Волк под куполом

Глава 1

Луна тихо подкралась к небосводу, выплывая из-за крыш хрущевок. Она казалась старой, изможденной, почти незримой в смоге. И это не могло не радовать Женю Белова, который сидел на узком ветхом балконе, выходящем во двор. Когда луна худая — в теле тихо. Можно просто сидеть и считать гаснущие окна соседней пятиэтажки. Где-то внизу, в мусорных баках, копошились крысы — Женя слышал их писк так отчетливо, будто они шуршали у его ног. Он провел ладонью по ахиллову сухожилию. Еще неделю назад он неловко рухнул на тренировке с турника и порвал связки. Для кого-то – конец карьеры, но его тело затянуло повреждение за пару дней, оставив лишь зеленый синяк в память о падении. Не осталось бы и следа, и намека на травму. Словно ничего и не было. Даже тренер сделал бы вид, что не поседел тогда от жалкого вида заслуженного чемпиона… В груди кольнуло. Под ногтями начало саднить, ныть знакомой, глубокой болью. Когти намеревались вылезти, опять.

Женя сжал перила. Металл жалобно скрипнул, и он заставил себя разжать пальцы. «Держи контроль».

Внизу с лязгом хлопнула дверь подъезда и парень сразу почуял шаги брата. Никита ступал тяжело, уверенно, чуть прихрамывая на правую ногу — память о старой травме, что давно уже зажила, со времен юношеской драки, когда он в одиночку разогнал троих с битами. Никита всегда этим гордился. Рассказывал каждому новому знакомому: «Троих завалил. С битами! А я один, и вообще голыми руками». Ладони у Никиты и правда были крепкими, точно две лопаты.

Женя не обернулся. Он слышал, как брат остановился внизу, закурил, шумно выдыхая дым.

— Сидишь опять? — низкий голос Никиты долетел вверх, к пятому этажу, так легко, будто тот стоял рядом.

— Сижу.

— Что, луну караулишь? — в голосе брата скользнула насмешка, но не настолько колкая, как обычно. — Не боись, скоро новолуние. Отдохнем.

Женя промолчал. Он точно знал: брат не понимает. Никто из них не понимает, что для Жени луна — не враг. Ее небесный пляс — единственное время, когда он перестает притворяться. Когда зверь выходит наружу и дышит полной грудью… Но именно этот танец его и сломал. Кто же знал, что от звания «Великого спортсмена» его отделит круглый, катарактный глаз неба?

Соревнования. Международный турнир по спортивной гимнастике. Его личный шанс. Он готовился годами, вставал в пять утра, рвал жилы, терпел боль, слышал хруст суставов. Тренер говорил: «Белов, у тебя талант. Небесный! Да такие рождаются раз в десятилетие». Тренер даже не представлял, насколько он был прав. Вот только талант был не столько небесным, сколько… звериным. Такие сила, ловкость, выносливость и не снились обычным людям. Когда Женя делал двойное сальто, он чувствовал, как в позвоночнике поет каждая кость, как мышцы растягиваются стальными канатами, как мир замирает внизу.

Он мог бы стать великим. Несомненно.

Но финал турнира выпал на полнолуние, да к тому же на поздний вечер.

Он сидел в раздевалке за час до выступления, слушал, как жгучей кровью наливается сердце, чувствовал, как под кожей закипает знакомый, нестерпимый зов. Он не сводил глаз с часов: луна должна была взойти через пятнадцать минут. Было еще время сделать программу, выложиться, но сразу после — на глазах у трибун, у судей и камер — началось бы то, что нельзя было показывать никому… Евгений Белов впервые не вышел на помост. Тренер разъяренно кричал так, что в раздевалке дребезжали шкафчики. Женя слышал эти крики уже с улицы, пока бежал в сторону лесополосы. Руки накрывала мелкая дрожь, дыхание участилось, вздымая с дикой скоростью грудную клетку. Луна звала нутро наружу, требуя высвобождения сокровенной плоти, а он зажимал ее в кулак, пока кровь не потекла из-под ногтей, предзнаменуя начало обращения.

Словно всё это было в другой жизни. Теперь он сидел на балконе и с упрёком наблюдал, как эта наглая, своенравная старуха-луна прячется за тучами. Карьера кончилась. Толком не начавшись. Внизу Никита бросил окурок в урну с крысами, хлюпнул лужей и скрылся в подъезде. Где-то в квартире тремя этажами ниже залаяла соседская болонка — почуяла, занервничала. Женя усмехнулся. Собаки всегда их чуют. И почти все — боятся. Разве что дворовой, бездомный пес смирился с соседством. Он иногда терся у подъезда, садился и рассматривал Женю, когда тот проходил мимо. Словно спрашивал: «Ты кто? Из своих?»

Женя не знал ответа.

Кухня в квартире Беловых была маленькой, на семь квадратов, но по утрам здесь собиралось столько народу, что стены, казалось, раздвигались от напряжения. Мать колдовала у плиты — огромная сковорода с мясом шкворчала, заливая комнату запахом жареной говядины и лука. Отец сидел во главе стола в майке-алкоголичке, читал новости на старом планшете и, приглаживая усы, комментировал каждую строчку густым хриплым басом.

— Опять эти ваши «звёзды» позорятся, — он ткнул пальцем в экран. — Пляшут на льду, песенки поют. А народ ржёт над ними, в ладоши бьёт. Срам какой!

Никита уже сидел за столом, наворачивал тушенку с хлебом и согласно мычал. Рядом с ним примостилась Ленка, младшая, — рыжая, шустрая, вечно в телефоне. Она строчила контент на свои блоги даже во время еды, во время учебы и, кажется, даже во время сна. Триста семьдесят пять тысяч подписчиков. Мать говорила с гордостью: «Наша Ленка в люди выйдет, всех обскачет». А Ленка действительно обскакивала. Она чуяла тренды за неделю, но, что важнее, чуяла слабые места конкурентов — и била точно. Волчье чутье исправно работает и в инфополе.

Женя вошел последним. Сразу стало тесно.

— Садись, Женечка, — мать подвинула тарелку, заботливо навалила гору говяжьего гуляша с гречкой. — Ешь давай. Вон, тощий какой стал. На своих прыжках-скачках исхудал как!

— Я… я больше не прыгаю, мам, — тихо сказал Женя, садясь с краю.

Наступила тишина. Даже Ленка подняла глаза от телефона.

— То есть как? — отец отложил планшет. — Совсем?

— Совсем.

Глава семейства смотрел на сына долгим, изучающим взглядом. Оценка позиции, немой упрек и приговор. Но никакой жалости – у Беловых не было принято жалеть друг друга.

— Ну, значит, так и надо, — отец взял вилку, ткнул в котлету. — Если дорога к великому спорту закрыта, то и славно. Нечего держаться за этот цирк. Ты ж не мартышка, чтоб на публику скакать. Пусть вон другие народ развлекают, – он направил чумазую вилку в экран планшета.

— Это не цирк, пап. Это спорт.

— Да какая теперь разница? — вмешался Никита, прожевав. — Те же зрители, та же публика. Званий, почета, медалей уже лишился. Что, будешь теперь бороться за звание лучшего трюкача района? Не по-нашему это как-то.

Женя молчал. Он слышал это тысячу раз. Волк не пляшет. Волк не прислуживает. Волк — хозяин. Волк должен либо вести стаю, либо быть одиноким и сильным, но точно не плясать под чужую дудку.

— Ты бы лучше к Никите прислушался, — мать кивнула на старшего сына. — Он с ребятами взял под управление уже пятый пункт выдачи. С людьми серьезными дело имеет. Возьмет тебя, поднатаскает. Глядишь, и сам в люди выйдешь.

— Мам, я не хочу крышевать ПВЗ.

— А чего ты хочешь? — отец стукнул вилкой по столу. — Сидеть и в потолок плевать? Ты здоровый мужик, у тебя сила, нюх, скорость. Это богатство! Используй его!

Ленка хихикнула в телефон, но быстро спряталась за экраном.

— Или как Ленка давай, — мать поймала волну. — Десять лет, а уже берет деньги за рекламу. Настоящие деньги. И не за кривляния, а за статьи. А она еще школу не кончила. А ты? Старше, а всё с нуля начинать теперь.

Женя доел, встал, поблагодарил за ужин. Никто не ответил. Он вышел в коридор, прикрыл дверь, прислонился затылком к холодной древесине. В квартире пахло семьей, едой, потом, теснотой и любовью, от которой не продохнуть. Он их любил. Безмерно, до хруста в зубах. Но внутри разрывался.

Волк не выступает... А иначе, видимо, рухнет целый мир.

В своей небольшой комнате, наполовину состоящей из шведской стенки и спортивных снарядов, он со смешанными чувствами рассматривал стеллаж с кубками и медалями. Зубы крепко сжимались, в груди разливались боль и тоска. Он взял в руки одну из последних наград – золото за областные соревнования прошлого года. Тот день всплыл в памяти, словно всё происходило вчера: турник, солнце за окном, хлопок ладоней по перекладинам, безупречный соскок и приземление. Тренер хлопнул по плечу, зал рукоплескал, судьи довольно кивали и записывали результаты в бумажки. В тот момент он не чувствовал себя зверем, что вечно прячется от мира по углам. Он был просто Женей, который совершил невозможное. На гладком металле четко проступала гравировка: «Белову Е. За волю к победе». Волю к победе… Он хмыкнул и убрал медаль на место. Воля к победе — это когда можешь выбирать. А у него выбора не было, весь достался луне.

Женя подошел к окну. За стеклом — серый спальный район, панельки, хрущевки, ряд ветхих гаражей, редкие прохожие, что кутались по уши в осенние куртки. И где-то там, в центре, остался спорткомплекс, где он тренировался. И, видимо, призрак возможной жизни, которой он не достиг. Женя уперся лбом в холодное стекло. В груди ныло. Он не заметил, как начал перебирать пальцами по стеклу, оставляя влажные разводы, из забвения его вытащил противный скрежет. Когти… Когда они успели вылезти наружу? Всего лишь секунда потери контроля и вот они, грубые, острые, загнутые, оставляют тонкие царапины на поверхности стекла. Женя отдернул руку, спрятал в карман.

На следующий день ноги сами принесли его к знакомому стеклянному зданию спорткомплекса. Облупившаяся вывеска «Олимпия», запах хлорки, что доходил аж до улиц, противный бугристый линолеум на пороге. Женя стоял напротив входа и наблюдал за людьми, что залетали в здание с большими спортивными сумками. Маленькие девочки с тугими прическами, широкоплечие штангисты, вечно куда-то спешащие тренеры со свистками на шеях. Как это всё по-родному привычно, знакомо. А теперь и далеко. Он простоял так минут двадцать, пока не почувствовал, что кто-то смотрит на него в упор. Женя поднял глаза. Из стеклянных дверей выходила Агата.

Он сразу же ее узнал. Как можно было не узнать? Тонкая, длинноногая, с копной темных вьющихся волос, собранных в небрежный хвост, и глазами цвета вечернего неба — синими, глубокими, чуть грустными. Она занималась художественной гимнастикой, но часто пересекалась с ним то на сборах, то в столовой. Женя помнил, как впервые увидел ее: Агата стояла у зеркала в фойе, и лента вилась вокруг нее, как живой алый ручеек, как продолжение рук, и Женя в тот же миг забыл, зачем пришел туда.

Но было в ней и ужасное – он был влюблен. Женя знал, что оборотни влюбляются раз в жизни. Раз и навсегда. И если это случалось, то всё — сердце отдано, и назад дороги нет. Без взаимности любовь превращалась в преданность, а у некоторых – в одержимость. Он боролся со своим чувством. Год. Два. Пять. Прятался, избегал, втихаря рассматривал ее фото в соцсетях и спортивных хрониках, ненавидел себя за это, но остановиться не мог.

Какая безнадежность… Влюбиться в человека! От нее пахло теплом, молоком, ванильно-древесным парфюмом — ни следа того звериного, терпкого запаха, которым пропитан весь его род. Агата была из другого мира, где не нужно прятать когти и следить за луной.

Сейчас она шла прямо к нему. По спине пробежали мурашки.

— Белов? — Агата остановилась в двух шагах, чуть склонив голову. — Ты чего тут стоишь как памятник?

Он отвел взгляд, улыбка против воли просачивалась наружу. Язык прилип к небу.

— Да так. Проходил мимо.

— Ха, мимо? — она тепло усмехнулась. — В жизни не поверю, что ты просто так дошел до «Олимпии»! Ты на подработку пришел? Или у тебя сегодня, а, ой… — она запнулась, подбирая слово. — Слышала, ты больше не тренируешься?

— Не тренируюсь, ага.

Она молча смотрела на него с полным сочувствием, какой-то глубокой жалостью и, пожалуй, любопытством. Женя видел, с каким трудом она подбирала слова.

— Жалко, конечно, — негромко сказала она. — Ты был хорош. На брусьях.

Он хотел вежливо ответить, но инстинкт сработал быстрее. Звериное чутье видело, что она промерзла, ветер задувал под куртку, трепал пряди у лица. Он шагнул вперед, ближе, пытаясь укрыть ее от ветра. Надо согреть, уберечь. Так бесцеремонно, глупо, по-волчьи. Агата ловко ускользнула на шаг назад, оставив его в одиночестве исполнять этот неуклюжий танец. Звонко хлопнув по плечу, ответила.

— Дистанция, Белов. Я хоть и мелкая, а в нос дам.

Она рассмеялась, и Женя выдохнул — не обиделась.

— Пойдем, — она кивнула в сторону дорожки к остановке. — Расскажи, как новая жизнь.

Женя почти не чувствовал холода, держал свой порыв укрыть под контролем. Рядом с ней всё внутри жестоко горело.

— Ну и что теперь? — Агата заглядывала ему в глаза, надолго не задерживая взгляд. — Чем займешься?

— Не знаю, — честно сказал Женя. — Родители хотят, чтобы я в бизнес шел. Брат в свое, кхм… дело зовет.

— Знаю я какое дело у твоего брата, – Агата поморщилась, – не твое это. Ты не бандит.

— Никитос не бандит, он…

Она повернулась и посмотрела на него долгим взглядом. Женя замер. Она была так близко, что он слышал биение ее сердца — ровное, чуть ускоренное. Интересно, что она видит? Обычного парня? Или чувствует, что он прячет под кожей?

— Я понимаю, это твоя семья. Но ты… ты другой, Жень, — сказала она наконец, нахмурившись. — Ты гимнаст. У тебя тело, ум по-другому устроен. Я точно знаю, что ты без этого не можешь…

Он лишь кивнул, боясь говорить.

— И я не смогу, — Агата улыбнулась чему-то своему. — Знаешь, я сейчас иногда подрабатываю в «Олимпии». Группа малышни, акробатика для пятилеток. Тяжело, но мне нравится. Они такие смешные, неуклюжие, а как здорово, когда у них вдруг получается! И глаза сразу горят.

Она рассказывала о работе, Женя слушал точно музыку, и внутри поднималась та самая мягкая, трепетная волна, что всегда держала оборотня рядом. Даже его интеллигентную маму свела на века с простым работягой отцом. Судя по книгам, люди любят не так. У зверя нет страха и сомнений, всё его нутро знает — надо быть рядом, вопреки всему и несмотря ни на что.

— Слушай, — Агата вдруг толкнула его плечом. — А приходи, посмотришь. В группу с мальчиками тоже стажера искали. Ты ж с детьми ладишь?

— С сестрой считается? — усмехнулся он. — Агат, я не знаю. Никогда не пробовал, даже не думал о таком.

— Вот и попробуешь! Вариант явно лучше, чем у твоего «Белого». — Она увидела подъезжающий к остановке автобус и чуть ускорилась. — Завтра в пять. Я буду в малом зале. Придешь?

Женя понимал, что не сможет отказаться. Даже если завтра объявят войну.

— Приду, — сказал он.

Она улыбнулась, легко подбежала к нему и быстро приобняла на прощанье. Вопреки чутью, Женя не успел сообразить и прижать ее ближе. Запах ванили мягко окутал его напоследок. Он долго провожал взглядом автобус, пока тот совсем не скрылся на перекрестке. Ветер трепал его волосы, а в груди разрасталось нежное чувство, которого он опасался и которым до дрожи в груди наслаждался.

На следующий день ровно в пять он стоял у входа в малый зал и слышал сквозь дверь детский визг, смех и команды Агаты: «Ручки прямые! Спинка! Кто сделает крепкий мостик, тот настоящий котенок!»

Он толкнул дверь знакомого зала. Дети ползали, кувыркались, визжали в четком темпе. Агата стояла в центре, в обтягивающих лосинах и сером свитшоте, рассматривая малышей вокруг. Заметив Женю, она просияла.

— О, надо же! — она хлопнула в ладоши и широко улыбнулась. — Дети, смотрите, к нам гость. Дядя Женя. Он тоже гимнаст. Один из лучших! Давайте попросим дядю Женю показать вам пару трюков.

Дети дружно затопали ногами, захлопали в ладоши и уставились на Женю. Одна маленькая девочка в синих шортах подбежала, ткнула пальцем в ногу Жени.

— А ты высокий! Мышцы покажешь?

Женя растерянно посмотрел на Агату. Та давилась смехом.

— Покажи, покажи. А то не поверят.

Женя закатал рукав, согнул руку. Девочка охнула, потрогав бицепс, умчалась к остальным с невероятно громким шепотом: «Он всамделишный качок!».

— Ну вот, — Агата подошла ближе. — Ты уже их кумир. И не такой уж страшный.

— Они считали меня страшным?

— Ты просто большой и молчаливый. Детей это иногда пугает. Но ты улыбнись им, и всё пройдет. Или сальто сделай.

Агата толкнула его плечом и рассмеялась. Женя даже не пробовал выдавить из себя улыбку, заранее чувствуя собственную фальшь. Но сальто — дело другое… Он разбежался, сделал прыжок, сложил руки на груди и сделал оборот вокруг своей оси. Дети раскрыли рты от восторга, та девочка в синих шортах зааплодировала.

Женя растерянно рассмотрел малышей и успокоился. Под рёбрами разжался холодный кулак, в который сжималось его сердце последние месяцы. Там, где была тягучая тоска, вдруг стало просторно и тихо. Агата смотрела на него и улыбалась, думая о чем-то своем.

После тренировки, когда дети разбежались по родителям, Агата подсела на скамейку к нему, поправляя выбившиеся темные пряди.

— Ну как впечатления?

— Как ловко ты с ними управляешься, — сказал Женя. — Они тебя любят.

— Ага. Особенно когда котятами называю, — засмеялась она и вдруг стала серьезной. — А ты как? Не хотел бы попробовать?

— Не знаю, Агат, думаю, это не совсем мое… Я не умею так ловко говорить с ними, как ты. Да и сколько за это платят? Что-то подсказывает мне, немногим больше простого «спасибо», – Женя чуть смутился, сжал зубы и начал корить себя за последний вопрос. Деньги были не главными в этом вопросе, но съехать от родных нужно было давно.

— Знаешь, у меня есть еще идея. Ты не против, если мы еще немного погуляем? Я хочу тебе кое-что показать.

— Разве я могу быть против? — он растерянно улыбнулся, глядя ей в глаза, отчего Агата смутилась, мягко кивнула и направилась к раздевалке.

Они проходили через центр, мимо высоких офисных зданий и шумных улиц. Женя покорно шел за ней, не задавая вопросов. Да ему и не хотелось. Достаточно было идти рядом, бок о бок. Свернув с дороги в парк, пройдя его насквозь, они остановились у высокого красно-зеленого полосатого шатра, украшенного по периметру тяжелой золотой бахромой.

Женя замер.

— Ты идешь? — Агата обернулась.

— Зачем мы пришли в цирк?

— У каждой девушки должны быть свои секреты, Жень, — она улыбнулась загадочно. — С детства я ходила на занятия по акробатике, хотелось чего-то новенького. А потом ребята привели меня сюда. И я отпахала здесь три года параллельно турнирам и чемпионатам. В каком-то смысле, здесь моя семья. Пойдем, они вряд ли тебя укусят.

Она с широкой улыбкой схватила его за руку и потянула к шатру.

— Это когда-то был цирк-шапито, но они осели здесь уже лет на пять точно, а может и дольше. Идем же.

Женя шагнул за ней, чувствуя, как внутри поднимается глухое сопротивление. Голос отца зазвучал в голове: «Волк в цирке не выступает. Позорище».

Внутри пахло так, как не пахло нигде в его жизни: опилки, звери, сахарная вата и свобода. Женя шел за Агатой, рассматривая людей вокруг. Судя по ярким блестящим костюмам, смеху, обрывкам музыки — это были артисты. Кто-то крикнул Агате: «Привет, мелкая! Давно не виделись!» Она махала в ответ, улыбалась, и Женя видел — она здесь своя. Точно так он ощущал себя в спортивном зале «Олимпии».

Огромный купол уходил ввысь, завораживая. Где-то сверху он видел кольца, тросы, канаты для воздушных представлений.

— Красиво, да? — тихо спросила Агата. — Я каждый раз, когда сюда прихожу, задираю голову и думаю: как легко творить чудеса и по-настоящему летать. Постой пару минут, я сейчас.

Женя молча изучал манеж. В груди боролись два чувства: переполняющее восхищение и ужас. Из всех мест в городе она привела его именно сюда.

— Нам повезло, мы вовремя пришли, — Агата вернулась к нему. — Мне сказали, что Алик на месте и сможет подойти. Он руководит акробатической труппой. Посмотрит тебя, если захочешь, конечно. Ты не думай, это не клоунада, не тигры. Это спорт. Может даже жестче гимнастики. Может быть, и до купола доберешься.

— Я… я не знаю, — выдавил Женя. — Спасибо тебе большое, Агата, но… Волки в цирке...

— Что? — Агата удивленно моргнула. — Какие волки? Это что-то пацанское?

Он осекся. Чуть не проговорился.

— Да-да, ага. Поговорка есть.

— А, — Агата засмеялась. — Ну, во-первых, какой ты волк, Белов? А во-вторых, почему какие-то пацаны запрещают волкам выступать? Волк сам себе хозяин, разве нет? К слову, и платят здесь приличнее «Олимпии». Особенно в аншлаг.

Она смотрела на него с вызовом, и Женя понял, что спорить он не станет. Странно это, конечно, быть здесь. Но как же завораживает купол и… ох, Агата.

— Ладно, — сказал он. — Давай пробовать.

Алик оказался крепким, сухим мужчиной лет тридцати пяти, с острым взглядом и странной, дерганой походкой. Он вышел к ним из-за кулис, сияя улыбкой, и сразу, без предисловий, театрально развел руки, обнял Агату за талию и чмокнул в щеку.

— Агатушка! Маленькая моя. Соскучилась? Я тебе звонил, писал — ты молчишь. Опять в спорт с головой ушла?

Агата хихикнула и встала с ним рядом.

— Занята не то слово! Работаю, тренируюсь.

Женя смотрел на это и чувствовал, как внутри закипает темная, липкая волна. Она поднималась откуда-то из живота, сжимала горло, жгла глаза. Когти с противным скрежетом уперлись в ткань кармана — он даже не заметил, как выпустил их. Пришлось сделать усилие, вдохнуть, сосредоточиться, чтобы заставить их втянуться обратно. Контроль. Всегда контроль. Но на ладонях остались мокрые полоски проступившей крови.

— А это тот, что с тобой? — Алик наконец обратил внимание на Женю, окинул его профессиональным взглядом. — Ну слушай… Фактура. Плечи. Рост. А ну, покажи руки.

Женя нехотя вытащил руки из карманов, вытирая остатки крови о подкладку кармана. Алик схватил его за запястья, пощупал мышцы, покрутил, как куклу.

— Вижу. Выносливый? Это вы с гимнастики оба, да? Какие снаряды?

— На всех, — буркнул Женя, косясь на Агату, которая стояла рядом и с радостным трепетом наблюдала за манипуляциями Алика над её приятелем. Почему она никогда не могла так же тепло и радушно улыбнуться ему? Или позволить обнять при встрече.

— На всех — это хорошо, — Алик отпустил его руки. — Давай в стойку. Просто на руки, вот сюда. Посмотрим, что умеешь.

Женя посмотрел на Агату. Та кивнула, подбадривая. Он вышел на мат, вдохнул и ловко поднял ноги, держась ладонями. Тело само сделало то, что делало тысячи раз. Ни капли дрожи. Для пущего эффекта, он даже попеременно поднимал руки от мата. Алик присвистнул.

— Хорош. Очень хорош. Агата, ты мое золотце! Привела самородка. Слушай, парень, приходи завтра на репетицию. Будем пробовать. Если с головой дружишь и… не боишься высоты — дело пойдет.

Женя опустился на ноги, мельком взглянул на Агату. Та сияла.

— Я же говорила!

Алик чмокнул ее в щеку на прощание, хлопнул Женю по плечу и, ковыляя, ушел за кулисы, оставляя после себя грубый аромат одеколона и грима.

Женя стоял, сжимая кулаки. Ревность все еще клокотала внутри, но теперь к ней примешивалось что-то еще. Азарт?

— Ну что? — Агата подошла ближе, заглянула в глаза. — Ты рад?

— Рад, — выдавил он.

— Точно? — она прищурилась. — У тебя лицо каменное. Что случилось?

Ничего, хотел сказать он. Ничего, просто я сейчас ненавижу незнакомца, который просто тебя обнял. Ничего, просто я люблю тебя так, что это разрывает меня изнутри, а ты даже не знаешь, кто я на самом деле. Ничего, но я сейчас стою на пороге, чтобы стать тем, кого презирает всё мое племя.

— Устал, — сказал он. — День тяжелый.

Агата помолчала, потом вдруг взяла его под локоть и не спеша повела к выходу.

— Пойдем, провожу тебя до метро. Расскажу, что тут к чему.

Они пошли к выходу, и Женя чувствовал тепло ее ладони сквозь всю одежду. Сердце готово было выскочить наружу в любой момент. Кажется, ради такого этот волк готов не только выйти под купол, но и продать душу.

Женя вернулся домой поздно. Тихо прошел в свою комнату и без сил рухнул на кровать. В груди все еще горело — от Агаты, от цирка, от этого чужого, но такого манящего мира. Он подошел к окну. Черный пес сидел внизу под фонарем и вглядывался вверх, прискуливая. «Как же я тебя понимаю, дружок. Сам бы завыл».

Метаться было незачем. Он принял единственное решение, к которому тяготел душой. И с этого момента словно само время потекло иначе. Дома, среди родных, оно было вязким, тягучим, полным умолвок и громких разговоров о пустом. А в цирке время летело. Свистело в ушах, обрывалось вниз с купола и вновь взмывало под самый верх.

Родители были даже рады, что он возобновил тренировки и нашел подработку. Да, он не уточнил, где именно, но признаться сейчас он совершенно точно не мог.

Первые дни в цирке были пыткой и восторгом одновременно. Алик оказался тем еще тираном, похлеще тренера «Олимпии». Он гонял Женю по манежу, заставлял делать тысячи повторений, кричал, плевался, матерился. Но в конце каждой репетиции, когда Женя, мокрый, дрожащий от усталости, висел на канатах, Алик подходил, трепал по голове и говорил: «Из тебя будет толк, пацан. Поверь мне. Ты не человек, ты машина! В хорошем смысле». О, если бы он только знал, насколько близок к правде.

Женя осваивал новый язык тела. Гимнастика была про силу, про четкость, про баллы. Цирк был… другим. Четкость никуда не делась, но добавилась игра, особый пьянящий риск, дыхание зала. Ловко сделать элемент было теперь недостаточно, надо подарить, заставить целую толпу зрителей ахнуть в унисон. Здесь нужно было улыбаться, даже когда внутри всё дрожит от страха. Здесь нужно было быть артистом. А это куда сложнее роли мощного зверя.

Агата приходила на каждую репетицию. Сперва Женя думал, что она просто проверяет, опекает, как щенка. Но потом заметил, как она смотрит. Не как на детей в тренерском зале. Не как приятельница по гимнастическому залу. Как-то иначе. В ее взгляде каждый раз мерцало нечто теплое, тягучее, от чего у Жени внутри все переворачивалось. Она садилась на парапет, поджимала под себя ноги и неотрывно смотрела. Молча. Долго. А когда их взгляды встречались, она не отводила глаз.

— Ты сегодня хорошо держался на раскачке, — сказала она однажды после репетиции. — Гораздо увереннее.

— С таким зрителем, конечно, — ответил он, спохватившись, понимая, как неправильно это прозвучит от волка к человеку.

Агата улыбнулась той самой улыбкой, от которой у него подкашивались ноги, и промолчала.

— Женек, завтра начнешь тренировки с партнершей, — подскочил к ним Алик. — Карина профи, ты быстро под нее подстроишься.

***

Мама напекла пирогов. Пункт выдачи заказов на окраине, который крышевала компания Никиты, начал приносить реальный доход. Родители не желали знать подробностей, да и вообще предпочитали не верить в незаконность предприятия, считая, что сын владеет малым бизнесом, а франчайзи по личной воли делится с ними комиссией. За ужином говорили только о Никите.

— Вот, посмотри, — отец тыкал вилкой в воздух, — брат уважаемым человеком стал. А ты? Тренировки твои эти бестолковые, из большого спорта вылетел, какой смысл тягаться туда?

— У меня есть подработка. Зарплата, карьерный рост. Все в порядке, пап.

— Подработка? — Никита усмехнулся, наливая себе еще чаю. — Не дури ни себе, ни родителям голову. Зачем тыкаться куда попало, приходи, я тебя возьму. Будешь при деньгах, уважать начнут.

— Я подумаю, — неуклюже солгал Женя.

Ленка вдруг подняла глаза и посмотрела на него долгим, немигающим взглядом. На секунду Жене показалось, что она видит его насквозь. Несмотря на возраст, чутье у нее было острее, чем у всей семьи. И не мудрено, что она начала вести блоги, ей даже не надо мелькать лицом перед камерой, пронзительный чуткий текст работал сам. Она ничего не сказала, но еще долго продолжала всматриваться в брата. Женя понимал: сестра догадывается.

Через неделю Алик объявил, что скоро состоится премьера нового номера. Воздушная акробатика, парный номер. Тот самый, что Женя усердно репетировал с Кариной. Он уже выходил в соло на арену, но парный номер все еще вызывал мандраж, особый риск и страх за партнершу. Хотелось отточить его до совершенства. Но за пару дней до премьеры, Карина упала в ванной, порвав мениск. Женя стоял у вагончика руководителей цирка, слушая, как Алик эмоционально матерится и выкрикивает своё негодование в адрес акробатки. Дверь с лязгом открылась, он быстрым шагом пошел к Агате, которая тихонько сидела на парапете на своем излюбленном месте, негромко переговорил с ней и объявил:

– Номер состоится, замена Карине есть, – затем он метнул взгляд на Женю, – Вам осталось два дня дойти до синхрона. Агата номер знает, осталось спеться.

И с таким же разъяренным грохотом Алик скрылся в своем вагончике. Женя замер, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Он не слышал, что дальше ему говорили артисты труппы. Он не заметил, как к нему подошла Агата. Чувство страха за партнершу накалилось до предела.

Они репетировали по шесть часов в день. Агата летела не так, как Карина. Может, не столь технично, но зато каждый артист на манеже чувствовал — она отдается всей душой в каждый элемент. Когда они стояли на раскачке, готовясь к прыжку, она смотрела на Женю так, будто в этом сказочном цирковом мире существуют лишь они одни. Ее руки крепко цеплялись за партнера, по его коже каждый раз проходил разряд жгучего тока, и он держал ее так крепко, так осторожно, что ни за что на свете не выпустил бы ее из рук. Даже если бы луна была против. Жене казалось, что теперь он сможет всё. И зверь внутри завороженно затихнет, и будет просто любоваться летящей Агатой.

На третьей репетиции, когда они зависли в статичной позе — он держал ее на вытянутых руках, а она, выгнувшись, смотрела на него сверху вниз, — она вдруг тихо сказала:

— Жень, ты чего-то боишься? Всё в порядке? — тихо спросила она, держась за его вытянутые руки и глядя снизу вверх.

— Высоты? — с усмешкой ответил он.

— Да ну тебя, – она ловко соскочила на опору под куполом и продолжила: – Ты выходил уже на арену. Почему сейчас боишься? Ты не уверен во мне или страшно сбросить прилюдно маски?

Женя вздрогнул, чуть не промазал мимо своей опоры.

— Что ты имеешь в виду?

— Не знаю, — Агата отвела взгляд, уставилась в купол. — Ты какой-то… не такой. Самый ловкий и талантливый гимнаст, какого я знаю. Но постоянно чего-то боишься. Особенно здесь. Тебя смущает цирк? Какие страхи ты прячешь?

Он молчал. Сердце колотилось так, что, казалось, слышат все.

— Ладно, я не лезу, — тихо добавила она. — Просто... если захочешь рассказать, я рядом.

Они закончили репетицию молча. Но в раздевалке Женя долго сидел, уставившись в одну точку, и не мог пошевелиться.

За день до премьеры случилось то, чего он боялся больше всего. Дома, в гостиной, сидели родные и говорили о чем-то своем: деньги, успехи на службе, подчиненные, власть. Но как только Женя пришел, они сменили тему:

– Женечка, не строй планов на завтра, – мягко начала мать (в голове у парня тут же пронеслась паника). – Папин друг, дядя Сеня, подарил нам билеты. В пять вечера идем в цирк. Говорят, там такой жуткий трюк с мотоциклом будет… И акробаты. Считай, как твои гимнасты, только в блестках и перьях на потеху людям.

– О, Женя будет очень рад, — спокойно сказала Ленка. Она крутила в руках телефон, не поднимая глаз. — Ты же так любишь цирк.

В этот момент у него внутри всё замерло. Он пристально взглянул на сестру, а та лукаво подмигнула ему и вновь погрузилась в свои дела. Она точно знала. В комнате стало до боли тихо. Женя слышал, как за стеной тикают часы, как в соседней квартире плачет ребенок, как где-то далеко, на кольцевой, шумят гонщики.

— Гимнасты в перьях... Знаешь, сынок... — Отец сощурился и негромко продолжил, процеживая каждое слово. — Если ты опустишься до такой вот «гимнастики», знай — ты для нас… — Он запнулся, сглотнул. — Для меня ты умрешь. Беловы не клоуны, не собачки.

В груди было пусто и холодно. Женя замер и не знал, что ему теперь делать. Он старался не подавать виду, что диалог его как-то тронул, но какой в этом смысл. Ленка уже догадалась, а родители с Никитой увидят все сами.

Женя молча вышел в свою комнату, закрыл дверь и просидел до утра, глядя в окно. Черный пес сидел внизу и периодически посматривал на него. В его глазах горели два желтых огонька.

— Дружок, как ты свободен… — прошептал Женя.

В день премьеры он отпросился у родных, предупредил, что опоздает. Приехал на арену за три часа. Цирк гудел, пестрые костюмы, гримеры сновали туда-сюда. Агата уже была в образе, поправляя небесно голубой костюм с невесомой юбкой. Увидев Женю в зеркале, она улыбнулась.

— Волнуешься?

— Больше нет, — сказал он, и это была правда. После вчерашнего внутри было так пусто и тягостно, что волноваться было просто нечему. Он сделал свой выбор.

Агата встала, подошла к нему и мягко взяла за руку.

— Пройдемся по номеру? У тебя… все в порядке?

Он посмотрел на нее. На ее серые глаза, на родинку у самого краюшка губы, на тонкие теплые пальцы, сжимающие его ладонь. И понял, что больше не может врать.

— Сегодня, — сказал он тихо, — в зале будут мои родители. Они не знают, что я выступаю. И они сказали, что если я выйду на манеж — я им больше не сын.

Агата замерла. Глаза наполнились глубоким, болезненным пониманием и жалостью.

— Женя...

— Я все равно выйду, — перебил он. — Не волнуйся, все пройдет хорошо. Как репетировали. Ты и я, под самым куполом.

Она смотрела на него долго-долго. А потом вдруг привстала на цыпочки и нежно обвила руками шею. Поборов смущение, он аккуратно обнял ее в ответ. Как же пьянил этот древесно-ванильный аромат! Женя прижался щекой к ее макушке, жадно вдыхая запах.

— Я рядом, — тихо сказала она в шею. — Что бы ни случилось.

Внутри у Жени что-то взорвалось и взлетело вверх, под самый купол.

Перед выходом на манеж он стоял в темноте кулис и слушал, как шумит зал. Три тысячи человек. Где-то там сидят отец, мать, Никита, Лена. Они пришли хлопать в ладоши, глядя на «позор дрессированных собачек». До скорой встречи, стая.

Агата подошла сзади, тронула за плечо.

— Пора.

Они вышли на манеж.

Свет прожекторов ударил в глаза, и на секунду Женя ослеп. Но рука Агаты мягко взяла его ладонь, и он ощутил ее тепло, ее пульс, ее дыхание. Музыка грянула, и они начали.

Номер так символично был про запретную любовь. Про двоих, которые не могут оставить друг друга, но и вместе быть им не суждено. Встречи, полет, неизбежность краха. Каждое движение, каждый взгляд, каждое касание Жени были правдой. Он ловил Агату в воздухе, и она падала в его руки с закрытыми глазами, доверяя полностью, без остатка. Он кружил ее над манежем, и ее волосы развевались, как у русалки в пруду. Он чувствовал, как зал затаил дыхание, как три тысячи сердец бьются в унисон с ними. В середине номера, когда они высоко под куполом медленно закручивались друг вокруг друга, держась за воздушные ленты, Агата прижалась к нему еще ближе. По щеке растеклось теплое мягкое дыхание. Он чувствовал, что ее сердце рвется наружу. Робко, взволнованно глядя глубоко в глаза, она наклонилась и поцеловала его в уголок губ.

Его мир рухнул.

Женя почувствовал это сразу же — горячую волну, поднимающуюся от копчика к затылку. Тело перестало подчиняться. Кости захрустели, заныли знакомой, ненавистной болью. Но здесь, на высоте, без страховки, эта боль могла стать смертельной. Поцелуй Агаты прорвал плотину. Любовь, страх, ярость, отчаяние — все смешалось в один чудовищный коктейль, и тело начало пробуждать истинную сущность.

«Нет, нет, нет… — взмолился он про себя. — Только не сейчас. Только не перед ней». Он сжал челюсть, клыки рвали губы изнутри. Он чувствовал, как глаза начинают гореть. Как радужка наливается звериным янтарным светом. Как зрачок вытягивается, сужаясь в щель. Как когти с противной ноющей болью выходят на кончиках пальцев, впиваясь в воздушную ленту.

Это длилось пару секунд. Не дольше.

Но Агата видела. Она смотрела прямо на него, в эти желтые глаза, и не отворачивалась. А затем одними губами, едва слышно, прошептала: «Это ты?» Единственное, что Женя смог выдавить из себя, еле заметный кивок. Он смотрел на неё, не прячась. И Агата, глубоко вздохнув, улыбнулась. Так легко, словно это тоже было частью номера. И вместо того, чтобы драматично разлететься по разным сторонам арены, как того требовал рисунок, она прижалась к нему еще крепче, цепляясь руками за торс, выкручивая незапланированный акробатический элемент.

Женя зажмурился, собирая себя по кускам. Контроль. Контроль. Контроль... Ради нее. Он заставил зверя отступить. Втянул когти, спрятал клыки. Открыв глаза, увидел – Агата рядом, она не боится, улыбается.

— Летим дальше, — тихо сказала она.

И они полетели.

Они закончили номер под овации. Зал ревел, топал, свистел. Женя почти не обращал внимания на это. Он держал Агату за руку, они оставили публике поклон. Раз, другой, третий. Зрители рукоплескали, кто-то кричал «браво», свет заливал всё вокруг.

А потом, сквозь суету, он увидел их.

Семья сидела в пятом ряду. Он нашел их взглядом мгновенно — троица со светящимися в полумраке желтыми глазами. Каменные бледные лица, мать вытирала слезы. Только Ленка улыбалась. Сквозь слезы, сквозь дрожащие губы, но улыбалась. И медленно, едва заметно, подняла вверх большой палец.

За кулисами было тихо. Гримерка пахла пудрой и потом. Агата сидела на диване, обхватив колени руками, и смотрела на Женю. Он стоял у зеркала и рассматривал свои золотые пуговицы на сценическом алом кафтане.

— Покажи мне, — тихо попросила она.

Он обернулся.

— Что показать?

— То, что ты прячешь.

Женя запнулся. Затем молча подошел и сел рядом, оценивая, не отодвинется ли она дальше. Протянул руку ладонью вверх. Сосредоточился. И медленно, очень медленно, выпустил когти. Острые, загнутые, они блеснули в свете ламп.

Агата смотрела не дыша. Потом медленно, осторожно протянула свою маленькую ладонь и кончиками пальцев провела по когтям. По самому острию.

— Ты не боишься? — спросил Женя, и голос его дрогнул.

Агата подняла глаза. В них не было страха.

— Того, кто меня ловил под куполом? Того, кто держал меня над пропастью и не уронил? — она покачала головой. — Нет, Белов. Не боюсь. Иначе, сам знаешь… — он вопросительно взглянул на нее, дожидаясь окончания фразы. — …в нос дала бы, Жень!

Она крепко схватила его ладонь и прижала к груди. Женя почувствовал, как бьется ее сердце — ровно, спокойно.

— Я думала, ты просто чудак, — медленно сказала она. — Сильный, ловкий, но замкнутый. А ты совсем другой… породы.

— Не ходи вокруг да около. Агата, я — волк, — сказал Женя. — Оборотень. В моей семье все такие. Живем среди людей и делаем вид, словно равнее всех равных. Никто не должен был знать, особенно ты, потому что… никто не поймет.

— А если поймет?

Женя не смог подобрать слов для ответа, в груди все бушевало.

— Хочешь, я скажу тебе одну вещь? Сегодня, когда ты висел там, под куполом, и смотрел на меня своими сияющими глазами, — она запнулась. — Я впервые в жизни не чувствовала себя одной. Понимаешь? Там, в воздухе, я всегда одна. Даже когда рядом партнер. А с тобой — нет. С тобой было как-то уютнее, что ли. Спокойнее.

Женя смотрел на нее и не верил. Не верил, что это происходит. Что она здесь, рядом, что она знает и не уходит.

— Я так боюсь спугнуть тебя. — сказал он просто. — С первого дня, как увидел… Знаешь, таких чувств не бывает у людей. Это поглотило меня, это заполняет всю мою душу, сердце. И как же я боялся подойти, думал, не имею права. Ты человек. А я...

— А ты тот, кто меня поймал, — перебила она. — Кто никогда не даст упасть. И не только в цирке. Все эти недели. Ты был рядом, ты слушал, смотрел. Ты не играл, как другие. А это, знаешь, как ценно.

Она не отводила от него взгляд. Щеки налились румянцем, она медленно потянулась к нему ближе, пока теплое дыхание не коснулось кожи, и коснулась его губ. Легко, осторожно.

И в этот момент за дверью раздались шаги.

Женя напрягся, когти снова рванулись наружу, но Агата сжала его ладонь.

— Тише, — шепнула она. — Это свои.

Дверь открылась. На пороге стоял Алик. За ним, в полумраке, маячили еще несколько человек из труппы. Алик взглянул на них, сидящих в обнимку, на руки Жени, которые тот поспешно спрятал, и вдруг широко улыбнулся.

— Ну, звери, — сказал он. — Поздравляю. Вы сделали номер! За отхождения от сценария штраф — десять километров вокруг арены. Но не сегодня, сегодня вы наши звезды!

Он подмигнул и закрыл дверь.

Агата засмеялась. Женя выдохнул.

— Слышал? Звери, — она ткнула его в бок. — Он даже не представляет, насколько прав.

— Представляет, — вдруг сказал Женя. — Он чувствует. Все они чувствуют, просто не могут объяснить. Думаю, поэтому цирк и магия всегда рядом. Жаль только, моя семья этого не понимает…

— Твоя семья... они ушли? – Агата посмотрела на него долгим взглядом.

— Не знаю. — Женя прислушался, но толпа зрителей сбивала чутье, — Наверное, да.

— Ты как, в порядке?

— Не знаю. Кто я, как быть дальше…

— Я знаю, — сказала Агата. — Ты невероятно талантливый летающий циркач! Неужели семья не простит? Чушь.

Женя впервые понял, что так оно и есть. Чушь! Конечно, родные будут злиться, что сын пошел наперекор, поступил не по-волчьи. Но они все равно примут его, не оставят. Как бы низко ни падал кто-нибудь из Беловых – семья всегда рядом. А теперь он впервые почувствовал себя на своем месте. Свободным, уместным.

— Пойдем. Там, наверное, банкет. А я жутко хочу есть. Зверский аппетит разыгрался, – рассмеялась Агата, дернув Женю за руку.

— Доиграешься! – засмеялся в ответ он, притягивая партнершу ближе. – Ты имеешь дело с волком в цирке, а это тебе не шуточки!