Возвращение Кощея. Часть первая.
Возвращение Кощея - 1
ВОЗВРАЩЕНИЕ КОЩЕЯ. Часть первая
Глава 1. «Люк»
2025 г., январь
Группа называлась «Подземный горизонт». На «YouTube» у неё было сорок три тысячи подписчиков — для канала о заброшенных советских объектах почти неприличный успех. Дима Черкасов, двадцати семи лет, худощавый, с длинными пальцами и привычкой глотать окончания слов, считал себя если не звездой, то человеком, который наконец нашёл дело на всю жизнь. Сейчас он сидел на переднем сиденье раздолбанного «УАЗа Патриот» с трещиной на лобовом стекле и листал распечатку координат. Её прислал подписчик из Сыктывкара, мужик лет шестидесяти, бывший геодезист. Под видео о заброшенной войсковой части в Пермском крае он написал: «Ребята, если хотите настоящий объект, езжайте в Троицко-Печорский район. Там база стоит, которую в девяносто третьем законсервировали. Три строения. Подвал. Люки. Никто туда не ходит тридцать лет. Координаты в личку скину».
Координаты он скинул. Теперь был конец января, тайга стояла чёрная, голая, присыпанная снегом, минус двадцать три, и «УАЗ» трясся по грунтовке, которая зимой превращалась в нечто среднее между стиральной доской и руслом пересохшей реки. Подписчик не соврал: дорога была. Но по такой дороге давно никто не ездил.
— Сколько ещё? — спросил с заднего сиденья Костя Мельник, тридцать один год, оператор. Широкий в плечах, с рыжей бородой, которую он отпустил полтора года назад и принципиально не брил: «борода — часть бренда». На коленях у него лежала камера — чёрная, тяжёлая, с микрофоном-пушкой, обмотанным от ветра поролоном. Выключенная. Пока.
— Километра три, — сказал Дима, не поднимая головы от распечатки. — Если этот мужик не наврал. Если база вообще там. Если грунтовка не кончится через пятьсот метров.
— А если кончится? — спросила Лена Ветрова, двадцать четыре года, звукорежиссёр, единственная девушка в группе. Коротко стриженная, в огромном пуховике — из-под него торчали только нос и глаза. Она сидела рядом с Костей и грела руки о термос с чаем. — Пешком пойдём?
— Пойдём, — сказал Дима. — Оборудования у нас на сорок килограмм. Пешком, по тайге, в минус двадцать три. Отличная идея для видео. «Подземный горизонт» представляет: «Как мы замёрзли насмерть ради контента».
— Хороший заголовок, — хмыкнул Костя. — Кликабельный.
За рулём сидел Саня Гурьев, тридцать три года, водитель и механик. За последний месяц он трижды чинил «УАЗ» и каждый раз говорил: «Ещё один выезд — и я эту рухлядь продаю». И каждый раз не продавал. Он вообще мало говорил: крутил руль, объезжал ямы и смотрел на дорогу серыми глазами, которых российские грунтовки давно ничем не удивляли.
На самом заднем сиденье, среди кофров, штативов, запасных аккумуляторов и мотка верёвки, сидел Виктор Палыч, пятьдесят два года, бывший спелеолог. Дима нашёл его через форум диггеров и пригласил как «эксперта по подземным коммуникациям». Маленький, сухой, с лицом, обветренным до цвета кирпичной крошки, он не снимал ушанку даже в машине. Всю дорогу молчал и только изредка кашлял — коротко, сухо, как кашляют курильщики с сорокалетним стажем.
Шестой участник группы, Артём Лебедев, двадцать девять лет, второй оператор, сидел рядом с Саней на откидном сиденье и спал: рот приоткрыт, голова болтается на каждом ухабе. Вчера он монтировал до четырёх утра, и теперь организм брал своё, не спрашивая разрешения.
— Подъезжаем, — сказал Саня, и все, кроме Артёма, выпрямились.
Грунтовка вывела их на просеку — метра четыре шириной, заросшую по краям молодыми берёзками. В центре ещё угадывалась колея, старая, размытая, присыпанная снегом. В конце просеки, метрах в двухстах, темнели строения.
Дима присвистнул.
— Вот это да, — сказал он. — Мужик не наврал.
Строений было три. Первое — длинное, одноэтажное, с выбитыми окнами и провалившейся крышей. Второе — бетонная коробка без крыши, из стен торчала ржавая арматура. Третье — двухэтажное, с заколоченными окнами наверху и массивной стальной дверью внизу. Вокруг тайга, снег, тишина. Ни проводов, ни столбов, ни забора. Будто кто-то построил здесь три здания, ушёл и забыл о них на тридцать лет.
— Всё, — сказал Дима, захлопывая распечатку. — Приехали. Костя, камера. Лена, звук. Виктор Палыч, ваш выход.
— А Артём? — спросила Лена, кивнув на спящего.
— Артём пусть спит. Проснётся, когда начнём спуск.
Костя включил камеру. Загорелся красный огонёк.
— Пишем, — сказал он. — «Подземный горизонт», выпуск сорок семь. Заброшенная геодезическая база, Троицко-Печорский район, Республика Коми. Январь, минус двадцать три. Объект законсервирован, предположительно, в девяносто третьем году. Состояние — аварийное. Спуск в подвал через люк. Погнали.
Он повёл камерой по строениям: по провалившейся крыше, по ржавой арматуре, по стальной двери. По снегу, в котором не было ни одного следа.
— Видите? — сказал Виктор Палыч, выбираясь из машины и разминая ноги. Голос у него был хриплый, прокуренный. — Ни человека, ни зверья. Ни лисьих следов, ни заячьих. Тайга обходит это место.
— Может, снег глубокий, — сказала Лена, поднимая микрофон на удочке.
— Может, — согласился Виктор Палыч. Так говорят, когда не верят собственным словам.
---
К первому строению подошли быстро. Дверь висела на одной петле; Дима толкнул её плечом, и она с глухим стуком упала внутрь. Пахло сыростью, плесенью и чем-то сладковатым — так пахнет старое дерево, когда медленно гниёт и превращается в труху. Пол в двух местах провалился. В углу стоял ржавый стул без спинки. На стене кто-то когда-то написал химическим карандашом: «Смена 4. Бригада Козлова. 12.08.91». И ниже, другим почерком: «Козлов, ты дебил, неси цемент».
— Контент, — сказал Костя, снимая надпись крупным планом. — Живая история.
— Не задерживаемся, — сказал Дима. — Нам подвал нужен. Люк. Пошли ко второму.
Второе строение — бетонная коробка — оказалось пустым: ни труб, ни кабелей, ни бочек. Голые стены и снег, который падал сквозь отсутствующую крышу и лежал на полу белым ковром. Костя снял пару кадров, Лена записала ветер, скрип арматуры, далёкий крик птицы. Артём тем временем проснулся, выбрался из машины, зевнул, потянулся, сказал: «Я в деле» — и, взяв вторую камеру, пошёл за группой.
Третье строение было тем, ради которого они приехали.
Двухэтажное, окна наверху заколочены, внизу массивная стальная дверь, вся в ржавчине. Табличка у двери облупилась, и прочесть можно было только обрывок года: «...9...». Замок был врезной, стальной, заросший льдом.
— Закрыто, — сказал Саня, дёргая ручку.
— А люк? — спросил Дима, глядя на Виктора Палыча. — Подписчик писал про люк. Что в подвал можно попасть через люк, не через дверь.
Виктор Палыч обошёл строение, присел на корточки у правой стены и принялся ковырять снег ботинком. Раз, другой, третий.
— Здесь, — сказал он. — Под снегом. Металлическая крышка. Квадратная. Примерно метр на метр.
Все столпились вокруг. Саня сходил к машине за лопатой и начал разгребать снег. Под снегом, под льдом и настом действительно нашлась крышка — стальная, квадратная, с ржавым кольцом вместо ручки. По краю шли болты, шесть штук, заржавевшие, вросшие в металл.
— Замерла намертво, — сказал Саня, дёрнув кольцо. Крышка не поддалась. — Не открывали с самой консервации.
— ВД-шкой, — сказал Дима. — У нас в багажнике баллон.
Саня принёс из машины баллончик, побрызгал на болты, подождал, побрызгал ещё раз и взялся за разводной ключ. Первый болт поддался через три минуты, второй — через пять. Третий сорвал резьбу, и Саня выругался. Остальные пошли легче, будто ржавчина уже не держала.
Крышка отошла с натужным скрежетом, будто внутри сдвинулось что-то тяжёлое и не хотело двигаться. Из проёма потянуло холодом — не зимним, а другим, густым и плотным, как в погребе, только в десять раз гуще. С привкусом глины, металла и ещё чего-то, для чего у Димы не нашлось слова.
— Ну что, — сказал Дима, глядя в чёрный проём. — Кто первый?
— Я, — сказал Виктор Палыч. Без пафоса, без колебаний: тридцать лет под землёй, чего тут особенного. — Фонарь. Верёвка. Каска.
Он закрепил верёвку на кольце крышки и включил налобный фонарь. Луч ушёл вниз и не достал до дна. Или достал, но Дима этого не увидел — только темноту и ржавую металлическую лестницу, вросшую в бетонную стену.
Виктор Палыч спустился первым. Ушанка мелькнула в проёме и исчезла. Верёвка натянулась, потом ослабла.
— Жив, — раздался снизу хриплый голос. — Тут пол. Бетон. Сухо. Пахнет... — Пауза. — Странно пахнет. Как перед грозой. Только без грома.
Дима переглянулся с Костей. Тот пожал плечами. Красный огонёк на камере горел.
— Пошли, — сказал Дима.
Спустились все, по очереди: Дима, Костя, Лена, Артём, Саня. Лучи фонарей метались по бетонным стенам, выхватывая трубы, кабели, ржавые скобы, куски штукатурки на полу. Подвал был большой — метров двадцать на десять, с низким потолком и двумя рядами колонн. Пахло затхлостью, глиной и тем металлическим холодом, что тянулся откуда-то из глубины.
— Куда? — спросил Артём, водя камерой по сторонам.
— Вглубь, — сказал Виктор Палыч. Он стоял у дальней стены и светил фонарём в угол. — Там ещё одна дверь. Стальная. И за ней...
Он не договорил, просто пошёл. Все пошли за ним.
Дверь была не заперта, только закрыта. Виктор Палыч толкнул её плечом, и она открылась — медленно, тяжело, как открывается то, что слишком долго не трогали. За дверью оказалась небольшая комната, метров шесть на шесть. Бетонный пол, низкий потолок, на проводе мёртвая лампа с потемневшим стеклом.
И посреди комнаты, на бетонном полу, сидел человек.
Нет. Не человек.
Четыре фонаря сошлись на нём, как прожекторы на сцене, и в этом свете Дима разглядел всё. Старик. Высокий, сухой, с длинным узким лицом и глубоко посаженными глазами, цвета которых не разобрать. Вместо одежды — лохмотья, обрывки ткани, когда-то, возможно, бывшие пальто. На запястьях тяжёлые тёмные цепи со знаками на звеньях; прочесть знаки Дима не мог. Цепи шли от запястий к лодыжкам, от лодыжек к груди, от груди к шее — четыре цепи, четыре замка. Старик сидел неподвижно. Не дышал, не моргал. Смотрел на них.
Тишина длилась секунду. Может, две, может, три — Дима не знал. Камера в руках Кости гудела, микрофон Лены ловил тишину. Артём замер с открытым ртом, Саня отступил на шаг, Виктор Палыч не шевельнулся.
А потом старик улыбнулся.
Не широко и не весело — одними уголками губ. Так усмехаются те, кто давно разучился смеяться, но ещё помнит, как это делается. В этой улыбке не было ни угрозы, ни радости, ни безумия. Было терпение — огромное, каменное терпение существа, которое ждало шесть лет и готово было ждать ещё шесть. И ещё. И ещё.
И Дима закричал.
Он не решал кричать — крик вышел из него сам, животный, липкий, как у зверя, попавшего в капкан. Следом закричала Лена, коротко и высоко, как кричат дети. Костя выронил камеру, и она упала на бетон и продолжала снимать, лёжа на боку. Артём бросился не к двери, а в угол, в стену, будто стена могла его пропустить. Саня стоял, шевеля губами, и не мог выдавить ни слова.
Старик вдохнул.
Не носом и не ртом — всем телом, как вдыхают воздух после долгого погружения под воду: глубоко, жадно, до конца. И Дима увидел — своими глазами, не веря себе, — как дрогнули цепи на запястьях старика. Как вспыхнули знаки на звеньях: не светом, а чем-то тёмным и густым. Как нагрелся металл и задрожали звенья. Как начали тускнеть руны на замках. Одна. Вторая. Третья. Четвёртая.
И цепи лопнули.
Не расстегнулись, не разорвались — лопнули, как перетянутая струна. Звук был короткий, сухой, металлический: так ломается очень прочное, разом, в одно мгновение. Четыре цепи, четыре замка — всё за секунду. Лохмотья упали с плеч, и старик встал. Медленно, плавно, не торопясь: ему больше некуда было торопиться.
Что было дальше, Дима не помнил. Помнил крик. Помнил, как упала Лена, как Костя полз к лестнице, как стоял и смотрел Виктор Палыч, а его ушанка съехала набок. Помнил руку — длинную, сухую, с пальцами, которых было то ли слишком много, то ли слишком мало, — она легла ему на плечо. И холод, густой, как из открытой двери морозильника. И темноту. И тишину. И всё.
---
Их нашли через девять дней.
Родственники подняли шум на третий день: Дима не вышел на связь, не выложил видео, не отвечал на сообщения. Мать Кости Мельника позвонила в полицию Сыктывкара, жена Сани Гурьева написала заявление в Троицко-Печорске. Искали МЧС, военные, МВД, волонтёры, дроны, вертолёты — тайгу прочёсывали квадрат за квадратом. Грунтовку, по которой ехала группа, не нашли: снег замёл колею, и просека была неотличима от тысяч таких же.
На девятый день егерь из кордона в тридцати километрах к югу, обходя участок, заметил «УАЗ» — занесённый снегом, с открытой дверью. Подошёл, заглянул: пусто. Позвонил. Через три часа на просеке стояли двенадцать человек из МЧС, трое из МВД и один судмедэксперт из Ухты.
Тела нашли в подвале, в той самой комнате шесть на шесть, под мёртвой лампой на проводе. Шесть тел и шесть фонарей, ещё горевших вполсилы: аккумуляторы садились, и слабые лучи, как вялые светлячки, выхватывали из темноты то лицо, то руку, то ботинок. На полу лежали четыре разорванные цепи со знаками, которые судмедэксперт не смог ни прочитать, ни классифицировать.
Заключение составили быстро: неестественная смерть, множественные травмы, характер повреждений не соответствует ни одному известному механизму. Эксперт записал в протоколе: «травмы, несовместимые с падением, ударом, удушением или воздействием животных» — и поставил вопросительный знак. Больше писать было нечего.
СМИ подхватили через два дня. «Шесть блогеров погибли на заброшенной базе в Коми». «Трагедия в тайге: что убило диггеров?» «Мистика или несчастный случай? Расследование продолжается». Родственники давали интервью. Мать Кости Мельника плакала в камеру: «Он просто снимал видео. Хотел показать людям заброшенные места. Он не должен был умереть». Жена Сани Гурьева не плакала. Она смотрела в камеру сухими глазами: «Я говорила ему не ехать. Говорила. Он не послушал».
А в Москве, на третьем подземном уровне, Крамаровский сидел за столом над сводкой МВД, которую ему принесли в семь утра. Шесть тел. Троицко-Печорский район. Заброшенная геодезическая база, тридцать километров к юго-западу. Три строения. Подвал. Цепи.
Он прочёл сводку один раз, потом второй, потом третий. Пальцы на столешнице с каждым разом становились всё неподвижнее: не стучали, не барабанили — лежали. Так лежат пальцы человека, который уже всё понял, но ещё не решил, стоит ли говорить это вслух.
Он набрал номер Семака.
— Ролан, это Крамаровский. Нужно, чтобы ты слетал в небольшую командировку. Вылет сегодня. Коми, Троицко-Печорский район, заброшенная геодезическая база. Координаты пришлю.
Пауза. Потом голос Семака, хриплый, сонный:
— Что там?
— Шесть тел. Диггеры, ютуберы. Залезли в подвал. И цепи, четыре цепи. Разорванные. Понимаешь, о чём я?
Тишина, долгая и тяжёлая. Крамаровский слышал, как дышит Семак — ровно, спокойно. Он давно знал цену этому спокойствию: так Семак дышал всякий раз, когда слышал то, чего слышать не хотел.
— Кощей, — сказал Семак со вздохом.
— Разумеется, Кощей, — подтвердил Крамаровский. — Шесть лет он сидел в цепях, и шесть лет мы ни о чём не беспокоились. А теперь там шесть мёртвых блогеров и четыре разорванные цепи. Он ушёл, Ролан. Мы не знаем ни когда, ни куда. Не знаем, что он будет делать дальше.
— Лечу, — сказал Семак. — Сегодня.
Крамаровский положил трубку, встал и подошёл к карте на стене. Нашёл точку. Тайга, тишина — и подвал, где шесть лет назад они спеленали Кощея цепями и оставили в темноте. Шесть жизней, закончившихся в бетонной комнате шесть на шесть, там, где не было ни дорог, ни связи, ни людей.
Он думал не о Кощее — о диггерах. О шестерых людях, которые спустились в подвал с камерами и фонарями и не знали, что там найдут. Которые кричали, боялись и умерли. Их страх — животный, липкий, настоящий — и был тем, чего Кощей ждал шесть лет. Не магия, не сила, не заклинание: обычный человеческий страх. Тот, которого не было у тех, кто его пленял, — у Громова, у Гурова, у Семака, у Крамаровского. Маги не боятся так, как боятся обычные люди. Не кричат, не падают, не теряют рассудок. А Кощею нужен был именно такой страх.
И он его получил.
Крамаровский вернулся к столу, сел — кресло скрипнуло, — взял ручку и написал на чистом листе:
«Кощей. Свободен. Направление неизвестно. Угроза: неопределённая. Действия: наблюдение. Поиск. Ждать».
Потом, на полях, добавил ещё:
«Он не будет ждать. И мы не будем».
Он положил ручку и подошёл к окну. За стеклом была стена коридора, но Крамаровский смотрел так, будто за ним — серое январское небо. А где-то за тысячу километров, в бетонной комнате, лежали четыре разорванные цепи и шесть тел, которые скоро заберут, и похоронят, и забудут. Тот, кто носил эти цепи, скорее всего, шёл сейчас по тайге. В какую сторону — не знал никто.
И это было хуже всего.
Глава 2. «Матье»
2025 г., июнь
Татьяна Смолякова сидела в аудитории на четвёртом этаже факультета фундаментальной медицины МГУ и слушала, как профессор Гладков на одной из последних перед сессией лекций объясняет принцип работы магнитно-резонансного томографа. Шесть лет назад, скажи ей кто-нибудь, что она будет вот так сидеть, с конспектом на коленях и тремя ручками за ухом, и слушать про градиентные катушки и время релаксации, она бы рассмеялась. В шестнадцать она не знала, чего хочет. Знала только, что не хочет держать поле три минуты ровно, не больше и не меньше, и что ей не нравится слышать «не высовывайся». Чернильное пятно на манжете не отстирывалось. Лариса Геннадьевна ставила ей «неуд» по поведению, но это была не её оценка, а чужая, и чужого ей не стыдно.
Теперь ей было двадцать два. Пятый курс, бакалавриат, медицинская биофизика. Специализация — энергоинформационная диагностика, хотя официально называлась она иначе: скучнее, длиннее, с тремя прилагательными и одним существительным, которое никто не мог выговорить с первого раза. Суть была проста: Татьяна видела то, что не показывал МРТ. Не глазами — чутьём, которое просыпалось, когда она злилась, боялась или очень хотела понять. Видела энергетические разрывы в тканях, микроаномалии, которых не фиксировал ни один прибор, следы чужеродного воздействия — не магию и не мистику, а то, что остаётся, когда кто-то или что-то прикасается к живому телу и оставляет отпечаток. Для неё это не было сверхъестественным. Это была диагностика, как стетоскоп или рентген. Другой инструмент.
Профессор Гладков закончил с градиентными катушками и перешёл к вопросам. Татьяна записала два. Третий не записала — знала ответ. Четвёртый записала, потому что не знала, но хотела знать. Она любила это чувство — когда не знаешь, но хочешь. Оно было честным, не то что «держи поле», когда ты держишь и не понимаешь зачем. Здесь ты сам выбираешь, что знать и чего не знать.
В перерыве она вышла в коридор, достала телефон и увидела три сообщения от Зои.
Первое: «Тань, ты жива?»
Второе: «У нас тут француз. Настоящий. Актёр. Приехал на фестиваль короткометражек. Я с ним познакомилась вчера на приёме. Он говорит по-русски. С акцентом, но говорит».
Третье: «Он просит свидание. Ну, не свидание. Кофе. Говорит, хочет посмотреть Москву глазами местных. Я сказала, что приведу подругу. Ты придёшь? Завтра, пять вечера, кофейня на Чистых прудах. Та, с зелёным навесом. Не та, где дорого, а та, где нормально. Пожалуйста. Мне одной с ним скучно будет. Он красивый, но молчаливый. А ты умеешь молчать так, что это не неловко».
Татьяна усмехнулась. Зоя Непряева, двадцать один год, третий курс ВГИКа, операторское мастерство. На самом деле она хотела быть режиссёром, но поступила на операторское: «режиссёрских мест было три, а операторских пятнадцать, и я подумала, что так проще». Зоя тянула Татьяну в мир, не имевший отношения ни к отделу, ни к сигнатурам, ни к энергоинформационным полям, ни к Крамаровскому с его тяжёлыми пальцами и прямым взглядом. Она снимала короткометражки на телефон, монтировала на ноутбуке в общаге, показывала Татьяне и спрашивала: «Ну как? Честно». Татьяна отвечала честно, и Зоя не обижалась. Это была редкость.
«Приду», — написала Татьяна. Подумала. Добавила: «А Юрий будет?»
Зоя ответила через десять секунд: «Юра тоже. Он говорит, хочет снимать документалку про кинофестивали. Типа, закулисье. Матье ему нужен как герой. Не переживай, он не будет лезть с камерой. Ну, может, чуть-чуть».
Юрий Каменский, двадцать два года, пятый курс журфака МГУ — тот же курс, что у Татьяны, только другой факультет и другая жизнь. Юрий снимал. Всё и всегда: на телефон, на старый «Кэнон», который ему подарила бабушка, на мыльницу, купленную на барахолке за пятьсот рублей. Людей, улицы, свет, тени, отражения в лужах. Не для выставки и не для портфолио — как дышал. В компании он садился чуть в стороне, «Кэнон» лежал у него на коленях, и смотрел он на всех через объектив. Неловко от этого не было: Юрий смотрел так, будто видел то, чего другие не замечали, и это выходило не оскорблением, а комплиментом.
На следующий день, в пять вечера, Татьяна сидела в кофейне на Чистых прудах, под зелёным навесом, за угловым столиком у окна, пила слишком горячий капучино и ждала. Кофейня была маленькая: шесть столиков, барная стойка, полка с книгами, которых никто не читал, и кот, спавший на подоконнике и не реагировавший ни на кого. За окном лежали гладкие серые пруды, утки плавали по кругу, будто не знали, куда плыть. Июнь, жара, плотный воздух с запахом воды и цветущей липы.
Зоя пришла первой — влетела с рюкзаком на одном плече, в джинсах и футболке с надписью «ТАРКОВСКИЙ БЫЛ ПРАВ». Короткие тёмные волосы она подстригла сама: «в парикмахерской дорого, а я умею». Села напротив Татьяны, бросила рюкзак на стул, достала телефон и сказала:
— Он опоздает. Французы всегда опаздывают. Это у них культурная норма.
— Ты вчера с ним познакомилась, — сказала Татьяна. — Откуда ты знаешь про культурные нормы?
— Из кино, — сказала Зоя. — Из шести французских фильмов, которые я посмотрела на прошлой неделе. В каждом главный герой опаздывает. Это закон.
Татьяна усмехнулась, отпила капучино и обожгла язык.
— А как ты с ним вообще познакомилась?
— На приёме после показа, — Зоя начала загибать пальцы. — Фестиваль короткометражек в «Октябре». Я там снимала закулисье для курсовой. Он стоял у барной стойки, один, с бокалом белого, и растерянно смотрел на всех, но признаваться в этом явно не хотел. Я подошла, спросила: «Вы тут один?» Он говорит: «Да. Я никого не знаю. И не понимаю, почему все говорят так быстро». Я ему: «Потому что это Москва. Тут все говорят быстро. И все опаздывают». Он засмеялся. Так и разговорились.
— О чём?
— О кино, — сказала Зоя. — Он снимается. Не в блокбастерах, в артхаусе: короткометражки, фестивали, маленькие роли в сериалах, которые никто не смотрит. Ему двадцать шесть. Зовут Матье, Матье Леруа. У него глаза как у Трентиньяна. Знаешь, такой взгляд — чуть снизу вверх, будто он всё время что-то обдумывает.
— Не знаю Трентиньяна, — сказала Татьяна.
— Тогда как у моего кота, когда он смотрит на муху. Сосредоточенно и чуть грустно.
Татьяна рассмеялась. Тут открылась дверь, и вошёл Юрий — в льняной рубашке, в очках с тонкой оправой, с «Кэноном» на шее, как амулет. Он кивнул, сел рядом с Зоей, положил камеру на стол и сказал:
— Я не буду снимать. Честно. Только если он сам попросит.
— Он не попросит, — сказала Зоя. — Он стеснительный.
— Все стеснительные, пока не привыкнут, — сказал Юрий и достал из кармана маленький блокнот и карандаш. Не для записи — чтобы занять руки. Татьяна знала эту его привычку: он вечно вертел в руках карандаш, крышку от бутылки, салфетку — иначе, казалось, руки начинали снимать.
— А вот и он, — сказала Зоя, глядя в окно.
Матье Леруа шёл по набережной Чистых прудов не торопясь — спешить ему было некуда. Высокий, метра под сто восемьдесят, худощавый, с тёмными волосами чуть длиннее, чем принято. Белая рубашка с закатанными рукавами, тёмные брюки, кожаные туфли, разношенные не за один год. В руке бумажный пакет, из которого торчал багет — настоящий, французский, купленный, видимо, в единственной булочной на Патриарших, где багеты делают как надо.
Он вошёл, остановился у порога, огляделся. Увидел Зою и улыбнулся — одними уголками губ, не глазами, неуверенно, не зная, ждут ли его здесь.
— Бонжур, — сказал он. Голос был мягкий, с акцентом, какой бывает у французов, говорящих по-русски: «р» горловое, гласные длиннее, чем нужно. — Извините, я опоздал.
— Культурная норма, — сказала Зоя, вставая. — Матье, это Татьяна. Моя подруга. Пятый курс МГУ. Медик.
— Почти медик, — поправила Татьяна, пожимая ему руку. Ладонь у Матье была тёплая, сухая, шершавая — ладонь человека, который много работает руками. Не актёрскими. Другими.
— А это Юрий, — Зоя указала на Юрия. — Журналист. Снимает. Но сегодня не будет. Обещал.
— Обещал, — подтвердил Юрий, не поднимая головы от блокнота, в котором он рисовал нечто угловатое.
Матье сел, положил пакет с багетом на соседний стул и посмотрел на всех троих по очереди. Взгляд у него действительно был такой, как описала Зоя: чуть снизу вверх, сосредоточенный и немного грустный, как у кота, который смотрит на муху.
— Спасибо, что пришли, — сказал Матье. — Я не знаю Москву. Я здесь три дня и знаю только отель, фестиваль и эту набережную. А хотел увидеть что-то ещё. Не Эйфелеву башню, не Кремль. Что-то настоящее.
— Настоящее — это когда кот спит на подоконнике и никому нет дела, — сказала Зоя, указывая на кота. Кот не открыл глаз. Ему было всё равно.
Они заказали: Матье — эспрессо и круассан («не такой, как дома, но тоже ничего»), Юрий — чай, Зоя — лимонад. Татьяна допивала капучино.
Разговор шёл легко. Матье рассказывал про фестиваль: его короткометражка, снятая за три тысячи евро в заброшенной деревне в Провансе, получила приз жюри, и он до сих пор не понимал почему — ему казалось, что фильм плохой. Зоя расспрашивала про камеру, про свет, про работу с людьми, которые не были актёрами, а были местными жителями. Юрий слушал и рисовал. Татьяна молчала — ей нравилось слушать. Нравилось сидеть под зелёным навесом, с котом на подоконнике и утками за окном. Рядом были три человека, которые ничего не знали ни про отдел, ни про сигнатуры, ни про Крамаровского, и которым было всё равно, что она «младший научный сотрудник» и «консультант тринадцатого отдела». Здесь она была просто Таня: пятый курс, почти медик, с вечным чернильным пятном на манжете.
И в этот момент она почувствовала.
Не глазами и не ушами — тем самым чутьём, которое просыпалось, когда что-то было не так. Это была не угроза и не опасность. Внимание. Чьё-то ровное, спокойное, методичное внимание, направленное на их столик, — так читают книгу, никуда не торопясь.
Татьяна подняла глаза. Кофейня была почти пустой: за барной стойкой бариста протирал чашки, кот спал, утки плавали. А за столиком у дальней стены, в углу, куда не доставал свет из окна, сидел старик.
Он был высок даже сидя. Тёмный костюм не по погоде — июнь, жара, а на нём жилетка и рубашка с застёгнутым воротом. Лысая голова с блеском, какой бывает на коже, когда волосяные фолликулы давно перестали работать. Лицо длинное, узкое, с резко очерченными скулами. Между коленями он держал трость — тёмное дерево, металлический набалдашник; на набалдашнике лежали длинные тонкие неподвижные пальцы. Перед ним стояла чашка чая, к которой он не прикасался. Он смотрел — не на Татьяну, не на Зою и не на Матье, а на весь столик, на всех четверых. Взгляд был спокойный: не враждебный и не любопытный, а такой, каким смотрят на то, что интересно, но торопиться некуда.
Татьяна смотрела на него секунду, две, три. Старик не отвёл взгляда, не улыбнулся, не кивнул. Пальцы лежали на набалдашнике, чай остывал, кот спал, утки плавали — всё было обычным и всё было не так, и понять, что именно, Татьяна не могла.
— Тань, ты чего? — спросила Зоя.
— Ничего, — сказала Татьяна и отвела взгляд. Посмотрела на Матье, на его багет, на эспрессо. — Расскажите про Прованс, — попросила она. — Про заброшенную деревню. Как вы там снимали.
Матье начал рассказывать. Про деревню, в которой осталось семь жителей. Про старуху, которая играла главную роль и не знала, что играет. Про свет, падавший в окна заброшенного дома ровно в четыре часа дня и не дававшийся второй раз. Зоя слушала, открыв рот, Юрий рисовал. Татьяна слушала и больше не смотрела на старика.
Но чувствовала его всю встречу — это внимание, как фоновый шум, как гул холодильника. Не мешает. Но есть.
Просидели они полтора часа. Матье признался, что в Москве ему всё кажется слишком большим. Зоя говорила про Тарковского и про кино, в котором ничего не происходит, но от которого невозможно оторваться. Юрий — про документалку и про то, что снимает не людей, а свет, который падает на людей. Татьяна — про МРТ: что видит то, чего не видит МРТ, и что это не магия, а физика. Матье слушал, кивал, улыбался. И в какой-то момент сказал:
— Вы все очень интересные. Я не знал, что в Москве такие люди.
— Какие? — спросила Зоя.
— Настоящие, — сказал Матье. — Не те, кого показывают по телевизору или видишь на приёмах. Которые говорят, что думают. Молчат, когда хотят молчать. Рисуют в блокноте, когда не знают, куда деть руки.
Юрий поднял голову от блокнота и впервые за вечер улыбнулся — широко, по-настоящему.
— Можно я вас сфотографирую? — спросил он. — Всех троих, вместе. Не для документалки. На память.
Матье пожал плечами, Зоя кивнула, Татьяна тоже пожала плечами.
Юрий встал, отошёл на три шага, поднял «Кэнон», навёл фокус. Щёлкнул — раз, другой, третий.
— Готово, — сказал он, вернулся за стол и посмотрел на экран. — Хорошо получилось. Свет хороший.
— Покажи, — сказала Зоя.
Юрий повернул камеру. На экране были они трое — Татьяна, Зоя, Матье — за столиком у окна, с котом на подоконнике и утками за стеклом, с капучино, багетом и круассаном. Свет падал сбоку, тёплый, золотистый, лица получились живые, не постановочные. Татьяна смотрела чуть в сторону, Зоя смеялась, Матье глядел в камеру всё так же — сосредоточенно и немного грустно.
— Красиво, — сказала Зоя.
— Отправь мне, — сказала Татьяна.
— И мне, — сказал Матье.
Юрий кивнул, убрал камеру, допил чай и посмотрел на часы.
— Мне пора, — сказал он. — Завтра сдача. А у меня три тысячи знаков не написано.
— И мне, — сказала Зоя. — Монтаж. Дедлайн.
— И мне, — сказал Матье. — Завтра показ. Нужно готовиться.
Они встали. Матье взял пакет с багетом и посмотрел на каждого по очереди.
— Спасибо, — сказал он. — За кофе. За разговор. За то, что вы настоящие.
Он пожал руку Юрию, обнял Зою. Посмотрел на Татьяну, помолчал секунду и сказал:
— Татьяна. Можно я спрошу?
— Спрашивайте.
— Вы сказали, что видите то, что не видит МРТ. Что это?
Татьяна молчала секунды две-три. Потом сказала:
— Физика. Просто физика. Которую не все видят.
Матье кивнул и не стал спрашивать дальше. Улыбнулся, пошёл к двери, у порога обернулся.
— Я уезжаю послезавтра, — сказал он. — В Париж. Но я хотел бы ещё раз увидеться. Если вы не против. Кофе. Или прогулка. Или набережная. Что угодно.
— Напиши Зое, — сказала Татьяна. — Она передаст.
Матье кивнул и вышел. За стеклом его фигура мелькнула и исчезла за поворотом.
Татьяна, Зоя и Юрий остались стоять. Кот спал на подоконнике, бариста протирал чашки, утки плавали. А за дальним столиком старика с тростью больше не было. На столе стояла нетронутая чашка чая, остывшая, с тонкой плёнкой на поверхности.
— Он ушёл, — тихо сказала Татьяна. Не Зое и не Юрию — себе.
— Кто? — спросила Зоя.
— Никто, — сказала Татьяна. — Пойдёмте.
Юрий пришёл домой в девять вечера, снял обувь, поставил «Кэнон» на стол и включил ноутбук. Скинул фотографии с карты памяти, открыл программу, начал обрабатывать.
Первые два снимка: они трое за столиком, свет сбоку, золотистый, живой. Зоя смеётся, Матье смотрит в камеру, Татьяна в сторону. Хорошо.
Третий — то же, чуть шире. В кадр попал край кофейни, подоконник, кот. И дальний столик у стены, в углу. Тот самый.
Юрий остановился. Приблизил. Посмотрел.
За дальним столиком сидел старик — в тёмном костюме, с тростью, с чашкой чая. Его лицо угадывалось — длинное, узкое, с резкими скулами, — но нечётко, не так, как выглядит лицо в фокусе. Оно было засвечено. Не пересвечено — засвечено: словно кто-то навёл прямо в объектив фонарь, а никакого фонаря не было. Белёсое размытое пятно, нечитаемое, как технический брак, как блик, как ошибка матрицы.
Юрий открыл четвёртый снимок, сделанный случайно, когда он поворачивал камеру. Барная стойка, бариста, полка с книгами. И краешек дальнего столика: лысая голова, плечо в тёмном костюме, трость. Тусклый металлический набалдашник — и на нём тоже блик, то же белёсое пятно. Будто металл не отражал свет, а поглощал его — и одновременно излучал.
Юрий смотрел на экран долго, не мигая. За окном далеко и безразлично гудела Москва, жара спадала, за стеной кто-то включил музыку — тихие ритмичные басы. Он сохранил файл, закрыл программу и посмотрел на «Кэнон» на столе.
За много лет в его камере не случилось ни одного технического брака. Ни засвеченного кадра, ни лишнего блика, ни ошибки матрицы. Камера была старая, бабушкина, но надёжная, как часы или компас. Она не ошибалась.
А сегодня ошиблась. Или не ошиблась.
Юрий не знал. Знал только, что отправит это фото Татьяне, Зое и Матье. Они посмотрят и, может быть, скажут, что это блик. Брак. Просто свет.
Но Юрий не думал, что это просто свет.
Ему почему-то казалось, что это лицо. Лицо, которое не хотело, чтобы его видели.
И это было хуже, чем если бы оно хотело.
Глава 3. «Подхват»
Крамаровский пришёл в кабинет в семь утра, хотя мог бы и не приходить: он толком и не уходил — сидел здесь с половины двенадцатого ночи, разложив на столе три папки и карту. На карте красным маркером были обведены пять точек, и каждая означала одного из «сверхдетей». Дети давно перестали быть детьми, но в документах отдела по-прежнему значились «объектами программы». Слово «объекты» Крамаровский не любил, а другого подобрать не мог. «Подопечные» звучало покровительственно, «наблюдаемые» — казённо, «дети» — неправдой: им было уже за двадцать. У них были свои университеты, свои жизни, свои планы на лето, и никого из них не интересовало, что полковник Крамаровский сидит в подземном кабинете и обводит их красным маркером на карте.
Он откинулся в кресле, и оно скрипнуло — старое, с продавленной пружиной, которое он не менял двенадцать лет. Когда-то Ватников сказал ему: «Если ты поменяешь кресло, Анатолий, я решу, что ты наконец сдался». Ватников мёртв уже пять лет, а кресло скрипит, и пружина продавлена точно под поясницу Крамаровского. Это было единственное, что не изменилось за пять лет, — и правильно: если всё вокруг меняется, нужно хотя бы одно, что остаётся на месте.
На столе лежали три папки. Первая — Татьяна Смолякова, двадцать два года, пятый курс факультета фундаментальной медицины МГУ, специализация — медицинская биофизика, статус — «младший научный сотрудник тринадцатого отдела, консультант». Вторая — Юрий Каменский, двадцать два года, пятый курс факультета журналистики МГУ, статус — «объект наблюдения». Третья — Зоя Непряева, двадцать один год, третий курс ВГИКа, операторский факультет, статус — «объект наблюдения». Три папки, три жизни, три точки на карте. Ещё две лежали в сейфе: остальные «сверхдети» учились в Казани и Екатеринбурге, и их дела вели не Крамаровский, а региональные кураторы. Это было правильно — один человек не удержит в голове всех. А Крамаровский и так держал слишком много, и голова болела от этого не физически, а как-то иначе, как болит то, что не видно на рентгене.
Он открыл первую папку. С фотографии смотрела Татьяна, снятая два года назад на каком-то ведомственном мероприятии: тёмная блузка, аккуратная причёска, губы сжаты, брови нахмурены, взгляд мимо объектива — так выглядят, когда снимают по принуждению. Под снимком стояла строка: «Контакт с отделом: минимальный. Интерес к оперативной работе: отсутствует. Запрос на перевод в категорию „гражданский консультант“: подан трижды, отклонён трижды».
Трижды. Крамаровский помнил каждый запрос. Первый, полтора года назад, — на листе из тетради в клетку, крупным размашистым почерком, с двумя ошибками в слове «паранормальный». Второй, полгода назад, — напечатанный, сухой, с юридическими формулировками, которые Татьяна, видимо, вычитала в интернете. Третий, два месяца назад, — снова от руки, на тетрадном листе, без ошибок, без юридических формул и без просьб. Три строки: «Я не хочу. Я не буду. Я хочу быть врачом».
Крамаровский отклонил все три. Он понимал её, но иначе не мог. Отпустить Татьяну значило признать, что программа «Сверхдети» не работает: что двадцать лет наблюдения, защиты, энергетических щитов и контуров были нужны не затем, чтобы вырастить врача, а затем, чтобы вырастить оружие. Это слово Крамаровский не хотел произносить — ни вслух, ни про себя.
Он закрыл папку, положил на стол, взял чашку с остывшим чаем, с плёнкой на поверхности, отпил, поморщился, поставил.
Дверь открылась без стука.
Урбанович вошёл, как входил всегда, — не торопясь и не осторожничая, с уверенностью человека, привыкшего входить без стука: там, где он работал раньше, стучать было не принято. Подполковник Виктор Сергеевич Урбанович, пятьдесят один год, пять лет в тринадцатом отделе, а до этого двадцать два года в министерстве обороны — от лейтенанта до подполковника, от мотострелкового батальона до штаба округа. Эти годы отпечатались на нём, как служба отпечатывается на людях, не задающих вопросов: вопросы — роскошь для тех, у кого есть выбор, а у Урбановича выбора не было, и он не привык, что у других он есть.
Он был в гражданском костюме, тёмно-синем, тесноватом в плечах — костюмы в магазинах шьют на тех, кто сидит за столом, а не на тех, кто ходит строем. Тёмный однотонный галстук, узел из тех, что в армии называют «простым», а в гражданской жизни «скучным». Седые волосы ёжиком, как у всех, кто стрижётся раз в две недели и не думает, как выглядит. Крупное скуластое лицо человека, привыкшего смотреть на карту и видеть задачу, а не пейзаж.
— Анатолий Петрович, — сказал Урбанович, остановившись у стола. Он не сел: садиться без приглашения не привык, хотя Крамаровский сто раз говорил ему — садись, Виктор, не стой. — У меня вопрос.
— Садись, Виктор, — сказал Крамаровский.
— Постою, — сказал Урбанович. — Вопрос короткий.
Крамаровский посмотрел на него тем взглядом, который в отделе называли «взглядом перед решением»: внимательным, не злым и не усталым. Так смотрят, когда уже всё поняли и проверяют себя, прежде чем сказать вслух.
— Слушаю.
Урбанович достал из внутреннего кармана пиджака сложенный вчетверо лист — не распечатку, а лист, исписанный от руки мелким, аккуратным, до противности разборчивым почерком, — и положил перед Крамаровским.
— Это запрос, — сказал Урбанович. — Я подготовил его на прошлой неделе. Хочу оптимизировать штатное расписание отдела.
Крамаровский не взял лист. Посмотрел на него, лежащего рядом с папкой Татьяны Смоляковой.
— Поясни.
— У нас сорок семь штатных единиц, — сказал Урбанович. Голос его был ровным, деловым — так докладывают обстановку командиру батальона. — Из них двенадцать — аналитики, восемь — оперативники, шесть — технические специалисты, пять — обеспечение. И шестнадцать — так называемые «научные консультанты» и «внештатные эксперты». Реально из них работают, по моим данным, четверо. Остальные двенадцать получают зарплату и появляются в отделе два-три раза в месяц.
— Это сенсы, — сказал Крамаровский.
— Это люди, которые получают деньги за то, что сидят дома и иногда звонят, — сказал Урбанович. — Я понимаю, что у них «особые способности» и что их нужно держать. Но держать — не значит платить полную ставку за три визита в месяц. Я предлагаю перевести двенадцать человек на договорную основу. Половина ставки, явка по вызову. Экономия — три миллиона двести тысяч в год.
Крамаровский молчал. Пальцы на столешнице лежали неподвижно. Не стучали — и это было хуже, чем если бы стучали.
— Виктор, — сказал он наконец. — Ты служишь в этом отделе пять лет.
— Так точно.
— И за пять лет ты ни разу не был на объекте. Ни разу не видел того, что видят сенсы. Ни разу не участвовал в операции. Ты сидишь в кабинете и считаешь штатные единицы.
— Я считаю деньги, — сказал Урбанович. — Которые выделяются из бюджета. Которые я обязан контролировать как заместитель начальника отдела по тыловому обеспечению.
— Ты считаешь деньги, — повторил Крамаровский. — А я считаю людей. Которых нельзя уволить. Нельзя перевести на полставки. Нельзя сказать: «Извините, вы нам больше не нужны». Скажем это сенсу — он уйдёт. Не к другому работодателю, а в себя. В тишину, туда, где его дар начнёт работать без контроля. И тогда мы получим не экономию в три миллиона двести тысяч. Мы получим инцидент. А инцидент — это жертвы. Это не три миллиона. Это жизни.
Урбанович молчал. Скулы у него напряглись — не от злости, а от непонимания, глубокого, фундаментального: так не понимают люди, выросшие в системе, где у всего есть цена, срок и отчёт, и не способные принять, что бывают вещи без цены, срока и отчёта.
— Я подготовил запрос, — повторил он. — Прошу рассмотреть.
— Я рассмотрел, — сказал Крамаровский. — Ответ — нет.
Урбанович коротко кивнул, как кивают, получив приказ, не подлежащий обсуждению, взял со стола лист, сложил вчетверо и сунул в карман.
— Разрешите идти?
— Иди.
Урбанович развернулся и пошёл к двери. У порога остановился, обернулся.
— Анатолий Петрович. Ватников бы согласился.
Крамаровский не ответил и не поднял головы — смотрел на стол, на папки, на карту с красными точками. Урбанович постоял секунду и вышел.
Крамаровский сидел неподвижно — минуту, может, три. Ватников бы не согласился. Он стоял бы у окна, скрестив руки за спиной, и молчал, глядя на Урбановича светлыми голубыми глазами, — так он смотрел, когда видел то, чего не хотел видеть, но видеть было нужно. А потом сказал бы: «Виктор Сергеевич, вы считаете штатные единицы, а мы считаем то, что нельзя посчитать». Урбанович не понял бы. Ватников не обиделся бы — он не обижался. Он молчал и делал своё дело.
А теперь Ватникова нет. Пять лет. Энергетический удар Кощея: сердце остановилось на траве у геодезической базы, Громов делал непрямой массаж, Белова звонила в скорую, скорая приехала через сорок минут. К тому времени Ватников уже дышал, но уже не был тем, кем был. Часть его осталась там, в подвале, в цепях, в том густом, плотном холоде, который Кощей вложил ему в грудь одним ударом. Через полгода Ватников умер — тихо, в больничной палате, без драмы и без слов. Сердце остановилось второй раз и больше не запустилось.
Крамаровский не был на похоронах. В тот день пришёл сигнал из Сибири, нужно было лететь, и он полетел. Сидел в вертолёте и думал, что Ватников лежит в гробу, а он летит в Сибирь, что так не должно быть, но иначе нельзя: иначе значило бы бросить живых ради мёртвого, а мёртвому уже всё равно, а живым — ещё нет.
Он взял чашку, отпил. Чай был совсем холодным. Крамаровский поставил чашку.
Киреев пришёл в девять.
Он вошёл в общую комнату, где стояли шесть столов, три компьютера, принтер, кулер с водой и кактус на подоконнике, который никто не поливал, но который почему-то не умирал, и сел за свой стол — у окна, рядом с принтером. Не за тот, что был у него раньше, в спецхране, в подвале монастырского корпуса, за дубовой дверью, с манускриптами, ноутбуком и программой «Летописец». За этот, обычный, с монитором, клавиатурой и кружкой «Лучшему папе», которую дочь подарила ему на двадцать третье февраля три года назад. Кружку он поставил на стол, потому что больше ставить было нечего.
Киреев был в растянутом сером свитере, который носил последние лет семь и который на локтях протёрся до дыр. «Лёша, купи новый», — говорила жена. «Этот ещё хороший», — отвечал он, и жена вздыхала и уходила на кухню. Толстые очки в роговой оправе сидели на носу чуть криво: дужка была погнута, и Киреев всё собирался отнести их в мастерскую, но мастерская была далеко, а ему было лень. К тому же в очках с кривой дужкой мир выглядел слегка наклонённым, а он и был слегка наклонённым — очки лишь это подтверждали.
Он включил компьютер. На рабочем столе было три папки: «Текущие задания», «Архив», «Личное». В первой лежали два файла: «Перечень запросов на дешифровку, июнь» и «Служебная записка, оформление доступа в архив для Громова». Киреев открыл первый, посмотрел, закрыл. Открыл второй, посмотрел, закрыл.
Два файла, два задания. Двадцать лет он расшифровывал гримуары, читал летописи четырнадцатого века, работал с текстами, которых никто не читал последние триста лет. А теперь «перечень запросов» и «служебная записка». Не дешифровка и не работа — подхват. Это слово он вслух не произносил, но оно сидело в нём, как камень в ботинке, и каждым шагом напоминало о себе.
Епархиальный суд лишил его сана в двадцать четвёртом — за «поступки, несовместимые со статусом священнослужителя»: деньги в кабинете, пожертвования верующих. Киреев назвал это провокацией — так оно и было. Крамаровский знал это, Киреев знал это, но знать — не значит доказать. Уголовное дело закрыли быстро: отдел помог, адвокаты, связи. А Епархиальный суд не закрыл — лишил. Патриарх решение не утвердил. И Киреев остался не лишённым сана, но и не священником. Ни тем ни другим. Ничьим. Без доступа в спецхран, без манускриптов, без «Летописца», без того, что двадцать лет было его жизнью.
Сегодня нужно было оформить Громову доступ в архив. Заполнить форму, распечатать, положить в папку, отнести на подпись — двадцать минут. Потом ещё час. Потом обед. Потом ещё два часа, и домой. И завтра то же самое. И послезавтра. И через неделю, и через месяц.
Киреев надел очки, посмотрел на экран и начал печатать.
Семак появился в одиннадцать.
Он вошёл не через общую комнату, а через служебный вход — тот, что вёл прямо в лабораторию на четвёртом уровне. Крамаровский услышал его раньше, чем увидел, — по запаху табака, кожи и старой бумаги, который Семак носил на себе, как другие носят одеколон. Потом шаги, медленные, неспешные: так ходят там, где торопиться незачем.
Семак был в кожаной куртке поверх чёрной водолазки, длинные седые волосы стянуты в хвост, на пальцах поблёскивали перстни, из нагрудного кармана торчала трубка. Выглядел он так же, как десять лет назад, и двадцать, и, наверное, тридцать. Не старел. Или старел иначе — не лицом, а чем-то другим, внутри.
Он сел в кресло напротив Крамаровского — не для посетителей, а в своё, у стены, продавленное, с чайным пятном на подлокотнике. Другие в него не садились: все знали, что это кресло Семака.
— Ну? — сказал Семак, доставая трубку и вертя её в пальцах. — Что у нас?
— Урбанович приходил, — сказал Крамаровский. — Оптимизацию штата предлагает. Сенсов на полставки перевести.
Семак хмыкнул — не весело, скорее устало.
— А Ватников бы согласился, — сказал он.
— Ватников бы не согласился, — сказал Крамаровский.
— Ватников бы сказал: «Давайте посчитаем», — поправил Семак. — А потом посчитал бы. И понял, что нельзя. И сказал бы: «Нельзя». А Урбанович не считает. Урбанович просто хочет. И это другое.
Крамаровский кивнул, взял со стола первую папку, с фотографией Татьяны, и протянул Семаку.
— Смотри. Три запроса, три отказа. Она хочет уйти.
Семак открыл папку, посмотрел на фотографию, на три запроса, закрыл и положил обратно.
— Она не хочет уйти, — сказал он. — Она хочет, чтобы её отпустили. Это разные вещи. Уйти — значит встать и выйти. Отпустить — значит сказать: «Ты свободна». Сама она не может: если сама — значит бросила. А бросить — значит признать, что всё было зря. Ей нужно, чтобы кто-то сказал: «Не зря. Но ты можешь идти».
Крамаровский молчал, пальцы лежали на столешнице.
— И кто ей это скажет?
— Не ты, — сказал Семак. — Ты — полковник. Ты — отдел. Ты — программа. Ей нужен кто-то другой. Не в форме и не за столом.
— Кто?
Семак повертел трубку, посмотрел на потолок, потом на Крамаровского.
— Киреев.
Крамаровский поднял бровь — ровно настолько, насколько поднимают, услышав неожиданное.
— Киреев?
— Киреев, — повторил Семак. — Он единственный, кто не сидит ни в кабинете, ни в лаборатории. Сидит у окна, рядом с принтером. Не начальник, не куратор, команд не отдаёт. Татьяна может сказать ему то, чего не скажет тебе. Ты — полковник. А Киреев — дьяк, которого лишили всего, который сидит у принтера и которому нечего терять.
Крамаровский долго молчал. Потом сказал:
— Хорошо. Пусть Киреев. Но не сегодня. Сегодня мне нужно другое.
— Что?
— Урбанович, — сказал Крамаровский. — Он не остановится на штатном расписании. Придёт ещё, с другим запросом, с другой оптимизацией. Он хочет понять, чем мы занимаемся. Не из интереса — он просто не понимает. А непонимание для него хуже враждебности. Врага он знает, как держать. А то, чего не понимает, — нет.
— И что ты предлагаешь?
— Ничего, — сказал Крамаровский. — Пусть приходит. Пусть спрашивает, пусть считает. Я буду отвечать. Каждый раз, терпеливо. Перестану отвечать — решит, что я прячу. А если прячу, значит, есть что прятать. Доложит наверх, а наверху не поймут. И закроют не отдел — программу. А закрыть программу — значит бросить пятерых, за которыми мы столько лет смотрели.
Семак медленно, задумчиво кивнул.
— А я? Что мне делать?
— То же, что всегда, — сказал Крамаровский. — Сидеть. Думать. Анализировать. И быть рядом. Урбанович боится не меня, а того, чего не понимает. А тебя он не понимает больше всех.
Семак устало усмехнулся и сунул трубку в карман.
— Ладно, — сказал он. — Буду сидеть. Думать. Курить.
Он встал и пошёл к двери. У порога обернулся.
— Анатолий. Киреев сегодня в общей комнате, у окна. Если Татьяна придёт, она его увидит. Пусть поговорят. Не по заданию. Просто поговорят.
Крамаровский кивнул. Семак вышел, и Крамаровский остался один — с тремя папками, картой, остывшим чаем и скрипучим креслом, в тишине, которая была не тишиной, а отсутствием слов.
Татьяна пришла в три часа дня.
Не по вызову и не по заданию — пришла сама. С рюкзаком на одном плече, в джинсах и футболке, тёмные волосы собраны в хвост, из которого выбивались короткие пряди. На манжете куртки — чернильное пятно, которое не отстиралось, за ухом три ручки, на запястье плетёный браслет. Двадцать два года, почти врач.
Она вошла в общую комнату, огляделась, увидела Киреева у окна и пошла к нему — больше было не к кому. Крамаровский в кабинете, Семак в лаборатории, Урбанович у себя. А Киреев — у окна, у принтера, с кружкой «Лучшему папе», в очках с кривой дужкой и растянутом сером свитере.
— Алексей Иванович, — сказала она и села на край соседнего стола. Не на стул — на стол, свесив ноги, как садятся дети, которым не положено, но которые всё равно садятся.
Киреев поднял голову от монитора, посмотрел на неё поверх очков, потом снял очки и положил на стол. Без очков он выглядел моложе и растеряннее, словно снял броню.
— Татьяна. Добрый день. Ты по делу?
— Нет. Не по делу. Просто зашла.
Киреев кивнул, не спросив, зачем зашла и что нужно, и вернулся к монитору. Продолжил печатать. Татьяна сидела на краю стола, свесив ноги, и смотрела, как он печатает. Молчала, и он молчал. Это было как раз то, чего ей не хватало в отделе: не разговор, не задание, не «держи поле», не «три минуты ровно», а тишина, в которой можно сидеть и не быть ни объектом, ни консультантом, ни младшим научным сотрудником.
— Алексей Иванович, — сказала Татьяна через пять минут.
— М?
— Я хочу вам сказать одну вещь. Не как консультант. Как человек.
Киреев перестал печатать, посмотрел на неё — долго, — снял очки и положил на стол.
— Слушаю, Татьяна.
Она помолчала, глядя в окно. За окном был двор — серый, казённый, с лавочкой, на которой никто не сидел, и урной, в которую никто не бросал мусор.
— Я не хочу участвовать в битвах, — сказала она тихо, без злости и обиды, как говорят то, что давно решили, но не произносили вслух. — Ни в каких. Ни мастеров, ни магов, ни экстрасенсов. Ни в операциях отдела, ни в «контроле сверхъестественных событий». Я хочу закончить универ, поступить в ординатуру, стать врачом. Настоящим. Не «сенсом», не «якорем». Врачом, который ставит диагнозы и лечит людей.
Киреев молчал. Смотрел на её тёмные глаза, на чернильное пятно на манжете, на три ручки за ухом, на плетёный браслет. На двадцать два года, которые ждали от него ответа, которого он не мог дать.
— Я тебя понимаю, — сказал он.
— Но они не понимают, — сказала Татьяна. — Крамаровский. Урбанович. Все. Они смотрят на меня и видят инструмент. А я не инструмент.
— Знаю, — сказал Киреев. — Но они не отпустят. Они не злые, они боятся. А страх сильнее вежливости.
Татьяна посмотрела на его растянутый свитер, на очки с кривой дужкой, на кружку «Лучшему папе», на монитор, где светилась служебная записка для Громова.
— А вы? — спросила она. — Вы хотите здесь быть?
Киреев долго смотрел на неё, потом в окно — на серый двор, лавочку, урну, на низкое серое небо, похожее на потолок этой комнаты.
— Нет, — сказал он. — Но я здесь.
Татьяна кивнула, слезла со стола, взяла рюкзак и пошла к двери. На пороге обернулась.
— Алексей Иванович. А что вы раньше делали? До того, как сюда?
Киреев посмотрел на неё и сказал:
— Читал старые книги. Расшифровывал то, что никто не мог прочитать. Сидел в подвале, с манускриптами, с программой, с тишиной. И мне нравилось.
— А теперь?
— Теперь я оформляю служебные записки, — сказал Киреев. — Для Громова. Для доступа в архив.
— Это несправедливо.
— Знаю, — сказал Киреев. — Но справедливость — категория живых. А я уже не знаю, к какой категории отношусь.
Татьяна кивнула и вышла. Киреев посмотрел на служебную записку, на курсор, мигающий в конце строки. Подумал: Татьяна права. И он тоже прав. И правота не имеет значения, когда тебе некуда уйти.
Он снова надел очки и продолжил печатать.
В пять вечера Урбанович пришёл снова.
Не в кабинет Крамаровского — в общую комнату. Встал у двери, огляделся: Киреев у окна, пустые столы, кактус, принтер, кружка «Лучшему папе».
— Это что? — спросил Урбанович, ни к кому не обращаясь. Голос был ровный, не злой и не удивлённый — так говорят, войдя в помещение и не понимая, зачем оно.
Киреев поднял голову, посмотрел на него поверх очков и снял их.
— Общая комната, — сказал Киреев. — Здесь работают сотрудники отдела.
— Какие сотрудники? — спросил Урбанович. — Я вижу один стол, одного человека, принтер и кактус. Где остальные?
— Остальные в кабинете. В лаборатории. На выезде. В архиве.
— А вы? Вы кто?
Киреев помолчал, разглядывая тёмно-синий костюм, галстук, седой ёжик, лицо человека, привыкшего видеть задачи и не привыкшего видеть людей.
— Дьяк Алексей Киреев, — сказал он. — Бывший дешифровщик спецхрана старинных книг. Одновременно — сотрудник отдела. На подхвате.
Урбанович кивнул. Он не понял, но кивнуть было правильнее.
— Чем занимаетесь?
— Оформляю служебную записку. Для доступа Громова в архив.
Урбанович посмотрел на монитор, на записку, на мигающий курсор.
— И это всё?
— Это всё, — сказал Киреев.
Урбанович постоял ещё секунду, повернулся и вышел. Киреев смотрел ему вслед — на тёмно-синий костюм, на седой затылок, на то, как тот шёл по коридору, не оглядываясь и не замедляясь, походкой человека, привыкшего ходить строем.
Киреев вернул очки на нос и долго смотрел на курсор. Урбанович не злодей, подумал он. Не вор и не враг. Он просто не понимает. А непонимание опаснее злобы: злодей знает, что делает, а тот, кто не понимает, думает, что помогает.
Он продолжил печатать. За окном было серо, лавочка пустая, урна пустая, небо низкое. Июнь. Москва. И где-то наверху, на уровне земли, Татьяна Смолякова шла к метро с рюкзаком на плече и думала, что она не инструмент. Что ей двадцать два. Что она хочет быть врачом. Что никто не скажет ей: «Ты свободна», и она скажет это сама. Когда-нибудь. Не сегодня и не завтра.
А Киреев сидел у окна, рядом с принтером, и печатал. Курсор мигал, кактус на подоконнике не умирал, кружка «Лучшему папе» стояла на столе. Всё было как было — и всё было не так.
И это было нормально. Для этого отдела. Для этого дня. Возможно, для этого мира.
Глава 4. «Балаково»
Носов проснулся в шесть, как просыпался каждый день последние шесть лет, — не от будильника (будильник давно лежал в ящике ночного столика), а от тихого ровного щелчка внутри. За шесть лет щелчок стал частью его сна, как скрип половицы в старом доме, где живёшь достаточно долго, чтобы перестать его замечать. Он означал: пора. Никто не звал — просто существовал ритуал, а ритуал не терпел опозданий.
Он лежал на спине и смотрел в потолок: белый, с жёлтым пятном от протечки в углу. Если долго смотреть, пятно походило на карту; Носов смотрел на него каждый день шесть лет подряд, и карта не менялась. За окном гудела Волга — не сама река, конечно, а то, что от неё шло: низкий утробный гул турбин гидроэлектростанции, словно дыхание большого зверя, который спит и не собирается просыпаться. Балаково. Сто восемьдесят тысяч человек, атомная станция, гидроэлектростанция, промышленность. И он, Михаил Носов, тридцать девять лет, лектор, маг, чёрный маг, создатель учения «Коды взлома Вселенной», — в двухкомнатной квартире на третьем этаже панельного дома, с видом на Волгу и на трубу ТЭЦ. Труба дымила круглосуточно, зимой и летом, и дым из неё был белый, бесконечный, как нить, которую кто-то тянет из клубка и не может вытянуть до конца.
Носов сел, спустил ноги на холодный линолеум и несколько секунд смотрел в пол.
И поймал себя.
Мысль пришла не его голосом — не тем внутренним голосом, который был у него в двадцать, в тридцать, в тридцать пять. Другим, более низким и медленным, с хрипотцой на последнем слоге: такая появлялась, когда он говорил от имени Буйнова. Прошло шесть лет с тех пор, как он перестал быть Буйновым, говорить его голосом, носить его лицо. А хрипотца осталась — как след от ожога, который не заживает, но и не болит.
«Пора вставать. День будет длинным».
Носов моргнул и посмотрел на свои руки. В порядке, те же, что шесть лет назад. Русо-каштановые волосы с проседью — седины за шесть лет не убавилось и не прибавилось. Продолговатое лицо, мягкие черты, слегка впалые щёки, светлые брови, губы без улыбки. На левой руке, чуть выше запястья, рунический круг: татуировка не светилась уже шесть лет и стала просто линией на коже.
Он встал, пошёл в ванную, открыл кран и посмотрел в зеркало.
В зеркале был Михаил Носов, тридцать девять лет. Лицо хамелеона — того, кто меняет цвет не по желанию, а потому, что иначе его заметят. Шесть лет он цвета не менял. Лектор, маг, чёрный маг, читающий коды по субботам в арендованном зале дома культуры «Строитель» на набережной Леонова. Его адепты приходили каждую вторую и четвёртую субботу месяца, садились на пластиковые стулья, поставленные полукругом, и слушали про первый код, второй, третий. Про то, как перестать быть тем, кто смотрит, и стать тем, на что смотрят.
Шесть лет — ни одного настоящего задания. Никаких контактов с отделом, кроме ежемесячного отчёта по зашифрованному каналу. Ни звонка от Крамаровского, ни визита коллег. Тишина, плотная, как в подвале, где никто не живёт, но кто-то оставил включённым свет.
Носов умылся, побрился, сделал зарядку — приседания, отжимания, пресс. На кухне поставил чайник и, пока тот грелся, встал у окна. Волга была серой, тяжёлой, с тем блеском, какой бывает у воды рано утром, когда солнце ещё не взошло, но уже греет. По фарватеру шёл сухогруз — длинный, низкий, с ржавыми бортами. Чайник щёлкнул. Носов налил кипяток, посмотрел, как заварка распускается в чашке, выпил, ополоснул чашку и вытер руки.
Сегодня была суббота. Вторая суббота июня. Время лекции.
---
Зал дома культуры «Строитель» пах пылью, старым лаком и тем особым запахом, какой бывает там, где много людей сидит на пластиковых стульях и дышит одним воздухом. Носов, как всегда, пришёл за час до начала: нужно было расставить стулья полукругом, разложить на столе распечатки с кодами, проверить маркер и кулер с водой.
К трём собрались адепты. Тридцать четыре человека — хорошая цифра для лета, дач и отпусков. Носов считал по головам, как считал всегда, автоматически, и отметил, что среди них нет женщины в вязаной шали, которая три года ходила на каждую лекцию и всегда сидела в третьем ряду. Это было странно. Он не знал, куда она делась.
Он привычно говорил о пятом коде: что это не четвёртый плюс один, а четвёртый минус всё. Что между этими состояниями лежит пропасть, через которую нельзя перепрыгнуть, можно только упасть, и падение не причиняет боли — больно бывает лишь тому, кто помнит, каким был до падения, а упавший уже не помнит. Это было и правдой, и вымыслом одновременно. Носов говорил размеренно, с интонацией, которую отработал за годы работы под прикрытием в Москве и за шесть лет здесь, — адепты слушали, записывали, кивали. Никто из них не знал, что человек на невысоком подиуме много лет поддерживает легенду, подготовленную в недрах ФСБ, что эта ложь — его работа, а работа — почти вся его жизнь.
Лекция закончилась в половине пятого. Адепты расходились не сразу: кто-то подходил к подиуму с личными вопросами, кто-то просил автограф на распечатке, кто-то благодарил. Носов отвечал каждому — ровно по минуте — улыбался, кивал, пожимал руки. Это было частью ритуала, частью легенды: чёрный маг, который доступен, не прячется и отвечает.
Последней подошла женщина лет шестидесяти, в очках с толстыми стёклами и с авоськой, из которой торчал батон. Она спросила, правда ли, что пятый код помогает от радикулита. Носов ответил, что помогает, если правильно дышать. Женщина поблагодарила и ушла. Носов смотрел ей вслед и думал: шесть лет назад он бы ответил короче. Теперь отвечает подробнее — научился грамотнее держать легенду. Правда спрятана очень глубоко под маской, а маска — всё, что у него есть.
Он сложил распечатки в папку, убрал маркер в стакан, вытер доску, выключил свет, запер дверь и пошёл по коридору к выходу.
И остановился.
В коридоре, у окна, стоял человек.
Высокий, сухой, в тёмном плаще не по погоде: июнь, жара под тридцать, а он в длинном плаще до колен, с поднятым воротником — словно вампир. Длинная узкая голова, резко очерченные скулы, седые волосы зачёсаны назад. Глубоко посаженные глаза, цвет которых Носов не смог определить даже с пяти метров. Может, серые, может, стальные. Может, просто пустые.
Он стоял неподвижно — не смотрел в телефон, не оглядывался, смотрел на Носова. В этом взгляде не было ни угрозы, ни любопытства, ни раздражения. Было другое, для чего Носов не нашёл названия. Терпение. Каменное терпение существа, которое ждало долго и может ждать сколько угодно дальше.
Носов узнал его.
Не по лицу, не по плащу, не по глазам — по ощущению, которое запомнил шесть лет назад в геопатогенной зоне под Москвой. Тогда этот человек стоял рядом со Светланой и Шаровым и смотрел на Носова сверху вниз, длинные пальцы лежали на набалдашнике трости, а голос был тихий, сухой, с хрипотцой людей, долго не говоривших вслух.
Кощей.
Носов стоял в коридоре дома культуры в Балакове, с папкой распечаток в руке, и смотрел на Кощея. Внутри у него всё было холодным и неподвижным. Он не был бесчувственным — чувствовать сейчас было нельзя: чувствовать значило дать трещину, а трещин быть не должно. Не сейчас, не здесь, не перед ним.
— Михаил Андреевич, — произнёс Кощей. Голос был тихий, сухой, с той же хрипотцой. — Позвольте с вами поговорить.
— Здесь? — спросил Носов. Голос не дрогнул — деловой, как при встрече со старым знакомым, которого не ждал, но которого не боится.
— Где вам удобнее. Но не здесь: здесь слишком много ушей.
Носов молчал секунду, две, три. Потом сказал:
— Набережная. Через час. У памятника Чапаеву. Там в это время никого.
Кощей кивнул — один раз, коротко — и пошёл по коридору к выходу. Плавно, неторопливо, как ходят те, кому некуда спешить. Плащ колыхался за его спиной, полы не касались пола, а тень от него была неестественно длинной для июньского вечера.
Дверь закрылась за ним с тихим щелчком. Носов стоял в пустом коридоре и смотрел на неё. Шесть лет тишины, покоя, жизни без заданий и без контактов — всё закончилось.
И теперь — всё.
---
Набережная Леонова в Балакове — длинная, прямая, с бетонным парапетом и скамейками, на которых по вечерам сидели пенсионеры и смотрели на Волгу. Памятник Чапаеву стоял на невысоком постаменте в двухстах метрах от дома культуры, и в половине шестого рядом с ним никого не было. Только чайки кружили над водой, ветер гнал по парапету сухие тополиные листья, и гул гидроэлектростанции лежал на всём низким фоном.
Носов пришёл за десять минут и сел на скамейку у парапета, лицом к Волге, спиной к городу. Достал из кармана пачку сигарет — курил он редко, раз в неделю, а то и реже, — но не закурил. Держал пачку в руке и ждал.
Кощей пришёл ровно в назначенное время. Остановился в двух метрах от Носова и сел на другой конец скамейки; между ними осталось полтора метра дерева и бетона. Обе руки он положил на колени — длинные тонкие пальцы, безупречно чистые ногти. Трость прислонил к скамейке: тёмное дерево, металлический набалдашник, тусклый, матовый, как старая латунь.
Они сидели молча — минуту, две, три. Шумела Волга, кричали чайки, гудела электростанция.
— Вы знаете, зачем я здесь, — сказал Кощей наконец. Это не было вопросом.
— Догадываюсь, — сказал Носов.
— Тогда скажу прямо. Мне нужен человек. Проводник. Тот, кто знает параллельный мир, кто был там и вернулся, кто умеет держать контур. — Кощей помолчал. — Вы хорошая кандидатура.
Носов смотрел на Волгу: на сухогруз на фарватере, на чайку, чистившую перья на парапете, на тополиные листья, которые гнал ветер.
— Шесть лет назад, — сказал он, — я был в другой жизни, в другом городе, с другими людьми. Вы их помните. Я согласился с вами работать. А потом всё закончилось. Я уехал. Шесть лет я не был в Москве. Тихо читаю лекции о кодах в доме культуры и отвечаю на вопросы по биоэнергетике. Я не тот человек, который вам нужен.
Кощей долго молчал. Его глубоко посаженные глаза смотрели на Волгу — или сквозь неё, или сквозь всё, что было за Волгой. Носов не мог понять.
— Шаров мёртв, — сказал Кощей, как говорят о факте, не требующем обсуждения. — Я знаю. Светлана мертва. Я знаю. Но вы живы. И вы были там, по ту сторону. Вы видели Астарота, говорили с ним и вернулись. Такое не забывается и не проходит. Оно остаётся — в костях, в крови, в том месте, где у человека лежит то, что он не показывает никому.
Носов молчал. Кощей был прав: оно остаётся. Шесть лет тишины ничего не стёрли. Лярвы на стенах его квартиры не ушли, хрипотца Буйнова в его внутреннем голосе не прошла. Маска, которую он снял шесть лет назад, оставила след, и этот след не заживёт. Возможно, никогда.
— Мне нужно, чтобы вы нашли человека, — сказал Кощей деловым тоном, каким объясняют задачу подмастерью. — Его зовут Константин Брошин. Ему тридцать два года. Он должен быть в Казахстане. Я дам вам примерные координаты и пароль для встречи. Вы найдёте его, передадите ему то, что я дам, и вместе с ним вернётесь в Россию.
— Зачем? — спросил Носов.
— Это не ваше дело, — сказал Кощей. Не грубо и не зло, как говорят «вода мокрая» или «огонь горячий».
— Я не могу, — сказал Носов. — Шесть лет назад я еле спасся от преследования ФСБ. Дело по похищению Татьяны Смоляковой. Я был там, был в машине, был на месте операции. Вернусь в Москву — меня возьмут. Поеду в Казахстан — возьмут там. Нормальных документов у меня нет, прикрытия нет, легенды, которая выдержит проверку, тоже нет. Я не могу.
Кощей молчал. Его длинные пальцы неподвижно лежали на коленях. Он умел ждать.
— Паранормальности, — сказал он наконец, — защитят вас. Ваш дар, ваш опыт — то, что есть у вас и чего нет у тех, кто ищет. Вы скроетесь от властей России, от властей Казахстана, от всех, кто будет искать. Я это гарантирую.
— Вы не можете это гарантировать, — сказал Носов. — Вы не знаете, что здесь происходит, какие у них методы, какие специалисты, какие ресурсы. Вы ничего не можете гарантировать.
Кощей посмотрел на него долгим внимательным взглядом — не со злостью и не с раздражением, а так, будто услышал ожидаемое, но неудобное.
— Вы отказываетесь, — задумчиво сказал Кощей.
— Я отказываюсь, — сказал Носов.
Тишина. Волга, чайки, гул электростанции. Кощей сидел неподвижно — чудаковатый пенсионер, не более, если не считать тени, неестественно длинной для июньского вечера.
— Подумайте, — сказал он, встал и взял трость. Он посмотрел на Носова сверху вниз — не потому, что был выше, а потому, что привык так смотреть. — Подумайте до завтра. Я позвоню вам. Обязательно.
Он пошёл по набережной — плавно, неторопливо, плащ колыхался за спиной, а тень тянулась следом, длинная, неестественная. Носов смотрел ему вслед и думал, что шесть лет тишины закончились вместе с появлением этого существа. Покоя больше не будет.
---
В квартиру он вернулся в восемь вечера. Свет не зажигал — на всякий случай. Сел на кухне у окна и стал смотреть на Волгу. Река была тёмной, тяжёлой, свет уличных фонарей дробился в ней на тысячи осколков. По фарватеру шёл сухогруз, длинный, низкий, с огоньками на мачте, и гудел утробно, как большой зверь, идущий по своим делам.
Носов достал второй телефон — резервный, который не значился ни в одной базе, кроме одной-единственной. Для Крамаровского, для отдела, для того Носова, который сидел в кабинете на третьем подземном уровне и пил кофе из графина. Для Носова, которого не было шесть лет.
Он набрал номер. Гудки шли долго: семь, восемь, девять. Потом щёлкнуло.
— Слушаю.
Голос был глухой, низкий, как всегда, но в нём было что-то новое — настороженность человека, который давно не слышал этот голос и не ожидал услышать.
— Это Носов, — сказал он.
Пауза. Три секунды, пять, семь. Носов считал.
— Михаил, — сказал Крамаровский. Голос был спокойный, но Носов знал его достаточно, чтобы слышать, что за этим спокойствием. — Где ты?
— В Балакове. Дома. Слушайте, у меня ошеломляющие новости. Сегодня на лекцию ко мне пришёл Кощей.
Снова пауза, долгая. Носов слышал, как Крамаровский дышит.
— Кощей, — повторил Крамаровский. И Носов услышал то, чего не слышал от шефа за все годы совместной работы: ошеломление. Крамаровский, который за двадцать лет службы видел столько, что удивляться давно разучился, был ошеломлён. Это была не пауза человека, обдумывающего следующий ход, а пауза того, кому только что сказали, что небо упало. Это пугало больше, чем если бы Крамаровский закричал.
— Кощей, — подтвердил Носов. — Он здесь, в Балакове. Нашёл меня. Предложил работу: найти человека в Казахстане. Некоего Константина Брошина, тридцать два года. Я отказался. Дважды.
В трубке стало тихо. Носову показалось, что он слышит, как Крамаровский барабанит пальцами по столешнице — медленно, задумчиво, тем ритмом, который в отделе давно научились читать: начальник просчитывает партию на несколько ходов вперёд.
— Ты отказался, — сказал наконец Крамаровский. — Правильно. Не соглашайся. Не сейчас, не сразу. Пусть думает, что ты сомневаешься, что тебе нужно время. Тяни. Но насовсем не отказывайся. Не закрывай дверь, оставь щель. Понимаешь?
— Брошин, — сказал Носов. — Товарищ полковник, кто это? Я впервые слышу это имя. Кощей не объяснил, зачем он ему нужен, сказал: «это не ваше дело». Но раз вы просите оставить щель и тянуть время, я должен понимать, с кем имею дело. Кто такой Брошин?
Снова пауза. Потом голос Крамаровского зазвучал чуть дальше от трубки, будто он повернулся к кому-то рядом, сказал что-то короткое и повернулся обратно.
— Брошин — бывший участник программы «Сверхдети», — сказал Крамаровский. Голос был будничный, деловой, но в этой деловитости Носов расслышал осторожность — не страх, а осторожность, с какой берут предмет, который может оказаться горячее, чем кажется. — Один из кандидатов предыдущего набора. Мы нашли его в конце двухтысячных. Курировал его лично Семак.
— Один из наших? — спросил Носов.
— Был одним из наших, — поправил Крамаровский. — Перспективным, очень. Семак говорил, что из него мог получиться сверхсенс такого уровня, какой программа видела считанные разы. Но Брошин не выдержал. Наркотики, «для расширения сознания», как он это называл. Сначала анаша, потом кокаин, героин. Потом психиатрическая больница. А потом он исчез — ушёл из-под наблюдения, убежал. По нашим данным, в Казахстан, в восточную часть. Это было больше десяти лет назад.
Носов смотрел в окно, на тёмную Волгу, на огоньки другого берега, и думал, что десять с лишним лет — это долго. За десять лет человек может стать кем угодно. Или перестать быть кем-либо. Или стать тем, кого искать не хочется.
— Он может быть опасен, — сказал Крамаровский тихо, без нажима, как говорят «завтра будет дождь». — Не знаю, чем он занимался эти десять лет, с кем контактировал, что умеет сейчас. Но если Кощей посылает за ним, значит, Брошин представляет для них ценность. А то, что представляет ценность для Кощея, не бывает безопасным. Ни для кого.
Носов молчал, переваривая услышанное.
— И ещё, — добавил Крамаровский. — Кощей вышел на тебя не случайно. Он вернётся, завтра или позднее. Будь готов — не к согласию, а к разговору, к торгу. Вытяни из него максимум информации, прежде чем сказать «да» или «нет».
— Понял, — сказал Носов.
— Теперь вот что, — сказал шеф. Голос стал тише — не глуше, а тише, как перед тем, что давно следовало сказать, но всё откладывали. — Шаров. Светлана. Они мертвы, ты это знаешь. Кощей это знает. Никто не сможет опровергнуть то, что ты скажешь о том дне. Если он спросит — говоришь правду. Ту, которую можно сказать. Шаров увидел сотрудников ФСБ и приказал тебе уходить. Ты ушёл, Шаров остался. Что с ним случилось дальше, ты не знаешь. Это правда. И это всё, что ему нужно.
— Понял, — повторил Носов.
— Держим связь, — продолжал Крамаровский. — Теперь каждый день, в одно и то же время, в двадцать два ноль-ноль, по этому номеру. Если что-то изменится — звони сразу. Не жди.
— Ясно, — сказал Носов.
Он положил трубку, посидел несколько секунд, глядя на телефон, убрал его в карман, встал и подошёл к окну. Волга была тёмной, тяжёлой, бесконечной. Сухогруз ушёл, огоньки на мачте растаяли в темноте. Над всем лежал только гул электростанции — низкий, вечный.
Кощей придёт снова, думал Носов. Наверняка: он умеет ждать столько, сколько нужно. А ему, Носову, придётся идти на контакт и тянуть время. Крамаровский приказал, и приказ будет выполнен.
Он пошёл в комнату, включил свет и лёг на кровать. Не заснул — лежал с открытыми глазами и смотрел в потолок, на жёлтое пятно, которое не менялось шесть лет.
Кто ты, Константин Брошин?
Глава 5. «Елена»
Кощей не пришёл на следующий день на набережную.
Носов ждал его у памятника Чапаеву в воскресенье, в половине шестого — как накануне, на той же скамейке, лицом к Волге, спиной к городу. Он держал в руке пачку сигарет и не закуривал. Гудела гидроэлектростанция, кружили чайки, ветер гнал по бетону пыльные смерчики. Скамейка рядом оставалась пустой.
Он просидел час. Потом ещё полчаса. Потом ещё полчаса. Кощей не пришёл, не позвонил, никого не прислал. Это было хуже, чем если бы он пришёл и начал давить: давление понятно, его можно выдержать, отбить, перетерпеть. А когда давления нет, остаётся одно напряжение — не знаешь, откуда придёт удар.
Носов наконец встал, сунул пачку в карман и посмотрел на Волгу — тяжёлую, спокойную, с блеском, какой бывает у воды на закате, когда солнце садится, но свет ещё не ушёл. Он пошёл домой по набережной, мимо скамеек, пенсионеров, ларьков с мороженым, и думал: Кощей не из тех, кто забывает, прощает или отступает. Если он сказал «подумайте до завтра», у него будет это «завтра». Только в другом месте и другим способом.
И Носов не ошибся.
---
Телефон завибрировал сразу после семи утра.
Носов ещё лежал в кровати и смотрел на жёлтое пятно на потолке. Сегодня понедельник, подумал он, наверное, шеф уже приехал на работу. Рука сама потянулась к телефону, как тянется к будильнику, и на экране высветился номер. Не Крамаровского. Другой, но тоже московский.
Он ответил.
— Алло.
В ответ — тишина, короткая, полсекунды. Потом раздался голос — не Кощея. Мужской, молодой, с интонацией, с какой читают чужой текст.
— Михаил Андреевич? Вас беспокоят по поводу вашей сестры, Елены Андреевны Носовой.
Носов сел на кровати. Медленно. Он услышал то, чего не ожидал, и вместе с тем не удивился: где-то внутри, там, где лежат предчувствия, он ждал чего-то подобного. Ждал с вечера, когда Кощей не пришёл на набережную.
— Что с ней? — спросил Носов деловым тоном, каким уточняют маршрут.
— Она у нас, — сказал голос. — В хорошем состоянии. Ей ничего не угрожает. Пока.
Носов молчал, глядя в окно. За окном была серая тяжёлая Волга, дымила труба ТЭЦ — белым, бесконечным дымом.
— Кто это говорит? — спросил он после паузы.
— Это неважно. Важно другое. Вам нужно позвонить по номеру, который я сейчас продиктую. В течение часа, не позже. Если не позвоните — ваша сестра пострадает. Мы не хотим этого, но нам скажут — и мы сделаем.
— Кто скажет?
— Вы знаете кто.
Голос продиктовал номер, десять цифр. Носов запомнил их без телефона и бумаги, многолетней привычкой. Голос повторил: «В течение часа» — и отключился.
Носов посмотрел на погасший экран, на своё отражение в тёмном стекле: бледное, невыспавшееся, с растрёпанными русо-каштановыми волосами. Удар был серьёзный.
Елена.
Они разговаривали на днях. Обычный короткий звонок: всё в порядке, Штурман — её рыжий кот — снова разодрал обои, на работе аврал, но она справляется. Голос усталый, но спокойный. Ничего не предвещало. И вот понедельник, и её нет. Они не виделись четыре месяца, а теперь её забрали — за те несколько часов, что он ждал на набережной. Быстро, тихо, без шума: так забирают нужное, не спрашивая разрешения.
Елена Андреевна Носова, тридцать семь лет, Санкт-Петербург. Офис-менеджер в логистической компании на Кораблестроителей. Не замужем: по её собственному выражению, «не нашла никого, кто не бесил бы через три месяца». Квартира-студия на Васильевском острове, пятый этаж, окна во двор-колодец. Рыжий толстый кот Штурман с облезшим ухом. Елена звонила Носову раз в месяц, всегда по воскресеньям, всегда в обед, и разговоры были короткие, с натянутой вежливостью — так говорят люди, которые любят друг друга, но не умеют сказать об этом без раздражения.
Она думала, что Михаил занимается частной целительской практикой: биоэнергетика, «коды», нетрадиционная медицина. Подробностей не знала — он не рассказывал, она не спрашивала. Знала только, что когда-то брат сидел — за мошенничество, пять лет, освободился в пятнадцатом. За что именно, не знала. И что потом он ушёл в «целительство». Раздражала её не нетрадиционная медицина, а молчание брата: он ничего не объяснял. «Работаю, зарабатываю, не лезь», — говорил он. Она не лезла. Но обида оставалась — тихая, годами копившаяся и не проходившая.
Они не ссорились, не кричали друг на друга. Просто перестали говорить о важном, звонить без повода, приезжать. Это была не обида и не злость — так бывает между людьми, которые любят друг друга, но не умеют сказать об этом так, чтобы другой услышал. И вот Кощей взял её в заложники: она нужна ему как единственная нитка, тянущаяся от Носова к миру живых людей, где нет масок, легенд и кодов взлома Вселенной. К миру, где есть сестра, которая пьёт кофе с молоком, гуляет по кладбищу и называет его парком.
И Носов думал, что это не проклятие, а спасение. Елена не знает ничего: ни про отдел, ни про Крамаровского, ни про параллельные миры, ни про демонов, ни про программу «Сверхдети». Она знает только, что брат когда-то сидел, а теперь лечит людей нетрадиционными методами и читает лекции. Этого слишком мало, чтобы навредить. Даже если Кощей с тем лысым стариком станут допрашивать её под гипнозом час, два, сутки, они ничего не получат: ей нечего рассказывать. Это было единственное, что сейчас его утешало. Она не знает — значит, она в безопасности. Относительной. Пока.
Носов встал, пошёл на кухню, поставил чайник, достал чашку, насыпал заварку. Ежедневный ритуал: всё под контролем. Чайник щёлкнул. Он налил кипяток, посмотрел на часы — семь двенадцать, у него есть час — и стал пить чай, успокаивая нервы.
Номер Кощея он набрал в восемь ноль две. Гудки шли три раза. Потом щёлкнуло.
— Слушаю.
Это был Кощей. Голос тихий и сухой, с ноткой деловитости: не удивлённый и не обрадованный. Он ждал звонка и не сомневался, что тот будет.
— Это Носов, — сказал Михаил. — Мне сказали, что моя сестра у вас.
— У моих людей, — подтвердил Кощей без эмоций. — Она в безопасности. Спит. Ей ничего не угрожает. Пока.
Носов молчал, оценивая ситуацию. Он стоял у окна и смотрел на Волгу и на дым из трубы ТЭЦ.
— Что вам нужно? — спросил Михаил наконец.
— То же, что и позавчера, — отчеканил Кощей. — Константин Брошин, тридцать два года, находится в Казахстане. Вы найдёте его, передадите ему то, что я дам, и вернётесь с ним в Россию.
— Я сказал нет.
— Вы сказали «нет» позавчера, — согласился Кощей. — Сегодня вы скажете «да». Потому что сегодня у вас есть то, чего не было в субботу. Мотивация. Конкретная. Ваша сестра.
Носов замолчал надолго: пять секунд, десять, пятнадцать. Смотрел на реку, которая мирно текла и которой было всё равно.
— Я не могу, — сказал он озабоченным тоном. — Я уже говорил: шесть лет назад я еле спасся от преследования ФСБ. Я участвовал в похищении Татьяны Смоляковой, был в машине, был на месте операции. Вернусь в Москву — меня скорее всего возьмут, поеду в Казахстан — возьмут там. Загранпаспорта нет, прикрытия нет. Помощник из меня не выйдет.
— Паранормальности защитят вас, — уверенно и успокаивающе, без нажима сказал Кощей. Он повторял сказанное и был уверен, что в этот раз его услышат. — У вас есть дар и опыт, а у тех, кто ищет, их нет. Вы скроетесь от властей России, от властей Казахстана, от всех. Я это гарантирую.
— Вы не можете это гарантировать.
— Могу, — сказал Кощей. И в этом «могу» прозвучало новое: не угроза и не обещание, а уверенность — абсолютная, непоколебимая уверенность существа, которое столько лет ждало в цепях и знает, что ждать умеет лучше всех. — Я знаю, вы были в параллельном мире. Видели Астарота, говорили с ним, вернулись. Это значит, что вы профессионал высокого уровня.
Михаил думал о Елене. Выбора не было. Но сделает он его на своих условиях.
— Я поеду, — сказал Носов. Голос не был ни сломленным, ни покорным: он просто произносил принятое решение. — Но буду действовать самостоятельно, без ваших людей, без вашего контроля и наблюдения. Я найду Брошина, передам ему всё, что вы дадите, и привезу его. Но сделаю это сам, без посторонних.
Теперь замолчал Кощей. Носов слышал, как он дышит — спокойно, будто считает, прикидывает, решает, стоит ли соглашаться.
— Хорошо, — сказал Кощей наконец. — Будете действовать самостоятельно. Но мы будем держать связь. Я дам вам номер. Звоните мне раз в три дня, докладывайте коротко и по существу: где вы, что нашли, что планируете. Если три дня проходят без звонка — я считаю, что вы ушли. И тогда сестра...
— Я понял, — сказал Носов.
— Хорошо. — Пауза. — Встретимся через несколько дней в городе. Я предварительно позвоню. На месте дам вам все необходимые инструкции.
Кощей отключился. Носов стоял у окна с телефоном в руке и смотрел на Волгу, которой было абсолютно наплевать на драму человека, смотревшего на неё.
Елена жива. Пока.
Носов положил телефон на стол, взял второй — резервный — и набрал номер Крамаровского. Гудки снова шли долго, восемь или девять. Потом щёлкнуло.
— Слушаю.
Голос шефа, как всегда, был глухой и низкий.
— Это Носов, — сказал Михаил. — Товарищ полковник. Кощей похитил мою сестру.
— Елена? — спросил Крамаровский.
— Елена. Сегодня ночью, в Питере. Его люди позвонили мне утром, час назад, продиктовали номер. Я позвонил. Кощей потребовал лететь в Казахстан, найти Брошина и вернуться с ним в Россию.
— Ты согласился?
— Вынужденно. Но выторговал, что буду действовать самостоятельно, без его людей и контроля. Он согласился. Связь раз в три дня. Через несколько дней новая встреча: Кощей позвонит и скажет, когда и где.
В трубке послышался вздох.
— Хорошо, — сказал Крамаровский. — Ты всё сделал правильно. К тебе вылетает Семак. Встретитесь на конспиративной квартире, тайно, мы всё подготовим. Адрес и детали сообщу позднее, жди звонка.
— Я понимаю, — сказал Носов.
— Семак расскажет подробнее — про Брошина, про программу, про прошлое. А пока постарайся вытащить из Кощея ещё какие-нибудь детали, пойми, что ему нужно от Брошина.
— Понял, — сказал Носов.
— Держим связь, — сказал Крамаровский. — По этому номеру. Если что-то изменится — звони сразу. Не жди.
— Понял.
Носов положил трубку, убрал телефон в карман и подошёл к окну. Река была серой, тяжёлой, бесконечной. Город просыпался.
Он стоял и думал о Елене. О её «спасибо, Михаил» на Восьмое марта. О том, что она считает его целителем и ничего не знает. Что это его спасение — и её тоже.
И о том, что он вернёт её. Потому что она его сестра. И что Кощей сумел его «завести».
Глава 6. «Брифинг»
Телефон завибрировал в восемь сорок семь вечера. Носов сидел на кухне и доедал холодную гречку прямо из кастрюли: мыть тарелку было лень.
Звонил шеф. Носов поставил ложку, вытер пальцы о футболку и ответил.
— Слушаю.
— Это Крамаровский, — сказал шеф настороженно, как говорят, когда опасаются прослушки. — Завтра. Девять вечера. Адрес запиши. Улица Лобачевского, дом сто двенадцать, квартира тридцать семь. Третий этаж. Звонить — один длинный, три коротких. Не перепутай.
— Понял, — сказал Носов.
— Остальное не по телефону, Михаил. Семак тебе сам всё расскажет.
Щелчок. Гудки.
Носов положил трубку. За окном темнело, труба ТЭЦ всё так же дымила белым дымом.
Завтра. В девять. Один.
Он доел гречку, помыл кастрюлю и лёг. Долго смотрел на жёлтое пятно от протечки на потолке и думал, что завтра всё опять изменится.
---
Конспиративная квартира была на третьем этаже пятиэтажки на улице Лобачевского, в том районе Балакова, где дома строили ещё при Брежневе, а в подъездах пахнет мочой и старым линолеумом. Носов пришёл в восемь пятьдесят три, на семь минут раньше: небольшой запас времени никогда не мешал.
В подъезде было темно. На втором этаже лампочка не горела, на третьем светила тускло и жёлто, как лампы, которые не меняли лет десять. Дверь тридцать седьмой квартиры — коричневая, дерматиновая, с облупившейся краской на косяке. Рядом круглая белая кнопка.
Носов нажал: один длинный, три коротких.
Тишина. Потом шаги, не быстрые и не осторожные. Дверь открылась.
Семак стоял в проёме в серой неприметной куртке, какие носят на рынке или в очереди за хлебом. Длинные седые волосы убраны под вязаную шапку. Ни перстней, ни трубки. Под курткой на груди угадывалось что-то плоское, прямоугольное — амулет, экранирующий энергоинформационный след. Носов не увидел его, а почувствовал: лёгкое давление на затылке, как от чужого взгляда, скользнувшего рядом.
— Заходи, — сказал Семак вполголоса, чтобы не слышали за стеной.
Квартира была однокомнатная: продавленный диван, стол, два стула, кухонный гарнитур цвета мокрого песка. На столе — настольная лампа с зелёным абажуром. Окна занавешены плотной тканью.
— Садись.
Семак долго запирал дверь: на оба замка, на цепочку, на щеколду. Три уровня. Носов отметил это.
Он сел за стол, Семак — напротив. Снял шапку, и седые волосы упали на плечи. Достал из внутреннего кармана трубку и положил на стол, не закуривая: многолетняя привычка.
— Кощей в городе? — спросил Носов.
— Возможно. Возможно, ещё нет. Но рисковать нельзя. Я приехал через Самару, на поезде, по чужим документам. Амулет держит меня невидимым на астральном уровне: если Кощей сканирует город, для него я обычный человек. Один из тех, кто ходит на твои лекции.
Носов кивнул.
— Что шеф велел передать? Рассказывай.
Семак посмотрел на него долгим взглядом.
— По поводу Брошина, разумеется, — сказал он сразу, будто давно ждал этого вопроса.
— Константин Брошин. — Семак достал из кармана куртки сложенный вчетверо лист плотной матовой бумаги и положил перед Носовым. — Тридцать два года. Бывший участник программы «Сверхдети», предыдущий набор. Мы обратили на него внимание в две тысячи восьмом — девятом. Ему было пятнадцать-шестнадцать, он ещё учился в школе. Курировал его лично я.
Носов развернул лист. Чёрно-белая фотография, нечёткая, снятая издалека. Ещё молодой мужчина. Голова не стриженая, а именно бритая. Тёмная щетина — дня два-три без бритья. Худощавое лицо с выраженными скулами, тёмные глаза. Взгляд серьёзный, сосредоточенный и оценивающий — не злой и не добрый.
— Это он, — сказал Семак, кивнув на фото. — Снято три года назад, по нашим данным. Выглядит моложе своих лет, но это он.
Носов долго смотрел на снимок, запоминая лицо.
— Программа «Сверхдети». Ты знаешь, что это. Ты работаешь в отделе с две тысячи девятого, а Брошиным мы стали заниматься примерно тогда же, может, чуть раньше. Предыдущую группу держали не в Москве, а на законсервированной военной базе в Калининградской области. Закрытый объект: минимум связи с внешним миром, посторонних нет. Дети жили там, тренировались, росли.
— Я никогда не слышал о Брошине, — подумав, сказал Носов.
— Само собой, — подтвердил Семак. — И он не знает тебя. Это очень важно. Когда ты встретишь его в лагере секты, он тебя ни в чём не заподозрит. Ты для него новый человек. Это твоя защита.
— Брошин был перспективным, — Семак заговорил тише, как говорят о давнем, что до сих пор болит. — Очень. Сигнатура втрое выше нормы. Рефлексы на уровне, который программа фиксировала считанные разы за всю историю. Мог вырасти в сверхсенса. В того, кто ведёт за собой. Мощнейший потенциал.
— Что же случилось?
Семак замолчал, повертел трубку в пальцах и положил обратно.
— Дурью маялся, — сказал он. — То папироску с анашой — пых! То шприц в ляжку — ширк! Якобы это ему было нужно для «расширения сознания». Говорил: «Ролан Артурович, мне нужно видеть глубже. Мне нужно чувствовать тоньше». Я ему: нельзя. Да куда там, не слушал. Вот у него крыша и поехала. Дорасширялся. Начались видения. Потом психиатрическая больница, четыре месяца, диагноз — шизофрения на почве длительного употребления. Мы его вытащили, вернули на базу. Я продолжил с ним работать.
— И?
— И он убежал. В две тысячи тринадцатом. Или всё же четырнадцатом, точно не помню. Ночью, через забор, через лес. Каким-то образом пересёк границу. Мы искали полгода. Не нашли, представь себе. Исчез полностью, будто его никогда не было.
— Информация появилась почти через два года, — продолжил Семак. — Брошин обнаружился в Казахстане. Вступил в секту гуру Артема Ли.
Он не спеша достал второй лист и положил рядом с первым.
Артем Ли — физически развитый зрелый мужчина ростом около ста восьмидесяти пяти. Длинные тёмные волосы до плеч, слегка растрёпанные: видно, расчёсывается он редко. Густые усы. Худощавое лицо с выраженными азиатскими чертами — казахский кореец, или корейский казах, или человек, в котором смешалось столько кровей, что национальность давно не имеет значения. Узкие внимательные глаза того, кто привык смотреть на других сверху вниз, не поднимая головы.
— Артем Ли, — сказал Семак. — Тридцать девять лет. Философ, или то, что он называет философом. Учение — смесь буддизма, суфизма и чего-то собственного, доморощенного. Называет себя «проводником между мирами». В лучшие годы в секте было около двухсот человек. По последним данным, обитают в восточном Казахстане. В катакомбах.
— В катакомбах? — переспросил Носов.
— В катакомбах, — подтвердил Семак. — Не в обычных, не в тех, что вырыли люди. В тех, что остались от чего-то более древнего, от одной из предыдущих цивилизаций. Какой — мы не знаем, и кто строил — не знаем. Знаем только, что они глубокие и что в них можно спрятать десятки человек так, что ни спутник, ни дрон, ни наземная разведка их не найдут.
— Брошин быстро стал правой рукой Ли, его заместителем, — сказал Семак. — Возможно, при помощи своих сверхспособностей. С радаров он снова пропал, когда казахские власти решили разгромить секту. У этих ребят там было всё, что обычно бывает: наркотики, экстремизм, оружие. Стандартный набор.
— И как, успешно?
— Слушай дальше. Ли проповедовал в основном в Алматы, где родился. И в конце две тысячи пятнадцатого там такое началось! Он, Брошин и несколько десятков адептов заперлись в бывшей прачечной, которую снимали для собраний. Полиция и спецназ окружили здание. Намечалась обычная спецоперация.
Семак замолчал и посмотрел на Носова.
— Во время штурма Брошин вдруг распылил в помещении ядовитый газ, — сказал он ровным голосом, будто читал сводку. — Погибли десятки человек. В основном сами сектанты, но и полицейские, и бойцы спецназа: никто не ждал газа. Брошин при этом не пострадал. По рассказам выживших, он как ни в чём не бывало ходил по залу, полному газа. Он же по сути сверхчеловек, его организм реагирует на такое не так, как у обычных людей. Вместе с Ли, который покинул зал раньше, и ещё несколькими сектантами он ушёл подземными коридорами: одно из помещений прачечной соединялось то ли с бомбоубежищем, то ли с какими-то коммуникациями. И исчез в неизвестном направлении.
Семак умолк. Носов смотрел на две фотографии. Человек, распыливший газ и убивший десятки людей, — тот самый, которого Кощей хочет вернуть в Россию. Тот самый, за которым ему лететь в Казахстан.
— Вышел большой скандал, — сказал Семак. — Виноватыми сделали казахские власти, прежде всего МВД: некачественная подготовка, неправильная тактика штурма, мало исходных данных. Дело засекретили. Брошин и Ли скрылись. Казахи, конечно, их искали: и с Интерполом работали, и к Москве обращались в рамках ОДКБ. Результатов не было много лет. До тех пор, пока в Казахстан не поехал Гуров.
Носов поднял голову.
— Гуров, — сказал он.
— Денис Гуров, — подтвердил Семак. — Ты его знал. Аналитик из нашего отдела, на совещаниях сидел в углу с ноутбуком.
— Помню.
— Дело сдвинулось, когда по просьбе казахских коллег ФСБ несколько лет назад направила Гурова в Казахстан. Официально — для мониторинга общей ситуации, на деле — чтобы помочь найти секту Ли. КНБ был в курсе, их легендой была борьба с экстремизмом в рамках ОДКБ. Гуров работал, собирал информацию, докладывал.
— А дальше?
— А дальше казахские коллеги столкнулись со странным. — Семак наконец набил и раскурил трубку. — Дроны ясно показывали людей в месте, которое указал Гуров, но когда туда забрасывали военных или спецназ, никого не находили. Словно кто-то прикрывал эти места от посторонних, экранировал их. Объяснить трудно, но представь: спецназ десантируется в квадрат, а там никого. Как будто никогда и не было.
— Что же об этом говорит сам Гуров?
Семак глубоко затянулся и выдохнул дым через ноздри, как дракон. Пальцы на столе чуть подрагивали. Он медленно положил трубку.
— Полтора года назад Гуров погиб, — сказал он спокойно. Но Носов слышал, что стоит за этим спокойствием: не горе и не злость, а тяжесть, как от камня, который нельзя ни сбросить, ни привыкнуть к его весу.
— Как? — спросил Носов.
— Формально асфиксия. Удушение. Там же, в горах восточного Казахстана. Тело нашли в ущелье, со следами его же рук: будто он сам себя задушил, вцепился руками в горло. Медики написали «асфиксия». Не объяснили, как это возможно и почему. Тёмная история.
— Вы подозреваете Брошина, — утвердительно сказал Носов.
— Крамаровский подозревает, — поправил Семак. — Я тоже. Но доказать не можем: ни свидетелей, ни улик. Только тело в горах и заключение «асфиксия». И всё.
— Гуров упоминал катакомбы, — продолжил Семак. — В последних докладах. Писал, что сектанты живут в подземных помещениях в восточном Казахстане. Что ходы построили не люди, что они старше, намного старше. Что там есть помещения, не соответствующие ни одной известной архитектурной традиции. Уточнить не успел.
— Координаты? — спросил Носов.
Семак достал третий лист и развернул. Топографическая карта, не спутниковый снимок, с горизонталями и отметками высот. В восточном Казахстане, в районе Алтайских гор, красным маркером был обведён небольшой квадрат со стороной километров в двадцать.
— Примерные координаты, — сказал Семак, ткнув пальцем в красный квадрат. — Точных Гуров дать не смог. Но секта где-то здесь. Несколько десятков человек. Там Артем Ли. Ну и Брошин.
Носов смотрел на карту и запоминал: красный квадрат, горы, река. Ближайший населённый пункт — в сорока километрах к югу.
— И последнее, — сказал Семак. Он убрал карту и фотографии в папку, снова затянулся и посмотрел на Носова так, как смотрят, когда говорят то, что говорить не хочется, но нужно.
— Прогноз. По Татьяне Смоляковой.
Носов не изменился в лице и не моргнул.
— Прогнозы экстрасенсов, подключавшихся к энергоинформационному полю Земли, показывают вероятность того, что в будущем Татьяна ликвидирует параллельный мир демонов, — сказал Семак. — Сейчас она составляет от семидесяти до восьмидесяти процентов. Ты не ослышался: семьдесят-восемьдесят. Этого достаточно, чтобы та сторона начала действовать. Чтобы Кощей вышел на тебя. Чтобы высшие тёмные решили вернуть Брошина в Россию.
Носов молчал. Он думал о Татьяне — двадцатидвухлетней девушке, которая сидела в московских кафе и говорила Кирееву, что не хочет участвовать в магических битвах. Которая хотела быть врачом, а не оружием.
— Она не знает? — спросил он.
— Не знает, — подтвердил Семак. — И не должна знать. Во всяком случае, не сейчас. Пока мы не решим, что делать.
Тишина. Лампа с зелёным абажуром горела, за шторой шумел город, а на четвёртом этаже кто-то включил музыку — тихие ритмичные басы.
— Что мне делать? — спросил Носов.
— Лететь в Казахстан. Найти Брошина. Передать ему то, что даст Кощей. А мы пока попробуем найти твою сестру. Не думаю, что её вывезли из Питера, в крайнем случае — куда-то в область.
— А потом?
— Потом возвращаешься вместе с ним в Россию. Выполняешь их условия. И держишь связь с Крамаровским по резервному каналу, каждый день, в двадцать два ноль-ноль. Если что-то изменится — сообщай сразу, не жди. Впрочем, шеф тебе наверняка уже сказал.
Носов кивнул, глядя на папку с фотографиями и картой и на трубку, дым от которой уходил к потолку.
— И ещё, — сказал Семак. Он встал, подошёл к окну, отодвинул край шторы на сантиметр, посмотрел в щель и закрыл. — Кощей может быть в городе и следить за тобой, а может, и нет, не знаю. Но будь осторожен. Проверяйся на «хвост». Не звони по основному телефону, только по резервному.
— Понял, — сказал Носов.
Семак повернулся от окна и долго смотрел на него. Видно было, что ему хочется сказать ещё, но это ничего не изменило бы.
— Михаил, — сказал он наконец. — Брошин был очень перспективный кандидат. Очень талантливый. И очень опасный. Не потому, что он демон, а потому, что у него слишком много силы и нет вектора её приложения. Не доверяй ему, не сближайся, не рассказывай о себе. Ты для него чужой. Оставайся чужим.
— Он сильнее меня? — спросил Носов.
— Раза в два или три, — выпустил струю дыма Семак. — Возьми папку с материалами.
— Понял, — сказал Носов.
Семак кивнул и подошёл к двери. Отпер щеколду, цепочку, замок.
— Я уезжаю завтра утром, другим маршрутом. Случится что-нибудь — связь через Крамаровского, не через меня. Меня здесь нет и не было.
Он открыл дверь и посмотрел в коридор: пусто, тихо, лампочка тускло горит.
— Иди. Не оглядывайся, не возвращайся. Тебя ждёт Казахстан. Брошин. Секта.
Носов взял папку и пошёл к двери. На пороге остановился, обернулся.
— Ролан Артурович.
— Что?
— Гуров. Он был хорошим парнем.
Семак смотрел на него какое-то время. Потом сказал:
— Знаю. Иди.
Дверь закрылась за Носовым с тихим щелчком. Он спустился по лестнице и вышел из подъезда. Улица Лобачевского была тёмной и тихой, с редкими фонарями и тем гулом, какой бывает в спальных районах вечером, когда все уже дома и никто никуда не идёт.
Он шёл к остановке и думал, что скоро начнётся новая жизнь. Казахстан, секта, катакомбы. Человек с бритой головой, который убил десятки людей и которого Кощей хочет вернуть в Россию. Гуров, которого больше нет: он слишком близко подошёл к делам секты. Татьяна, которая не знает, что с вероятностью семьдесят-восемьдесят процентов возглавит светлые силы и уничтожит параллельный мир демонов. И ему лететь за человеком, которого находить нельзя.
Но надо.
В последнем автобусе до своего района Носов смотрел, как за окном проплывает тёмное, тихое Балаково с трубами заводов на горизонте, и думал о предстоящих встречах с Кощеем и Брошиным.
И о том, что маска снова понадобится.
Глава 7. «Именем огня»
Кощей позвонил на следующий день, в восемь утра.
Носов ещё лежал в кровати и смотрел на жёлтое пятно на потолке и думал, что сегодня надо собрать вещи. Немного: рюкзак, смена белья, запасной телефон и папка с фотографиями Брошина и Ли, которую вчера оставил Семак. Всё остальное — легенда, а её он носит в голове и на языке.
Телефон завибрировал на тумбочке. Номер был незнакомый, и цифры другие — не те, что звонили позавчера.
Он ответил.
— Слушаю.
— Михаил Андреевич, — голос Кощея был тихим и сухим, с хрипотцой людей, которые долго не говорили вслух. — Нам нужно встретиться. Сегодня, перед вашим отъездом.
— Где? — спросил Носов деловым тоном, каким уточняют маршрут.
— Заброшенный завод в северной промзоне. Тот, что за эстакадой, если ехать от моста. Вы его найдёте. Там никого нет: ни камер, ни охраны, ни людей. То, что нам нужно.
— Когда?
— Восемь вечера. Разумеется, вы должны быть один.
— Хорошо, — сказал Носов.
— И ещё, — сказал Кощей, словно уточняя. — Вы приняли решение?
Носов помолчал секунду, две.
— А есть ли у меня выбор? Я еду.
— Хорошо, — повторил Кощей и отключился.
Носов положил телефон. Надо держаться как можно естественнее, чтобы Кощей ничего не заподозрил.
Но ему было не привыкать.
---
Заброшенный завод стоял в северной промзоне Балакова, за эстакадой и рельсами узкоколейки, давно не видевшей поезда, за бетонным забором, сквозь проплешины которого проросла полынь. Когда-то здесь делали что-то химическое, но Носов не интересовался что. Теперь остались только корпуса: три длинных одноэтажных, с выбитыми окнами и провалившейся крышей, и один короткий двухэтажный. На первом этаже у него была массивная стальная дверь, на второй вела ржавая лестница снаружи.
Носов приехал без десяти восемь: автобусом до конечной, потом пешком вдоль забора по тропе к воротам без створок. Солнце садилось за трубами предприятий, небо стало ржавым и густым — такой оттенок бывает только в промышленных городах, где закат похож не на явление природы, а на технологический процесс.
Он прошёл мимо первого корпуса, разбитых стёкол и бочек, из которых торчала трава, мимо второго и остановился у короткого двухэтажного здания с массивной дверью.
Кощей стоял внутри.
Носов увидел его через дверной проём: высокий сухой силуэт на фоне тусклого света из разбитого окна на втором этаже. Тот же тёмный плащ не по погоде — июньская жара спадает медленно, даже под вечер. Голова длинная, узкая, скулы резко очерчены, волосы седые, зачёсанные назад. Глубоко посаженные глаза, цвет которых Носов не смог определить даже с пяти метров.
Носов вошёл.
Внутри пахло пылью, ржавчиной и чем-то сладковатым, как пахнет старое масло, если его нагреть. Бетонный пол потрескался, в тех местах, где крыша пропускала воду, стояли лужи. У стен — станки, вернее, то, что от них осталось. Для чего они предназначались, для резки, штамповки или чего-то, чего уже никто не помнит, Носов определить не мог.
Кощей неподвижно стоял у дальней стены. В его взгляде не было ни угрозы, ни любопытства, ни раздражения — только то же терпение, что и на набережной: огромное, каменное терпение существа, которое умеет ждать.
— Вы пришли, — негромко сказал Кощей с удовлетворением в голосе.
— Пришёл, — просто сказал Носов.
Они стояли друг напротив друга. Между ними было три метра бетонного пола, лужа с рыжей водой и станок. Свет заходящего солнца падал на плечо Кощея, и тень его лежала на полу неестественно длинная для июньского вечера.
— Завтра вы уезжаете, — утвердительно сказал Кощей.
— Понятно, — протянул Носов.
— Пересечёте границу, доберётесь до Усть-Каменогорска. Каким способом — меня не интересует, главное, чтобы побыстрее. Оттуда поедете на восток. Я дам координаты. Примерные, не точные: точных не знает никто. Но вы найдёте.
— Но как? — спросил Носов. — Восточный Казахстан — это горы, тайга, пустыня. Если координаты примерные, я могу неделю ходить кругами и не найти.
Кощей молчал несколько секунд. Его длинные пальцы лежали на набалдашнике трости и казались в тусклом свете не пальцами, а корнями или ветвями старого дерева, которые давно перестали расти, но не перестали быть.
— У меня есть то, что вам поможет, — сказал он наконец деловым тоном, каким объясняют подмастерью устройство инструмента. — Не карта и не навигатор. Лучше.
Он сунул руку во внутренний карман плаща — медленно, не торопясь: быстрое движение вызывает подозрение, а подозрений Кощей не допускал. Достал небольшой предмет и протянул Носову.
Предмет был сантиметров восемь в длину, пять в ширину и два в толщину. Плоский, как старая фляга, но сделан не из металла, пластика или дерева. Материал тёплый на ощупь, чуть шершавый. Тонкие линии — не гравировка и не рисунок — лежали внутри него, как прожилки в камне или сосуды под кожей, и слабо светились, как светятся глубоководные рыбы в абсолютной темноте.
— Что это? — спросил Носов, взяв предмет в ладонь.
— Можете называть это матрицей, — сказал Кощей. — Энергоинформационный след. Отпечаток, который остаётся после того, как человек или сущность проходит через определённые... процедуры. — Слово он произнёс с лёгкой, почти брезгливой усмешкой, как говорят о чужой работе, которую не одобряют, но вынуждены признать.
— Чей след?
— Брошина.
Носов повернул матрицу в пальцах. Линии внутри пульсировали, как жилка на запястье, если приложить палец и закрыть глаза.
— Откуда? — спросил он.
Кощей помолчал, взвешивая, сколько правды можно сказать.
— Брошин ходил за рубеж, — сказал он наконец. — Не один раз, не два — несколько. В тот мир, который вы видели. В тот мир, откуда я пришёл. И каждый раз его след фиксировался, записывался, сохранялся. Высшие демоны собирают такие следы, коллекционируют: им интересно, кто приходит в их мир.
— Астарот дал вам это? — после небольшого раздумья спросил Носов.
— Это неважно, — отмахнулся Кощей. — Нам нужен Брошин. Эта матрица будет вашим компасом.
Носов кивнул: лишние вопросы могли только вызвать подозрение.
— Как это работает? — спросил он, глядя на матрицу.
— Просто, — сказал Кощей. — Вы держите её в руке или в кармане, чем ближе к телу, тем лучше. И идёте. Она тянет — не физически, не как магнит. Как запах еды из соседней комнаты, когда вы голодны. Вы чувствуете направление. Не расстояние и не точное место — только направление. Туда, где след Брошина свежее, где он был недавно, где живёт.
— А если след старый?
— След не старый, — сказал Кощей. — Брошин ходил за рубеж в последний раз два года назад. След свежий, живой. Он будет тянуть уверенно, как компас.
Носов сунул матрицу в карман куртки и почувствовал тепло через ткань, лёгкое, как от камня, который долго грели в ладонях.
— Хорошо, — сказал Носов. — Что ещё?
— Пароль, — выдохнул Кощей. — Для Брошина. Когда найдёте его, скажете: «Именем огня». Он поймёт.
Носов кивнул.
— Теперь это, — сказал Кощей.
Он снова сунул руку во внутренний карман плаща и достал плотный матовый лист формата А4, сложенный вчетверо. Протянул Носову.
— Это шифровка. Передадите её Брошину лично, в руки. Просто передадите, как есть.
Носов развернул лист.
На бумаге был мелкий, аккуратный рукописный текст — не на русском, не на английском, вообще не на языке, который Носов мог бы опознать. Скорее на нескольких сразу: строки чередовались, одна на латыни, другая на старославянском, третья на чём-то, что напоминало греческий, но греческим не было. Между строками шли символы — не буквы и не цифры, а кружки, треугольники, спирали, линии, пересекающиеся под углами, не имеющими геометрического смысла. В центре листа — небольшой рисунок: уроборос, змея, кусающая собственный хвост, с тремя точками внутри кольца.
Носов не понимал ни слова. И понимал, что не должен: это не для него, а для Брошина.
— Что это? — спросил он.
— Инструкция, — сказал Кощей. — И задание, и объяснение, всё в одном тексте. Вам это знать не нужно. Держите.
Носов сложил лист вчетверо и сунул во внутренний карман куртки.
— И ещё, — сказал Кощей тише. — Когда найдёте Брошина, подготовьте его к заброске в Россию. Объясните, что его ждут. Что он нужен.
— Понимаю, — сказал Носов.
— Теперь что касается вас, — сказал Кощей, доставая пухлый конверт.
Носов открыл конверт. Внутри лежали два предмета. Первый — российский загранпаспорт в тёмно-синей обложке. Фотография в нём была его, Носова: те же глаза, те же скулы, та же проседь. Только имя другое, и фамилия, и дата рождения.
— Документы настоящие, — сказал Кощей. — Загранпаспорт оформлен через каналы, которые вам знать не нужно. Серия существующая, всё проверено. Имя и фамилия не ваши, а лицо ваше, и это главное. На границе смотрят на лицо, не на имя.
Носов закрыл паспорт и сунул обратно в конверт. Не поблагодарил и не отказался: положил, как кладут то, что нужно, но не радует.
— Не спешите убирать, — сказал Кощей, указывая на конверт.
Под паспортом лежали две пачки денег, перетянутые банковскими лентами. Носов вытащил ту, что потолще, и пролистнул большим пальцем, не считая, оценивая на ощупь: рубли. Вторая пачка была тоньше и другого формата: тенге, казахстанские.
— На расходы, — сказал Кощей. — Дорога, еда, жильё, мелочи — всё, что понадобится. Не экономьте и не считайте. Тратьте сколько нужно. Деньги — не то, о чём стоит думать, когда в кармане матрица и шифровка.
— Сколько здесь? — спросил Носов.
— Достаточно, — сказал Кощей. В этом «достаточно» прозвучало новое: не скупость и не щедрость, а безразличие — он давно перестал считать деньги. — Не пересчитывайте. Если не хватит — это моя проблема, не ваша.
Носов кивнул и убрал конверт в рюкзак, не в карман. Паспорту и деньгам нужен порядок, а не близость к телу: чтобы не потерялись и не помялись.
Кощей спокойно смотрел на него, не торопя и не подгоняя: всё нужное он уже сделал.
— Понял, — сказал Носов.
— Тогда идите, — сказал Кощей. — Завтра утром доберётесь до Саратова. В Саратове — по вашему выбору: самолёт, поезд, хоть автобус, мне всё равно. Главное — добраться. И помните: связь раз в три дня.
Носов кивнул, повернулся и пошёл к двери — по бетонному полу, мимо ржавых станков и луж. Он чувствовал на спине взгляд Кощея, ровный, не давящий: так смотрят вслед тому, кто уходит и, может быть, не вернётся.
У порога он остановился, не оборачиваясь.
— Кощей, — сказал он негромко.
— Что?
— Почему я? Почему вы решили доверить эту операцию мне?
Кощей ответил не сразу, словно снова решал, сколько правды сказать.
— Мне вас рекомендовали, — сказал он наконец. — Как способного чёрного мага, алчного, беспринципного, с обывателями часто действующего как прохиндей. Вы хороший кандидат для подобных дел. Да и потом, шесть лет назад вы проявили себя с хорошей стороны, и не ваша вина, что та операция сорвалась.
Носов молчал. Он понимал, что Кощей говорит не всю правду. Шесть лет назад они встретились один раз — в геопатогенной зоне под Москвой, где Шаров привёл Носова как «своего человека». Кощей запомнил его шапочно, на минуту. А потом цепи, подвал, шесть лет в темноте. Откуда он мог его «рекомендовать»? Кому?
Но Носов не спросил: он знал ответ. За пять месяцев на свободе Кощей не просто восстанавливался, а наводил справки через свою сеть — прежде всего через лысого старика с тростью, который ещё в Москве ходил на лекции Носова и стучал тростью по полу. Старик знал оккультные круги и знал, кто есть кто среди чёрных магов и лекторов. Он нашёл Носова, проверил и доложил, и Кощей поверил старику. К тому же выбора не было: Носов — единственный, кто побывал по ту сторону барьера и вернулся, кто мог держать контур, кто знал параллельный мир живьём, а не по книгам.
«Рекомендовали», — повторил про себя Носов. Значит, старик, значит, сеть. Кощей не один и никогда не был один — даже в цепях, даже в подвале. У него были глаза и руки снаружи, и они нашли Носова за пять месяцев, методично и терпеливо, как всё, что делал Кощей.
Носов кивнул и вышел. Дверь осталась открытой, в проёме виднелись ржавое небо, трубы предприятий и закат, догоравший над промзоной.
Он прошёл по территории мимо бочек, стёкол и полыни, растущей сквозь бетон, вышел за ворота и пошёл к остановке.
И думал.
О Брошине, которого Кощей хочет вернуть в Россию.
И о том, что он, Носов, должен его обезвредить.
Как именно, он пока не знал. Но если Брошин вернётся в Россию, кто-то пострадает — может, Татьяна, может, кто-то другой. Допустить этого Носов не мог.
Это было не задание, а решение — его личное, принятое здесь и сейчас, среди ржавых станков. Он выйдет из игры раньше, чем Кощей ожидает: найдёт Брошина, передаст шифровку и обезвредит его.
---
В автобусе Носов сидел у окна, засунув руку в карман летней куртки. Пальцы касались матрицы — тёплой, шершавой, почти живой — и сложенного вчетверо листа шифровки. На коленях лежал рюкзак с конвертом. За окном проплывало тёмное, тихое Балаково, выдыхающее после смены.
Он вышел из автобуса и пошёл пешком, не торопясь и не оглядываясь. Поднялся на третий этаж, вошёл в квартиру, закрыл дверь и запер на оба замка.
Свет включать не стал. Снял куртку и ботинки, сел на табурет у кухонного окна и стал смотреть на Волгу — тёмную, тяжёлую, с огнями на другом берегу, которые отражались в воде и дробились на тысячи осколков. Величественная река успокаивала и настраивала на рабочий лад.
Он сидел так какое-то время, глубоко дыша. Не отдыхал — переключался.
Потом достал резервный телефон и набрал номер. Гудки опять шли долго: семь, восемь, девять. Наконец щёлкнуло.
— Слушаю.
Голос шефа был глухим и низким, как всегда, только к нему примешалась усталость.
— Это Носов, — сказал Михаил. — Товарищ полковник. Встреча состоялась.
На том конце не сразу ответили: Носов слышал, как дышит Крамаровский, — наверное, тоже унимал напряжение за день.
— Докладывай, — сказал Крамаровский.
Носов рассказал всё в подробностях.
— Он дал мне нечто вроде матрицы с энергоинформационным следом Брошина, — сказал Михаил. — Брошин несколько раз ходил за рубеж, а высшие демоны фиксируют следы тех, кто приходит в их мир. Матрица будет компасом: тянет туда, где след свежее.
— Откуда у него след? — спросил Крамаровский.
— Говорит, там коллекционируют. Про Астарота я спросил — он отмахнулся: «Это неважно. Нам нужен Брошин».
— Дальше.
— Он сообщил пароль. «Именем огня».
— Дальше.
— Шифровка для Брошина. От самого Кощея или от демонов оттуда — не знаю. Текст сразу на нескольких языках: латынь, старославянский, нечто вроде греческого. Между строками символы, в центре уроборос с тремя точками внутри кольца.
— Ты понял что-нибудь?
— Ничего. Ни слова, ни символа.
— Ничего, — сказал Крамаровский. — Разберёмся. Кощей сказал, что это именно для Брошина?
— Сказал.
— Хорошо. Дальше.
Носов помолчал секунду и сказал:
— Я получил от него загранпаспорт и деньги.
Пауза, дольше предыдущих.
— Настоящий, российский, — сказал Носов. — Фотография моя, имя, фамилия и дата рождения другие. Серия существует. Кощей сказал: «Оформлен через каналы, которые вам не нужно знать».
— Очень интересно, — проронил Крамаровский. — Настоящий загранпаспорт, с существующей серией. Оформленный через каналы.
— Да.
— Однако, — сказал Крамаровский. — Кто-то у них есть в паспортной службе. Кто-то, кто делает настоящие документы, которые проходят проверку.
Носов молчал.
— Головы поотрываю, — в голосе Крамаровского появились сердитые нотки. — В паспортной службе, в миграционной, в каждом кабинете, где кто-то к этому причастен. Каждому. Лично.
Носов не ответил. Он знал шефа: если полковник сказал «поотрываю» — поотрывает. Не завтра и не через неделю, но своего добьётся.
— Шифровку, — сказал Крамаровский, возвращаясь к деловому тону, — отсканируй и перешли в Центр. Файл зашифруй стандартным кодом. Киреев посмотрит, может, разберётся. Во всяком случае, постарается. Если удастся расшифровать — скинем тебе.
— Понял, — сказал Носов. — Отправлю сегодня.
— И ещё. Деньги. Трать, не экономь. Экономия тоже вызовет подозрение: человек, получивший деньги на такую миссию, тратит их на достижение цели. Не прячет под матрас, не считает каждую копейку.
— Понял.
— Держим связь, — сказал Крамаровский. — Каждый день, в двадцать два ноль-ноль, по условленному номеру. Если что-то изменится — звони сразу, без промедления.
— Понял.
— И, Михаил, — добавил Крамаровский, и голос его стал чуть мягче. — Матрицу береги. Это единственная нитка, которая ведёт к Брошину. Если их убежище действительно экранировано, как предполагал Гуров, то ты даже при всём своём мастерстве можешь до них не добраться.
— Не потеряю, — сказал Носов.
— Знаю, — сказал Крамаровский. — Поэтому и говорю.
Щелчок. Гудки. Носов положил телефон на стол, посмотрел на него, потом в окно, на Волгу, составляя в уме план действий.
Он встал, прошёл в комнату, достал из внутреннего кармана куртки шифровку и развернул. Всё по-прежнему было совершенно непонятно.
Из ящика стола он достал старый сканер, который работал через раз, но сегодня, видимо, решил поработать. Подключил к ноутбуку, положил лист на стекло, закрыл крышку и нажал кнопку.
Сканер загудел медленно, как гудят старые приборы, когда делают то, для чего созданы, но не торопятся. Зелёная полоса света прошла по стеклу раз, другой, третий.
Файл появился на экране. Изображение было чётким: каждая строка, каждый символ, каждая линия уробороса. Носов по-прежнему не понимал, что видит, но теперь этим займётся Киреев.
Он открыл почту, ввёл электронный адрес Центра, прикрепил файл и зашифровал стандартным кодом, которым в отделе пользовались для оперативной связи. В теме написал одно слово: «Казахстан». Нажал «Отправить».
Когда пришло «Доставлено», Носов закрыл ноутбук и подошёл к окну. Волга была тёмной и тяжёлой. Завтра в восемь утра он сядет в поезд до Саратова, а оттуда поедет дальше, в Казахстан — на восток страны, в горы, в секту, в катакомбы, к Брошину.
Он отвернулся от окна, взял со стула куртку, достал матрицу и положил на стол. Линии внутри слабо пульсировали тусклым светом. Носов протянул палец и коснулся поверхности. Тёплая, шершавая, почти живая.
Брошин. Где-то там, в горах, в катакомбах. Талантливый, опасный. Распылил газ и спокойно ходил среди трупов. Скорее всего, убил Гурова. И его Кощей зачем-то хочет вернуть в Россию.
Носов найдёт его. Матрица потянет, он пойдёт за ней и найдёт.
А потом обезвредит.
Как именно — он пока не знал. Но обязательно придумает.
Глава 8. «Катакомбы»
Саратов встретил Носова серым небом и запахом бензина.
Он вышел из здания вокзала с рюкзаком на одном плече: в рюкзаке лежал конверт с паспортом и деньгами, тот самый, что Кощей дал ему на заброшенном заводе в Балакове, а в кармане куртки — матрица и шифровка.
Такси до аэропорта заняло сорок минут. Саратов лежал за стеклом серый и промышленный. Носов смотрел в окно и думал, что через три часа будет в Москве, а затем бросок в Казахстан.
Прямых рейсов из Саратова в Астану не было — Носов выяснил это ещё в поезде, листая расписание на телефоне. Путь лежал через Москву: внутренний рейс до Шереметьево, потом пересадка на международный. Крюк в восемьсот пятьдесят километров в обратную сторону, но выбора не было. Кощей сказал: «Каким способом — меня не интересует, главное, чтобы побыстрее». Побыстрее — это самолёт, а самолёт до Астаны только через Москву. Билеты на оба рейса Носов купил за наличные в кассе вокзала и не стал думать о том, что крюк через столицу — ещё одна точка, где его могут заметить. Кощей дал загранпаспорт, дал деньги, сказал: «Паранормальности защитят». Что он имел в виду, Носов не знал. Но летел, потому что сестра была заложницей и выбора не было.
Самолёт «Саратов — Москва» был самым обычным, на восемьдесят семь мест, с ровным, чуть дребезжащим гулом двигателей, как у холодильника, который работает двадцать лет и не собирается останавливаться. Носов сидел у окна и смотрел, как внизу проплывают поля, реки и города, которых он не знал. В кармане куртки лежала матрица, и он то и дело трогал её пальцами, словно проверяя, на месте ли.
Москва встретила его дождём.
В Шереметьево, в терминале Д, Носов прошёл контроль по загранпаспорту Кощея. Пограничник посмотрел на фотографию, на Носова, снова на фотографию, кивнул и шлёпнул печать.
Рейс «Москва — Астана» задержали на сорок минут. Носов сидел в зале ожидания, пил растворимый кофе из пластикового стаканчика и смотрел на табло. Он не торопился и не нервничал: так он ждал всегда, когда предстояла серьёзная операция.
Астана встретила его ветром.
Степной, бесконечный ветер дул не с севера и не с юга, а отовсюду сразу, как дует там, где нет ни гор, ни лесов, ни стен. Аэропорт был новым, стеклянным, с блеском зданий, которые ещё не успели постареть. Носов прошёл контроль, получил штамп в паспорт и вышел в зал прилёта.
Внутренний рейс «Астана — Усть-Каменогорск» был последним на сегодня. Носов купил билет, сел в маленький самолёт на шестьдесят мест и закрыл глаза. Два часа, может, полтора — он не считал. Матрица в кармане чуть дрогнула, едва заметно, как дрожит стрелка компаса, когда поворачиваешься в нужную сторону.
Он открыл глаза и посмотрел в окно. Внизу тянулась бесконечная серо-зелёная степь, а где-то там, на востоке, за горами и реками, находился тот, кого он искал.
Матрица знала. Матрица чувствовала. Матрица тянула.
---
Усть-Каменогорск встретил его горами.
Михаил ожидал степь или равнину, но увидел горы. Алтай стоял на горизонте — тёмный, тяжёлый, с белыми шапками снега на вершинах, которые не таяли даже в июне. Город лежал в долине между двумя реками: типичный промышленный центр с шахтами, заводами и трубами. Носов вышел из аэропорта, вдохнул холодный чистый воздух с горным привкусом и достал телефон.
Аренда машины заняла двадцать минут. Синяя «Тойота Лэнд Крузер» — не новая, но надёжная, с полным приводом и баком на восемьдесят литров. Носов подписал бумаги, получил ключи, бросил рюкзак на заднее сиденье, сел за руль и завёл мотор.
И поехал на восток.
Первые сто километров дорога была хорошей: добротный асфальт, качественная разметка, редкие машины. По обе стороны тянулась выжженная серо-зелёная степь с редкими кустами и тем же бесконечным ветром. Носов смотрел вперёд, а матрица в кармане понемногу грелась.
Через двести километров асфальт кончился. Началась разбитая пыльная грунтовка с ямами и колеями, в которых стояла вода после недавнего дождя. «Лэнд Крузер» трясло, но он шёл. Носов крепко держал руль и чувствовал, как матрица начинает тянуть, как и говорил Кощей: не как магнит, а как запах еды из соседней комнаты. Направление, не расстояние и не точное место. Туда, на восток, в горы.
Через триста километров грунтовка сузилась. По обе стороны встали деревья — не берёзы и не сосны, а другие, тёмные, густые, с запахом тайги: хвоя, смола, мокрая земля. Небо опустилось, облака легли на вершины гор, как вата на плечи.
Матрица тянула всё сильнее: не как магнит и не как верёвка, привязанная к запястью, а как голод или жажда, как ощущение, что рядом кто-то есть, хотя его не видно. Она стала тёплой, потом горячей, потом почти обжигающей. Линии внутри пульсировали всё чаще, как пульс при беге. И направление стало ясным: не «примерно на восток», а точно — туда, за ту гряду, за тот распадок, за ту стену елей.
Носов остановился, вышел из машины и осмотрелся. Тайга, горы. Внизу, в распадке, — тёмная быстрая река с белыми прожилками пены у камней. Тишина стояла плотная и живая, не городская: с птицами, с ветром, с далёким гулом воды, падающей с высоты.
Он достал матрицу из кармана. Линии пульсировали и тянули на восток, вглубь тайги, в горы.
Носов сел в машину и поехал дальше.
---
Он увидел лагерь на исходе второго дня.
Матрица дёрнулась резко, как компас, указавший на север, — и Носов понял: он на месте. Сначала он заметил дорогу — узкую, едва заметную, она уходила с грунтовки в тайгу между двумя рядами тёмных елей. Потом следы: множество колёсных и пеших.
Он проехал по дороге три километра, потом ещё один и ещё. Тайга расступилась не резко, а постепенно, как расступается толпа, пропуская того, кто идёт уверенно. И Носов увидел лагерь.
Пространство, обнесённое колючей проволокой: импровизированный забор в три ряда на столбах, блестевший, как блестит новая проволока, которая ещё не заржавела. Внутри — лагерь.
Мини-посёлок из четырёх или пяти домиков. Носов не сразу понял, что это такое: они были похожи на дзоты, на маленькие приземистые бункеры с толстыми бетонными стенами и низкими металлическими дверями. Каждый был наполовину врыт в землю, а крыша покрыта дёрном, травой и мхом, так что сверху, с воздуха, он выглядел бы просто холмом, землёй, тайгой.
Домики стояли по окружности, как стены крепости или лепестки цветка, защищающие сердцевину. Расстояние между ними — не больше десяти метров.
В центре посёлка лежала утоптанная площадка среднего размера, а на ней — два строения.
Первое было похоже на остальные бункеры, только больше и шире, с двумя дверями вместо одной и таким же дёрном на крыше: старшее среди младших.
Второе было другим.
Пирамида.
Метров пять в основании, три в высоту, но форма точная, идеальная: отполированные грани, сходящиеся в одну точку. Камень тёмный, тяжёлый, с блеском базальта. От пирамиды исходило не тепло и не звук, а присутствие, словно рядом спал большой зверь, который не собирается просыпаться.
Носов остановил машину неподалёку от проволоки, заглушил мотор, вышел и посмотрел.
И увидел людей.
Внутри периметра ходили человек пять-шесть в простой одежде: серые куртки, светлые брюки, кроссовки. Двое несли ящики или мешки. Один стоял у первого бункера и курил. Двое шли от пирамиды к большому бункеру не торопясь, как идут по своим делам, не ожидая, что кто-то смотрит.
Носов считал: пять, шесть, семь, восемь. Люди выходили из домиков, входили в пирамиду, курили, носили ящики. Всего он насчитал два десятка с небольшим.
---
Его заметили через три минуты.
Один из тех, кто курил у бункера, повернул голову, посмотрел на проволоку, на машину за ней, на человека у машины — и взгляд его изменился: не страх и не агрессия, а внимание, острое, как лезвие.
Он негромко сказал другому. Тот повернулся, потом третий, четвёртый, и через минуту пять пар глаз смотрели на Носова из-за колючей проволоки.
Носов не двигался, не махал рукой и не кричал. Просто стоял, опустив руки.
Вскоре к воротам подошёл худощавый человек лет тридцати, с короткой бородой и тёмными глазами. Он долго смотрел на Носова через проволоку, решая, пускать или нет.
— Кто вы? — спросил он по-русски, с лёгким акцентом.
— Меня прислали, — спокойно сказал Носов. — К Брошину.
Человек за проволокой молчал, оценивая.
— Кто прислал?
— Именем огня, — сказал Носов.
Это одно слово произвело эффект. Человек за проволокой замер. Его тёмные глаза расширились, едва заметно, потом сузились, потом расширились снова. Так смотрят на того, кто назвал слово, которого не должен был знать.
— Ждите, — сказал он и ушёл вглубь лагеря, к большому бункеру.
Носов ждал пять минут, десять, пятнадцать. Дул лёгкий ветер, шумела тайга, снизу доносился мерный гул реки.
И тогда он увидел Брошина.
---
Константин Брошин вышел из пирамиды.
Не торопясь, не суетясь: появился из тёмного прямоугольного проёма в её основании и пошёл через песчаную площадку.
Он выглядел как на фотографии Семака: бритая голова, тёмная щетина, худощавое лицо с выраженными скулами, тёмные глаза. Взгляд серьёзный и сосредоточенный — не злой и не добрый, а оценивающий, своей меркой.
Одет он был просто: серая замызганная куртка, тёмные брюки-карго со следами пыли, лёгкие, чуть грязноватые ботинки. Ничего, что выделяло бы его среди остальных, кроме движений — плавных, без лишнего жеста, как двигаются те, кто знает своё тело до последнего сустава.
Брошин подошёл к воротам вплотную. Между ним и Носовым оставалась только колючая проволока — символический забор.
— Именем огня, — повторил Носов, как говорят то, что не требует обсуждения.
Брошин молчал и изучал его тёмными глазами, не моргая и не отводя взгляда. Носов чувствовал это не глазами, а чутьём — давление, лёгкое, как давление воды на глубине. Брошин читал его. Не грубо, не агрессивно: как читают книгу, которую взяли впервые.
— Кто вас прислал? — наконец спросил Брошин спокойным голосом с лёгкой хрипотцой.
— Кощей, — негромко сказал Носов.
Брошин ещё секунду помолчал, коротко кивнул и повернулся к бородатому.
— Открой.
Ворота открылись. Носов вошёл.
---
Внутри лагерь выглядел другим — живым. Между домиками тянулись утоптанные дорожки, где-то горел костёр, наверное, в одном из бункеров, и Михаил чувствовал запах дыма.
Людей было немного, чуть больше двадцати. Они ходили по лагерю, что-то несли, тихо переговаривались, никуда не торопясь, и все смотрели на Носова — не враждебно и не дружелюбно, а с любопытством, с каким в закрытый мир смотрят на пришельца.
Брошин шёл впереди, не оборачиваясь, чуть припадая на левую ногу. Носов шёл за ним через площадку, мимо пирамиды, к большому бункеру.
Изнутри бункер оказался просторнее, чем он ожидал. Не зал, но и не тесная нора, какой казался снаружи приземистый бетонный купол, покрытый дёрном и мхом. Потолок был низкий, метра два с половиной, но стены расходились в стороны, образуя неправильный шестиугольник с нишами в трёх из шести граней. В нишах стояли полки, грубо сваренные из арматуры, а на них лежали свёрнутые спальные мешки, банки, инструменты, мотки верёвки. В центре — длинный стол из толстых досок, сколоченных гвоздями, с пятнами от кружек и порезами от ножа. На столе стояла незажжённая керосиновая лампа и лежало несколько листов бумаги, придавленных камнем: из-под пола тянуло сквозняком.
Пахло дымом — не костром, а смолой, наверное, или той горечью, которая остаётся, когда в закрытом помещении жгут сухие травы. И ещё землёй, сырой, холодной, живой, как в подвале, где хранят картошку, только гуще и глубже.
Брошин сел за стол, не предложив сесть гостю, и положил на столешницу обе ладони. Смотрел он серьёзно и внимательно, без симпатии и без враждебности: так ждут новостей от прибывшего.
Носов без раздумий сел напротив, достал из внутреннего кармана куртки плотный матовый лист, сложенный вчетверо, и положил на стол между ними, не подвигая и не протягивая.
— От Кощея, — сказал он.
Брошин посмотрел на лист, но сразу не взял: его глаза скользнули по сгибам, по краям, по месту, где бумага помялась в кармане. Потом он взял лист и развернул — медленно, аккуратно, как разворачивают то, что не хотят повредить.
Носов видел, как Брошин смотрит на строки и символы, из которых он не понял ни слова, и на уроборос с тремя точками в центре.
Брошин смотрел на лист долго: минуту, две, может, три. Пальцы лежали на краях бумаги неподвижно, лицо не менялось — ни удивления, ни радости, ни раздражения, только внимание, глубокое и методичное, словно он читал не текст, а то, что за текстом.
Потом так же аккуратно сложил лист вчетверо, положил на стол и поднял глаза.
— Вы знаете, что здесь написано? — спросил Брошин.
— Нет, — сказал Носов. И это было правдой.
— Хорошо, — ровно и безэмоционально сказал Брошин, получив то, что ожидал. — Как вы меня нашли?
Носов знал, что этот вопрос будет, ещё с тех пор, как получил матрицу, и знал, что отвечать надо уклончиво: не лгать и не выдумывать, а недоговаривать. Оставлять туман — анфиладу комнат, в каждой немного правды и много вымысла, перемешанных так, что концов не найти.
— Кощей дал мне направление, — невозмутимо ответил Носов. — Примерный район: горы, восточный Казахстан. Остальное я нашёл сам.
— Сам, — задумчиво повторил Брошин, глядя на Носова не моргая. — Вы нашли лагерь, который не виден ни на одном спутниковом снимке. Который не фиксируется ни одним дроном. Который закрыт на трёх уровнях. И вы нашли его самостоятельно.
Носов молчал.
Брошин наклонился вперёд, положил локти на стол и сомкнул пальцы. В его глазах появилось новое: не подозрение и не угроза, а интерес, острый, как скальпель, — так смотрят на то, чего не ожидали увидеть.
— Вы сенс, — утвердительно сказал Брошин. — Я это увидел сразу, ещё у проволоки, когда вы стояли и смотрели на лагерь.
Носов не изменился в лице, не моргнул, не сжал челюсти. Сидел и ждал продолжения.
— Периметр закрыт на энергофизическом уровне, — продолжал Брошин деловым голосом, каким объясняют устройство механизма. — Три контура. Первый — физический: проволока, столбы, земля. Второй — энергоинформационный: поле, которое размывает изображение. Любая камера, любой дрон, любой спутник увидит здесь только тайгу, холмы, деревья. Третий — астральный: закрытие от тех, кто ищет не глазами, а чутьём. От экстрасенсов, от магов, от всех, кто умеет сканировать пространство.
Он помолчал.
— И вы прошли все три уровня. Я вас не пропускал: вы смогли увидеть то, что закрыто. Увидели лагерь, бункеры, пирамиду, людей. Значит, ваш уровень... — Брошин чуть наклонил голову набок, подбирая слово. — Достаточный, чтобы пробить границу контура. А это не каждый может.
Носов молчал. Внутри у него было холодно и спокойно: он умел владеть собой. Почувствовать что-то значило бы дать трещину, а трещин быть не должно. Не перед Брошиным, который читает его, как книгу, и уже понял то, что Носов не хотел показывать.
— Я плотно работаю с энергиями, — сказал Носов уклончиво, не лгая, но и не говоря всей правды. — Давно. По-разному. Кощей сказал, что вы поймёте.
Брошин смотрел на него ещё несколько секунд, потом медленно кивнул, продолжая обдумывать услышанное.
— Ладно, — сказал он. — Это не моё дело. Если Кощей прислал, Кощей поручился. Этого достаточно.
Он встал, сунул сложенный лист во внутренний карман куртки и посмотрел на Носова сверху вниз.
— Пойдёмте, — сказал Брошин. — Я вас познакомлю с Артемом.
---
Они вышли из бункера. Солнце стояло низко — не закат, но тот час, когда свет становится гуще, теплее, золотистее, а тени ложатся длинные, как стрелки часов. Тайга шумела так, как шумит в горах, когда ветер идёт по вершинам и не спускается вниз. Пахло хвоей, смолой, дымом, землёй.
Брошин шёл впереди, чуть припадая на левую ногу — едва заметно, но Носов заметил. Старая травма, может быть. Или привычка.
Они прошли через площадку мимо пирамиды. Присутствие, которое Носов почувствовал снаружи, здесь было сильнее. Оно не давило и не пугало — оно было, и этого хватало, чтобы идти тише.
Брошин повернул к тёмному прямоугольному проёму в основании пирамиды, остановился и обернулся.
— Сюда, — сказал он.
Носов заглянул в проём. Внутри была не полная темнота: где-то внизу, далеко, мерцал тусклый желтоватый свет, как от керосиновой лампы. Оттуда тянуло холодом — не зимним и не сквозняком, а густым плотным холодом погребов и подземелий, куда не достаёт солнце и где воздух застаивается так долго, что приобретает собственный запах, вес и температуру.
Каменная лестница, вырубленная в породе, уходила вниз. Ступени неровные, стёртые, с блеском, который появляется на камне, когда по нему ходят тысячи ног. Вместо перил — гладкая влажная стена с белыми, как кварц, прожилками.
Брошин начал спускаться. Носов шёл за ним медленно, опасаясь споткнуться. С каждой ступенькой воздух становился холоднее и гуще. Пахло землёй, камнем и ещё чем-то, для чего у Носова не было слова: так пахнет в пещере с подземной рекой или перед грозой, только без озона.
Они спустились на три пролёта, может, на четыре. Носов по привычке считал ступени и думал, кто мог построить такое сооружение. Ступеней было больше ста, может, сто двадцать, может, сто пятьдесят. Лестница уходила в темноту, но свет внизу становился всё ярче.
И тогда Носов увидел.
Лестница кончилась в обширном гулком пространстве, где голос возвращается не эхом, а чем-то другим — не звуком, а ощущением, будто пространство само дышит.
Это была не пещера и не грот, не зал, созданный водой и временем, а искусственное помещение: вырубленное, обработанное, с потолком на высоте трёх-четырёх этажей и гладким отполированным каменным полом. На стенах были вырезаны тонкие линии, пересекающиеся под углами, не имеющими геометрического смысла. Некоторые из них Носов точно видел на шифровке Кощея: те же кружки, треугольники, спирали.
И в центре подземного зала стоял человек.
Артем Ли.
Носов понял это сразу: от человека шло то же присутствие, что от пирамиды наверху, то же ощущение большого зверя. Только здесь зверь не спал, а стоял и смотрел.
Артем Ли был худощавым и высоким, сантиметров сто восемьдесят пять, а то и выше. Длинные тёмные волосы до плеч, густые усы, азиатские черты лица, как на фотографии у Семака, узкие внимательные глаза, привычные к большим аудиториям.
Одет он был так же, как Брошин: тёмная спортивная куртка с воротником, брюки-карго, высокие ботинки. Выделяла его только осанка — прямая, горделивая, с расправленными плечами.
Брошин остановился в трёх метрах от него. Носов — за его спиной, в двух шагах.
Артем Ли смотрел на Носова долго и изучающе, но, в отличие от Брошина, с лёгкой хитринкой в глазах. Или это Носову показалось?
— Константин, — мягко сказал Артем Ли. Голос у него был тихим, спокойным, с лёгким акцентом, средним между русским, казахским и корейским, как у того, кто говорит на трёх языках и ни на одном не думает. — Кто это?
— От Кощея, — сказал Брошин деловым тоном. — Именем огня.
Артем Ли молчал и смотрел на Носова. Его пальцы чуть шевельнулись, как у того, кто считает, прикидывает или решает.
— Кощей, — повторил Артем Ли со смесью удивления и уважения. — Давно не было вестей от него.
— Вести пришли, — просто сказал Брошин.
Артем Ли кивнул и снова перевёл взгляд на Носова. Прочитать этот взгляд Носов не смог: так смотрят на незнакомца, решая, сколько времени на него стоит тратить.
— Как вас зовут? — спросил Артем Ли.
— Михаил, — сказал Носов.
— Михаил, — повторил Артем Ли и кивнул. — Хорошо. Вы приехали издалека, вы устали. Константин покажет вам место. Отдыхайте, ешьте, спите. Завтра мы поговорим.
Он повернулся — медленно, плавно, с той неторопливостью, с которой ходят те, кто знает, что торопиться незачем, — и пошёл вглубь зала, к дальней стене, где в камне был вырублен низкий тёмный проём, уходящий ещё глубже. Его шаги не отдавались на каменном полу. Или отдавались, но Носов не слышал: пространство поглощало их, как всё остальное.
Брошин повернулся к Носову.
— Идёмте, — сказал он. — Я покажу, где спать.
Носов пошёл за ним через зал, мимо стен с вырезанными линиями.
И думал о том, что завтра будет разговор: наверняка содержание шифровки станет известно Ли, и будет принято какое-то решение. А сегодня уже хорошо то, что он добрался до лагеря.
Матрица в кармане куртки молчала — тихая, тёплая, как камень, который нашёл своё место.
Носов шёл за Константином шаг за шагом, вглубь, в темноту, в тишину.
В логово секты.
Глава 9. «Под землёй»
Утро в лагере началось для Михаила не с рассвета, а с запаха.
Сначала дымом — густым, смолистым, с горчинкой, какая бывает, когда жгут не сухие дрова, а отсыревшие. Потом кофе: его варили на открытом огне в закопчённой медной джезве с длинной ручкой, обмотанной изолентой, чтобы не обжигать пальцы. Запах шёл от костровой площадки в центре лагеря — утоптанной, с чёрным пятном кострища и камнями, сложенными кольцом.
Носов проснулся в своём бункере — третьем от пирамиды, если считать по часовой стрелке, — на тонком матрасе. Стены были сырыми, с потолка капало раз в три секунды, и под каплей стояла жестяная банка, в которой уже плескалась вода. Носов лежал, слушал капель и думал, что в Балакове у него потолок с жёлтым пятном от протечки, а здесь просто бетон, без художеств. Но снова влага.
Он сел, спустил ноги на холодный пол, несколько секунд глядел в стену, приходя в себя, потом встал и сделал интенсивную зарядку. Достал из рюкзака джинсовую куртку. Во вторую пуговицу сверху был искусно вмонтирован микродиктофон — размером с горошину, замаскированный под тёмную металлическую заклёпку. Красный индикатор не горел, значит, запись не шла. Носов нажал на заклёпку ногтем, и индикатор мигнул один раз. Сегодня запись могла пригодиться.
Михаил оделся и вышел из бункера.
Лагерь жил.
Не торопясь и не суетясь, как живёт любое место, где люди давно привыкли друг к другу и к заведённому ритму. У костровой площадки сидели двое. Мужчина лет сорока, с седой бородой и татуировкой на предплечье — восточной, то ли иероглифы, то ли что-то похожее, — помешивал кофе в джезве длинной деревянной палкой. Рядом на бревне сидела коротко стриженная женщина лет тридцати в серой куртке и курила — не сигарету. Носов почувствовал запах раньше, чем увидел: сладковатый, тяжёлый, травянистый. Гашиш. Женщина затянулась, задержала дым, выпустила через нос, и он повис в утреннем воздухе плотным белёсым облаком.
— Садись, — сказала она, увидев Носова. Голос у неё был хриплый, низкий, с ленивой интонацией людей, которые курят с самого утра. — Кофе будет через пять минут. Или через десять. Зависит от того, как Алим его варит.
Алим — тот самый, с бородой, — не поднял головы от джезвы.
— Кофе будет, когда будет, — сказал он без злости.
Носов сел на бревно рядом с женщиной. Она протянула ему самокрутку — толстую, неровную, из тёмной бумаги. Он взял и затянулся. Дым вошёл в лёгкие густой, тёплый, с землистым привкусом и ноткой хвои.
— Новенький? — спросила женщина с ленивым интересом, как спрашивают о том, кого видели вчера, но не запомнили.
— Второй день, — сказал Носов.
— Второй день, — повторила она, затянулась и выпустила дым. — А я здесь третий раз. Или четвёртый, не помню. Время тут идёт не так, как там. — Она махнула рукой куда-то за проволоку, за тайгу, за горы. — Там часы. Здесь дыхание. Вдох, выдох, а между ними всё остальное.
Носов затянулся ещё раз и вернул самокрутку. Женщина взяла, затянулась и затушила о камень.
— Как зовут?
— Михаил.
— А я не помню, как меня зовут, — сказала она и усмехнулась кривой, усталой, но не злой улыбкой. — Шучу. Дина. Но здесь все зовут меня просто «та, которая курит».
Носов усмехнулся. Кофе в джезве зашипел и забурлил, Алим снял его с огня, разлил по жестяным кружкам — неровно, расплёскивая — и протянул Носову. Кружка была горячей, кофе крепким и горьким, с осадком, который скрипел на зубах.
— Добрый, — сказал Носов.
— Какой есть, — ответил Алим.
---
Днём лагерь занимался своими делами.
Кто-то таскал воду от ручья по узкой тропе между тёмными елями, кто-то чинил крышу бункера, латая дёрн и подсыпая землю, чтобы не текло. Кто-то сидел у пирамиды, скрестив ноги, и молчал — не спал и не думал, как сидят те, кто давно научился ничего не делать и не чувствовать из-за этого вины.
Носов ходил, смотрел, запоминал, привыкал и не задавал вопросов. Он просто был — как был в Балакове, когда читал лекции, как был в штабе, когда сидел у сосуда, как был по ту сторону барьера, когда шёл за Велиалом. Ждал своего часа.
Брошин нашёл его после обеда.
Точнее, просто появился. Носов сидел у стены второго бункера на солнце, пробивавшемся сквозь облака, и грел руки. Брошин сел рядом, не спрашивая разрешения, и молчал. Носов тоже молчал. Они просидели так минуты три, может, пять. Где-то за лагерем кричала птица — резко, одиноко, как кричат те, кому некому ответить.
— Идём, — сказал Брошин коротко.
Носов встал и пошёл за ним. Брошин шагал, чуть припадая на левую ногу. Они прошли через площадку, мимо пирамиды и большого бункера, и вошли в незаметный издалека тоннель — узкий, низкий, вырубленный в породе, пахнущий глиной, водой и холодом. Он плавно уходил вниз, так что можно было идти не наклоняясь, но воздух с каждым шагом становился холоднее.
— Куда? — спросил Носов.
— К Артему, — сказал Брошин, не оборачиваясь. Голос его гулко отдавался в тоннеле. — У него сегодня сеанс. Ты должен увидеть.
Тоннель закончился тем самым первым залом. Носов вышел и остановился, присматриваясь.
Зал был больше, чем показалось Михаилу в первый раз: не в высоту — потолок тут метра три-четыре, — а в ширину. Он уходил в стороны, терялся в полумраке, и там виднелись гранёные, как карандаши, колонны, вырубленные из той же породы, что и стены.
Стены были выложены плотно подогнанными плитами из тёмного, почти зеркального камня, похожего на полированный базальт. На высоте человеческого роста по ним шёл загадочный орнамент из переплетающихся фигур — не человеческих и не звериных. Фигуры обвивали друг друга, входили одна в другую, расходились и сходились, и в этом движении было нечто гипнотическое, как в языках пламени.
— Это, разумеется, не мы делали, — сказал Брошин, подходя к Носову. Голос его был тише обычного. — Это было здесь до нас. Мы нашли это место двенадцать лет назад.
Носов смотрел на орнамент и думал о том, что писал в докладах Гуров: «помещения, которые не соответствуют ни одной известной архитектурной традиции». Вот они. Вот эта традиция, принадлежавшая неизвестной — во всяком случае, Носову — цивилизации.
— Второй зал дальше, — сказал Брошин. — По тоннелю. Артем уже там.
Они пошли между колоннами к дальней стене, где в камне был вырублен ещё один тоннель, шире и выше первого, откуда несло холодом.
Второй зал был другим.
Носов вышел из тоннеля и остановился: он ожидал увидеть нечто подобное — и всё равно остановился.
Зал был огромным. Потолок уходил вверх на пять-шесть этажей, в трещинах пробивался не солнечный, а другой свет, тусклый, желтоватый, как от керосиновой лампы. Орнамент на чёрных стенах шёл и здесь, выше человеческого роста: те же переплетающиеся фигуры, только крупнее и детальнее, и в них появилось то, чего не было в первом зале, — лица. Не совсем человеческие, как показалось Носову, но лица.
Пол был отполирован так тщательно, что в нём отражались колонны, стены и люди, и всё казалось удвоенным. А людей было немало: Носов насчитал чуть больше двадцати. Все сидели на полу, скрестив ноги, в простых серых куртках и светлых штанах, босые, молчали и смотрели в одну точку.
У дальней стены стоял идол.
Огромный, под стать залу, грубо вырубленный из того же чёрного камня: человек с бычьей головой на троне, с широкими загнутыми рогами, как у зубра, и пустыми глазами без зрачков. Рот приоткрыт, будто он собирается что-то сказать и не говорит. В руках идол сжимал светильник в форме человеческого черепа, и в нём горел настоящий огонь, живой, с рыжим пляшущим светом, какой бывает у костра. Его хватало, чтобы видеть лица сидящих, орнамент на стенах и гуру.
Гуру сидел посреди зала на невысоком каменном возвышении метра полтора, вырубленном из того же чёрного камня. Поза лотоса, руки на коленях ладонями вверх, спина прямая, голова чуть наклонена вперёд, глаза закрыты.
Артем Ли.
Носов постарался разглядеть его получше. Длинные тёмные волосы до плеч, чем-то смазанные, ровные ухоженные усы, худощавое лицо, в полумраке казавшееся хищным. Чёрные широкие брюки, полурасстёгнутая рубаха, босые ноги. Гуру сидел величественно, расправив мощные плечи, и даже при слабом свете было видно его спортивное телосложение.
Носов и Брошин сели у входа, у стены. Сеанс уже начался: Артем Ли молчал, и все вокруг него тоже молчали. Огонь в черепе плясал, тени двигались по стенам, и орнамент казался живым.
Потом Артем Ли заговорил.
Очень ровно, с интонацией людей, привыкших, что их слушают, не перебивая. Носову снова почудился южноазиатский акцент.
— Вы пришли сюда, потому что там, наверху, вам было тесно, — сказал гуру, не открывая глаз. Голос шёл будто не из него, а из самого зала, из камня, из орнамента на стенах. — Там, наверху, есть часы, расписание, работа, долги, всё, что вы должны. Здесь ничего этого нет. Здесь есть только вдох. И выдох. И то, что между ними.
Тишина. Никто не шевельнулся и не вздохнул. Все слушали.
— Вы думаете, что пришли сюда искать, — продолжал Артем Ли. — Искать смысл, ответ, то, чего вам не хватает. Но я скажу вам: вы ничего не ищете. Вы уже нашли. Нашли это место, друг друга, тишину. Больше ничего не нужно. Остальное придёт само.
Носов сидел у стены и слушал. Подобные речи он слышал не раз, например, в «Астральном Ковчеге» у Демченко. Но здесь слова ложились иначе — не как манипуляция или приманка, а как настоящее. Или как нечто, очень хорошо притворяющееся настоящим. Носов не мог определить, и его это настораживало.
Сеанс длился ещё полчаса, может, больше. Артем Ли говорил, адепты слушали, огонь в черепе плясал, а микродиктофон в пуговице куртки писал каждое слово, каждую паузу, каждый вздох.
Потом Артем Ли замолчал, открыл глаза и медленно оглядел сидящих — взглядом того, кто видит всех сразу и никого в отдельности.
— Идите, — сказал он.
Адепты начали вставать не торопясь, отряхивали брюки и шли к тоннелю. Носов и Брошин остались у стены ждать, пока зал опустеет.
Когда последний адепт скрылся в тоннеле, Артем Ли повернул голову и посмотрел на них обоих. Узкие глаза были спокойны, как у того, кто видит то, что видит, и не удивляется.
— Константин, — сказал он мягко. — Ты привёл гостя.
— Привёл, — сказал Брошин. — Михаил. Из России. Маг. Ты его видел вчера.
Артем Ли смотрел на Носова не мигая. Тёмные усы чуть шевельнулись — не от слов, а от дыхания.
— Маг, — повторил он с интересом. В его голосе слово прозвучало как оценка, будто он смотрел на предмет и решал, годится ли тот. — Садись, Михаил.
Носов сел прямо на холодный отполированный каменный пол. Артем Ли спрыгнул с возвышения — легко, без усилия, как спрыгивает тот, кто делает это каждый день, — и сел напротив, скромно, без пафоса и той театральности, которая бывает у подобных гуру на сеансах. Снова скрестил ноги и положил руки на колени.
— Ты приехал издалека, — протянул Ли.
— Издалека, — сказал Носов.
— Зачем?
Носов молчал секунду, две, три. Он знал, что ответить: легенда, слова, нужная интонация были готовы.
— За Константином, — сказал он. — Серьёзные люди в России попросили меня найти его. Я маг, одиночка, работаю за деньги. Выполняю определённые поручения.
Артем Ли долго и спокойно изучал его.
— Если тебя послал тот, про кого мне сказал Константин, — сказал он, — то я отпущу его с тобой. На небольшой срок. Это возможно.
Он повернулся к Брошину. Тот стоял у стены, скрестив руки на груди, и его бритая голова блестела в свете огня. Тёмные глаза смотрели на гуру спокойно, без подобострастия, как смотрят на равного.
— Я сказал ему, что тебе решать, — сказал Брошин.
Артем Ли кивнул, посмотрел на Носова, окинул взглядом огонь в черепе и орнамент на стенах. Потом сказал:
— Не торопись. Здесь не торопятся.
Он встал и пошёл к тоннелю. У входа остановился, не оборачиваясь.
— Мне надо будет кое-что обсудить с Константином. Завтра поговорим ещё.
Его шаги затихли в тоннеле. Носов поднялся с пола.
— Идём, — поманил его за собой Константин.
---
Они вернулись в первый зал, прошли по тоннелю и вышли на поверхность.
Солнце клонилось к закату, и свет в котловине стал густым и золотистым, как бывает только в горах, где воздух чистый и каждый луч виден отдельно. Пахло хвоей, смолой и дымом от костровой площадки, где Алим уже готовил ужин.
Ужин был простым: гречневая каша с тушёнкой, которую кто-то неделю назад привёз из города и которую теперь выдавали по ложке на брата, и крепкий чай с привкусом дыма. Носов ел на бревне у костровой площадки и смотрел, как лагерь живёт вечерней жизнью: кто-то курил у бункера, кто-то таскал воду, кто-то сидел у пирамиды и молчал — как молчал утром и будет молчать завтра.
Брошин сел рядом через несколько минут, когда Носов уже доел кашу и поставил кружку на землю. Сел молча, не спрашивая разрешения, и ел медленно, как едят те, кто не знает, когда будет следующий приём пищи.
Они молчали — минуту, две, пять.
— Красиво здесь, — сказал Носов, потому что тишина стала такой плотной, а пауза так затянулась, что нужно было что-нибудь сказать.
Брошин кивнул, не повернувшись, глядя в кружку.
— Артем искал это место четыре года, — сказал он. — До того, как мы обосновались здесь, мы были в трёх других: в одном год, в другом два, в третьем полгода. А потом нашли это. — Он неопределённо махнул рукой на горы, на тайгу, на всё вокруг. — И поняли, что дальше искать некуда.
— Почему?
— Потому что это место само нас нашло, — туманно сказал Брошин. Но в его голосе не было ни мистики, ни пафоса.
Они помолчали ещё. Потом Брошин поставил кружку на землю, вытер руки о брюки и сказал:
— Пойдём погуляем.
Носов встал и пошёл за ним, не задавая вопросов. Брошин шёл теперь совершенно нормальной походкой. Они миновали бункеры, пирамиду и костровую площадку и вышли за периметр через узкий, незаметный лаз в проволоке, который Брошин раздвинул рукой, как занавеску.
За проволокой была настоящая тайга: уходишь на десять шагов, и деревья смыкаются за спиной. По узкой, едва заметной тропе Брошин шёл уверенно, как по дороге, которую знаешь наизусть. Через пятнадцать-двадцать минут тайга стала гуще и темнее, воздух — холоднее и влажнее, с запахом воды, которая течёт под землёй и выходит наружу где-то рядом.
Брошин остановился у ручья — метра два в ширину, с быстрым течением и камнями, о которые вода пенилась белым. Он сел на камень у берега, Носов сел рядом. Они слушали воду. Брошин снова не спешил с разговором.
— Значит, ты маг, — сказал он наконец.
— Маг, — подтвердил Носов.
— Настоящий?
— Как видишь.
Брошин кивнул и посмотрел на воду, бегущую по камням.
— Я тоже.
Носов не ответил. Брошин и так знал, что он понял.
— Я был таким не всегда, — вдумчиво продолжал Брошин. — Не с рождения. Мне было одиннадцать, когда это началось. Я сидел в классе на математике и вдруг увидел. Не глазами, а другим. Как будто кто-то снял очки, которые я носил всю жизнь и не знал, что ношу. Я увидел учителя по-другому. Не лицо и не одежду, а его... — Брошин помолчал, подбирая слово. — Суть. То, что под кожей. То, что делает человека человеком. И это было страшно.
— Почему страшно?
— Потому что я увидел, что он пустой, — сказал Брошин. — Не злой и не хороший, а пустой. Как комната, из которой вынесли мебель. И понял, что большинство людей такие. Не все, но большинство. А я не пустой. Значит, я другой.
Носов молчал. Он знал это не понаслышке, по себе: по тому ощущению, которое было у него в четырнадцать лет, когда он остановил чужую кровь одной мыслью и понял, что никому нельзя об этом говорить.
— Потом пришли они, — продолжал Брошин. — Не сразу, года через четыре, точно не помню. Люди не в форме, в гражданском, но с тем выражением, какое бывает у работающих в определённых местах. Сказали: «Мы знаем про твои способности. Мы хотим помочь». И я поверил, потому что мне было пятнадцать, я не знал, что делать с тем, что вижу, а они сказали, что знают.
— Да, сложно, — выжидательно сказал Носов.
Брошин кивнул и снова посмотрел на воду.
— Это была программа «Сверхдети». Так они это называли, или что-то похожее. Мне было пятнадцать, и мне не говорили, что это. Говорили: «Тренируйся. Держи поле. Не высовывайся. Границы». — Последнее слово он произнёс заученно, с давно ставшей бессмысленной интонацией. — У меня даже был индивидуальный куратор. Семак Ролан Артурович.
Носов не изменился в лице. Но внутри что-то тихо щёлкнуло, едва заметно, как щёлкает замок, когда в скважину входит ключ. Семак.
— Он был хорошим куратором, — вспоминал Брошин. — Не злым, не жестоким. Но... — он помолчал, — он не понимал. Думал, что мне нужно больше тренировок, больше контроля, больше границ. А мне нужно было другое. Видеть дальше, глубже, сильнее.
— Ты нашёл способ? — спросил Носов совершенно непринуждённо.
— Нашёл, — подтвердил Брошин. — Через несколько лет, когда мне стало мало их стандартных упражнений. Наркотики. Сначала трава, папироски с анашой. Пых — и мир становился шире. Даже не ярче, а шире, будто стены комнаты, в которой ты сидел всю жизнь, раздвигались на метр, на два, на три. Ты видел то, чего раньше не видел: наркотик не давал этого, он убирал то, что мешало. Страх, контроль, рамки. Те самые, которые они мне ставили.
Брошин замолчал, глядя на воду.
— Потом было хуже, — сказал он. — Шприц. Витя Цой про это пел — про алюминиевые огурцы. И мир становился не шире, а глубже. Как будто ты падаешь — не вниз, а вглубь, в себя, в то место, где лежит то, что ты не показываешь никому. И я видел там вещи. Настоящие, не галлюцинации и не бред. Те самые, которые потом, в психушке, врачи называли шизофренией. А я знал, что это никакая не шизофрения, а правда. Что я видел то, что есть на самом деле. Но доказать не мог.
— Ты лежал в психушке? — спросил Носов.
— Да, ещё одна страница в моей биографии, — сказал Брошин. — Врачи поставили диагноз «шизофрения»: утрата контроля над собой из-за долгого злоупотребления наркотой. Но те люди вытащили меня. Семак и ещё такой Ватников, его шеф. Сказали: мы тебя вылечим. Вернули на базу, усилили контроль, лечили гипнозом. Я продолжил работать в проекте. Старался, не перечил, не высовывался, не выходил за границы. — Он снова произнёс это слово заученно и бессмысленно. — А потом понял, что не могу. Что стены опять смыкаются, границы давят, я задыхаюсь. И ушёл. Одиннадцать лет уже бегаю от проекта.
— Почему решил сбежать именно сюда?
— Главное было покинуть страну, — сказал Брошин. — Я долго скитался, использовал свои способности, чтобы выжить.
Носов слушал, и микродиктофон в пуговице куртки тоже слушал и писал каждое слово.
— Здесь, в Казахстане, я нашёл Артема, — продолжал Брошин. — До этого был сам себе хозяин. Зарабатывал... тебе об этом знать не надо. А потом нашёл Артема.
— Чем он отличался от других? От Семака?
Брошин задумался.
— Он интересный человек, — сказал Брошин. — Не говорил: «Я дам тебе». Не говорил: «Иди за мной». Говорил: «Сиди. Дыши. Смотри». Я делал это и впервые за много лет не чувствовал границ. Не потому, что их не было, а потому, что он их не ставил. Он просто был рядом. Это и было то, что нужно.
Носов кивнул: надо было, чтобы Брошин продолжал.
Глава 10. «Храм Чёрного Света»
Брошин продолжил не сразу.
Он свернул самокрутку тонкими пальцами, закурил и выпустил струйку голубоватого дыма. Затягивался редко и глубоко: сигарета была для него способом держать паузу между словами. Рядом журчал ручей, солнце клонилось к западу, и тени деревьев вытянулись по тропе, как стрелки часов.
— Артем называет наше движение антикосмическим сатанизмом, — сказал он наконец деловым тоном, как пересказывают давно услышанную лекцию. — Это не то, что творят на квартирниках в Москве. Здесь другое.
— Какое?
— Материальный космос — творение демиурга, — ответил Брошин. — Не Бога в классическом понимании, а демиурга. Ремесленника, который взял хаос и слепил из него клетку. Звёзды, планеты, люди, время, смерть — её стены. Красивая, может быть, и уютная, но клетка. И все, кто внутри, — рабы. Даже те, кто считает себя свободным.
Носов молча слушал. Микродиктофон в пуговице джинсовой куртки продолжал писать.
— Хаос — первоначало, — продолжал Брошин. — То, что было до и будет после, что лежит за пределами сотворённого. Он не злой и не добрый, он бесконечный: без порядка, без структуры, без того, что демиург называет законом. Выход за пределы творения. Растворение, а не смерть. Возвращение туда, где нет ни тебя, ни не-тебя.
— И зачем? — спросил Носов.
— Затем, что космос — это боль, — ответил Брошин, не отрывая взгляда от Михаила. — Порядок — насилие. Каждый закон, каждая граница — насилие над тем, что могло бы быть свободным. Демиург создал мир и сказал: так и только так. А всё, что не вписывается, — вырезать, уничтожить, забыть. — Он стряхнул пепел. — Мы хотим обратно, в хаос. В то, что было до первого слова.
— А чернокнижие?
— Инструмент. Обряды — это ключи. Не молитвы и не просьбы — ключи к силам, что лежат за космосом, не подчиняются демиургу и помнят хаос. К тем, кто хочет обратно. — Он помолчал. — Мы пробуждаем тёмные силы не для поклонения, а для союза. Они нам — разрушение порядка, мы им — дверь.
Носов кивнул. Логику он понимал: не верил в неё, но понимал, как понимают устройство механизма, который не собираешься запускать.
— А зал под горой? — спросил он. — Тот, с идолом. С бычьей головой и черепом-светильником.
Брошин повернулся к нему. В тёмных глазах мелькнуло уважение, какое бывает, когда собеседник задаёт правильный вопрос.
— Храм Чёрного Света, — сказал он тише. — Он не наш и не ордена. Он стоял здесь задолго до нас, до казахов, монголов и тюрков. На этой земле жил народ — тысячу лет назад, может, две или три, точно мы не знаем. Они исповедовали ту же религию: хаос, отрицание космоса. И построили храм. С помощью каких технологий, не знаю. Они вырезали его в горе, выдолбили из цельного камня.
— Кто они были?
— Не знаем, — сказал Брошин. — Ли говорил, не осталось ни имён, ни языка. Только храм и орнамент на стенах, эти переплетающиеся фигуры. Это их письмо, буквы и слова. Прочесть никто не может. Может, Ли пробовал, но не говорит.
Носов кивнул и запомнил.
— Официально мы отделение Мизантропического Люциферианского ордена, — продолжал Брошин. — Центр в Швеции, в Стокгольме. Там сидит Совет. Тринадцать человек. Или не людей. Или не тринадцать, не знаю. Артем говорит, это неважно. Важно то, что мы делаем здесь.
Они помолчали — так молчат люди, сказавшие друг другу то, что не говорят другим.
— А власти? — спросил Носов. — Проблем не было? Чернокнижие, обряды, секта. В Казахстане с этим строго.
Брошин затянулся и посмотрел вниз, на лагерь и струйку дыма над костром.
— Разумеется, были, — сказал он неохотно. — Пришлось перебираться, и не раз: из города в пустыню, из пустыни в горы. В такую глушь, где никто не ходит и не спрашивает. Много лет мы живём скрытно. Слабость тут ни при чём: пока нас мало, лучше не светиться.
— А адепты? — спросил Носов. — Все проверенные? Могут донести, могут наболтать в городе, могут уйти и рассказать. Даже в такую даль могут нагрянуть власти.
Брошин усмехнулся.
— Проверенные. Я уверен. Каждый прошёл собеседование у Ли.
— И все выдержали беседу?
— А зачем приходить сюда, если не готов? Сюда не заманивают, сюда приходят сами. Те, кому тесно в этом мире. Те, кто хочет наружу.
— А если кто-то придёт не сам? — спросил Носов, направляя разговор. — Если с заданием от соответствующих структур? Вступить и всё выяснить?
Брошин повернулся и долго, внимательно смотрел на него — тем же оценивающим взглядом, что и в первый день у ворот лагеря.
— Полтора года назад, — продолжил он с неприязнью, — объявился тут один субъект. Молодой, лет тридцати, а то и меньше. Назвался Алексеем Сокольским. Сказал, что изучает антикосмические культы, занимался демонологией, хочет вступить в орден. Вежливый был, тихий, вопросы задавал правильные.
— И?
— И я его раскусил. — Брошин сказал это буднично, как говорят: «Нашёл ошибку в тексте». — Меньше чем за неделю. Он слишком много вынюхивал, смотрел, записывал. Вопросы у него были такие, какие не задаёт учёный, а задаёт тот, кто составляет сводку.
— Полиция? — спросил Носов.
— Конторский, — протянул Брошин. — Из тех, что сидят в кабинетах с пропусками и думают, что их не видно. Я их научился распознавать. — Его слегка передёрнуло. — Не первый и не второй. Глаз намётанный.
Носов молчал. Он знал, о ком речь: о Денисе Гурове, аналитике, который сидел на совещаниях в углу и деловито всё фиксировал. Который поехал в Казахстан и не вернулся.
— И что вы сделали? — безмятежно спросил он.
Брошин криво улыбнулся: вспоминать это было неприятно, но дело давно сделано.
— Разоблачили. Публично, перед адептами. Показали, кто он, откуда и зачем. Что никакой он не учёный, а конторский. Что пришёл стучать.
— И что с ним стало?
Брошин ухмыльнулся шире, со злым торжеством.
— Задушил себя, — сказал он. — После публичного разоблачения, видно, стало так стыдно. Утром нашли в палатке: руки на собственной шее. Сжал и не отпустил. Тело адепты выкинули где-то в горах, в ущелье. Искать никто не будет.
Носов сидел неподвижно и смотрел на ручей. Внутри было холодно и спокойно: владеть собой он умел.
Гуров. Асфиксия, удушение, тело в горах. Носов помнил слова Семака: «Тело нашли в ущелье, со следами его же рук: будто он сам себя задушил, вцепился руками в горло». А теперь Брошин сидел рядом и рассказывал об этом сам, своими словами, с кривой усмешкой.
— Жалко? — внезапно спросил Брошин. Не со злостью и не с насмешкой, а проверяя.
— Нет, — сказал Носов. Трещин в образе сейчас быть не должно, особенно перед сенсом, который сильнее и может прочесть Михаила, как книгу.
— Хорошо, — сказал Брошин. — Заговорились мы, скоро ужин. Надо поторопиться: если остынет, Алим второй раз греть не будет.
---
Ужин был простой: каша с тушёнкой, чай из жестяного чайника, хлеб неровными ломтями. Ели у костра, на брёвнах и камнях. Адепты переговаривались тихо и неспешно, кто-то курил, кто-то смотрел в огонь.
Носов ел молча. Каша была горячая, густая, с привкусом дыма. Он думал о Гурове, о Брошине, о том, что скоро они уедут, а времени мало.
Артем Ли вышел из сумерек за костром, когда они допивали чай, — энергичный, спортивный, харизматичный, в чёрных широких брюках и чёрной рубашке с короткими рукавами. Босой, как и днём.
— Константин, — негромко сказал он. — Завтра или послезавтра ты сможешь уехать. Я подготовлю проводника.
— Хорошо, Артем, — сказал Брошин. — Спасибо.
Ли кивнул и коротко взглянул на Носова — как смотрят на предмет, который стоит на месте и не мешает.
— Мне нужно обсудить с Константином кое-какие дела, — сказал он. — Важные. Вам не обязательно присутствовать.
— Конечно, — сказал Носов. — Я потом пойду пройдусь.
Ли кивнул, повернулся и ушёл в темноту за костром, в сторону большого бункера. Брошин встал, поставил кружку на камень и посмотрел на Носова.
— Я вернусь, — сказал он. — Может, через час, может, позже. Меня не жди.
Он ушёл, и его силуэт растворился в темноте.
Носов посидел ещё несколько минут, глядя на тлеющие угли. Адепты понемногу расходились: кто к бункерам, кто оставался у огня. Обычный вечер. Только лагерь необычный.
Он встал и не спеша, не оглядываясь, пошёл к своему бункеру. Времени мало. Нужно успеть.
В бункере он не стал зажигать фонарь. Сел на матрас, закрыл глаза.
Не спать. Работать.
---
Изменённое состояние пришло быстрее обычного — то ли из-за гор, где воздух чище и тишина гуще, то ли оттого, что он по-настоящему этого хотел.
Мир не исчез, а стал плоским и прозрачным, будто кто-то снял с реальности верхний слой. Носов видел бункер насквозь: бетон, землю за бетоном, корни деревьев, ручей под горой, тропу, по которой ушли Ли и Брошин, костровую площадку с адептами у огня.
И видел защиты.
Четыре пентакля — четыре узла, в которых сходились линии энергетического поля вокруг лагеря. Они стояли по периметру: на севере, юге, востоке и западе. Невидимые, но ощутимые, как камни на дне реки: не видишь, а чувствуешь, когда идёшь по воде.
Носов открыл глаза, вышел из бункера и направился к первому.
Северный пентакль стоял на краю лагеря, там, где проволока натягивалась между двумя столбами и начиналась тайга. В изменённом состоянии Носов видел его ясно: пятиконечная звезда, начерченная не на земле, а в воздухе, в слое реальности, доступном лишь тем, кто умеет смотреть. Тёмные плотные линии отливали металлом, как старая латунь, а в центре пульсировала живая тёплая точка.
Носов протянул руку — не физическую, а другую, видимую только в изменённом состоянии, — и коснулся пентакля.
Линии дрогнули, как паутина, в которую попало насекомое. Носов потянул — осторожно, без рывка — одну линию, другую, третью. Пентакль стал распадаться, как развязываемый узел: линии теряли натяжение, точка в центре тускнела, и через несколько секунд он погас, как свеча, когда кончается воск.
Он пошёл ко второму.
Восточный пентакль стоял у ручья, там, где вода уходила под землю, в трещину в скале. Носов коснулся его, потянул — линии распались, пентакль погас. С третьим, южным, у тропы, что вела вниз к грунтовке, вышло так же.
И тогда он увидел адепта.
Худощавый мужчина лет тридцати, в куртке, стоял в двадцати метрах и не двигался. Смотрел. Соглядатай от Артема Ли?
Носов не изменился в лице, не дёрнулся, не отступил. Он стоял с рукой, протянутой к погасшему пентаклю, и смотрел на адепта, а адепт — на него.
И Носов послал раппорт.
Мыслью — плотной, направленной, мягкой и обволакивающей, как тёплое одеяло, которое ложится на плечи и говорит: спи, спи, спи.
«Я медитирую, — послал он. — Перед сном. Обычная практика, ничего необычного. Сижу, дышу, смотрю. Ничего не делаю, ничего не трогаю. Медитирую».
Адепт будто моргнул — раз, другой — и дёрнул головой, лицо его изменилось. Секунды три он ещё смотрел на Носова, потом повернулся и пошёл к костровой площадке, к другим адептам, не оглядываясь.
Носов медленно, до конца выдохнул, как после нырка, когда лёгкие уже горят, и направился к четвёртому пентаклю — западному, у пирамиды в центре лагеря. Коснулся, потянул. Линии дрогнули и распались. Пентакль погас.
Все четыре погасли, и периметр, державший лагерь закрытым от посторонних глаз и сенсов, ослаб. Не рухнул и не исчез, но стал тоньше и намного уязвимее, как растянутая ткань, ставшая почти прозрачной.
Носов вышел из изменённого состояния медленно, как выходят из воды на берег. Мир снова стал обычным, твёрдым, тёплым: бетонные стены бункера, дверь.
Он вошёл, сел на матрас, включил фонарь, достал из кармана куртки авторучку и клочок бумаги и начал рисовать.
Север: пентакль у проволоки, два столба, тайга; от бункера двести шагов. Восток: у ручья, трещина в скале; сто пятьдесят шагов. Юг: у тропы, грунтовка; триста шагов. Запад: у пирамиды, центр лагеря; пятьдесят шагов.
Рисовал он быстро, аккуратно, по памяти. Потом сложил бумажку вчетверо и сунул в тайник в рюкзаке.
Он лёг на бок и закрыл глаза. Заснуть не получалось: он лежал и слушал потрескивание костра снаружи, ветер в тайге.
Теперь спецы из его отдела увидят лагерь — бункеры, пирамиду, людей. Защиты больше нет, а остальное — дело техники. И Гуров. Сейчас Носов ничего не может сделать. Потом, когда решится проблема с сестрой, когда будет время и возможность. Когда он вернётся. Если вернётся.
Но сначала нужно было сделать ещё одно.
Носов сел, достал резервный телефон с новой сим-картой и набрал номер Крамаровского.
Гудки шли долго: семь, восемь. Потом щёлкнуло.
— Слушаю.
Голос шефа был глухой, низкий. В Москве стояла ночь, но Крамаровский не спал — Носов знал это по долгим годам совместной работы: шеф не спит, когда ждёт. А сейчас он ждал звонка.
— Это Носов, — тихо сказал Михаил. — Товарищ полковник. Передаю координаты защитного контура лагеря. Записывайте.
Он продиктовал широту и долготу — ту самую точку, к которой матрица привела его через тайгу и которую он запомнил наизусть, пока ехал по грунтовке, а потом шёл пешком. Точность — до ста метров.
— Записал, — сказал Крамаровский. — Дальше.
— Периметр. Четыре пентакля: север, восток, юг, запад. Все четыре я дезактивировал сегодня ночью. Поле размывается. Лагерь виден невооружённым глазом, если знать, куда смотреть. Спутник увидит, дрон увидит.
Пауза. Носов слышал, как ровно и спокойно дышит Крамаровский.
— Ты уверен, что все четыре? — спросил он.
— Все четыре. Северный у проволоки, восточный у ручья, южный у тропы, западный у пирамиды. Каждый погас. Я проверял.
— Хорошо, — сказал Крамаровский. — Если обмен пройдёт успешно — если ты без проблем заберёшь сестру и передашь им Брошина, — группа захвата вместе с казахскими коллегами вылетит в указанное тобой место в кратчайшие сроки.
— Понял.
— Держим связь. Если что-то изменится, звони сразу.
— Понял.
Носов положил трубку, вытащил сим-карту, убрал телефон и снова лёг на матрас. Закрыл глаза.
А периметр уже не «держал».
Но об этом больше никто не знал, кроме Носова.
Глава 11. «Казнь»
Носов проснулся по внутреннему будильнику.
Некоторое время он лежал неподвижно, глядя в низкий бетонный потолок бункера, и слушал. За дверью звучал голос Брошина — негромкий, размеренный, словно он говорил с кем-то вполвнимания. Слов было не разобрать, только ритм, как тиканье часов.
Он сел, спустил ноги на холодный каменный пол и посмотрел на часы: шесть сорок семь. Солнце ещё не взошло, но в щель двери пробивался тонкий серо-голубой свет, холодный, как лезвие ножа. Носов оделся: брюки, ботинки, джинсовая куртка с «начинкой» во второй пуговице. Готов ко всему.
Он вышел из бункера. Брошин стоял у костровой площадки спиной к нему и разговаривал с одним из адептов — тем парнем, что встретил Михаила в первый день у ворот. В руках у Брошина дымилась кружка: чай, кофе или тот отвар, который адепты пили по утрам. Парень слушал, кивал, смотрел в землю. Брошин коротко добавил ещё несколько слов, и парень быстро ушёл, не оглядываясь.
Брошин повернулся и, не здороваясь, сразу перешёл к делу:
— Собирайся потихоньку. Скорее всего, сегодня после полудня уезжаем. Мне нужно кое-что обсудить с Артемом, но в целом всё решено.
— Хорошо, — только и сказал Носов.
Брошин кивнул, отпил из кружки и посмотрел на тёмную бесконечную тайгу вокруг лагеря.
— Я отойду, — сказал он. — Артем ждёт. Завтрак готов.
Он ушёл, снова чуть припадая на левую ногу. Носов смотрел ему вслед. Две фигуры в утреннем свете: одна высокая, худощавая, с длинными тёмными волосами, другая пониже, бритая, атлетичная. Ли и Брошин. Гуру и правая рука. Учитель и ученик. Или наоборот: Носов не знал и не спрашивал.
Он пошёл к машине, на которой приехал в лагерь, — синей «Тойоте Лэнд Крузер», арендованной в Усть-Каменогорске. Она стояла у проволоки, за периметром, где её оставили. Носов сел за руль, посмотрел на тайгу за столбами и достал телефон.
Набрал номер Кощея. После третьего гудка щёлкнуло.
— Слушаю.
Голос Кощея был тихий и сухой, словно он ждал этого звонка и не сомневался, что тот будет.
— Брошин найден, — доложил Носов деловым тоном. — Я передал ему шифровку. Он прочёл. Согласился лететь.
— Хорошо, — ответил Кощей.
— Теперь сестра, — отчеканил Носов. — Я хочу, чтобы она была в аэропорту, в Питере, когда мы прилетим. Хочу видеть её живой и невредимой и забрать сразу, на выходе из терминала. Без посредников, без задержек, без ваших игр.
Наступила недолгая пауза.
— Она будет в аэропорту, в Пулково, когда вы прилетите. На выходе из терминала. Живая и здоровая.
— Я могу с ней сейчас поговорить?
— Нет, — спокойно сказал Кощей. — Но мы договорились. Она будет стоять рядом с тем, кто её привезёт. Вы увидите.
— Кто привезёт?
— Это неважно. Важно другое. Вы выходите из терминала, забираете сестру, передаёте Брошина. Всё. Без задержек, без разговоров, без попыток обмануть.
— Я не собираюсь обманывать, — сказал Носов.
— Знаю. Поэтому и говорю. Я тоже не обманываю своих партнёров.
— Понял.
— И ещё, — тише добавил Кощей. — Брошин. Никаких фокусов. Просто передайте, и всё закончится. Сестра ваша будет жива, вы будете живы. Все будут довольны.
— Разумеется.
— Хорошо. Потом сообщите номер рейса. Я буду ждать.
Он отключился. Носов смотрел на погасший экран. В чёрном стекле отражалось его лицо — бледное, невыспавшееся, с русо-каштановыми волосами, растрёпанными после сна. Тридцать девять лет, а событий хватило бы на несколько жизней.
Он вставил другую сим-карту и набрал Крамаровского. Гудки снова шли долго, потом щёлкнуло.
— Слушаю.
Голос шефа звучал как обычно.
— Это Носов, — сказал Михаил. — Товарищ полковник. Брошин согласился лететь. Скорее всего, завтра утром. Из Алматы в Петербург.
— Ты уже говорил с Кощеем? — сразу перешёл к делу Крамаровский.
— Кощей сказал: сестра будет в Пулково, живая и здоровая. Я забираю её и передаю им Брошина. Всё.
— Хорошо. Правильно, — сказал Крамаровский. — Мы будем готовы. Группа будет в аэропорту и снаружи — в машинах, на подступах. Если пойдёт не по плану, вмешаемся. Но не раньше, чем ты заберёшь сестру. Ясно?
— Понимаю, — сказал Носов.
— И ещё, — голос Крамаровского стал тише. — Миша, никаких действий в отношении Брошина. Мы потом сами разберёмся. Сестра важнее. Сестра живая — это первое. Брошин обезвреженный — это второе. Как понял?
— Понимаю, — дисциплинированно ответил Носов.
— Хорошо. Держим связь.
— Понял.
Носов положил трубку и убрал телефон. Небо над тайгой светлело, становилось голубым, в рваных облаках, за которыми угадывается дождь.
Он выдохнул, вышел из машины и пошёл завтракать.
---
Крик раздался после полудня, когда Носов, уже собравший вещи, сидел у костровой площадки с кружкой крепкого чая. Короткий, резкий — так кричат, увидев нечто неожиданное и не зная, как реагировать. Носов поднял голову.
Адепты быстро собирались: выходили из бункеров, из пирамиды, из тоннеля и шли к центру площадки, к большому бункеру, где было утоптанное место метра четыре в диаметре. Носов встал, поставил кружку на землю и пошёл туда не торопясь, как все.
В центре стоял на коленях человек. Молодой, лет двадцати пяти, худощавый, в серой куртке и стоптанных кроссовках. Руки за спиной, голова опущена. Рядом — двое крепких широкоплечих адептов с лицами исполнителей, не спрашивающих зачем.
Перед парнем на земле лежали чёрная авторучка с серебряным зажимом и мини-фотоаппарат размером с ноготь большого пальца, с объективом не больше булавочной головки. Носов всё понял: шпионская аппаратура, камера в авторучке и крошечный фотоаппарат. Кто-то нашёл. Кто-то донёс.
Артем Ли вышел из большого бункера. Шёл он не торопясь, остановился в трёх метрах от парня и посмотрел на него долгим спокойным взглядом.
— Встань, — негромко сказал Ли.
Парень поднял голову. Глаза были широко открыты: он не понимал, что происходит, и не мог поверить, что это происходит с ним.
— Встань, — повторил Ли.
Парень попытался подняться, но ноги не слушались. Двое адептов подхватили его под руки и поставили. Он стоял, шатаясь, и смотрел на Ли, на авторучку и фотоаппарат на земле, на толпу вокруг.
— Ты знаешь, что это? — спросил Ли, указав на предметы.
Парень молчал. Губы дрожали: он пытался заговорить и не находил слов.
— Это камера, — сказал Ли утвердительно. — В авторучке. И мини-фотоаппарат. Ты снимал, фотографировал, записывал. Наверняка передавал. Кому?
Парень молчал. Глаза метались, ища выход.
Ли шагнул вперёд и остановился в полуметре от него. Он смотрел долго, внимательно — так смотрят, когда решение уже принято.
— Ты предал, — коротко сказал Ли.
И ударил.
Ребром стопы, коротко и точно, в коленный сустав. Носов услышал звук — не хруст и не треск, а нечто среднее, как ломается сухая ветка, только гуще и плотнее: так ломается живое. Нога парня выгнулась назад, колено вывернулось. Он закричал — коротко, сдавленно: боль была такой сильной, что голос не мог стать громким.
Ли не остановился: схватил парня за плечо и дёрнул. Тот упал с вывернутой ногой, крик оборвался на полуслове. Ли стоял над ним и смотрел на сделанное, не чувствуя ничего.
И тогда из толпы вышел Брошин.
Он присел на корточки рядом с парнем и заглянул ему в глаза — так читают человека и видят, что у него внутри.
— Смотри на меня, — сказал Константин. — Только на меня. Ни на кого больше.
Парень смотрел. Боль была сильнейшая, но он не мог ни отвести взгляд, ни моргнуть.
— Ты виноват, — сказал Брошин безапелляционно. — Ты предал. Ты заслужил это. Ты чувствуешь это. Ты согласен.
Парень молчал. Губы его шевелились, не произнося слов.
— Ты хочешь умереть, — утверждающе сказал Брошин. — Ты хочешь умереть, потому что ты виноват. Потому что ты предал. Потому что ты не можешь с этим жить. Сейчас ты сделаешь это. Сам. Никто тебе не поможет, никто не остановит. Ты сам. Своими руками.
Руки парня дёрнулись — едва заметно. Пальцы сжались, разжались, снова сжались. Он поднял руки, медленно, как поднимают, не зная зачем, и положил себе на горло.
Носов смотрел, не отводя взгляда, и понимал. Теперь он знал, как погиб Гуров и что значит строчка из сводки: «асфиксия, следы собственных рук на горле». Брошин не душил Гурова. Он заставил его задушить себя — гипнозом, внушением, тем самым мягким, обволакивающим голосом, который входит в голову и не выходит. «Ты хочешь умереть. Ты сам. Своими руками». И человек делает это, потому что не может иначе: голос внутри него громче голоса снаружи, а голос внутри — это он сам.
Пальцы парня сжимались на горле — сначала едва заметно, потом сильнее, ещё сильнее. Лицо краснело, затем синело, глаза выпучились, рот открылся. Вырвалось не то крик, не то стон — просто воздух, застрявший между вдохом и выдохом, между жизнью и смертью.
Парень на земле дёрнулся раз, другой, третий. Жизнь уходила из него медленно, как вода из перевёрнутого стакана.
Потом он затих. Пальцы разжались, руки упали, голова запрокинулась. Грудь не поднималась, пульс не бился. Наступила тишина.
Ли подошёл, посмотрел на тело и повернулся к адептам. Достал небольшую цифровую видеокамеру с маленьким экраном на задней панели, включил, обвёл объективом тело и толпу и нажал запись.
— Подойдите, — сказал он. — Все. Подходите и смотрите. Запомните. Это то, что бывает с теми, кто предаёт. С теми, кто доносит. Запоминайте.
Адепты подошли и не торопясь окружили тело. Сначала они смотрели молча, но Носов видел, как менялись их глаза, как меняется взгляд у того, кто не в силах отказаться. Действие снадобья, которое им утром дал Артем?
Один из них наклонился, взял тело за руку и потянул. Другой взял за ногу. Третий, четвёртый, пятый. Они стали рвать тело на части — руками, зубами, ногтями, как рвут бумагу или тряпку. Уже не живое, просто кусок мяса, который нужно разорвать.
Ли снимал. Камера гудела. Он медленно ходил вокруг, выбирая ракурсы, как снимают документальный фильм или урок, который потом покажут тем, кто не был здесь.
Носов стоял в толпе и смотрел. Что это за препарат, думал он, после которого люди теряют то, что делает их людьми, становятся послушными и покорными, готовыми рвать, убивать, уничтожать. Об этом тоже надо будет сообщить в Центр.
Внезапно к нему подошёл Брошин.
— Нам пора ехать, — сказал он тихо. — Пойдём.
Носов повернулся и бросил последний взгляд на площадку: на тело, которое рвали, на Ли с камерой, на молча работающих адептов. Потом кивнул и пошёл за Брошиным, не оглядываясь.
---
Они выехали из лагеря через двадцать минут.
За руль сел тот самый высокий парень, с которым Брошин разговаривал утром. Он невозмутимо проходил на «Тойоте» трудные участки грунтовки и молча вёл машину на запад, к Усть-Каменогорску.
Брошин сидел впереди, Носов — сзади, между ними было пустое пространство. Ехали молча, под гул мотора и скрип подвески на ухабах. За окном проплывали лесистые горы, тяжёлые, бесконечные.
— Этот путь ближе? — спросил Носов, нарушив молчание.
— Всё равно часа три, — сказал Брошин, не оборачиваясь, глядя на дорогу. — Может, и больше. Дорога не очень.
Носов кивнул. За стеклом мелькала тайга — стена сосен, елей, пихт.
Они снова замолчали. Прошёл час, другой, третий. Тайга кончилась, началась степь. Горы ушли за горизонт, небо стало выше и шире.
Усть-Каменогорск встретил их промышленным гулом и запахом угля. Носов смотрел на трубы, на дым, на серое от выбросов небо. Балаково было таким же. Все промышленные города похожи друг на друга, как похожи живущие в них люди: серые, уставшие, молчаливые.
Город остался позади, и «Тойота» свернула к маленькому аэродрому: ангар с облупленной краской, бетонная полоса, полосатый рукав ветроуказателя. На площадке стояла белая «Сессна». Рядом, засунув руки в карманы лётной куртки, ждал пилот — нанятый, как понял Носов. Он молча кивнул Брошину, на Носова не взглянул и не спросил ни имён, ни документов.
Водитель из лагеря остался в Усть-Каменогорске: молча ушёл, не оглянувшись.
— Куда летим? — спросил Носов.
— В Алматы, — сказал Брошин. Он посмотрел на дорогу, по которой они приехали, потом на Носова. — Машиной это больше тысячи километров, а нам нужно успеть. Есть там у меня один надёжный человечек. Поможет с документами, с билетами, со всем, что нужно для перелёта.
— Кто?
— Неважно, — сказал Брошин. — Важно, что он поможет.
Пилот молча распахнул дверцу. Салон был тесный, пах бензином и старой кожей. Носов и Брошин сели сзади, плечом к плечу. Мотор взревел так, что разговаривать стало невозможно, и «Сессна», подпрыгнув на стыках плит, оторвалась от земли.
Внизу лежала степь — бескрайняя, плоская, серо-зелёная. Самолёт покачивало на ветру, который не стихает ни на секунду. Носов смотрел на нитку дороги, которая уходила вперёд и не кончалась, и думал, что завтра будет в Питере и этот этап операции закончится. Или не закончится. Или закончится иначе, чем он думает.
Летели около трёх часов. Брошин молчал, положив руки на колени — длинные, тонкие, с обкусанными ногтями. Те самые руки, что сегодня заставили человека задушить себя, а когда-то распылили газ в прачечной в Алматы.
Носов время от времени поглядывал на них. Он думал о словах Крамаровского: «сестра важнее». Это правда. А Брошин будет обезврежен — не сегодня, не завтра, но скоро.
---
Алматы встретил их вечером.
Самолёт сел в аэропорту Алматы. У выхода Брошин остановил первое же такси и назвал водителю адрес.
Город лежал в предгорьях — зелёный, тёплый, с запахом, какой бывает в южных городах: цветов, пыли и нагретого асфальта. Брошин всю дорогу молчал, только изредка подсказывал водителю повороты — город он знал. Носов смотрел в окно на дома, на людей, на ещё яркое голубое небо.
Такси остановилось у небольшого дома в старом районе — одноэтажного, беленого, с забором из дикого камня и крепкими воротами. Брошин расплатился, вышел и позвонил. Ворота со скрипом открылись. Вышел человек — невысокий, полный, европейского вида, лет пятидесяти, с круглым лицом и тёмными глазами. Он посмотрел на обоих, кивнул и сказал по-казахски несколько слов. Константин ответил. Они вошли, Носов — следом.
Внутри пахло чаем и чем-то пряным. На столе стояли чайник, чашки, тарелка с лепёшками. Брошин сел, Носов тоже. Хозяин налил чай, сел и негромко заговорил с Брошиным по-казахски. Носов не понимал слов, только интонацию: деловую, спокойную — так обсуждают работу люди, делающие что должны и не задающие вопросов.
Затем Брошин повернулся к Носову.
— У тебя документы в порядке?
— Да.
— Мои документы будут завтра утром, — сказал он. — Вместе с нашими билетами. Рейс из Алматы в Петербург завтра в одиннадцать сорок.
— Хорошо, — сказал Носов.
— Переночуем здесь, — сказал Брошин. — Утром заберём документы и поедем в аэропорт с запасом времени.
Носов кивнул и стал пить чай, глядя на тёмную жидкость и поднимающийся от неё пар. Завтра он будет в Питере. В Пулково его встретит Елена, живая и здоровая. Кощей получит Брошина. Интересно, для чего?
Он допил чай, поставил чашку и украдкой посмотрел на Брошина — бывшего «сверхребёнка», ставшего опасным сверхсенсом. Приказу Крамаровского придётся подчиниться и доставить Брошина в Питер.
Но потом...
Наступил вечер. Носову поставили раскладушку в маленькой комнате с наглухо закрытыми окнами. Было тихо, но эта тишина дышала — дыханием города, дыханием южной ночи.
Надо будет сообщить шефу о времени прибытия, думал Михаил, открывая ноутбук.
А ещё проинформировать Кощея.
Завтра. Днём. В Пулково.
Обмен.
Он надеялся, что без осложнений.
Глава 12. «Обмен»
Самолёт «Алматы — Санкт-Петербург» был не новым боингом, с налётом усталости, какой бывает у машин, налетавших не одну тысячу часов: потёртые подлокотники, царапины на столиках, пятна на обивке, которые не отстирываются, сколько ни три. Носов сидел у окна, Брошин — рядом, в среднем кресле, а у прохода, привалившись к спинке, спал мужчина лет пятидесяти в клетчатой рубашке. Он проспал всю дорогу и храпел монотонно, как гудит трансформатор.
Брошин не спал.
Он сидел прямо, держа руки на коленях, смотрел на спинку кресла перед собой и одновременно не смотрел никуда. Бритая голова блестела в тусклом свете салона. Щетина исчезла, остался только маленький порез на скуле. Тёмные глаза смотрели спокойно: он был готов к любому развитию событий.
Носов смотрел в окно. За стеклом было высокое синее небо с рваными облаками, а далеко внизу проплывали горы, степи, реки: Казахстан, потом Россия, потом снова Россия, бескрайняя, с редкими нитками дорог и точками городов, игрушечными с такой высоты.
— Долго ещё? — спросил Брошин, не поворачивая головы. Голос был без любопытства, просто вопрос.
— Часа три, — сказал Носов.
— Три, — повторил Брошин, кивнул, посмотрел вперёд и замолчал.
Они молчали, каждый о своём. Носов думал о Елене: как она выглядит, что скажет при встрече, чего не скажет. Что с ней происходило эти дни. Она пробыла в плену всего неделю, но и неделя — это много, если не знаешь, что с тобой будет.
Брошин, похоже, ждал только посадки.
Потом Носов повернулся к нему.
— Константин, — сказал он с интересом. — Ты веришь в это?
Брошин повернул голову и посмотрел на Носова с не меньшим интересом.
— Во что? — спросил он.
— В орден. В Мизантропический Люциферианский. В учение Ли, в антикосмос, в Хаос. В то, что демиург — ремесленник, а космос — тюрьма и однажды всё растворится и вернётся к первозданному ничто. — Носов помолчал. — Ты в это веришь?
Брошин надолго задумался, глядя на стаканчик воды, чуть дрожавший от вибрации двигателей. Потом отпил, поставил его на столик и посмотрел в окно, на облака, лежавшие внизу, как вата.
— Я неоднократно ходил за границу, — сказал он наконец. — И каждый раз там, в том мире, в сером войлоке, среди кристаллических наростов и прибойного гула, я смотрел на его обитателей. На Астарота. На Вельзевула. На Люцифера. На тех, кого мы не знаем и кто старше всех, кого мы знаем. И думал: вот они. Возможно, они были до космоса. Возможно, помнят Хаос.
Он замолчал. Тёмные глаза излучали спокойствие.
— И я понял, — продолжал Брошин, — что у ордена ничего не получится. Дело не в том, что мы слабые, что Ли плохой учитель или обряды неправильные. Дело в тех, кто там. — Он неопределённо кивнул в сторону окна, туда, где за облаками, за степью, за горами, за границей видимого лежал тот мир. — Им нужно другое. Не растворение, не Хаос — власть. Порядок. Свой порядок, который они строили тысячелетиями, а то и дольше. Который не отдадут никому. Это однозначно.
Носов слушал, не перебивая.
— Антикосмический сатанизм — красивая идея, — продолжал Брошин. — Философски стройная, метафизически обоснованная. Артем умеет убеждать, умеет строить системы, где всё сходится и стоит на своих местах. Адепты верят, потому что им нужна вера, нужно объяснение, почему мир такой и почему они в нём страдают. Артем даёт им это — красиво, стройно, убедительно.
— Но это не сработает, — сказал Брошин. — Осуществить её должны были бы они, а им это не нужно. Они хотят править вечно, в своей иерархии, в своей системе долгов и обязательств. И не отдадут это ради чьей-то красивой философии. Даже той, которая им льстит.
Носов медленно, задумчиво кивнул.
— Тогда зачем ты там? — спросил он. — Если не веришь, если знаешь, что не сработает. Зачем ты помогаешь Ли? Зачем делаешь то, что он говорит?
Брошин повернулся и долго, внимательно посмотрел на него — как в первый день у ворот лагеря, только теперь в этом взгляде было не недоверие, а скорее дружелюбие.
— Потому что там мне хорошо, — только и сказал Константин. — Там у меня власть, уважение, безопасность. Возможность экспериментировать: я Мастер, а не «перспективный участник Проекта».
Он умолк и снова посмотрел в окно.
— Пребывание в ордене меня полностью устраивает, — добавил он. — На данный момент. Я не верю в конечную цель, но мне нравится путь. С его помощью и с помощью своих техник я попытаюсь навести шороху и там, за границей этого мира.
— А что будет, если орден развалится? — спросил Носов.
Брошин коротко усмехнулся, без злости, как усмехаются наивному вопросу.
— Орден не развалится, — сказал он. — Мы всего лишь одно из отделений. И потом, те, кто реально мог бы нас развалить, давно уже разучились это делать.
Носов кивнул. Понимания в этом кивке не было: он думал о микродиктофоне в пуговице, который писал каждое слово. Вскоре запись ляжет на стол Крамаровскому, и шеф решит, что со всем этим делать.
Сосед в клетчатой рубашке продолжал храпеть. Стюардесса снова прошла по рядам, раздавая стаканчики с водой. Носов взял, Брошин отказался.
---
Пулково встретило их серым небом и запахом авиационного керосина.
Самолёт сел мягко, без толчка, и пассажиры зааплодировали — не все, а лишь летевшие впервые да вымотанные дорогой. Носов не аплодировал, Брошин тоже. Мужчина в клетчатой рубашке проснулся, посмотрел в окно, сказал: «О, Питер» — и снова закрыл глаза.
Они вышли из самолёта последними, не торопясь и не оглядываясь: по рукаву, мимо стюардесс, мимо аэропортового гула, в котором сотни людей движутся в разные стороны и почти все куда-то спешат.
Терминал был большой, отремонтированный, стеклянный. Свет лился отовсюду — из окон, из ламп, с экранов, на которых мигали номера рейсов и время. Люди шли с чемоданами, с рюкзаками, с детьми на руках, с телефонами у ушей. Говорили на разных языках, смеялись, ругались, обнимались, прощались. Жили.
Носов шёл рядом с Брошиным — двое самых обычных мужчин, один с рюкзаком, другой с лёгкой сумкой.
Оба без проблем прошли паспортный контроль и вышли в зал прилёта.
И Носов увидел их.
---
Они стояли у выхода из терминала, на площадке, где встречают прилетевших, среди людей с табличками на разных языках, с цветами, а порой и с воздушными шариками.
Лысый старик с тростью стоял чуть впереди. Тот самый гость на семинаре Носова в Москве, который сидел в кофейне на Чистых прудах и смотрел на Татьяну.
Носов вгляделся: высокий сухой старикан в тёмном летнем плаще до колен, с поднятым воротником. Голова длинная, узкая, с резко очерченными скулами, лысая, с тем блеском, какой бывает, когда волосяные фолликулы давно перестали работать. Глаза глубоко посажены, взгляд изучающий. В правой руке, опущенной вдоль тела, — трость из тёмного дерева с металлическим набалдашником.
Рядом стояла Елена.
Носов увидел её и остановился.
Она была в лёгкой серой куртке, джинсах и кроссовках, тёмные волосы растрёпаны. Лицо бледное, как после долгого заточения без солнца и окон, когда не знаешь, день сейчас или ночь. Под глазами — тёмные круги.
Она стояла прямо, старик легонько поддерживал её под руку. Она смотрела на Носова через толпу, через всё, что было между ними, — так смотрят на того, кого давно не видели, кого не ждали и ждали одновременно.
---
Носов пошёл к сестре спокойно, не торопясь. Брошин невозмутимо шёл рядом.
Они остановились в пяти метрах от старика.
Тот смотрел на Брошина долго, внимательно, прикидывая, подходит ли ему привезённое.
— Константин, — наконец произнёс старик удовлетворённым тоном.
— Аркадий Львович, насколько я понимаю, — ответил Брошин, коротко кивнув.
Старик повернулся к Носову и внимательно оглядел его.
— Михаил Андреевич. Вы выполнили свою часть.
— Выполнил, — с напором произнёс Носов. — Брошин здесь. Я привёз его.
— Вижу, — сказал старик. Посмотрел на Брошина, на Носова. — Теперь моя часть.
Он повернулся к Елене.
— Елена Андреевна, — сказал Аркадий Львович. — Вы свободны. Идите к брату.
Елена не двинулась сразу. Посмотрела на старика, на Носова, на скучавшего Брошина. Потом сделала шаг, другой и пошла к брату — медленно, словно боясь, что сейчас скажут: «Подожди. Ещё рано».
Носов пошёл ей навстречу. Три метра. Два. Один. Она остановилась в полуметре и посмотрела на него снизу вверх: она была ниже на голову.
Лицо у неё было мятое, опухшее, как бывает, когда долго спишь в неудобной позе. Или плачешь. Или не спишь вообще.
— С тобой всё в порядке? — спросил он с тревогой. — Ты что, плакала?
— Нет, — ответила она и зевнула, прикрыв рот ладошкой. — Я спала.
У Михаила не нашлось слов.
— Лена, — сказал он, протянул руку и коснулся её плеча лёгким движением, как касаются хрупкого, готового рассыпаться. — Пойдём.
Она кивнула, не сказав ни слова. Носов обнял её, как обнимают сестру, которую держали в заложниках: утешать нечем, слова не помогут, важны только руки и присутствие.
Елена уткнулась лицом в его куртку и дышала — глубоко, медленно, словно наконец-то смогла вздохнуть.
---
Обмен занял тридцать секунд.
Носов отпустил Елену и повернулся к Аркадию Львовичу. Брошин стоял рядом со стариком и равнодушно, явно скучая, наблюдал за этой сценой.
— Прошу, — сказал Носов и кивнул на Брошина. — Он ваш.
Старик коротко кивнул, посмотрел на Брошина. Константин кивнул в ответ.
— Спасибо, Михаил Андреевич, — сказал Аркадий Львович формальным тоном. Ритуал: так принято.
Носов не ответил. Он взял Елену за руку и пошёл к выходу, не торопясь, не оглядываясь, к машине, где его ждали.
Три шага. Четыре. Пять.
И остановился.
Он почувствовал тот самый щелчок в основании черепа, холодок на затылке, изменение давления — как бывало, когда что-то менялось, происходило, уходило.
Он обернулся.
Старика не было. Брошина не было.
Там, где они стояли три секунды назад, было пусто. Они исчезли, как исчезает дым, когда ветер его разгоняет, как тень, когда солнце уходит за облако.
Носов потрясённо смотрел на пустое место. Три секунды. Пусть пять. Ну хорошо, семь. И никого, никаких следов, только толпа встречающих. Это было невозможно, но это было фактом.
— Миша? — тихо сказала Елена. — Что случилось?
Носов не ответил. Он достал телефон и набрал Крамаровского.
Гудки. Один. Два. Три.
— Крамаровский.
— Это Носов, — прошептал Михаил. — Я в Пулково. Обмен состоялся. Сестра у меня. Брошин передан.
— Хорошо, — сказал Крамаровский. — Забирай сестру. Выходи из терминала. Машина у северного выхода. Серый «Ларгус». Громов за рулём под видом таксиста.
— Товарищ полковник. Брошин и старик исчезли. Прямо сейчас, на площадке у выхода. Три секунды назад они были, сейчас их нет.
— Понял, — произнёс Крамаровский после паузы. — Выходите из аэропорта спокойно и непринуждённо, за вами могут следить. Повторяю: северный выход. Серый «Ларгус». Громов.
— Понял.
Носов отключился и посмотрел на Елену. Она тихо стояла рядом, смотрела на него и ждала: ни о чём не спрашивала, не торопила.
— Пойдём, — сказал Михаил.
— Куда? — спросила Елена.
— Домой.
---
Они вышли через северный выход. Серый «Ларгус» стоял там, где сказал Крамаровский, у бордюра, с работающим мотором. Громов сидел за рулём — такой же моложавый, как шесть лет назад, с короткой стрижкой и тяжёлым подбородком, в простой куртке и джинсах. Увидев Носова, он кивнул и открыл заднюю дверь.
Носов посадил Елену и сел рядом. Дверь закрылась, Громов тронулся.
— Куда? — спросил Громов, глядя в зеркало заднего вида.
— В город, — сказал Носов. — Васильевский остров.
Громов кивнул и выехал на трассу. «Ларгус» пошёл по Пулковскому шоссе, мимо полей, рекламных щитов, встречных машин.
Елена молча сидела рядом.
— Лена, — сказал Носов.
— М?
— Как ты?
Елена повернула голову и посмотрела на брата так, будто не знала, как ответить на простой вопрос и с чего начать.
— Не знаю, — сказала она. — Ко мне пришли в офис. Двое. Назвались твоими давними друзьями. А потом я как-то отключилась. Я не знаю, что было потом, всё было как в тумане. Помню только, что сидела в какой-то комнате, ходила по помещению, как лунатик. А может, это был сон? Сколько это длилось? День? Два? Не знаю. Там не было окон. Я не видела солнца, не слышала улицы. Только тишина и запах чего-то старого, как в бабушкином шкафу. А потом — аэропорт. И старик. И ты.
Носов кивнул.
— Кто этот очаровательный старикан? — спросила Елена. — Я пришла в себя только в аэропорту, а он меня так ласково под руку держит...
Носов посмотрел на её помятое лицо.
— Демон, — усмехнувшись, ответил Михаил.
Елена посмотрела на него так, как смотрят, услышав непонятное, но похожее на шутку, и не зная, шутка ли это.
— Шутишь, — сказала она. Не вопрос и не утверждение: слово, брошенное в воздух, как камень в воду, чтобы услышать всплеск и убедиться, что вода настоящая.
Носов молчал секунду, другую.
— Не шучу, — сказал он тихо, без улыбки.
Елена смотрела на него ещё секунду, потом отвернулась к окну — на небо, на приближающийся город — и больше ни о чём не спрашивала.
А Носов смотрел на её профиль. «Демон» было единственное слово, которое он мог сказать, единственное правдивое слово, не ложь, не полуправда и не маска. Просто демон.
И Елена приняла это: она слишком устала, чтобы не верить. Это было нормально, так было нужно сейчас. Иногда правда звучит как самая безумная ложь.
Они ехали молча: по Пулковскому шоссе, по Московскому проспекту, потом выехали на Васильевский остров. Мимо домов, деревьев, людей на тротуарах, которые не знали, что в сером «Ларгусе» едут двое, ещё недавно причастных к тому, чего не должно быть, чего не существует и чего никогда не будет ни в каких сводках.
Всё было кончено.
И всё продолжалось.
КОНЕЦ ПЕРВОЙ ЧАСТИ
Спасибо за чтение
Вернуться к книге
