палачи, да?

— Всё? Тогда развяжи меня, Марат.

Он отложил свою овощерезку и хотел что-то сказать. Прищурился и только рот раскрыл, когда воздух задрожал.

— Быстрее! Теперь у нас совсем нет времени. И не оглядывайся!

Воздух перестал дрожать и загудел. Словно ветер воет в трубах, знаешь? Бессмысленно и глухо. А ещё жутко — словно покойник кричит из могилы. Мой новый друг стал податливым, как пластилин, и вцепился в верёвки — словно хотел нести меня вместе с подпоркой.

— Развязывай. Обниматься будем после. И не дрожи так.

— Что это? — он взялся за дело и не оглядывался, но вопросы остались. — Что это такое делается?

— Ведьма почувствовала смерть фамильяра и хочет заглянуть в гости. Быстрее, развязывай, что ты как стажёр?

Воздух начал пульсировать, мелкие предметы полетели кружить у потолка. В воздухе, в его невидимой ткани расползалось чернильное пятно. Ведьма открывала разрез.

Когда меня освободили, клякса висела посреди комнаты, как трехмерная икона, а вокруг смерчем летали вещички, многие из которых были острые.

Я сразу осел на пол: ноги не держали, руки ослабли и пальцы не сгибались — всё затекло, будто я был вечность под пытками. Палач не растерялся и начал массажировать, крутил и вертел, а сам с опаской оглядывался через плечо.

— Она сейчас выйдет? Сколько нам осталось?

— Спокойно, деревня, без паники. Подай мне кинжал.

Портал закружился, словно солнышко в детских книжках, а облака внутри булькали, как в кастрюле чёрного супа. И хоть я подчеркнул «мой», но оружие получил. Портал вдруг вытянулся вперед, разделился на две половины и зашлепал туманами друг о друга.

«Фёдор! — заговорил портал. — Фёдор, ты где?

Человек, который всю жизнь калечил и убивал людей перекрестился и задрожал.

— Быстрее, -торопил его я. — Не стесняйся причинить боль, только поставь меня на ноги.

«Кис-кис!» — сказали губы и чмокнули воздух.

Портал начал пульсировать вместе со всем окружающим. Я тоже пульсировал, и Марат, который разминал мне ноги пульсировал, и Федор с вывернутой шеей. Я воткнул в него нож и подтянул ближе.

«Кис-кис, мой маленький. Ответь мамочке.»

Ещё ближе.

А полоумная всё завывала, звала Феденьку. Портал почернел — стал цвета гноящейся раны. Мне казалось, что она уже тянет лапы, и поэтому я поспешил. Вся мелочь, что собралась в этом помещении, кружила в воздухе пыльными смерчами, прилипала к стенам и гарцевала на потолке. Из освещения только черный портал — даже печь потухла, валил дым. Вокруг творился тотальный ведьмовской беспредел, если ты понимаешь, о чём я. Сюда бы пару охотников с резчиками — устроить зачистку, но я был один. Я и мой друг — кинжал.

— Ну как? — прошептал палач, — Можешь подняться?

-Сейчас проверим.

И швырнул труп кота в портал. Нанизал на лезвие, размахнулся — только свистнуло тельце в воздухе. Огромные губы только рот открыли, чтобы завывать про милого котика, а он тут как тут — как падший ангел с неба, прямо между губ. Заискрился и вошёл в пустоту. Это было красиво.

— Феденька-дружок, что случилось?! — продолжала завывать ведьма, когда получала посылку.

Что-то щелкнуло. Разрез не понял, что происходит, и рванул так, что я взлетел под потолок, а вокруг парили инструменты палача, обрывки бумаг, осколки посуды, трава, камни и даже разорванные цепи. Время замедлилось, а потом и совсем остановилось. Кажется, даже палач с оскаленной окровавленной мордой пролетел мимо, задев по щеке.

А потом всё схлопнулось.

***

На этом рассказ закончился. Пастор замолчал. Закрыл лицо руками, дёргал левым плечом, постанывал. Я сидел с открытым ртом.

Рассказ был интересный, но вопросы остались. Роились в голове, как мошки.

— Спрашивай, — будто почувствовал охотник. — Но не всё я захочу рассказывать.

— Можно нам домой идти?

Он поднял красные, опухшие от слез глаза и уставился на меня.

— Ты это серьезно?

— Дома уже стол накрыли, а мы голодные с Требухашкой. Жрать хочется. И вообще утро вечера мудренее. Или мы в заложниках?

— Да вали, — пастор даже ногой направление указал. — Раз тебе настолько неинтересно — вали в ж… Ну, ты понял. Не обижайся, парень.

Я поднялся. Он продолжал сидеть и покачиваться. Сапожник без сапог. Даже не смотрел в нашу сторону. Требухашка бесшумно приземлился на плечо и прижался холодной мордочкой к шее.

— А как вы спаслись-то в итоге?

— Открыл разрез ножом и вывалился в случайное место. А потом меня отыскали и помогли устроиться здесь. Но назад дороги уже нет. Нет резчика — нет работы.

— А ведьма?

— Где-то она есть. Меня она не найдёт, но и сама исчезла. Искали её, но без результата.

— А палач?

— Его втянуло в портал вместе с сапогами. Но дед к тому времени уже умер. Кажется, лёгкой смерти он не дождался. А я и правда хотел помочь.

— Ясно. Ну, мы пойдем?

— Иди с богом. Я скажу, чтобы вас отвезли.

Мы отказались. Требухашке нужно было размяться и полетать, мне — пройтись и подумать. Не нравится мне всё это, но мы справимся. Обязательно справимся.

Конец первой части