Вера

Эпизод 1. Мотик

— Веера-а! — я изо всех сил сжимала ногами мотик, руками – сестру, пытаясь распластаться по ним обоим в надежде не упасть. Нужно найти как можно больше точек соприкосновения! Срочно! Сейчас! Стоит потерять хотя бы одну… При любом движении казалось, что я вот-вот слечу. От истины это было совсем не далеко!

Мы мчались по заброшенной дороге, игнорируя ямы, выбоины, взлетая на невесть откуда взявшихся крышках канализационных люков, накреняясь для поворотов под диким углом. Под колесами ручейками и реками мелькали трещины в асфальте, а краем глаза я еле успевала замечать проносящиеся мимо заборы и заросли деревьев и кустов.

— Вера-а-а! Тормози-и! Сбавь скорооость!

Мои слова – словно ветер в ушах. Вера смеялась в ответ. Противная девчонка!

Меньше часа назад я поймала ее у своего дома, откуда она пыталась угнать мотик. Она уже перекинула ногу через сиденье с той самой улыбкой на губах, которая заставила бы каждого, кто с ней знаком, хотя бы немного насторожиться, но тут что-то заставило ее повернуть голову. Мои шаги.

Она не испугалась, не смутилась, на лице явно читалось успокоено-разочарованное "А, это всего лишь ты!". Как плевок в душу. Холодненький такой, остывший.

— А, привет! — сказала она, как будто ничего необычного и не происходило. — Будешь со мной кататься?

И плюхнулась на сиденье.

Как будто это ее мотик.

— Давай не сегодня? — но мой отказ лишь усилил блеск в ее глазах. Не к добру!

— Ой, ну ты вот будто старуха уже! Честное слово! Съехала от нас, и что – всё? Даже в пятницу расслабиться не можешь?! — я проигнорировала ее выпад.

— Тебе еще рано об этом знать. Давай, слезай с мотика, и.., — я все меньше узнавала родную сестру. — Может, я тебя какао угощу?

— Какао?! Сестрища, сколько, по-твоему, мне лет? — скривилась она.

— Ну, как считать до тринадцати, я еще на забыла! И знаю, что какао ты любишь до сих пор, как бы тут сейчас не выделывалась!

Я держалась за ручку мотика.

— Кофе, — чуть подумав, отчеканила Вера. — И все же – потом! Сначала мы с тобой покатаемся!

Я должна была знать, что она это не забудет то случайно брошенное обещание...

— Сонь, ну ты же не хочешь, чтобы я ездила одна? — вкрадчиво сказала она. — Без прав?

— А ты и не будешь!

Мне все это уже надоело.

Но она крутанула ручки и мотик рыкнул, нешуточно намекая на скорый старт. Я вцепилась Вере в запястье. Она упрямо сверлила меня взглядом.

Вдруг, в какой-то миг, она расслабилась и подняла руки. Как будто пластинку сменили.

— Ну ладно, ладно, не вышло!.. Вот он, твой, целый, на месте стоит, не трогаю! ...Может, в другой раз повезет, - не упустила случая добавить она.

Но мотик опустился на подножку.

— Так что, зайдешь? ...Кофе? — все еще не веря, спросила я. Внезапная перемена удивляла. Как быстро все начинает меняться, проходить мимо тебя, когда уезжаешь из родительского дома! Раз, и твоя маленькая сестренка – опытная манипуляторша!

— Можно и какао, — хитро улыбалась Вера, будто раунд остался за ней. Я выдохнула. Пусть лучше так, чем... Мы пошли к дому.

Так, ключи в кармане, карман в рюкзаке, рюкзак… Ну да, ключи еще и зацепились за что-то скрученное! Уже у самых дверей я занималась их вызволением, когда за моей спиной раздался быстрый топот ног.

Вера летела к мотику.

В долю секунды она вцепилась в руль, убрала подножку, и уже была готова сорваться с места, но я все же успела ее нагнать. Даже не надеясь ослабить ее хватку, сомкнула руки вокруг талии, потянула, но куда там?! Тщедушная, будто не кормят, и где столько упорства помещается в ней? Чтобы стащить эту беспокойную душу на землю, пришлось упереться в сиденье ногой. В этом был мой просчет. В тот же миг сестра дергает ручку, я теряю опору, а мотик понимает, что больше его никто не держит, и срывается, унося нас обеих под радостный вопль Веры.

Эпизод 2. Снег

Утром я проснулась от сквозняка. Он мерзенькими ручонками забрался в большую щель под одеялом и щекотал меня по голому животу. В чем бы я ни спала – это вечно перекручивается, и к утру укрывает только мои подмышки. Обычно от таких проделок меня спасал маленький комочек Вериного тельца. В сумерках, ближе к утру, она прокрадывалась по остывшей комнате, забиралась ко мне, и, как точная ответная деталь, прилипала спиной к моему телу. Так мы спали ещё пару часов, прежде чем звенящее механическое чудовище окончательно разрушало наш тёплый союз.

Но сегодня я успела покрыться мурашками. Веры под боком не было.

Натянув пижаму (или то, что я так называла), чтобы она все же скрыла мою кожу от стылых щупалец воздуха, я поднялась в постели. Кинула взгляд на соседнюю кровать – Вера сегодня слишком крепко спит? Но в куче одеял я так и не смогла понять, есть среди них ребёнок, или нет. Мои тапочки, конечно, улетели куда-то к задней стенке, под кровать. Босиком, ставя ногу на ребро, и стараясь как можно меньше соприкасаться с полом, я сделала три больших шага и запрыгнула на Верину постель. То, что её там нет, стало очевидно ещё при приближении, но стоять на холодном полу желания не было никакого. Я повертела головой – дверь была закрыта. Вера никогда не закрывает за собой дверь. Какой-то тонкий внутренний расчёт её сил – и между косяком и полотном двери всегда остаются ровно два сантиметра пространства. Я с сомнением заглянула под кровать. Ещё один старый тапочек, пыль, игрушка, пыль.

— Вера, где ты? — прошептала я. Как же сегодня холодно! Без Веры, одеяла и тапочек я успела окончательно замерзнуть. Ночью, наверное, снова выпал снег.

Снег я любила. Белый, как Ничто. Зыбкость и основательность в одном. Хрупкое соцветье снежинок, исчезающие в облаке одного дыхания и вечная мерзлота. (С ноября – и по апрель! И кто бы поспорил, что целых полгода, да ещё и в твои двенадцать – это не вечность?!) Мне нравилось кутаться в пару свитеров (второй – папин, совсем старый, еще с его юности), прятать руки в мои мохнатые варежки, а ноги – в снег. Потому что, когда бредешь по сугробам, ты все равно рано или поздно обуваешься в снег. А потом мама сушит дома ботинки и тихо ворчит себе под нос. А я любуюсь на талые лужицы исчезнувшего снега на полу под ними.

Явно играя в "лаву", добираюсь до окна. Холодные доски не имеют ничего общего с чистотой снега. Шторы несильно колышутся. Вот откуда приползло это зимнедышащее чудище, разбудившее меня! А само окно - открыто.

Совсем чуть-чуть. Сантиметра на два.

Рывком распахнула створки, вывалилась наполовину наружу. Вера в одной пижаме сидела на самом краю карниза и раскачивалась вперед-назад.

— Двадцать ше-есть, — услышала я тихий голосок, нараспев произносящий цифры, — двадцать се-емь...

На каждый счёт Вера наклонялась вперёд, рискуя свалиться, но тут же, как кукла-неваляшка, возвращалась в исходную точку.

— Вера! — негромко позвала я. — И тут же пожалела. А если она испугается и упадет?

«А если проснется и испугается мама?» — вторым голосом в моей голове затараторила Мысль. Если испугается мама – страшно будет всем вокруг. Но Вера подняла голову.

— Доброе утро, Солнечка! – проговорила она своим тонким голоском. — Я не хотела тебя будить.

— Вера, а что ты делаешь? — ногами я уже перелезла через подоконник, и опустила их в кучку налетевшего таки снега. Кожу тут же обожгло, но лишь на чуть. Потом снег растаял, исчез.

— Лиза вчера сказала, что тут нельзя удержаться. Что все равно свалишься, не дойдя до двадцати. Она та-ак грохнулась! Три вывиха было! А я сбиваюсь... Но я уже несколько раз до десяти досчитала, но все еще тут сижу!., — Вера как-то разочарованно пожала плечиками, а мне показалось, что вот сейчас-то она и достигнет цели своей игры.

— Лиза тебе наврала, — как можно безразличнее сказала я. Ну, подумаешь, мы сидим на краю (я – подоконника, Вера – карниза), а не на диване.

— Как это?

Ложь Вере была еще не знакома.

— Это когда говоришь то, чего на самом деле не было, — сестренка вытаращила глаза. Эх, мне бы в ее пять лет, и верить всему, что тебе скажут!

— Наврала? — возмущенно протянула она.

— Ага. Ты сама-то когда-нибудь слышала, чтобы Лиза считала, да еще и до двадцати?

Вера помотала головой. Уж лучше бы она говорила и не двигалась! Заноза мелкая!

— Потому что она и не умеет! — подвела свою мысль я. Вера насупилась.

— Я тут что, просто так на холоде сижу?!

— Так а что сидишь то? Заходи! — я только надеялась, что не слишком рьяно агитирую сестренку.

— Ладно, — немного подумав, все же сказала она. — Ты подашь мне руку? Я не дотянусь.

Холодные пятки Веры упирались мне в бедра. Чтобы согреться, мы набросили сверху оба наших одеяла. Окно я крепко закрыла.

— Я никогда не вру! — тут Вера была задета за живое. — Никогда!

— А вот и неправда, — теперь уже со смехом возразила я. — Вчера ты сказала, что не хочешь есть, хотя тебе просто не нравится этот суп.

— Но ведь мама бы обиделась?

— Угу. И в таких случаях ложь называют вежливостью, — Вера надулась, как пузырь, желая что-то возразить, но, не совладав со своими эмоциями и роем противоречивых мыслей, лишь громко засопела.

— Чушь какая-то, — лишь через некоторое время сказала она.

Эпизод 3. Дерево

От напряжения мышцы свело. Пальцы ослабли и грозили вот-вот отпустить свою и так ненадежную опору, а скорость и не думала уменьшаться. От страха я забывала, как дышать.

— Верааа! Прекрати! Я же сейчас слечу! — едва ли не орала я.

— И что?

Такой простой ответ. За которым скрывалась беда всего нашего поколения. Вера повернулась ко мне. В ее глазах бурлил адреналин. О, нет!

— И что же случится? А?

Рискуя свалиться, я разорвала сцепление своих рук и со всей силы двинула ей по щеке. От падения на асфальт меня спасла только случайность.

— Смотри на дорогу, дура!

Вера будто и не почувствовала пощечины. Она летела, и скорость только увеличивалась. Адреналин выкручен на максимум. С возрастом контролировать ее становилось все труднее.

— Вера! - зову я ее, задрав голову вверх. — Ну иди же сюда!

Дерево было высоким. Было. С сильным статным стволом, раскидистыми ветками и шелестящей кроной. Я и сама любила забираться на него, но все же не так высоко. Да и смотрели родителя на меня не как на сестру, без такой смеси надежды и страха. Я знала, к чему это приведет, узнай мама, что младшая дочь мнит себя белочкой и карабкается до самой верхотуры. Так в итоге и вышло, и папа дерево спилил. То, что было между двумя этими событиями, вспоминать вовсе не хочется!

— Давай спускайся! Запеканки только один кусок остался, и он слишком аппетитный, чтобы тебя долго ждать!

Даже не знаю, что бы я делала, не будь Вера такой сладкоежкой!

— У нас есть запеканка? — с придыханием спрашивает сестренка. — Моя любимая? — Вера высовывается из ветвей, цепляясь за ветку одним только энтузиазмом. Такие огромные на ее мелкой лисьей мордочке глаза оживились. Мне показалось, что в каждом, как в мультике, отразилось по огромному, политому сладким соусом, куску. Это было заметно даже с той высоты, на которую она забралась. Я знаю, на что давить.

Ну да я на что угодно пойду, лишь бы не доводить до большого скандала.

— А разве сегодня воскресенье?

Иногда мне нравится думать, что так я учу ее размышлять.

— Мама решила, что сегодня как раз оно!

Вера смеется. Пока она маленькая, ее так легко обмануть! Замелькали цепкие ручки-ножки, зверек с завидной скоростью скатился едва ли не с самой макушки дерева (Уф!!), и вот уже только пятки мелькнули в проеме двери. За запеканку придется выдать что-то другое. И почему присматривать за сестрой должна именно я? Ах, да…

…Проверь себя на прочность! Расширь границы, которые установил страх! Открой новые возможности! Не думай о последствиях! В зависимости от адреналиновой наркомании была бóльшая часть населения. Но особенно сильно это проявлялось у подростков. Адреналин плюс гормоны – не самое стабильное сочетание. Всплески не контроллируемы. Силу скачков предсказать невозможно. Проявлялось, опять же, по-разному. Мой сосед совершал кражи. Я – поцеловала учителя. Вера – пыталась себя убить.

— Да стой ты!!!

За обочиной прекратили мелькать постройки, и осталась только размазанная по скорости зелень. Вера вошла в раж, и, казалось, перестала меня слышать. Руки, бедра, голени горели от постоянного напряжения. Я уже проклинала тот день, когда купила этого ревущего у меня между ног монстра.

А еще больше – тот, когда Вера про него узнала.

Примерившись к расстоянию до ручек, я поняла, что не дотянусь, но не попытаться я уже не могла.

Справа показалось ответвление, небольшая тропинка. Пустая, узкая, не асфальтированная. Ее пересекали рытвины и корни деревьев, недоумевавших, что делает, зачем вторглась тропка, сюда, в их уютное густое царство. Это был стихийно образованный самоход, а не дорога. Когда я тянулась к ручке тормоза, Вера свернула туда.

— Вера, Вера! Что ты делаешь?! Остановись уже! — мотик вильнул, и я изо всех сил сжала ее торс. То, что я не услышала треска ее крошащихся ребер, мне показалось чистой случайностью, следствием того, что мотик заглушал все окружающие звуки.

Ответом было звонкое "Хо-хо!" — после того, как мы неплохо так подскочили на первой же кочке. У меня на глазах начали выступать слезы.

Каков наш шанс разбиться насмерть, совсем?

Мысли о смерти не отпускали даже сейчас. Даже спустя столько лет. Ни меня – ни Веру.

Все эти годы сестра так упорно к ней стремилась, что вовлекла в свой поход и меня. Проба? Испытание? Адреналин? Она не успокоится, пока не узнает все сама, на своей шкуре. И на моей. Фома неверующий!

— Как… же… здорово! Неужели!.. Ты!.. Не чувствуешь!.. Способность!.. Летать!? — это была первая осмысленная фраза, которую выдала Вера с тех пор, как крутанула ручку старта. Она прерывалась каждый раз, когда мы подпрыгивали на очередной неровности. Хороший признак. Адреналин начинает спадать. Первым делом продам этот чертов мотик!

Если честно, я бы с большим удовольствием и эффективностью продала свою сестру, но, к сожалению, торговля людьми у нас все еще запрещена.

Я снова попыталась дотянуться до тормоза, и за этими мыслями не заметила, как закончился лесок. И тропинка.

Должно быть, она вела вдоль берега реки, но сейчас берег обвалился. Даже со спины я увидела, как округлились у Веры глаза.

Ладони сцепились намертво вокруг рукояток. Сама Вера, казалось, застыла. Она уже не то что не издавала восторженных звуков, но даже прекратила дышать. Весом тела я еще попыталась заложить поворот, но руль был слишком далеко. Мы полетели вниз.

Вниз по кроличьей норе…

Эпизод 4. Сон?

Воспоминание было очень смутным. Прошло столько лет, что я даже не уверена, что все это правда, и не приснилось мне той беспокойной ночью.

Я помню тихий обычный вечер, нас трое, и эта тишина внезапно разрушается сиренами и топотом ног. Мама, ставшая за последние месяцы такой неповоротливой и большой, кричала и плакала, и тогда и пришли все эти люди.

И стало тихо. Страшно тихо. Я забилась в угол в своей детской кроватке. Меня давно уже уложили спать, но я так и не уснула. Недавно в комнате появилась еще одна кровать, совсем крошечная, и я укладывала туда спать своих кукол. Отец нервно мерил шагами комнату за дверью. Его целью был телефон, но одновременно он же его и пугал, и тогда папа отходил на другой край комнаты. Но не на долго. В конце концов он набрал номер. Голос был напряженный и почти на октаву выше его обычного.

— Ага. Ага, — обреченно кивал он в трубку, не в силах сказать что-то большее. — А… с ней… с моей женой все в порядке? — наконец задал он главный вопрос. Ему ответили. Я услышала громкий вздох. Вздох наконец присевшего путника, до костей стершего себе ноги.

Чуть позже он позвонил еще раз.

— Дорогая, — «дорогой» он называл только маму, и я навострила уши, — как ты? Как себя чувствуешь?

Я не могла слышать маму на другом конце трубки, но мне показалось, что она плачет.

— Дорогая, у нас есть Соня, — голос папы был слаб. — Может, это и.., — опять вздох. — Я что-то не то говорю!.. Завтра, как только будет можно, я к тебе приеду! Ты будешь злиться за мои слова, но главное – это ты! Никто не знал, что так получился, что не удастся спасти... Но ты - жива! А дети у нас еще будут! Обещаю! Если захочешь - будут! И ни что на свете не сможет у нас их забрать!

За окном начало светать, когда он заглянул ко мне в комнату. Я так и сидела, собрав вокруг себя все одеяло, как бастион.

— Эй, а ты что не спишь? — он явно бодрился. Глаза были красными. Несмотря на сумерки, это было заметно.

— Мамы нет, а ты мне сказку не рассказал... Мама скоро вернется?

— Скоро.., — как оказалось, папа тогда врал. — Только знаешь что, я не умею рассказывать. Давай лучше я тебе почитаю?

Он устроился рядом, достал с полки истерзанную книжку, и стал читать что-то почти абстрактное для моего маленького мозга. Девочка зачем-то побежала за кроликом, и почему-то он был с часами, и как-то провалилась в кроличью норку. И там все падала, падала...

— Папа, так долго падать - наверное страшно? Это же очень высоко! Почему Алиса не боится? Она глупая, да?

— Нет, Сонечка, — зевнул папа. — Это же сказка! Все равно что сон. Тебе ведь, когда снятся всякие приключения и странности – не страшно?

Я помотала головой. Хвостики разболтались еще больше. Папа их распустил, осторожно перебирая пальцами мои волосы.

— Ну-у, это сон! Когда сплю, даже самое странное кажется как будто так и должно быть. И я все равно почему-то знаю, что со мной ничего-ничего не случится, что бы мне ни снилось! Вот бы и на самом деле не бояться так! Да? Не бояться так, будто это сон, и с тобой ничего не произойдет!? — папа сильно прижал меня к себе.

— С тобой ничего не случится! Больше ничего не случится ни с одним из моих детей!

Это он шептал уже не мне. На вторую кроватку за все это время он ни разу не посмотрел.

Через минуту я спала.

Эпизод 5. Хитрость

Русло было пересохшим. Очнувшись, я ощутила под собой неровный слой песка, больше похожего на пыль. Будь он чуть потолще, звон в моей голове раздавался бы не с такой страшной силой. Сейчас же мне казалось, что минимум по пять ревущих мотиков, уменьшившись, заехали мне в уши. Поначалу, в первые мгновения, я просто наслаждалась, что могу вот так лежать. Никуда не мчаться, никого не останавливать, не думать наперед. Не двигаться. Прекрасная статичность момента. Песок, невнятные кустики пробившейся травы, небо (сегодня – голубое!) и пара облачков. Но потом пришла боль.

Я лежала на спине, но мои ноги и руки этого не знали. Я лежала, как сломанная кукла – ее чинили, да все неумеючи и наспех. При каждом моем вздохе раздавался свист.

Вот тренер по йоге мою асану сейчас бы оценил! Так вывернуться он не мог даже после семи лет постоянной практики. Я же с этим справилась в одно неловкое мгновение. Суставы молили о спасении, им совсем не по душе пришлась их новая позиция, они хотели обратно. Ретрограды.

Одна из рук оказалась под моим телом. Опираться на нее было безумием, даже малейшее усилие отозвалось слепящим взрывом в нервных клетках. Надо было попытаться подняться без ее помощи. Сжавшись, на выдохе, я сделала рывок. Свист усилился. Подняться я смогла лишь на чуть. Что-то меня не пускало. Вскрикнув, я рухнула обратно.

Вера тащила меня по этой улице в пятый раз. Так, будто бы ее целью был магазинчик сластей. Всегда было интересно, что же в ней в итоге победит – маниакальное любопытство или любовь к сладкому? Она и правда прилипла к витрине кондитерской и выпросила у меня уже не первое пирожное. Лимонное. Вкус с легкой кислинкой рассыпался у меня на языке, потому что сама Вера есть уже не могла. Надкусила кусочек для верности - и тут же всучила пирожное мне. Ну, пусть уж лучше разболевшийся живот, чем...

На самом деле она хотела, чтобы я увидела плакат. Тот, будто бы назло, был прилеплен к этой самой витрине, загораживая едва ли не треть калорийного волшебства. Место было выбрано, и правда, подходящее - кто из ребят, заполучив долгожданных конфет, не захочет еще и прокатиться на аттракционах? Они должны были приехать в город через несколько дней. И прокатиться Вера, конечно, хотела бы тоже.

Она уже научилась хитрить, и напрямую ни - упаси Боже! - у мамы, ни даже у меня, этого не спрашивала. Но притащила меня сюда, надеясь, что я сжалюсь, и сама ей предложу.

Что уж там, на аттракционы я хотела бы и сама! Где еще можно скатиться с такой высокой горки? И, будь речь об одной мне, никто из родителей и бровью бы не повел. Но Вера...

Нет, к реакции мамы даже на намек, что Вера подвергнется малейшей опасности, я была не готова. И потому, тщательно пережевывая пирожное, упорно игнорировала факт, что сестренка почти распласталась по плакату, надеясь привлечь мое внимание. Вера стоит, облизывая желтые сахарные пальцы и улыбается, но в глазах уже заранее читается страх отказа. Вздыхаю.

— Вера, ну ты же знаешь...

— Солнечка, ну пожалуйста! — просит она. Вытянутое личико вытягивается еще больше.

— Ладно, — сдаюсь я, — поговорю с мамой вечером.

За спиной я держу руку со скрещенными пальцами. Я сейчас так делаю все чаще. Разумеется, маме про аттракционы я ничего не скажу.

Дыхание было неглубоким и быстрым. Стало очень жарко, на лбу выступили капли пота. Стереть их не было никакой возможности. Мир забыл о существовании ветра. Вентиляторы... Веера... Кондиционеры... Холодильники... Торнадо... Бриз... Я сладко улыбнулась. Краткий сон прекратился.

Нужно было понять, что мешает мне подняться. Скосив глаза и потянув шею, я, насколько смогла, осмотрела себя. Рубашка в клочья, вся перемазана травой и грязью, но ничего, что могло бы служить мне препятствием – нет. Значит, что-то зацепило меня сзади. Я сжала зубы. На счет три (...на третий счет три, если уж быть честной), я попыталась двинуть рукой. К удивлению, боль была не настолько уж сильной. Поочередно я согнула и разогнула все пальцы. Так, получилось! Теперь нужно добавить движение локтем... Ссс! Ай, как же неприятно! (Литературный перевод.) А я-то уж расслабилась! Потихоньку, перебирая по земле пальцами, я прощупывала свою спину. И то, что под ней. Наконец мои пальцы на что-то наткнулись. Что это именно то, что мешало мне двинуться, я поняла сразу, по усилившемуся свисту, переросшему в кашель, и резкой боли, вызвавшей ореол сияния во всем, что было у меня перед глазами. Это было маленькое дерево, скорее даже росток, совсем зеленая поросль. Тоненький податливый ствол согнулся под тяжестью моего тела, но одна из упрямых веток, уже начавших подсыхать и терять пластичность лозы, сломалась. Природа сегодня восстала против меня. Копье заострившейся ветки прошло аккурат между ребрами. Тот свист, что я слышала последнее время, издавало мое продырявленное легкое.

Деревце крепко держало меня своими корешками. Мелкие и тонкие, они сплелись так, что у меня не хватало сил вырвать их из земли. Чтобы подняться, мне придется вытащить этот сучок из спины. Пальцы уже обрели прежнюю чувствительность. И только локоть и предплечье зудели со страшной силой, моля вернуть их на законные места. Только сделать это до того, как вытащу сучок, я не могла. Через боль я дотянулась до его основания. Мои пальцы покрылись чем-то липким, похожим на лимонад – оно так же пузырилось при каждом моем выдохе.

Эпизод 6. Крона

Поезд пах ванильными булочками, конфетами и газировкой. Несмотря на ранний час, народу было битком, и в основном это были школьники, взбудораженные, будто перед началом праздника. И, отчасти, это и было так.

Своих ни на перроне, ни в вагоне, я не видела, толпа при посадке запихнула меня в рой младшеклассников, и я ощутила себя Гулливером, оказавшись на голову выше них. Как раз от этой когорты и шел тот наивно-сладкий запах. Каждый, пользуясь отъездом, взял себе великолепный, не одобренный министерством здравоохранения и стоматологии, завтрак.

Кто-то, не найдя себе места, дурачился в проходе между креслами, показывая одноклассникам неровные, прерывающиеся толчками поезда, па. Те шутили в ответ, пока кто-то все же не подвинулся и не усадил танцора. Музыка утихла, и я стала то и дело снова проваливаться в сон.

Перед экзаменом я не спала всю ночь, пытаясь, как водится, в последний момент выучить хоть что-то. Кофе, три чашки из-под которого уже засыхали на моем столе, мне тут бы уже не помог, но сдаваться было не в моих привычках. Я снова уткнулась в учебник. Пустота. Часа в два ночи я порылась в папиной аптечке и приняла что-то посерьезнее. По возвращении меня будет ждать если и не выволочка, так "тяжелый разговор".

Как оказалось, только открытые глаза концентрации внимания способствуют мало. В голову ничего не лезло. Там был сплошной гул, суп из отрывков снов, странных, ничего в своей совокупности не значащих, фраз, напевов песен – и ни слова по теме экзамена. В пять я все же сдалась. Завела будильник на семь, но, поняв бесперспективность затеи, отключила его вовсе и стала собираться на самый ранний утренний поезд. Мои одноклассники, наверное, еще спят. Возможно, в этом году я первая получу свою новую крону.

***

Чертовы наркоманы! Неужели вам так нужен новый гейзер адреналина? Неужели вам так приятно собирать свое тело по частям? Терпеть адскую боль, вправляя переломы и вывихи? Доверять таким же повернутым друзьям свое здоровье и жизнь? Риск, десять минут выплеска гормонов, стоят того? Стоят??

Мне пришлось изрядно повозиться. Ветка прочно держалась в моем теле, и, чтобы как следует ухватиться за нее, руку пришлось уж совсем неестественно выгнуть. Двигать ей в таком случае, да еще и прилагая усилие, было почти что невозможно. Чем крепче удавалось ухватиться, тем сложнее было тащить.

Хотелось потерять сознание, и очнуться где-нибудь уже в больничной палате. На глазах выступили слезы. Каким-то чудом, уже перебирая ногами, удалось немного изменить положение тела, и, после отчаянного рывка, ветка осталась на земле, а я же, с дикими воплями, разлетевшимися по руслу высохшей реки, смогла подняться. Рука волочилась за мной, будто вовсе потеряв сустав. Свист усилился. Нужно было торопиться.

***

Их ставили на предплечье, ближе к внутренней стороне, и, при желании, кроны легко можно было скрыть. С первыми двумя обычно так и делали – подумаешь, достижение?! Но, получая третью, каждый стремился сделать на этом акцент. И тогда в ход шли и татуировки, и стразы, и прочие украшательства. Даже на одежде с рукавами зачастую появлялся разрез, чтобы ничто не могло скрыть этот знак. Я собиралась сделать тату с растительным мотивом.

Вообще-то, полное их название – Омикрон, от буквы греческого алфавита. Но кто будет это выговаривать? И метку чаще называют кроной. Да и на монету похоже к тому же. Но, по мне, эти метки гораздо логичнее было бы называть таблетками. Такие же маленькие и круглые. И так же явно говорят, насколько близок их обладатель к мастерству спасения жизней. Спасения жизней! Да, предмет именно так и назывался, вот смешно то!

Но, как бы то ни было, вопросы на экзамене были серьезные. Разрыв селезенки: признаки и действия. Открытая рана брюшной полости – основные ошибки. Потеря конечности – почему время все-таки важно. По каждому из этих вопросов можно было бы написать хорошую статью в научном журнале. Но это был обязательный уровень знаний и навыков для всего взрослого населения. Курсы в срочном порядке начали проводить не только в школах и ВУЗах, но и на всех предприятиях. Уклониться было нельзя. Степень выше – четвертую и более кроны – получали уже только профессиональные врачи. Навыки первой помощи сдавали даже дошколята. Полноценную степень им за это не давали – не крона, а только контур от нее – но гордились они ей не меньше, чем я в их возрасте – перенесенной прививкой.

Поезд укачивал. Монотонно проносившиеся столбы и деревья выветривали все мысли из моей и так пустой головы. Крыши вагонов отразились в глади пруда. Когда я была маленькой, мне казалось, что стоит только повыше подпрыгнуть - и я смогу разглядеть свое отражение в воде. Но подступающие ветки слишком быстро скрывали обзор, и пруд оставался позади.

Грубый толчок меня разбудил. Я спала? Остановка? Приехали!!! Хватаю сумку, едва не выронив половину учебников, и бегу записываться на экзамен.

К полудню зуд на предплечье уже прекратился. Там стояла третья крона, новая, чуть более яркая, чем две других. Все три обвивали монохромные побеги винограда.

Эпизод 7. Блеск

Уцепившись руками за злокозненный росток, и использовав его как опору, я, поочередно, смогла поставить суставы на место. С ногами все оказалось не так тяжело, как думалось поначалу. Левую распорол осколок бутылки, которую какой-то забулдыга бросил на дно реки лет, может, десять назад. Острому краю не сильно воспротивились даже плотные джинсы. Сейчас они уже прикипели к коже в слое запекшейся крови. Как-то их еще нужно будет снять. Но это потом. Основной проблемой оставалось пробитое легкое. Как много времени я потратила на не такие значимые травмы?

Но, не устранив их, я не смогла бы заняться и главной.

Времени оставалось в обрез. Грудь саднило при каждом дыхании, каждом осторожном вдохе и выдохе. Об обработке раны речи не шло, в девяносто пяти процентах случаев организм справлялся с инфекцией сам. Но нужно было удалить воздух, попавший внутрь. И тут только оставалось положиться на свои собственные знания и навыки, не просто же так я получила три кроны? Вот только нас не учили применять их к самому себе.

Как глупо!

В аптечке безопасности на такой случай должен был быть припасен шприц и игла. С собой же у меня был только рюкзак, с которым я ходила на курсы. Пошатываясь, я встала и огляделась. При падении рюкзак сорвало, и сейчас он лежал под парой раскидистых кустов ближе к бывшему берегу. Доковыляла до них – ноги слушались все еще плохо, головокружение также не способствовало хорошей ориентации. Села (почти упала) рядом, и принялась рыться в карманах. Почти сразу же мне попалась разобычная шариковая ручка, и я уже воскликнула (всхлипнула) от радости – ведь это то, что нужно! – но тут поняла, что даже если мне удастся верно попасть ею в полость, а сделать это без иглы я могла только через рану на спине, то откачать воздух при таком раскладе шансов не было. К сожалению, у меня не настолько гибкая шея.

Заглянула в рюкзак еще раз, более тщательно осмотрев все его содержимое, и обессиленно опустилась на землю. Больше ничего не было. Почему так жарко? Солнце выжгло весь кислород и нечем дышать…

Вокруг все такое яркое, будто кто-то отредактировал картинку, увеличил насыщенность, и цвет почти режет глаза. Все блестит. Блестит песок. Блестят лужицы грязи. Блестят островки немощной травы между ними и кусты надо мной. Все в искрах, лучащихся преломленных искрах света. Как будто... Я оторвала голову, встала на четвереньки, а затем быстро-быстро подползла к кустам, закинула в них руку. У меня в ладони был флакон из-под духов. Очень-очень старый флакон. С резиновой помпой.

Река ушла давно. Резина на воздухе успела начать трескаться. При пробном сжатии груша пошла мелкой сеточкой, но выдержала. Длины одной трубки все равно было мало, но в паре с корпусом ручки устройство должно было сработать! Не давая себе времени на сомнения, я скинула рубашку, наспех соединила две части конструкции, на ощупь нашла место пробоя и, надавив, вставила ручку внутрь. Боль заставила меня вскрикнуть, но крик вызвал лишь кашель. Я осторожно нажала на помпу. На другом конце трубки показалась пенящаяся розовая жидкость. Работало.

Эпизод 8. Курица

Обычным этот ужин назвать было нельзя хотя бы потому, что курица была просто огромной. Размером, как мне показалось, с индюшку, не меньше!

— Мама ее в духовку еле запихнула! — похихикивая, поведала мне Вера, едва я зашла в кухню. Весь процесс переговоров мамы с духовкой и курицей, закончившийся прямым насилием над обеими, она наблюдала едва ли не с азартом.

— Ну как такую разрежешь? Жалко же! Ты только посмотри на нее! — мама была уставшая, но довольная. Курица уже начинала покрываться золотистой корочкой, источая аромат, на который я и пришла.

— Выглядит, как наше меню на ближайшую неделю.

— А кто-то может пожаловаться на такой произвол?

Мы с сестрой обе помотали головой.

Оценив на глаз готовность курицы и свое нетерпение, я начала накрывать на стол. Тыкнула локтем Веру, всучив той пучок столовых приборов. Не все же ей роль безучастного наблюдателя? Вздохнув, та слезла с табуретки, и, подпевая радио, стала их раскладывать. Каждый прибор подолгу крутился у нее в руках, перекладывался с места на место, прежде чем Вера наконец решала заняться следующим.

— Ты что, в куклы играешь? — шикнула я на нее. Вера в такт песни дирижировала столовым ножом. На меня сестра только оскалилась. Но голову подняла мама.

— Дочка, не играй с ножом!

Все было тихо. Вера положила нож на стол, и быстро расправилась с оставшимися приборами. Но я уже научилась различать этот повисший в воздухе тонкий звон и промелькнувшую, и тут же вроде бы скрывшуюся, бледность мамы.

— А что это меня никто не зовет? — папа появился в дверях.

— А был шанс, что ты пропустишь ужин?

Мама уже снова улыбалась, как ни в чем не бывало. Папа уселся за стол, но тут же встал, чтобы помочь маме с этим мамонтом. При открытии дверки духовки, запах свежей горячей еды заполонил не только кухню, но и весь дом.

— О, а меня одноклассники зовут! — будто невзначай вспоминает Вера.

— Куда? — мама слушает ее вполуха. Сестра поэтому именно сейчас сказала? — Гулять?

— Кататься. Это только на один день, на каникулах, — Вера снова плюхается на табурет. — На сноуборде.

Курица уже в руках у папы. Внимание мамы ничем не отвлечено. И она пристально смотрит на Веру.

— Ты никуда не пойдешь! — скороговоркой выпалила она. Снова на лице мелькнула эта бледность.

— Почему? Соня вот везде ходит!

Не то что бы я не знала ответ, но в этот раз и я с интересом уставилась на маму.

— Соня... Соня уже большая! В этом году школу заканчивает!

Хмыкнув, отворачиваюсь.

— Ну что со мной может случиться?!

— Ничего! Ни я, ни папа не допустим, что бы с тобой что-нибудь случилось! Всю зиму оттепели, какие сноуборды?

— Вот может быть летом.., — брякнул, не вслушивающийся в разговор, папа. Поймав возмущенный мамин взгляд, и недоуменный – Верин, добавил, — через несколько лет...

— У нас полкласса едет! Почему я опять в стороне?!

— Прямо-таки полкласса?

— Ну, семеро точно.., — Вера надулась еще больше.

— Может, у них больше опыта?

— Ма-ма! Ну откуда может взяться опыт, если делать ничего? — Вера почти стонала.

— А что, кто-то из твоих одноклассников уже катался? — поинтересовался папа.

— Нет. Ну, может, один или два...

— Человека или раза?

Разговор ни к чему не шел. Вера схватила что-то со стола и начала вертеть это в руках. Большой разделочный нож. Вера приставила его кончик к подушечке указательного пальца, начала тихонько поворачивать. Папа как раз водрузил великанскую курицу на стол.

— Это прямо как приговор звучит! — бурчит под нос мелкая. — Вера приговаривается к двадцати годам без катания на сноуборде!

— Вера! — на резкий окрик мамы я даже обернулась.

— А? — сестренка мысленно ушла в себя, и где-то внутри светловолосой головки наверняка выигрывала спор.

— Вера, положи нож! — голос мамы пах истерикой. Бледность снова просочилась и все больше растекалась по лицу.

— А можно я курицу разрежу? — думаю, это был вызов. Вера тоже давно научилась понимать все признаки приближающегося скандала, только, в отличии от меня, тушить пламя и не собиралась.

— Вера, отдай нож!!!

— А, да я уж сам, дочка, — папа протянул руку.

— Это мне - тоже нельзя? Даже не сноуборд - а просто разрезать курицу?? Ты всерьез считаешь, что я могу стать пятой?! Почему именно я, не Соня, не вы? В школе говорят, что ты ненормальная! Ты ведь даже в больнице месяц лежала - ведь правда было так? После этого ты стала такой? И почему - только я? Чем я от Сони отличаюсь??

— Благоразумностью, — болезненно тихо ответила мама. Родители никогда не рассказывали нам о том случае, считая, что я была слишком маленькой, чтобы что-то помнить. Помнить о том, что у меня должна была быть еще одна сестра. И теперь мы все, даже Вера, которая и появилась-то много позже, должны были за тот случай расплачиваться.

Ужин прошел в полном безмолвии, и закончился очень быстро. Радио тоже умолкло, и никто даже не подумал прибавить звук. Курицу резал папа.

А ночью я отняла у Веры тот самый нож. Она стащила его тишком, и уже волокла в ванную. Могла ли она таким образом расставить все по местам? Дать и себе, и маме все ответы?

Но никто из нас проверять этого не хотел.

Родителям я ничего не рассказала. В который раз. Да, я тоже должна была расплатиться за тот случай.

Эпизод 9. Откат

В школе я была влюблена в Алмаза. Имя перекатывалось у меня на языке, начиная с мягкого, зефирно-тягучего "Алма" (душа), и уходя в соцветие звенящего летним жужжанием пчел "з". Ззззз. Алма-ззз. Душа лета. В мыслях я так его и называла, представляя нас где-то среди индейских племён. Душа Лета и Восход Солнца. На полях тетрадей я мечтательно чертила круги с исходящими от них лучами – пока он вел урок. Казалось бы, я должна была ловить каждое его слово и не спускать с него глаз, но мир фантазий порой куда лучше реальности. Правда-правда!

— Соня! — он произносит мое имя как "Сон Я". В свете моей прерванной медитации это особенно бросилось в глаза. Класс захихикал. Ну, что ж, один-один. — Хотел убедиться, что ты точно проснулась, — я заозиралась по сторонам. — Жду краткий пересказ твоих снов в конце урока. Если добавишь что-то по теме, я буду весьма приятно удивлен.

Влюблена в него я была не одна. Девчонки, кто-то с досадой, кто-то даже со злостью, зыркнули на меня, особенно накрашенными по случаю урока у Алмаза, глазами.

Как он ни пытался бороться с этим, называть молодого учителя так, как положено, никто не стал. А, не будь многочисленных поправок с его стороны, девчонки непременно вконец скатились бы до фамильярностей вроде "Алик", "зайчик"... Ну или Душа Лета. Негласно обе стороны в итоге сошлись на Алмазе.

После звонка девочки собирались нарочито медленно, и так же степенно покидали класс, пытаясь словить взгляд Алмаза в их сторону.

— Опять бессонная ночь? — спросил Алмаз. От него пахло свежестью и мёдом. Ззз. Не зная зачем, я кивнула. На самом деле я прекрасно выспалась, и была бодрой и полной сил. ...Которые сейчас меня, однако, оставили один-на-один с темноволосой мечтой, и я могла только пялиться на него, моргая так редко, как только было возможно, страшась упустить хоть мгновение нашей беседы. Моя успеваемость скатилась бы на ноль, не будь письменных работ. Домашних. Тут уж я брала реванш позору, что меня непременно ждал у доски.

Алмаз вздохнул. И, если я просто уставилась на него, пытаясь затащить в мозг весь его образ в этот день: позу, свет, тембр, запах (примерно, как королевское ложе в дверь кладовки), то он плавно меня изучал. Водил взглядом по лицу, телу, ногам. Как выглядывают в окно, чтобы узнать, какая сегодня погода. Даже если бы я сейчас стояла перед ним голой, выражение его глаз нисколько бы не изменилось. Это был взгляд художника, собирающий факты и чуждый пустого морализаторства. Но, тем не менее, я была готова и сбежать, и расплавиться одновременно. Или расплавиться – и тем самым сбежать.

— Иди, — наконец сказал он. Мне показалось, за моей спиной Алмаз тихо рассмеялся.

Несколько легких тел отпрянуло от двери, когда я ее распахнула. Девчонки! В своем обожании и ревности мы были как единый организм.

— А что как быстро?

— Ты что-то бледная!

— Как там Алмаз??

Оказывается, меня ждал весь класс. А, ну да, большая перемена!

— За последние пять минут никак не изменился, — ответила я на последний вопрос. Но голос все же предательски дрогнул.

— У нее пульс хоть есть? Пощупайте! Кто там ближе?

— Я ж пульсом не ограничусь! — пошло гоготнул кто-то из мальчишек.

Почему на перемене эти люди мне напоминают стаю орангутанов? Как подтверждение, раздался всеобщий вой. Вот же потерянное звено! Зачем же ты нашлось?

— Да а что?? Я ж беспокоюсь, как бы откат не начался!

Повисла тишина.

Это должно было быть шуткой. Вот только вышла она совсем неудачной. На Вальку с укоризной уставились двадцать пар глаз. Неужели не знает, с кем учится, чтобы так шутить?! Стихли все, лишь кто-то, с украдкой, бросал то ли сочувствующий, то ли извиняющийся взгляд в сторону Влада, и вот так, в безмолвии, мы дошли до столовой.

Позже Валька подсел за наш стол, даже попросил кого-то продвинуться, чтобы оказаться к Владу поближе.

— Извини, — Валька попытался посмотреть ему в глаза, но взгляд тут же опустили оба. — Я не очень хорошо помню твоего брата, мы переехали совсем незадолго до того, как…

Валька запнулся.

— Как – что? — Влад вдруг с напором и дерзостью взглянул в лицо однокласснику. Тот совсем стушевался.

— Я и видел-то его всего лишь раз...

— До того, как – что? — снова повторил Влад. Валька молчал, комкал салфетку. — До того, как у него случился откат? Да? Ты это имеешь в виду??

Влад уже почти кричал. Валька с трудом, нехотя, кивнул.

— Извини, — ещё раз, совсем тихо, сказал он. — Я думал, что понятно, что это шутка. Откатов ведь на таком долгом сроке не бывает, страшилки больше всё, миф... Понятно же.., - еще раз повторил он.

— Миф?? Полгода тоже считали мифом! Пара-тройка дней, дольше не протягивал никто! И что же? Брат случайно царапает себе палец - и его больше нет! А мы - все! - мы будем жить! ...И, — это Влад добавил с нарочной жестокостью, — ты правда думаешь, что откатов больше не будет? Ни у кого??

Непонятно, в какой момент Влад вскочил на ноги. Но теперь он сел. Точнее - рухнул обратно на скамейку. Все молчали. Не хлопали по плечу, не пытались обнять. Но молчали не отстраненно. Тут не было безразличия. Владу сочувствовали все. На его выпад даже учителя и дежурные не обратили должного внимания: хотя случай с его братом и произошёл уже почти шесть лет назад, он поменял многое из того, что мы узнали за такой короткий, после глобальной эпидемии, срок.

Поначалу казалось все просто: ты либо мёртв, либо жив… может быть, даже слишком. Лекарства нет. Финал. Большинство перенесло болезнь с радостным для себя итогом. Но, оказалось, эта радость была преждевременна.

Именно тогда мы узнали об откатах. Организм не справлялся с перестройкой, и малейшая царапина, укус насекомого, бактерия, вирус, сколь угодно малое вмешательство – и человек сгорал за часы. То, что это может настигнуть кого-то и через полгода, стало полнейшим сюрпризом!

И поводом для паники.

Которой поддалась и моя мама, а, вслед за ней, и отец.

Потом нашли ещё три подобных случая. То есть всего четыре отката на все человечество. Четыре – на миллиарды! Эх, им бы в лотерею играть..!

Но Влад себя счастливчиком не считал.

Меня отвлекла Ксю.

— Смотри! — сказала она. — Там Алмаз с какой-то женщиной!

Я (не только я) метнулась к окну. Слово "женщина" милостиво рисовало в голове образ его матери, тётки, или, как вариант, нашей директрисы, снова сменившей причёску. Но – нет. Она была молода, миловидна, и держалась с Алмазом на таком расстоянии, на каком в моем организме неминуемо произошло бы зачатие. Может, все же сестра? Алмаз сгреб её в свои объятья так, что разрушились и эти мои последние бастионы самообмана. Из моей груди (не только моей) вырвался плаксивый разочарованный вздох. Ну что за день? Настроение, навеянное невольно Валькой, только усугубилось. Убейте меня!

Если сможете.

Эпизод 10. Обломки

Тучка выдала лишь пару капель. Не дождик пролила, а облегчилась. Дышать стало значительно проще. Оба легких работали свободно. Я впервые за все это время огляделась ясным взором. Река не была широкой. Метров тридцать, не больше. Берега отвесные, обвалившиеся, но то тут, то там, можно разглядеть не тропу – так ее подобие. Выбраться можно. Раньше тут был мост. Плотина. Его обломки валялись чуть дальше моего места падения. Петляя между проржавленных консервных банок, скомканного пластика и прочего мусора, годами оседавшем на дне реки, я направилась туда. Жутко, будто первый раз в жизни, хотелось жрать. Организм требовал ресурсы на восстановление.

Белое пятнышко. Накрахмаленная рубашка смотрится так чужеродно в этой грязи! Рядом, по какой-то странной инерции, все еще крутилось колесо мотика. Вера лежала лицом вниз. Волосы разметались, как будто во сне. Так бывало, когда ей снились кошмары. По белой рубашке многоконечной звездой, кровоногим моллюском, расползлось большое пятно. В его центре незыблемо торчал штырь, кусок арматуры моста. Пятно словно хотело взобраться наверх, на макушку, украсить его, будто это не голая арматурина - а новогодняя ёлка, зеленая и пушистая. Да упало к ее ногам. Растеклось. Штырь прошел ровно сквозь сердце.

Я поймала ее у своего дома, откуда она пыталась угнать мой мотик.

— Ладно, только давай сначала зайдем ко мне домой, я брошу сумку, мы попьем какао...

— Ну да, как же! — обрывает меня сестра. Вера, которая не верит. Ну, что родили, на то и полюбуйтесь!

Говорят, что, умирая, человек становится немного легче, чем был до смерти – это его душа покинула тело, а душа вроде как имеет свой вес. В тело Веры, как мне показалось, напротив, набилось разом не менее четырех сотен чьих-то чужих душ. Тяжеленной она была неимоверно! Как будто души почивших родственников колена так до десятого решили загодя залететь, узнать, будет ли в их строю пополнение. Эх, зря вы, зря.

Поднатужившись, я сняла тело сестры с арматуры. Не удержав ее уже на руках, уронила на песок. Тень от остатков плотины упала, прикрыла оголенные задравшейся юбкой бедра, гольфы путались в районе щиколоток. Будто по сценарию, все как нравится великовозрастным любителям нимфеток.

— Алма-ззз..! — тихо стукнуло в левом виске. Я отогнала видение.

Кому-то надо меньше есть. И не надо вот сейчас заливать мне про растущий организм, организм расти должен преимущественно вверх, а не в горизонтальном направлении! В этом не было особого смысла, но я одернула одежду на сестре. Других повреждений, кроме этой жуткой раны прямо на груди, на теле не было. Я села рядом и стала ждать.

Эпизод 11. Шанс

Днём я помогала разбирать декорации после праздника Большого Костра. По какой-то странной прихоти градостроителей, на площади располагалась не мэрия, а школа. Должно быть, как раз для того, чтобы иметь в распоряжении несколько десятков бесплатных юных рабочих рук, что активно и использовалось при подготовке городских празднеств. И, в особенности, при устранении их последствий.

В этом году Большой Костер прошел чудесно, и, хотя воздух был уже совсем холодным, солнце слепило вовсю. Напоследок, видать. Потому что во второй половине дня небо заволокло темными тучами, и остаток декораций мы разбирали уже под дождем. Подлая эксплуатация детского труда в особо сложных условиях!

Вера и родители не стали меня дожидаться. Моя маленькая сестра вообще не понимала какой смысл устраивать праздник урожая так поздно, в середине осени.

— Почему нельзя его сделать пока тепло, в августе, ну или хотя бы в начале сентября? Собрали все – и праздновать!.. — ныла она, что, впрочем, не мешало ей уплетать сахарную вату. Её слегка подгорелый аромат уже щекотал и мои ноздри. Мама пожала плечами. Ей очень шел её песочный плащ. Она всегда его носила осенью, когда уже начинало холодать. Веру она крепко держала за руку, и на ее губах была умиротворенная улыбка.

— Мне бабушка рассказывала, что в нашем городе так поздно празднуют потому, что в это время все собранное уже оказывается по погребам и полкам, и как раз начинают жечь ботву.

— Большой костер! — догадалась Вера.

— Да, потому так и назвали, — кивнула мама, еще крепче прижимая Веру к себе.

— А у нас говорили, — вставил, подтрунивая, папа, — что на этом костре сжигали ведьм, которые собрались на Вальпургиеву ночь. Чтобы некому потом было шабаш устраивать.

Вера распахнула глаза.

— Прекрати, — сказала с расстановкой мама.

— Да ладно, это же просто одна из неофициальных теорий! — папа был сегодня настроен на шутливый тон.

— Скорее – городских легенд, — добавила я. — Костер бы в любом случае не помешал! Я уже замерзла!

— Кто-то просто мороженого переел, — улыбнулась мама. Не все же Вере сладости лопать? — Ну, готово, пора, скоро разожгут!

— Он все равно не настоящий... Вспыхнет – и тут же уже погас! Жар даже дойти до нас не успеет, — продолжала канючить Вера. — Пойдемте лучше домой!

И они ушли, так и не дождавшись финала праздника.

Вера оказалась права. Костер, хоть и большой, как и положено в праздник, прогорел за десять минут (пожарная безопасность, тут школа совсем рядом, ой, мы все пропахнем дымом!..), а я промокла под дождем и жутко проголодалась. Сахарная вата не в счет! Окончание праздника что-то совсем не задалось. Скука и тлен! С такими бодрыми мыслями я и двигалась, наконец, домой. Скорей бы поесть и просохнуть!

Я, наверное, задумалась (точнее – замечталась). Потому что никакого другого объяснения тому, что я едва не напоролась на сам объект мечтаний, быть просто не могло.

— Привет! — пропищала я. Хотя, возможно, от внезапного волнения у меня просто заложило уши.

В моих мечтах у него развевающиеся длинные волосы. И крепкие руки. Все по канонам высокопарного любовного романа в мягкой обложке. Я упоминала про распахнутую рубашку и обнаженную грудь? Его, е-го!

Но к реальности это не имело ни малейшего отношения. Его волосы не были коротко подстрижены, но они едва ли прикрывали кончики ушей. За их длиной Алмаз всегда следил. Одежда вне школьных стен более чем будничная – джинсы, куртка, рюкзак. Разве что выразительные глаза с завидными ресницами, да рубашка (не шелк, а в клеточку), которая выглядывала из-под куртки, были легкими отголосками моих снов. Брысь, реальность! Ты скучна, рациональна и практична!

Но проводником в мир снов был его голос. Низкий и доверительный. Ты только открываешь ему дверь, а он уже внутри, шепчет что-то на ухо за твоей спиной.

— Соня? Тоже попала под дождь?

Я кивнула, не в силах связать и двух слов в ответ.

— ...но ведь бессмертный человек - это же как... Как неперегорающая лампочка! — вспомнился пример из старой фантастики. Как ему удалось меня разговорить? Я даже перестала вконец запинаться сразу после короткого "э". Все дело в том, что мы были не в школе? — Какая нагрузка должна быть от бессмертного человечества? Разве, ну, та же экономика может такое выдерживать? Это же швах!

Я нарочно выбрала неверную дорогу, и мы шли, огибая чьи-то дома.

— Хм, — промычал Алмаз. Сам он, несмотря на заверения о том, что тоже попал под дождь, выглядел вполне сухим. С кем он туда попал, Алмаз, заметив, как я затаила дыхание (будто перед ударом; эх, не умею я скрывать эмоции!), тактично умолчал. Точнее, осекся на полуслове, и проговорил что-то о загадочных "друзьях". Да, все верно. Звезды должны скрывать мужей и жен, чтобы не терять популярность и привлекательность! — Это все так, но все же только с одной стороны. Ты рассматриваешь человечество, как ресурс, источник. Но это не вся картина. Я даже, наоборот, больше считаю людей потребителями. А с этой точки зрения для развития экономики открывается множество перспектив. Ведь ни неперегорающих лампочек, ни вечных лезвий так и нет? — понял мою отсылку Алмаз.

Как же он улыбался!.. Не широко, чуть только разомкнув губы и приподняв их уголки... Ой, Соня, прекрати таращиться!

— Ну люди ведь не только потребляют? А как же... ну, нужна же уверенность в будущем какая-то? Нельзя бесконечно только что-то потреблять, и ничего не делать взамен? Как может бессмертие существовать одновременно с бездельем? Даже чтобы паразитами быть, нужно заставить хотя бы кого-то работать! Если ты уверен, что ты будешь жить вечно, то нужно тогда это вечное будущее... ну... обеспечить?

— Так...

— Ты думаешь, можно найти баланс? Даже сейчас?

— Думаю, баланс можно найти в любой системе. Только вот точка равновесия может нам и не понравиться.

Я не хотела говорить то, что вертелось у меня сейчас на языке.

— Что-то вроде того, что мы можем долго жить, но так и не понять - зачем? — я подняла на него глаза. Его брови изогнулись.

— Ого. Нравственные дилеммы? Это из-за Веры такое в твоей голове?

Прямо ответить на это я не могла.

— Если мы живем - должны же мы показать, что достойны этого? То, что люди делают со своими жизнями - это же неправильно! Адреналин или нет, но как можно относиться к жизни так, как будто она совсем не нужна, тогда как у других...

Зачем я это сказала? Теперь Алмаз буравил меня своим взглядом, будто трепанацию делал, а я и не против. Он терял кого-то?

Как иллюстрация, мимо нас, не соблюдая скоростной режим и даже не глядя ни на дорогу, ни на прохожих, промчалась компания подростков. Можно было бы делать ставки, на каком из поворотов они все-таки расшибутся в лепешку. Чего это стоит?

— Тебя беспокоит чувство долга перед умершими? — он тоже проводил их глазами.

Порой бывает сложно произносить то, что и самому себе-то не озвучивал.

— Да... Наверное... Как будто непременно нужно показать им, что они умерли не зря, — последнее я добавила в полтона.

Несколько шагов мы прошли в молчании. Алмаз тер ладонью подбородок, на котором уже можно было различить несколько колючек щетины. Прикоснись я к нему, я бы непременно порезала палец.

— Но ведь на то, что мы живы, факт их смерти не оказал никакого влияния... Зачем ты взваливаешь на свои плечи то, что не можешь унести? Мы были бы точно так же живы, если бы после эпидемии выжили и они. Мы не забрали их долю лекарства, которой их можно было бы спасти, они не прикрыли нас грудью, сознательно пожертвовав собой. Это не игра на выбывание, и не перетягивание каната!

Мне это показалось чуть ли не богохульством! Не может же он так и в школе говорить?? Я остановилась. Кажется, я собиралась спорить с учителем.

— Я хочу сказать, что многие считают бессмертие даром. Но не ценностью, а будто это сертификат без суммы и срока годности! И, — я кивнула в сторону проехавших, — тратят его совершенно бездумно на все, на что в обычной жизни и не решились бы. И ладно бы еще во имя эксперимента, открытий! Но чаще - это же просто полнейшая глупость!

— Люди потеряли страх, — чуть помолчав и выдохнув, добавляю я. — Как будто бы все это - лишь сон, где ничто им не навредит. Смерть во сне ничего не значит, зачем людям бояться ее?

А вот Алмаз спорить не собирается. Кивает, будто в такт говорящему в фоне радио.

— Соня, а как тебе аналогия с годовалым ребенком? Дети же бесстрашны. Вот ровно так же, бездумно и с азартом! Просто потому, что не знают того, чего нужно бояться. Страху их учат осознанно. Страх лучше всяких уговоров помогает оставаться в живых. И детям искусственно прививают безопасные рамки их жизни.

Алмаз, казалось, был уже не здесь. Как часто он прокручивал подобное в своих мыслях? Мог ли он раньше хоть с кем-то этим делиться? Ведь мог же? Не только же со мной?

— Можно ведь сказать, что бессмертие для людей - это пора младенчества? Бессмертные люди тоже нуждаются в таком! Им нужен страх! Страх за свою жизнь как оплот самой жизни! - Алмаз все же вряд ли осознавал, что перед ним сейчас всего лишь девчонка. - На заре бессмертия еще столько не верящих, не осознающих свое могущество над природой, свою уникальность, свой шанс!.. Пробующих тонкий лед на прочность (а там не весенняя подтаявшая корочка – там айсберг)! Столько людей пытаются куснуть непознанный феномен и так, и эдак, и даже еще не понимают, с какого боку удобнее это сделать? Как они все милы и наивны! Кто во всей мере хотя бы осознает, понимает этот новый виток эволюции, человеческого естества, новой эры, новых законов?! Границы раздвигаются, падают шоры, исчезает так необходимый страх – и тормоза исчезают вместе с ним. Страх превращается в атавизм, ненужный сдерживающий фактор, аппендикс, воспаленный годами неудачного воспитания и детских травм множества поколений. Как никогда предыдущий опыт мал, мелок и критикуем! Не потому ли так много тех, кто придерживается прежних традиций, кто, не зная новых рамок, пытается сохранить все то, что так долго было дорого, приятно и понятно? Но сейчас ведь ничто не мешает нам испытать себя, пройти инициацию и вступить – не телом, ибо оно уже там, но уверовавшим духом – в число истинно бессмертных?!

Он вещал, как пастырь, и я уже была в его храме. Будто не дорога тут была, а трибуна. И, запалившись, Алмаз не сразу понял, сколько кровоточащих струн он сумел так грубо задеть. Не сразу. Мои плечи опустились, будто вспомнив свой давешний груз.

— Извини, — его речь оборвалась. По его вздымающейся груди и горящим глазам было видно, что еще не все, что так ясно простиралось перед его глазами, сумело облечься в слова. — Я лишь хотел сказать, что, когда ничто не может помешать, можно пронаблюдать естественный ход вещей, поставить идеальный эксперимент. Посмотреть на развитие личности и человечества в вакууме, увидеть и воплотить все возможности, пока не истощатся абсолютно все доступные нам ресурсы, и не сработает кнопка "выкл" сама по себе. Кнопка, до которой никто до этого не мог дотянуться, прерывая цепочку домино сразу после падения всего лишь десятка костяшек…

— Это, — я снова запнулась, — это же как прыжок в пустоту! Нет, не так. Не в пустоту – в туман. Предел – он же все равно есть, так? Не может же его совсем не быть? Та самая кнопка, про которую ты говоришь, окончательное исчерпание ресурсов? Просто он теперь дальше, его не видно, и не ясно даже где он может и быть. Но в итоге все равно наткнешься на него! Верно? Но скорость уже так высока, что не успеешь затормозить.

— Тогда это будет лишь вспышка. …Как думаешь, Вера хочет найти её?

— Нет, — мой голос потух, — она ищет предел. Там, на старом месте. И все еще ожидает его там найти. …Как думаешь, у бессмертного человечества есть шанс? — я хотела уйти с этой темы.

— Шанс на что? Выжить? Безусловно! Пока кто-то по гениальности, дурости или случайности не найдет способ все это прекратить. Развиться же – шанс очень небольшой!

Вспомнилась моя стая орангутанов. Нашли тоже время в мысли влезть!

— А вот представь еще, — спросила я после паузы, — что животные тоже стали бессмертными?..

Алмаз посмотрел на меня, и через мгновение рассмеялся. Заразно так.

— Я понимаю, к чему ты клонишь.

— Правда?

— Людям пришлось бы стать вегетарианцами, так? Всем! Абсолютно! Как много людей и конфессий увидят в этом Божий промысел? — он все еще хохотал.

— Ну да. Пришлось бы быстро изобрести искусственный заменитель...

— Да, потеря в одночасье такого источника пропитания была бы второй катастрофой. Возможно, стали бы искать не зараженные образцы, или попытались бы их вывести. Или…

— Что?

— Или, наконец, пришли бы к самому логичному решению.

— Убийству? Нашли бы способ убивать и бессмертных животных?

Алмаз кивнул.

— А там и до убийства людей – один шаг...

— И мы бы вернулись к тому же, с чего все это и началось.

Мы пили кофе. Термос в ним нашелся у Алмаза в рюкзаке. Я настолько сильно стучала зубами, что тому даже пришлось одолжить мне куртку. (Рассказать кому – не поверят. Ну я никому и не скажу. Моё!) Я нарочно выбрала неверную дорогу. Самую длинную.

— Знаешь, — сказала я, — а это не так уж и плохо!

Небо после дождя так и не посветлело. Наоборот, тучи опустились ниже, и казалось, дождь сейчас повторится. Но дождя не было.

С неба, в первый раз за эту осень, пошел снег. Маленькие снежинки, легкие, они смогли бы покоиться на потоках воздуха, тихо, нехотя, опускались на землю. Я поймала языком одну. Короткая вспышка, ожог. Будто в ответ, в глазах Алмаза заплясали искорки.

— Что? — недоумевая, спросила я. Как же близко он стоит!

— Солнечка растопит снег, — неожиданно, как будто в пустоту, сказал он. Меня это изумило еще больше. — Я однажды слышал, как тебя так называет сестра. Тебе идет!

Он и мысли читает, и суперслухом обладает! Несмотря на стучащие зубы, мне захотелось залезть в холодильную камеру. Может, хоть там будут не так заметны мои пылающие щеки? (Что там еще из суперсил в заначке? Бессмертие? Ха-ха.)

Алмаз, по-видимому, тоже почуял этот момент. Его немного расфокусированный взгляд сосредоточился на мне. Несколько секунд мы молчали. В воздухе смешивался пар от нашего дыхания. Колыхнулась зыбкая грань реальности, решая, отступить ей перед грёзой, или нет. Они подошли друг к другу так близко! Но затем он вслед собственным мыслям покачал головой, и искорки в его глазах потухли. Все романтичное непременно грустно.

— Пойдём, — сказал он, — провожу тебя до дома.

Зззз. Это не снежинки, это белые пчелы. Я люблю снег.

Эпизод 12. Вера

Первым раздался не стон. С губ Веры, очень тихо, но, тем не менее, довольно отчетливо, донесся ряд изощренных по своей форме ругательств. Это при этой девочке я старательно замолкала каждый раз, когда хотелось сказать "идиот"? Пожалуй, чуть позже нам надо будет поговорить с ней об этом. Хочу обогатить свой словарный запас.

— Это ж надо так невпихучиться!.. Вот дурийло! Кретинка неумная! Что болит больше - нахрен зи дойч, билят... мои раны! Твою ж вашумать, как же... сволочь блохастая, больно!..

Вера приподнялась на руках, от натуги они дрожали. Сделав еще одно усилие, она села на землю. Штырь, пронзивший ее ранее, теперь служил Вере опорой, оставляя на руке аппликацию кровавых разводов. При ее первых движениях, из раны, еще только начавшей закрываться, снова полилась кровь. Ярким, рубиновым на солнце, пульсирующим потоком. Как будто сомневаясь, что нужно это делать, Вера зажала ее ладонями. Позже пульсация ушла и остался скромный ручеек. Вера как завороженная смотрела на него, струящийся сквозь пальцы.

Не забывая тихонько материться. Монотонно, под нос, будто молитву читала.

Ее взгляд никак не мог сфокусироваться хоть на чем-то. Она переводила его с одного предмета на другой, с берега - на обломки моста, с мотика - на свои окровавленные руки, но прошло довольное длительное время, прежде чем в ее глазах стала появляться осмысленность.

***

— Ну что, — спросила я, — понравилось?

Я была очень зла. Впервые за все эти годы я не испугалась за сестру, а разозлилась на нее. Не потому ли, что в первые же я сама была вовлечена в ее игры? Впервые во мне взыграл не страх за близкого человека, а страх за себя саму! Эгоистичное чувство самосохранения! Как бы ни пыталась притупить его эволюция, оно было зашито слишком глубоко, в самую человеческую суть. Какое право имела эта идиотка так щедро распоряжаться моей жизнью?! Ища смерти, навязывать ее мне? Использовать меня как кота, несчастное бесправное животное, которого хозяйка тащит за собой на тот свет, потому что боится ступить за эту грань одна? В желудке дико урчало. Уже у нас обеих. Срочно нужна еда, много еды! Организм требовал ресурсов для восстановления сил. Но я не двигалась с места. Я сверлила взглядом Веру.

Она никак не отреагировала на мои слова. В ее голове мешались возможное и невозможное, сны и реальность, и, пока картинка, слой за слоем, плавно не улеглась перед ее мысленным взором, пока, наконец, не совпали все узоры и линии, пока решение головоломки не предстало перед ней во всем своем устрашающем великолепии, каждый ее вздох был осторожен и недоверчив, дабы не потревожить ни один пласт выстраивающегося заново мироздания.

А затем плечи Веры затряслись. Сначала тихонько, мелкой знобящей дрожью, а потом все сильнее и сильнее, будто в противовес почти угасшему кровавому ручейку. Её руки взлетели и тут же упали на колени, и только теперь до меня донеслись странные всхлипы. Неужели она сожалеет о случившемся? Волосы заслоняли ее лицо, но тут Вера откинула голову, и я с изумлением поняла, что она смеется. Хохочет, морщится от боли, и снова хохочет, ежесекундно меняя на лице маски изумленного счастья и болезненной досады.

— Соня! Сонечка! — выпалила она наконец между приступами. — Мы же бессмертны! Ты понимаешь?! Мы же, мы все, на самом деле, взаправду, бессмертны!

Эх, Вера! Зачем ж тебе имя такое-то, а?