Ветер будущей зимы

Глава 1

«Между землёй и небом – война-а-а-а!..» – тянул ушедший молодым кумир миллионов. Магнитофон, не понимая слов, похрипывал в такт басам и бестолково моргал своими японскими лампочками.

– Интересно, – поскрёб в задумчивости щетину Генка Бобров, – земля и небо имеются в виду как стороны конфликта? Или же это просто границы театра боевых действий?

За гомоном, звоном посуды и непосредственно песней его мало кто услышал, но вопрос и не требовал ответа.

Котофеев с трудом вывинтился из-за стола и залез с ногами на кровать. Опьянение его повисло на том чудесном уровне, когда набившиеся в общежитскую комнату двадцать с лишним человек видятся друзьями на веки вечные, а сама комната с одолженными у соседей столами, висящей на шнуре голой лампой и Ван-Даммами на стенах – невероятно уютным местом. А одногруппницы начинали казаться разомлевшему Котофееву пока ещё не красивыми, но уже совсем по-хорошему непривычными и одухотворёнными.

Между тем общий разговор давно разбился на фрагменты, и за ближним краем стола обсуждали новость: Димон взял машину.

– Что? Что? – не расслышал кто-то.

Невысокий ушастый Димон с достоинством кивнул.

– Взял, – подтвердил он. – Машину.

Застольные его соседи уважительно шевельнули кто ушами, кто бровями. «Живут же люди», – пробурчал неопознанный завистник.

– Э, так какого хрена мы таскались по магазинам пешкодралом? – прогремел Лосев, что восседал на табурете напротив кровати, и Котофеев ухмыльнулся.

А ухмыльнулся Котофеев потому, что и сам, услышав эту новость сегодня днём («Машину взял», – сообщил Димон кому-то), подумал в ту же сторону, что и Лосев. И напрасно: машиной Димон называл не автомобиль – речь шла о ПК, персональном компьютере. Димон, говорили, подрабатывал в какой-то конторе, что-то программировал – и, видать, неплохо это у него получалось.

– Ско-олько?! – орал тем временем Лосев, узнав стоимость «машины». – Да ну на фиг! Я б лучше «Москвича» старого взял, таксовал бы, вон, по вечерам.

Димон увлечённо и несколько снисходительно (что было с его стороны рискованным) доказывал своё. Он программировал роботов для небольшой фирмы. Роботы, как понял, слушая его, Котофеев, это было сказано для красного словца – скорее, то были просто современные продвинутые станки: на фирме шили сумки и женские сапоги.

Так же скептически был настроен и Лосев.

– А, фигня это, – махал он вилкой с наколотым солёным огурцом. – Ты давай такого робота создай, чтобы он, например, за пивом мог смотаться. Вот это было бы дело.

Кто-то хохотнул, а Димон скривился.

– Не прокатит такое, – заявил Генка.

– Почему это?

– Робота твоего комендантша без «студенческого» в общагу не пустит, – засмеялся Котофеев.

– Не, – сказал Генка, – он своими железными лапами все ступеньки обобьёт. Грохот, опять же. Не, галимый вариант.

Лосев посмотрел на опустевшую вилку и зашарил взглядом по столу в поисках чего бы на неё наколоть. Наколоть было не густо.

– Пусть тогда по воздуху летает, – не сдавался он. – А пиво в окно забрасывает, на маленьком таком парашюте.

– Слышь, энтузиаст, проще будет тебе сюда пивопровод провести, – съязвил кто-то.

Все загоготали и оставили, наконец, тему роботов в покое.

Однако же всё было уже выпито, и этого, как обычно, не хватило.

Тогда снова вспомнили роботов и, весело ворча об их досадном отсутствии, стали решать, кому идти в ларёк.

А решить-то оказалось и не просто. Обычно в таких случаях отправлялись всей выпивающей компанией, ну или почти всей, оставив кого-то, например, пожарить картошечки. Но обычно их и бывало человек пять-шесть, а переться на улицу и обратно всем сегодняшним собравшимся в честь окончания курса кагалом было точно ни к чему. К тому же, на мероприятии присутствовало человек пять местных, из города, их назад в общежитие могли и не пропустить.

Лосева давно уже никуда не отправляли: этот вернётся часа через полтора, без денег и выпивки, зато со счёсанными кулаками и с помятой мордой (однажды пришёл в милицейской фуражке) – и хорошо, если вообще вернётся. Отправить кого-то вместе с ним было как бросить человека под поезд, да никто бы и не согласился с ним идти.

Был ещё хиппарь Ростик, но отправлять Ростика тоже избегали: вместе с общими деньгами он, случалось, тащил в ларёк свою заначку, а потом, вернувшись, кроме водки гусарским жестом извлекал из-за пазухи пару бутылок шампанского или какое-нибудь бессмысленное Амаретто. А наутро бродил по комнатам, тыкал пальцем в калькулятор и, глядя в сторону, гундосил: «Пацаны, я тут разделил…»

Семён был хозяином комнаты. Череп, кажется, подбивал клинья к толстенькой Ленке, старосте группы – это было чем-то сродни подвигу, и мешать этому было никак нельзя.

В общем, пока скидывались, Котофеев решил, что сходит один. А там ещё Семён стал раз за разом украдкой посматривать на гитару, и решение Котофеева от этого изрядно окрепло. Музицировать Семён научился не так давно, и теперь играл – и, что было куда хуже, ещё и пел – на каждых посиделках, и намекнуть ему об отсутствии слуха и голоса никто не решался: неловко, видно же, как человеку нравится процесс. Песни после третьей народ всё же терял терпение и пытался гитару у него под разными предлогами отобрать – но у двухметрового атлета-культуриста ещё попробуй что-нибудь отбери.

Да, можно было сходить и вдвоём с Генкой, но существовал фактор Лёнчика.

До того случая на практике Лёнчик почти не отличался от других. Выпивку вот переносил совсем слабо – ну так Котофеев и сам был в этом деле не то чтобы кремень, а на первом курсе пару раз, перебрав, вытворял такое, что стыдно и вспомнить.

А тогда, на практике в соседней области, накидавшиеся противным тёплым вином идиоты затеяли переплывать реку, до середины которой, как писали в одной книге, долетают не всякие птицы. И Лёнчик, этот дохляк и чуть ли не эпилептик, поскакал вместе со всеми.

Это, конечно, случилось потому, что тогда с ними не было Генки.

У Котофеева всё же хватило – не то чтобы даже ума, а, скорее, чувства самосохранения – довольно быстро повернуть обратно, и он, обессилевший, нахлебавшийся воды и полностью протрезвевший, едва выбрался на загороженный тут и там заборами из металлической сетки берег километра на два ниже по течению. Когда он добрёл к вещам, там сидел один только пьяный в зюзю Череп. Примерно через час вернулся Лосев – его, подобрав где-то на середине реки, привёз на моторной лодке неизвестный лохматый парняга. Вещи Лёнчика лежали на песке, а самого его не было.

Искали Лёнчика до самой ночи и, уже отчасти смирившись с неизбежным, случайно обнаружили спящим в разломанном кресле на задворках прибрежной кафешки – оказалось, его, уже захлебнувшегося и уносимого течением, заметил, вытащил и сумел откачать рыбачивший с пирса седой татуированный дедок.

Что за тоннели и что за свет успел повидать несостоявшийся утопленник, неизвестно, однако теперь переживший чудесное спасение Лёнчик выдавал время от времени что-нибудь в плохом смысле удивительное. Котофеев никому не говорил, но сам с грустью и лёгким ужасом полагал, что их замкнутый в себе товарищ, бывший и до этого со странностями, теперь окончательно тронулся разумом. Чуть не на каждой пьянке тот после пары рюмок начинал нести какую-нибудь дикую ахинею и мог при этом запросто с соплями и навзрыд расплакаться. Как-то он стал ни с того ни с сего навязчиво доказывать забредшему к ним на свою беду Генкиному соседу, что тому категорически нельзя ездить на мотоцикле, и длился этот нудный ужас весь вечер напролёт. А однажды в пивной цапнул вдруг со стола Котофеевский складной нож и решительно потопал к чем-то не приглянувшемуся ему полноватому мужику – едва успели остановить.

Из этих бестолковостей несколько выбивался один случай, когда Лёнчик чуть не посреди пары, огорошив всех, раскричался на Ирку Ковалёву и объявил, что она серьёзно болеет и никому ничего не говорит. Как он узнал об этом сам, было непонятно – Генка потом долго выспрашивал, но Лёнчик так и не признался. А тогда зарёванной Ирке, что таки подтвердила Лёнчиковы слова, всем курсом тут же накидали денег на лечение.

В общем, брать Лёнчика на пьянки старались избегать, а если уж, вот как сегодня, деваться было некуда, то следили, чтобы больше одной рюмки в него не попадало. И теперь Генке, как самому ответственному, лучше было остаться и это проконтролировать – тем более что на углу стола топорщил бороду забредший на шум пятикурсник Серёга по кличке Шуфутинский, а этот затейник мог Лёнчика и подпоить, чисто по приколу.

Котофеев пролез к выходу, сунул в карман деньги и даже, поддавшись настойчивым уговорам, опрокинул рюмку – на дорожку, но то оказалась подсунутая шутниками обычная вода.

Ночной город повеял Котофееву в лицо душноватой июньской теплотой. Подвыпившие звёзды выглядывали из-за многоэтажек и тополей, моргали с тёмного неба. Издалека пахло чем-то цветущим.

У автобусной остановки топтались какие-то люди, и Котофееву неудержимо захотелось, чтобы его окликнули, спросили с понятными намерениями о сигарете. Сейчас, этой стремительно летящей летней ночью, он чувствовал себя непобедимым, неуязвимым и едва ли не бессмертным. Но то не враги и разбойники подкарауливали одиноких жертв, это шахтёры ждали свой автобус-вахтовку, и Котофеев им был совсем не нужен. Разочарованно вздохнув, он направился туда, где торчали недалеко друг от друга похожие на огневые точки два киоска-«батискафа».

Возвращаясь к светлеющей на фоне неба высокой коробке общежития, Котофеев ещё издалека заметил на крыльце две фигуры. «Блин, а когда не надо, так вот тебе пожалуйста», – весело подумал он, вертя в руках два стеклянных литровика – не самых, между прочим, дешёвых.

Но что бы ни делали здесь ночью эти два непонятных мужика, их Котофеев тоже не интересовал. Они посторонились, мазнули по нему взглядами и продолжили негромко обсуждать что-то своё.

Котофеев пожал плечами, сунул за брючный ремень, втянув живот, бутылки, прикрыл это дело сверху футболкой и дёрнул дверь. Водку прятал он не по необходимости, а скорее из вежливости. Котофеев мало того, что почти три года прожил здесь, в общаге (совсем недавно перебрался на квартиру: знакомый отца куда-то надолго уехал и попросил пожить у него, бесплатно – было бы совсем глупо от такого отказываться), он ещё и состоял в оперотряде и регулярно по вечерам дежурил на проходной с бабулей-вахтёршей, проверяя студенческие билеты и заполняя журнал посещений.

Сегодня была смена тёти Шуры, самой душевной из вахтёрш, не раз и не два их дежурства совпадали, и теперь они, можно сказать, приятельствовали. Проходя мимо столика, Котофеев приветливо махнул ей рукой, уже в третий раз за сегодня – впрочем, на часах было уже завтра.

– Погоди, ты же вроде выписался? – подняла тётя Шура брови.

– Таки да, – Котофеев развёл руками и улыбнулся. – Вот, приходится возвращаться на место преступления.

Однако тётя Шура на улыбку его не ответила, а вместо того, наоборот, нахмурилась.

– Э, нет! – проговорила она, выбираясь из своей будочки. – Раз выписался, то куда ж ты собрался посреди ночи? Извини, дружочек, но я тебя пропустить не могу.

Котофеев думал, она шутит, но она вовсе не шутила. Это ж надо. Он даже растерялся. В груди теснились всевозможные «Да это же я…» и «Да мы же с вами…», но он только постоял пару секунд, хмыкнул и вышел на улицу.

Пробраться в общагу другим путём было проще простого, и Котофеев этот секретный способ, конечно же, знал.

Те двое всё ещё топтались на крыльце и продолжали, посматривая на дверь, что-то обсуждать. Видимо, тётя Шура не пустила и их тоже. Крепыш с глубокими залысинами на лобастой голове убеждённо говорил товарищу:

– Не надо, ни к чему нам здесь вот это.

Его клетчатая с длинным рукавом рубаха была застёгнута на все пуговицы, даже на верхнюю. Второй, щупловатый брюнет в футболке цвета тёмного песка, что-то бурчал в ответ, и прямоугольные усы его недовольно шевелились. Обоим этим мужикам было хорошо за тридцать.

«Штурмом, что ли, думают прорываться?» – усмехнулся про себя Котофеев.

Он спустился с крыльца и повернул в темноту, к внутреннему углу здания, но тут же остановился. По лицу его пробежала мстительная усмешка. Он развернулся и сделал пару шагов назад.

– Слышь, ребята! Вам же в общежитие? Пойдёмте, я знаю, как туда попасть.

Они замолчали, уставились на Котофеева, потом в нерешительности переглянулись.

– Так что, идёте?

– Идём, идём, – решил лобастый, и они дружно застучали подошвами по ступеням крыльца.

Котофеев подождал их. Тускло горело несколько окон и ярко светилось одно, на седьмом этаже – да и как ему было не светиться.

Мужики подошли, и Котофеев нырнул под балкон первого этажа, пошуршал там в темноте в травяных зарослях, разыскивая отломанное балконное перило. Достал его, прислонил на манер лестницы к бетону стены, подпёр ногой:

– Прошу!

Временные попутчики Котофеева взглянули наверх. Усатый отодвинул лобастого, взошёл по перилу, ухватился за что-то на лоджии второго этажа и ловко перелез туда, мелькнула в темноте футболка. Следом взобрался лобастый.

Котофеев стал и себе подниматься. Усатый протянул сверху руку, и Котофеев сунул ему бутылку, потом другую. Усатый весело крякнул, бутылки уплыли в темноту, а Котофеев легко заскочил на лоджию. Дверь оттуда вела в коридор, и она предусмотрительно не запиралась.

Спиртное вернулось к владельцу, чьи-то ночные гости и Котофеев пожали руки и разошлись, довольные друг другом.

Тут Котофеева позвала природа, и он ностальгически отлил в сортире своего бывшего отсека на пятом этаже.

Направляясь к лестнице, он услышал, как этажом ниже барабанят кому-то в дверь, звук гулко разносился по пустым коридорам. Вспомнились недавние непонятные мужики, и у Котофеева мелькнула мысль, не напрасно ли он удумал протащить их сюда, но сильно об этом переживать он не собирался.

А потом сверху послышались голоса, и Котофеев эти голоса узнал. То по лестнице спускались Дамир и Андрей Бандура, и Котофеев этому не обрадовался.

Андрей Бандура пришёл в институт после армии, успел на излёте Союза отслужить в неком страшно секретном спецназе, и всё в нём – коренастая фигура, бритая голова и грозно торчащие боевые уши, а ещё манера держаться – говорило само за себя. Лицо его путём каких-то необъяснимых ассоциаций постоянно напоминало Котофееву экскаватор. Бандура был начальником общежитского оперотряда. А азиатский человек Дамир – то ли бурят, то ли якут – был старостой самого отпетого пятого этажа. Невысокий и резкий, он одним словом утихомиривал самые упитые компании, и никто не смел и пикнуть. Однажды посмели, бывший сосед по комнате рассказал Котофееву, чем закончилось – когда рассказывал, так махал руками, что снёс с тумбочки настольную лампу. Дамир носил широчайшие чёрные штаны (иногда, редко – цветастый национальный халат) и ударом ноги с разворота сбивал с головы какого-нибудь подвернувшегося бедолаги-первокурсника сигаретную пачку.

Эти авторитеты общежития, находясь не во хмелю, были вполне себе приличными людьми, однако шанс, что они в час ночи бродят по коридору трезвыми как стекло, показался Котофееву исчезающее малым. Нет, они знали и, пожалуй, даже уважали Котофеева, но сейчас это играло скорее в минус: они могли пожелать, что называется, упасть гружённому водочными литровиками Котофееву на хвост, а приводить их туда, в компанию, было совершенно ни к чему.

Поэтому он тихонько отступил назад в коридор и, оглядевшись, задвинулся в тёмную, пахнущую побелкой стенную нишу неизвестного назначения.

Бандура и Дамир спускались, переговариваясь и неслышно ступая в домашних тапках, а одновременно с этим внизу застучали шаги, там кто-то поднимался. И поднимались то приведённые Котофеевым мужики.

Они встретились в полумраке лестничной площадки и остановились, уставившись друг на друга.

– Кто такие? – донёсся до Котофеева узнаваемый Бандурин бас.

Из его укрытия Котофееву было всё отлично слышно, а если осторожно выглянуть, то и видно.

– Проходите, ребятки, и без вас забот хватает, – проговорил в ответ лобастый, и Котофеев скривился и закатил глаза, но тут же и чуть высунулся, не собираясь ничего пропускать.

Лысая голова Бандуры хищно дёрнулась в сторону источника безрассудных слов.

– Чего-о?!

Бандура шагнул вперёд и метнул руку, сграбастав невежливого собеседника за шею и притягивая к себе. Позади него Дамир флегматично разминал шею. Котофееву снова подумалось, что это именно он провёл сюда злополучных мужиков, и что лучше бы, пожалуй, он этого не делал – и сейчас те сами это поймут.

Лобастый тем временем, безуспешно пытаясь освободится, скосил глаза к своему усатому напарнику и прохрипел:

– Не, ну теперь-то давай!..

Усатый выдвинулся из-за его плеча и шевельнул подбородком. Затем поднял руку к груди в непонятном движении, взглянув поочерёдно на Бандуру и Дамира. Котофеев вцепился в свою стеклянную ношу и затаил дыхание, готовясь узреть неимоверную битву, каких не знала история рукопашных боёв. Но битва если и состоялась, то произошла где-то в неведомых Котофееву пространствах, к тому же и продлилась она не дольше секунды.

Бандура под взглядом усатого выдал глухой, похожий на кашель звук, моментально выпустил лобастого и отодвинулся к лестнице. Дамир не очень ловко шагнул со ступеньки и встал рядом с товарищем. Они стояли там, и в глазах их плескалось нечто Котофееву непонятное.

– Где кроме своей комнаты может находиться Леонид… – лобастый назвал фамилию, и смысл этих слов дошёл до разума Котофеева с небольшой задержкой.

Усатый шевельнулся, его туфли скрипнули в наступившей тишине.

– Я не знаю, – сказал Бандура.

– И я не знаю, – сказал вслед за ним Дамир без обычного своего чуть нарочитого акцента.

Голоса их были тихие, умиротворённые.

Тогда усатый шевельнулся снова, и Бандура с Дамиром одновременно качнулись, вывалились в коридор и пошли. Двигались они нелепыми маленькими шажками. Эта парочка протопала в полуметре от притаившегося Котофеева, и он разглядел на их лицах удивительное выражение: что-то среднее между благоговением и неудержимым восторгом, и в то же время оба они тихо – по-другому назвать это было сложно – скулили, и звук этот показался Котофееву таким мучительным и страшным, что он с трудом подавил в себе порыв сорваться с места и ринуться прочь. Они повернули за угол, и Котофеев услышал, как их тапки прошаркали мимо кухни и дальше, в конец коридора.

Скоро оттуда донеслись негромкие звуки, и Котофеев догадался, что они могут означать. Туфли лобастого и усатого уже вовсю стучали по ступеням где-то на нижних этажах, и Котофеев выглянул из своего укрытия. Он увидел, как в сумраке коридора Бандура и Дамир бьют друг друга, молотят кулаками изо всех сил – не видя ничего вокруг и не понимая, что делают, глухо, яростно и безнадёжно.

Тогда Котофеев понёсся со всех ног к своим.

Но и в комнате на седьмом этаже всё было не слава богу, и Котофеев даже на минутку позабыл о жутких ночных визитёрах. Никто не обрадовался Котофеевским покупкам, его прихода почти и не заметили.

На стуле недалеко от двери восседал растрёпанный Лосев, и рядом с ним стояли, как бы продолжая его удерживать, Генка и ещё двое.

«И кто на этот раз?» – подумал Котофеев и тут же увидел: на этот раз Лёнчик. Тот сидел на своём старом месте и сморкался в заляпанный кровью платок. Лицо и волосы его были мокрые – видимо, только что умывался. «Не, ну на пятнадцать минут нельзя оставить!» – подумал Котофеев, убирая бутылки в холодильник.

Поймав Котофеевский свирепый взгляд, Генка отстранился от Лосева и посмотрел в его бровастое глыбовидное лицо:

– Ну, всё?

– Да всё, всё, – пробурчал тот, скучно глядя в пол.

Тут же все вокруг ожили, заёрзали, загомонили и задвигали стульями, кто-то побежал к холодильнику. А Генка подошёл к Котофееву. Светлая его рубашка была на плече и на груди заляпана красным.

– Твоя, что ли? – указал Котофеев.

Генка посмотрел.

– Вот же ж, блин. Да не, не моя. А этот-то дурик первый к нему прицепился, – стал он негромко объяснять. – Наехал на Лося, можешь себе представить? Стал выговаривать: завязывай, мол, с бухлом, не то, мол, скоро вообще чёрт знает во что превратишься. Да уже, мол, почти что превратился… И так это всё убеждённо, агрессивно. Я бы, честно говоря, и сам ему, наверно, за такое…

Генка замолчал, а Лосев тем временем отодвинул от себя двух оставшихся замирителей и поднял куда-то в сторону Лёнчика хмурый взгляд.

– Ладно, извини, – проговорил он себе под нос. – Но ты, слышь, и сам как бы…

– Тебя убьют на войне, – перебил его Лёнчик, и всё в комнате смолкло, притихло.

Лёнчик странно всхлипнул – было непонятно, плачет он или, может, мучительно и нелепо смеётся, но он тут же некрасиво разрыдался, крупно вздрагивая плечами и рассыпая слёзы в рюмки и тарелки.

– И Генку тоже, – продолжал он сквозь плач, бросив на стол платок и оттягивая книзу футболку с расплывшимся кровавым пятном. – И Черепа убьют. И он… Он будет воевать на другой стороне – прикиньте, да?

Череп поднял на него мутные глаза и сдавленно хмыкнул.

– Этот город будет жить под обстрелами десять лет. А твой, – Лёнчик стремительно ткнул пальцем в Ростика, и лохматая грива того от неожиданности дёрнулась, – твой город разнесут подчистую за месяц.

Под носом у него вылезла небольшая красная бульба, он громко шмурыгнул, и она втянулась обратно.

Никто не шевелился.

А Лёнчик приподнялся и смотрел на компанию, лицо его светилось каким-то нездоровым, страшным вдохновением. Казалось, он взлетел и теперь парит над столом, над клеёнкой с бутылками и закусками, над всей компанией. Он заглянул в лицо каждому, и глаза его были чёрные, как автоматные дула. От его взгляда одни цепенели, другие отшатывались и съёживались. Котофеев, чувствуя на коже мурашки, попутно заметил, что девчонки вцепились парням в рукава и у них одинаково вздрагивают губы.

Басовито тренькнула гитара, это культурист Семён отставил её под стену.

– Слышь, хорош уже, Алиса ты Селезнёва, – нервно и пьяно хихикнул Ростик.

– Заткнись, кудлатый! – грымнул со своего места Лосев так, что все подпрыгнули.

– Да, пусть говорит, – тихо произнёс Генка.

Лёнчик продержал всех в оцепенении ещё немного, потом взгляд его потускнел.

– А, – махнул он рукой устало и безнадёжно, потом медленно опустился на стул. На лбу его блестели капельки пота. Добавил непонятно к чему: – Мы тут про летающих роботов разговаривали. Так вот не пиво они нам будут сбрасывать…

Все молчали.

– Лёня, братан, ну что за пургу ты несёшь, – проговорил наконец рассудительный Генка. – Бред же. Какая такая война? Что, что для этого должно на́ хрен случиться?

Лёнчик посмотрел на него и постепенно сник, как будто сдулся.

– Не знаю я, не зна-аю, – плаксиво протянул он и уставился в стену.

Тут в коридоре кто-то заговорил, послышались шаги. Дверь толкнули, но Котофеев, когда вернулся, не забыл провернуть ключ. Тогда в неё застучали.

Лосев поднялся открывать, но Котофеев его остановил.

– Это за тобой, – зашептал он, бросаясь к Лёнчику и сдёргивая его за плечи со стула. – Они там, это самое… Короче, тебе надо сматываться.

Генка услышал Котофеева первым, потом как хозяин комнаты подключился Семён. Для Лёнчика распахнули окно и второпях показали, как можно по трубе достаточно безопасно перебраться на лоджию, откуда был выход в коридор и на лестницу.

Стоя на подоконнике, Лёнчик обернулся. Дурацкая бархатная штора с пурпурным отливом развевалась, полоскалась на ветру, и фигура в окне казалась от этого объятой трепещущим неясным огнём. Воздух снаружи задувал резкий, слишком какой-то холодный для начала июля. Вдали гудели низким гулом неизвестные самолёты.

Генка с Котофеевым помогли Лёнчику ступить на трубу, он сделал по ней два быстрых испуганных шага, схватился за ограждение лоджии и стал перелезать. Тогда Лосев щёлкнул замком и открыл двери.

Отодвинув с дороги Лосева, в комнату ввалился лобастый. Из-за его плеча прищурено выглядывал усатый.

– О, – удивился лобастый, заметив и признав среди других Котофеева, – а который тут у вас… Ага, – догадался он, увидев не до конца закрытое окно.

Пришедшие глянули друг на друга, и лобастый ругнулся себе под нос. Его немаленький лоб сдвинулся извилистыми морщинами.

– Вам лучше забыть всё, что он вам тут… – начал лобастый, кривовато усмехаясь, и шагнувший вперёд Лосев, коротко замахнувшись, влепил ему кулаком в зубы.