Василиск

Глава 1

Пятого дня восьмого месяца, посреди невыносимой жары и запаха осени, где-то между бессонницей и полуденным будильником в одном городе обитатели квартиры № 33 дома № 99 по улице Сакко и Ванцетти выяснили, что надо убить василиска.

Письмо в почтовый ящик сунули, сволочи. Ириша возвращалась с ночной охоты, по привычке проверяя квитанции и рекламу: нам в ящик вечно кидали что-то ужасающе цветастое и нечитаемое.

«Путёвки за грань для всей семьи!», «Дом отдыха „Под Крылом Хорса“ — охота на птиц и былины!» (тут самый образованный из нас, Ричард, начинал ворчать, что «охота на птиц и былины» — весьма сомнительная синтаксическая конструкция, не говоря о том, что у Хорса не предполагалось никаких крыл). Иришка решила, что, если нам пишут письма, было бы невежливо их не читать, поэтому принесла в квартиру.

А что к нам в квартиру попадает — обычно там и остаётся. Я тоже совершила такую ошибку, поэтому знаю, о чём говорю: уже сто лет не можем в отпуск съездить — то у Ириши план по району не выполнен, то Ричард артачится, то мёртвые мои беспокоятся.

Я, еле-еле разлепив глаза и стряхнув с себя остатки сна, выцапала конверт из длинных паучьих пальцев Ириши, на этот раз покрытых неоново-зелёным лаком. Раз в сезон демоница сбрасывала шкуру для охоты: ей наскучивало очередное амплуа, она сдирала с себя образы и концепции, как обгоревшую кожу.

В этом сезоне, аккурат с Литы, Ириша косила под преисполнившуюся девчонку с замашками гуру. Отвратительные пёстрые шаровары, ожерелье с ракушками — machère, до моря тут тысяча километров, — дреды, наушники с индастриалом, пробитый от скуки септум. Втыкала катетер и боялась я (Ириша и не шелохнулась). Ричард молча подавал ватные диски и осуждал.

Забыв прежнюю личину, она обвешалась ракушками, накупила кислотно-ярких оракулов и начала вещать духовно обнищавшим юношам про энергетические потоки. Юноши с каждой встречей духовно нищали ещё сильнее. Материально тоже — если на халяву такой бред нести, никто не поверит.

— В этом сезоне мы питаемся идиотами, — ехидной оскалилась она месяц назад.

В прошлом были таксисты.

Взрезав перочинным ножом конверт, я обнаружила лист тонкой принтерной бумаги формата А4, сложенный вдвое.

— Хоть бы чаем полили для аутентичности, а то электронную почту мы не жалуем, а в мелочах антураж не соблюдаем. Смотрится жалко, как распятие с Али-Экспресса,— загадочное существо в теле обыкновенного зануды подкралось с лёгкостью кошки.

— Цыц, — я выдохнула со злостью.

Руки дрожали, я списала бы всё на переутомление, я списала бы всё на крепчайший кофе, упаковку которого мне презентовала на днях знакомая ведьма, списала бы на виски с колой вчера, на Лугнасад, на Новолуние и ретроградный Меркурий, плохие новости в ленте, на местного вудуиста, что истрепал мне все нервы и заставил бросить его ни с чем, на дурные сны про чьих-то детей в преддверии прохлады прозрачной осени.

— Это просто бумага, она не кусается, — Ричард отобрал у меня лист и расправил его.

— Она причиняет боль иначе, — хмыкнула Ириша и проскользнула мимо, задев меня дредами.

От неё пахло вонючими курительными смесями и пуэром.

— Судя по этому письму, Марья, вы, как наследница алтайских ведьм, по факту рождения, месту пребывания и роду занятий подведомственная Министерства Чародейства, должны поехать в посёлок Ырбино, Волхованский район Пермской области, и убить там василиска, прежде чего явиться в ближайший пункт контроля трудового учёта магов и подтвердить получение данного письма. Не позднее завтрашнего дня.

— Имя правильно написано? — поинтересовалась демоница, колдуя над гейзерной кофеваркой.

Загадочное существо в теле зануды обыкновенного кивнуло:

— Да. Без и десятеричного. В прошлом году вообще на Марту прислали, я увидел фиту, решил, что можем и проигнорировать. Нет никакой Марты на улице Сакко и Ванцетти в доме девяносто девять! Понабрали по объявлениям, пусть сначала в орфографии разберутся.

— Нет, ну если даже имя правильно написано… То всё, приехали, — меланхолично сказала я, Марья, наследница алтайских ведьм, подведомственная Бюро по факту рождения, месту пребывания и роду занятий.

— То есть, поехали, — дыхнула вейпом Ириша. – Сколько у тебя времени на сборы? Мы в пятницу на Шабаш планировали. Пусть на хер идут.

Я развеяла пар по кухне. Ричард поморщился: он не переносил огромного количества повадок Иришки, но тянулся к ним, как люди едут на сплавы, чтобы мёрзнуть в ледяной воде.

— Надо узнать. Ещё лет пять назад неделя точно давалась. Но тогда резерв ведьм и колдунов вне ковенов больше был. Сейчас старые поуезжали, кто-то умер или вышел на почётную пенсию, а молодняка как раз навалом. А в первые пятнадцать лет практики со всякими василисками, мантикорами и прочей социально полезной волонтёрской деятельностью по сбору фольклора в деревнях трогать не принято. А то у нас вовсе… колдунов не останется.

— Деревенские сожрут, — хихикнула демоница.

Ричард засмеялся, но тут же осёкся. Вспомнил, видимо, что было пять лет назад. Я тоже вспомнила, и мне не понравилось. Ириша глянула на нас своими лучистыми глазами в линзах, на этот сезон зелёных. Радужки Ириши подсвечивались алым, природная особенность. Поэтому она ещё была амбассадором цветных очков. Они сбивали эффект, но осадочек оставался — смотришь на неё и чувствуешь себя в дрянном ужастике. Я сглотнула горечь, по привычке потянулась за сигаретами — которые бросила вместе с вудуистом.

— Да ладно вам. Скатаемся, наконец, в отпуск.

Отпуска у нас не было давно. Не та мы компания, чтобы появляться вместе. Местные колдуны ещё как-то восприняли, что мы проживаем втроём на Сакко и Ванцетти, в конце концов, меня почему-то считают хорошим некромантом, Ириша по мелочи не пакостит, к тому же довольно харизматичная, а Ричард просто обычно помалкивает. Оставаясь дома. Но где-то в другом месте могут и не понять. Нельзя этим двоим вмешиваться в человечьи дела. Даже кофе варить для меня, наверное, тоже не очень позволительно.

— Не положено! — мотнула головой я. Гейзерная кофеварка взбурлила.

Коротко шикнув на неё, Ричард усмирил заключённого духа — забавная вещица, нашли на барахолке. Кухня вмиг наполнилась спокойствием. Мой тремор пропал, заклонило в сон.

На Иришу такая хрень не действовала, ей и по рангу не подобает. Она цокнула неоновыми ногтями по обшарпанной тёмной столешнице, вытащила из карман шаровар жижу, деловито заправила вейп — не пролив ни капли, адское отродье. Выпустив очередное облако пара, налила мне кофе.

— Ну и что, что не положено? А мы тихонечко. На подстраховке. Они же сами понимают, что жребием выманивать ведьм и отправлять практически на верную гибель…

— Что значит «на гибель», — мне захотелось вспылить, но я удержала эту ярость.

Подождёт василиска.

— Дорогая моя, а ты часто с опасными тварями из Разлома сражаешься? Что-то не помню за тобой подобного хобби. Что ты ему сделаешь, карты разложишь? Или, может, свечой пространство почистишь? Упокоишь его, как мертвяка?

— Полынью окурит!

Ириша, она же Иштар, не та самая, а просто тёзка, засмеялась, обнажив острые зубы.

Ракушки её ожерелья застучали в такт содроганиям её худощавого тела.

Мои бессмертные соседи по дому, кажется, выражали свою мифологическую обеспокоенность о моей смертной душе, но смеяться им это не мешало. У них всё было проще. Иришка пожирает души, но по чуть-чуть, откусывая от людей, что вступают с ней в эмоциональный контакт. Для эмоционального контакта достаточно пьянки, спора или искреннего разговора, где случайный собеседник рассказывает ей сокровенное, а уходит от неё с ощущением, будто у него отобрали что-то важное, но он не помнит, что. Ирка каталась по поездам, ходила на тусовки, подрабатывала гадалкой, барменом, ссорилась с людьми в интернете («Немного не то» — был её вердикт), мучала таксистов. Меня вроде не ела — это было бы не очень прилично. Я как-то спросила, не привлекает ли её моя душа — она прищурила свои демонические глаза и сообщила, что я душевно тощая, а отожрать у меня можно лишь детские воспоминания о ржавых качелях маленького алтайского городка, нездоровое пристрастие к даркфолк-инди группам и много-много едкой печали.

В какой мифологеме существовал древний дух в теле обыкновенного зануды Ричард — я старалась не предполагать. Нет, в общих чертах знала всё уже давно, конечно. Это он меня и подобрал лет десять назад неподалёку — мне на тот момент только-только должен был идти пятый человеческий десяток, но двадцать из них я проспала, поэтому не в счёт, да и на вид я была, как все некроманты, без возраста, в вечном промежутке от пробуханных пятнадцати до ЗОЖных тридцати пяти с ежеутренними пробежками и ретинолом. Только недавно вышла из сна, вызванного неудачным ритуалом, что стёрся из моей памяти ластиком, горячо поблагодарила приютивший меня в подвале на двадцать лет ковен — отказалась с ними сотрудничать, судя по ощущению дежавю и бурной реакции — не впервые. Отряхнулась, вымыла кровь из-под ногтей и рукавов рубашки в придорожной забегаловке, впервые с восьмидесятых глотнула кофе — картон, добралась до ближайшего населённого пункта автостопом, пошла по увитым сиренью аллеям искать завтрак и заблудилась в лиминальном пространстве. Страшно, чё.

Долго блуждала по разноцветным улочкам — пустым, дивилась на марки машин — пустых, глазела на зашторенные окна домишек частного сектора, вокруг — ни вздоха, ни пения птиц. Довольно интересная аномалия. Два раза выходила к шоссе и мостам, они были миражом.

Пришлось вернуться обратно топтать брусчатку. А дальше версии событийности у нас расходятся, ибо Ричард утверждает, что просто подошёл и спросил, нужна ли мне помощь, а я помню, как он подкрался сзади, поднял меня, словно щенка, за хлястик рубашки, развернул к себе, еле заметно расширил ноздри, принюхиваясь, а в его тёмных глазах горело синее небо.

Каждый раз, когда мы натыкаемся в беседе на эту несостыковку, он поднимает левый угол губ и в его короткой бородке тонет смешок. Это указывает на правдивость моей вариации реальности. А тогда я, еле-еле помнившая от силы восемнадцать лет своей жизни — с которых минуло ещё почти двадцать, — тонула в горевшем в его глазах лазурном небе. Колокола храма неподалеку зазвенели, отбивая девятый час утра. Когда я зашла в этот странный район, часы на соседней улице показывали без трёх минут восемь. Он опустил меня на землю, сунул мне кофе в бумажном стаканчике, который он, видимо, достал из ниоткуда. Дальше — по его версии событий — он выдал что-то в духе «благочестивая mademoiselle, я предоставлю вам кров и пищу, и мы не помешаем друг другу в своём одиночестве перед ликом вечности», а я точно помню какую-то похабщину, которая начиналась с «некромантка… молоденькая…». В общем, я пошла за его серым плащом, пришла к трёхэтажному строению из ободранного бордового кирпича с претензией на лёгкую готичность, где на первом этаже доживала последние годы старая, как смерть, и склочная, как базарная баба, знахарка, а на втором этаже проживали они с Иришей. Ириша в тот момент предпочитала, особо не заморачиваясь, кушать спортсменов из ближайшего спортклуба «Витязь», поэтому носила ужасные футболки с богатырями и молот Тора, колдовала себе русые косы до задницы и ужасные татуировки с рунами и псевдославянскими орнаментами. С Ричардом они столкнулись где-то на закате эпохи Цоя, чуть друг друга не прикончили, но решили дружить и соседствовать. Это было мило — учитывая, как сильно они не совпадали по всем параметрам, но оба были достаточно мудры, истощены бытием и хладнокровны, чтобы придерживаться тактики невмешательства во всё, что им в соседстве не нравилось.

Первый год своего пребывания на Сакко и Ванцетти я предпочитала не высовываться из комнатушки, чтобы не наткнуться на демонические очи соседки или ослепительную красоту соседа. И то, и другое затягивало меня омутом, как, к сожалению, случается.

А затянуться в этот омут было бы опасным идиотизмом, поэтому я держалась на расстоянии кирпичной стены, пока не выработала иммунитет к чарам. Ребята тактично игнорировали мой немой бой со своей слабостью, шумели на кухне посудой, притаскивали домой безделушки — Ириша любила искать на барахолках вещи с заключенными в них духами, а Ричард был фанатом букинистических развалов. Лениво и без особого интереса обсуждали происходящие в мире события, гуляли вечерами, перепрыгивая, как через лужи, из лиминального пространства в человеческое, исполняли своё предназначение.

Я отжала у ушедшего на пенсию некроманта два ближайших кладбища и один сельский погост, наладила дипломатические отношения с их Хозяевами, изучала современный мир, нашла любимое кафе и пару баров под разное настроение, в общем, жила свою лучшую жизнь после долгого сна в заключении. Как местным, нам разрешалось использование неразмерного золота, которое, правда, приходилось разменивать на размерные купюры и деньги на карточках, но я всё равно нашла себе работку корректором в местной газете. Возможно, я так пыталась проводить меньше времени со странными соседями, но, когда смогла посещать кухню без внутренней дрожи на грани экстаза и паники, всё равно не уволилась. Мне нравились мои коллеги: помятые, со следами бессонных ночей и отпечатками пьянства на лицах, весёлые, смешные, суматошные — любящие своё дело и все буквы русского алфавита.

Однако когда я узнала все оттенки занудства Ричарда и перестала тащиться от зарева его глаз, а также закончила инстинктивно шарахаться от Иришки, если она внезапно возникала тенью на пороге ванны, чтобы спросить, где я нашла такую помаду — в переходе, — то купила простенький ноут и стала периодически работать из дома.

А потом случился две тысячи пятнадцатый год. Когда меня призвали убить мантикору в двухстах километрах отсюда, и я чуть не откинулась под её когтями.

Забавно было узнать, что, пока я спала двадцать лет, Советский Союз пал, а Бюро — осталось и ужесточило свои меры контроля. Спустя пару лет после развала Союза, когда управлять людьми и магами стало труднее, а остальные проблемы только масштабировались, правящая безликая верхушка подумала, что решать эти проблемы за счёт простых магов — отличная идея. И назвала это «трудовой повинностью» и «военной обязанностью». Могли отправить и бумажки перекладывать, и тварь убить, которая из Разлома вывалилась. В зависимости от специализации.

Надо было специализироваться на пляжном отдыхе.

Не хочешь жертвовать своей шкурой? Хорошо, вали в ковен и плати налоги с охренительными процентами. Зачем нам вообще Бюро? А вы жить без Бюро пробовали? То-то же. Где-то на этом моменте дискуссионный лимит нас троих оказывался исчерпан, и мы синхронно начинали ругаться и плеваться желчью. Ричард, впрочем, не ругался, ему нельзя, но тоже был недоволен — как я понимала по плевкам. А ещё забавнее было, когда я выяснила, что все мои некромантские силы, заклятья и любовно вырезанный посох ничто против когтей мантикоры. Лежала я в лесной чаще, захлебывалась кровью, чувствуя, как яд проникает в тело. Рядом, кажется, лежала мантикора. Уже дохлая — это вышло скорее случайно, поэтому гордости я не испытывала. Валялась, отдыхала, смотрела в тёмное ночное небо, звёздочки пересчитывала. В глазах они почему-то троились. От львиной гривы мантикоры воняло гнилью, и восторга я от такого соседства не ощущала. Особенно в сочетании с кровавым кашлем и разодранной когтями по самое не хочу грудиной.

И костлявая была близко, а небо цвета антрацита было ещё ближе — и с ним мы были наедине, если не считать костлявую и дохлую мантикору. Близость неба была интимной, как пальцы понравившегося парня на коленке или шутка, которую никто кроме вас не поймёт. В небе захотелось раствориться насовсем, истаять речным льдом по весне, не оставив после себя ничего, кроме воспоминаний других — по моим представлениям там должно быть что-то избитое про лёгкую поступь с явным плоскостопием, изящество выражений и юморесок, вечно недовольное выражение лица. Нездоровое пристрастие к сладким газировкам, бытовую неуживчивость, осколки разбитых сердец под ногами — их я выдумала напоследок из тяги к декадансу.

Стучало сердце затухающим стаккато, я попыталась сжать пальцы, чтобы почувствовать на их кончиках летнюю росу, попыталась вдохнуть воздух, но на деле растворялась в небесном антраците, то ли туда падая, то ли взлетая — это было параллельно. Лоскут ночного полотна накрыл меня саваном, и танца семи покрывал не намечалось – тут бы предсмертное скинуть.

Короче, трагически помирала, если без романтизма. Но тут материализовались — иного слова в человеческом наречии нет, чтобы описать их триумфальное появление, — Ричард с Иришкой. Злые.

Иришка приподняла мою голову, вливая в губы какую-то гадость — явно не сладкую газировку, позже оказалось, что это была живая вода.

А Ричард положил руку мне на разорванную грудную клетку, из которой просвечивало мясо, прошептал что-то про излишнюю обнажёнку и непристойную наготу тела бренного, всё залило сокрушительным и оглушительным светом, Ириша запоздало прикрыла мне лицо пахнущей мускусом ладонью, и всё сначала безболезненно закончилось, а потом мучительно началось вновь.

Восстанавливалась я где-то полгода, а зрение упало, кажется, навсегда. Пришлось сначала обзавестись очками, а потом линзами. И шрамы от когтей остались. Сначала чуть стеснялась, потом поняла, что если даже людям, при которых ты оголяешься в полумраке, наплевать, то что говорить о незнакомцах на пляжах или в бассейнах.

Ну и потом мне везло – сначала письма о жребиях разок потерялись, не доезжая до нашего милого безвременья, потом Ричарду и Иришке дали по шапкам за такую самодеятельность, так что мы стали охотиться за орфографическими ошибками. Знаете имя — получаете власть. Пишете имя с ошибками — нет вам ни власти, ни уважения, а убивать мантикор поезжайте сами. В имени моём и фамилии можно сделать не так уж и много ошибок, даже в любимом этими геронтофилами из Бюро дореволюционном правописании, но «Марта» нас порадовала аж на месяц.

Но сейчас не Марта. И не Мария. А Марья.

Чёрт.

— Ты можешь попробовать прибиться к ковену. Бюро любит ковены. Их проще контролировать. Все в одном месте. Ты единственная одиночка призывного возраста на весь район. Естественно, что тебе постоянно везёт.

— Где ты собираешься искать мне ковен? — я устало вздохнула в ответ Ирише, ища поддержку в прекрасных чертах лица Ричарда.

Порой мне казалось, что он поселился в нашем лиминальном Безвременье, чтобы избежать появления толпы поклонниц. Вроде ничего особенного — но вызывает тахикардию, сухость во рту и тупость мыслей от одного вида. Как энергетики в ярких банках, что нынче литрами хлещут подростки.

Скрыто наслаждаясь моей человеческой реакцией, он небрежно поправил тёмные волосы и пододвинул бронзовую сахарницу, а поддержку оказывать не спешил.

— Ну, тут, конечно, ковена нет. Тут только экзистенциальная тоска, несколько одиночек, укомплектованные вудуисты на севере и мы. Из нас ковен не состряпать, мы вообще не должны объединяться, ибо сотканы из шерсти от разных овец.

Я привыкла к его оборотам, но ложечка в моей руке всё равно звякнула о сахарницу. Ричард отодвинул сахарницу обратно.

— Если грохнуть кого-нибудь из вудуистов, хотя бы одного из тринадцати… — начала издалека Ириша, накручивая дреды на палец.

— Нет, — резко ответил Ричард.

— Я не хочу к вудуистам. Там этот. Что мне нервы истрепал и оставил с истрепавшимися нервами, чувством вины и пониженной самооценкой.

Наш гражданский гостевой брак, существовавший на чувстве вины и пониженной самооценке у обоих, закончился моим усталым «нам даже не надо разводиться, ибо мы не женаты», хотя планировала я грязный кабацкий скандал. А вышло слишком по-взрослому, дверь скрипнула без всякой патетики.

Ричарду он изначально особо не нравился, но он милостиво терпел его существование на периферии Безвременья, понимая, что вряд ли меня будет так терпеть кто-то ещё. А демоница сочла его интересным — даже жрать не хотелось, и так мозги ложечкой Марья доедает.

— Вот его и… — начала приближаться к сути Ириша.

— Нет, — веско возразил Ричард.

— Я вообще не хочу в ковен. Бумажку кровью подписывать. Потом на них пахать сколько скажут. Да и меня дальше кандидатов в младшие адепты не пропустят. Опять же, учитывая моё прошлое и…

— И убийство адептов ковена, откуда ты сбежала, колдовать тебе стоит исключительно келейно. Без ковенов и отчётности.

Загадочное существо в теле обыкновенного зануды крайне любило припоминать мне мои грехи. Но на этот раз это было весьма кстати.

— Сахарницу отдай, — потребовала я.

Не рассыпав ни крупицы, Ричард метнул по столу мне её обратно. Я благодарно кивнула и доложила себе третью ложку.

— Придётся ехать, — сообщила я маленькой керамической чашечке кофе.

Маленькая керамическая чашечка ничего мне не ответила. Она была самая обыкновенная, ручной работы, без следов магии. Мы купили её в нашей любимой сувенирке, избрав среди других вещей, в которых магия была. Обычная на вид хипстерская сувенирная лавка полнилась амулетами и зачарованными вещами. Резные деревянные изображения святых, о которых не помнили даже те, кого крестили их именами, алтарные статуэтки разной степени развратности, гримуары и наносящие порчу стикеры. Мы с Ричардом ждали каждый завоз, как дети ждут базарный день, а Ириша сочла всё слишком миленьким и уютным, как мягкая подушка, которой тебя душат самые близкие и родные люди.

— Если мы правы, и у тебя есть неделя, можно попробовать найти оружие. Я узнаю, что с этими василисками вообще ведьмы делают, — Ричард поддерживающе на меня глянул.

Ириша тем временем выбирала наиболее удачный ракурс на фоне кухонной плитки в греческом стиле. Выставив грудь вперёд, втянув и без того плоский живот и отсутствующие щёки, она кокетливо поправила ожерелье с ракушками.

В экран телефона полилось хрипловатое контральто.

— Да-а-а, привет, Славик, я рада чувствовать твоё присутствие… Нас ожидает глубокая проработка, мы погрузились в твоё прошлое на той неделе, но для раскрытия чакр и всех потоков этого недостаточно. Придётся хорошо потрудиться, но ты же сам понимаешь, что ты начнёшь видеть и ощущать после наших практик… Проработаем твою детскость, Шестёрку Чаш, отпустим погулять твоего внутреннего ребёнка. Ведь только разобравшись с прошлым, ты сможешь идти дальше, подниматься выше по древу Сефирот, у тебя такой кру-у-утой потенциал, получше, чем у многих моих коллег, я же вижу твоё энергетическое тело — есть с чем работать!

Я сидела вся красная, чудом сдерживая смех.

— И да, Славочка, у меня тут небольшие перемены расписания, — ещё более низким голосом продолжила Ириша, — мне придётся уехать на свою духовную практику с понедельника. Помедитировать, отдохнуть от большого города, сразиться с драконами энергетического плана. Это довольно опасно, сам понимаешь, надо подготовить все свои внутренние резервы. Так что ближайшие окна только на завтра и послезавтра. Напиши, пожалуйста, во сколько ты сможешь послезавтра? И ментально я всегда рядом. Помни об этом.

— Халтура, — Ричард подхватил с дивана подушку и бросил её в Иришку.

Та отправила видеосообщение, положила телефон на столешницу и метнула подушку в ответ с невероятной силой, искусственно не попав.

— Я даже не старалась, — пожала плечами Иштар.

— То есть вы едете?

Нечеловеческая половина квартиры переглянулась.

— Отпуск, — ответила эта половина хором.

Я содрогнулась. Иришу тянет на приключения, как пацанов с окраин моего городка тянуло на неприятности. В новой местности столько всего… нового, столько непробованых людей… Если, конечно, это Ырбино вообще является хоть немного населённым пунктом, а не выжженной пустошью после появления там василиска. На дело Ириша пойти не сможет, запрещено им вмешиваться в дела ведьмовские, но зато поддержка в пути, заначка «Доширака» и чудотворные подколки мне обеспечены. Если снова попытаюсь подохнуть — возможно, хотя бы вытащит моё тело из Ырбина.

А Ричард уже года три дальше соседнего района не выходил, от сельской пасторали его кондратий хватит в первые же сутки. Ему-то зачем ехать?

Он поймал мой взгляд.

— Ну вот ты уедешь, Иштар с тобой поедет, что мне без вас тут делать? Ходить ночами смотреть на окна женского монастыря?

Ириша неслышно оказалась на стуле около Ричарда, с зажжённой чёрной сигариллой в руках и уже без ракушечного ожерелья, в домашней тёмной рубашке из лёгкого хлопка, обнажавшей андрогинность телесных линий.

— Всех монашек испугает, — она посмотрела на соседа с гордостью и умилением, будто сама пестовала в нём ужасное чувство юмора.

Дым от чёрной сигариллы пах гвоздикой и кориандром, колечками уходил к ободранному потолку цвета индиго. На лице Ричарда плясали лучи утреннего солнца, кочуя с его высоких висков на греческую плитку кухонного фартука. Я бы обрадовалась этой идиллической картине единения энергетической училки, древнего мифического существа в теле зануды обыкновенного, нашего кухонного фартука и солнечных лучей, но у моих порывов испытывать позитив нынче имелось веское стоп-слово.

— Бюрократия, — прошептала я одними губами, опасаясь претворить слово в явь.

А оно претворилось.

Глава 2

— Бюрократия… — прорычала я в голосовое сообщение Ирише. — Какая же тут бюрократия! Я сижу в очереди уже четвёртый час, в окружении каких-то щеглов, щеглух и их рыдающих мамаш. Ты знала, что Бюро теперь отправляет юные таланты в глушь, крутить коровам хвосты и возрождать магию в деревнях? По распределению, приколись. Родился в Москве — чемодан, вокзал, зауральское село Правая Тыдогда, коровий хвост. А то, представляешь ли, все знахари да знахарки внезапно помирать удумали, а учеников им брать неоткуда стало, раз все в города уезжают. И этих юных волонтёров к лесничествам кровью приписывают. На декаду лет, потом можно найти себе замену. Сидят тут, рыдают. Четыре часа в очереди, о, Боже… Надеюсь, Ричард не слышит. Времени всего одиннадцать утра, а я уже хочу сдохнуть или убить кого-нибудь. Наш магический МФЦ до пяти работает, если сегодня не успею… — я печально посмотрела на крыльцо здания. — То не успею.

Ириша мелькала в сети часа три назад. Ей не требовался сон, но я знала, что вместо него она могла просто лежать восемь часов и рассматривать трещину в потолке. Если к ней пытаться обращаться в это время, она реагировала действительно как спящий человек — то есть никак.

А я была не демоном, а человеком, поэтому поспать мне бы хотелось. Но пришлось вскочить в пять утра и двинуть на такси с запредельной стоимостью в соседний город, вопреки желаниям, не откусить водиле голову за плохой музыкальный вкус, вопреки стремлениям, к семи быть у дверей КТУЧ, дрожа на августовской прохладе и сжимая в руке письмо.

А потом очередь. На четыре часа. С ревущими щенками обоих полов, которых приписали отдавать долг Бюро в далёких деревнях, их скандальными родителями и просто недовольными тётками — по типу меня. В соседнем ларьке продавался растворимый кофе и невкусные пирожки, я сначала боялась и на секунду покинуть свою скамейку ожидания, опасаясь, что на ней материализуется очередная заплаканная ведунья, которая не думала, что её концептуальный блог про травы вынудит её ехать в ссылку куда-нибудь под Иваново. Но к одиннадцати в животе заурчало так неистово, что я попросила наиболее спокойную соседку — кажется, пожилая ведьма шла в КТУЧ просто за справкой о трудоустройстве в ковен, — забить мне место. Вырвалась из этого ада, стрельнула сигарету, закашлялась, приготовилась отравиться пирожком, но на вкус он был как бумага с повесткой. Никакой.

Случайно грохнув за собой высокой дверью, скользя ботинками по граниту, я задела плечом патлатого парнишу, пробираясь по коридору к заветной очереди в 128 кабинет. Он косо на меня посмотрел, я мотнула головой — на вашу очередь не претендую, моя дальше.

Девушка на скамейке напротив уже перестала заливаться горючими слезами, а её мать, здоровая и тучная ведунья с биозавивкой, клялась и божилась приезжать каждые выходные. Если с работы отпустят.

Действительно, дети. А вот в наше время… Тоже всё херово было. И на единственные в жизни сборы в лето перед совершеннолетием я ехать очень не хотела. Кажется, прорыдала всю подушку. Времена были неспокойные, близились девяностые, новости крутили страшные, и мы, детишки, кому не повезло иметь талант к тёмной магии, очень боялись. А кто не боялся, а отвагой — бравировал, сами лезли на амбразуру. Знакомые боевые колдуны возвращались домой в цинке, а я ведь помнила, как влюблялась в кого-то из этих парней постарше ещё соплячкой. Одни ковены были в трауре, другие — лихорадочно крутили маятники и кидали карты. Выиграли те, кто умел зарабатывать деньги. А некромантка Марья всё проспала, да и не многое пропустила. Жаль, что не вышло выспаться на всю жизнь вперёд.

Я откинулась на жесткую спинку скамьи и прикрыла глаза, чувствуя свет лампы накаливания сквозь веки. Из дрёмы меня выдернул натужный скрип открывшейся двери.

— Самойлова, проходите!

Попытавшись собрать в кучу себя, письмо от Бюро, рюкзак с документами и остатки жизненных сил, я проскользнула в светлое помещение полудохлой гадюкой.

Удивительной красоты рыжая ведьма поправила роговые очки в багряной оправе и ткнула пальцем в стул напротив себя.

— Вы за справкой для самозанятых?

Почему-то вариант, что мне нужна справка для устройства в ковен, даже не рассматривался. Может, лицо у меня антисоциальное?

— Нет, уже устроена как самозанятая, — бодро оттараторила я. — Пришла повестка, явилась.

— Давайте.

Я протянула письмо, на которое, кажется, Ричард уже успел поставить чашку чая.

Пробежавшись по повестке, ведьма хмуро на меня посмотрела. Потом потыкала одним пальцем по клавиатуре, вглядываясь в нечто на старинном мониторе.

— Марья Александровна Самойлова?

— Ага.

— Тысяча девятьсот семьдесят первый год рождения?

— Ага.

— Покажите чародейский билет.

В надежде, что отделаюсь малой кровью, стаканчиком растворимого кофе и всего одним кабинетом, я нашарила в рюкзаке пакет с документами. Чародейский билет был мной потерян во время не запомнившихся мне событий тридцать лет назад. Да и тогда я была слишком юной, чтобы следить за документами, зато вот пришлось восстанавливать в год пробуждения. «Заснула на два десятка лет после сложного ритуала, проснулась уже в другой стране» не являлось уважительной причиной для утери билета, поэтому пришлось даже заплатить штраф.

Этот штраф Ричард проиграл мне в марьяж, так что несчастные пять тысяч покинули его карманы.

Лицо ведьмы стало ещё более недовольным.

— Де-е-евушка, ну вам же не к нам. У нас гражданское трудоустройство… Вы же некромант, вам в 126 кабинет.

— Мне точно ничего от вас не нужно?

Я всё-таки решила уточнить.

— Де-е-евушка, не задерживайте очередь.

— Ага.

Прикрыв за собой дверь и выкрикнув «следующий», я зло пошла к 126 кабинету.

На двери 126 кабинета было выведено гражданским шрифтом «Военный коммисаріатъ чародѣевъ». Совершенно неуместное сочетание знакомой по юности бюрократии и дореволюционного правописания — что орфография сменилась, они не в курсе, а что СССР распался — и тем более. А как меня раздражало слово «чародейство», когда я только получила плотную кожаную корочку билета в руки. Я же серьёзными делами занимаюсь на погосте, с мёртвыми вопросики обкашливаю, а тут это сказочно-нелепое «чародейство». Смотрели тогда с друзьями на наши партбилеты и фыркали. Что ещё сказать, Бюро.

Очередь рассасывалась, сидел один патлатый парнишка, видимо, к осенней службе или военным сборам, но не было ли это миражом?

— Кто последний? – поинтересовалась я у патлатого парниши.

— За мной будете, — буркнул он, оторвался от книжки и внезапно вскочил с места. — Маша?

Прищурив глаза, я обнаружила, что с возрастом парниши я ошиблась — сначала он мне показался юношей лет двадцати, но по малозаметным обычному взгляду признакам сейчас я безошибочно считала моего ровесника, плюс-минус десять лет. Хреново.

Надеюсь, я не настолько юно выгляжу.

— Вы меня с кем-то путаете. Я не Маша.

И не Мариша, не Марина, не Марьяна и даже не Мария. Мне, конечно, когда-то хотелось, чтобы мама-ведьма нарекла меня при рождении хотя бы Марой, но приходится работать с тем, что есть.

Колдун подступил ко мне на расстояние локтя, впился взглядом желтоватых глаз, аж побагровел — но, хоть убей, я не могла вспомнить, кто он.

— Маша ты. Помню я тебя. От тебя несёт. Всё ещё подстилка шестикрылых? Выспалась?

И тут я увидела, как из-под его футболки выглядывает пентакль из Лемегетона.

И оттолкнула его к двери.

К его несчастью, дверь открылась, ударила демонолога по плечу, и он тут же за ней скрылся, оставив меня посреди полупустого коридора в некотором недоумении. Это недоумение, а также попытка вспомнить, откуда меня могут знать такие лица, ненадолго отвлекли меня от рефлексии по поводу василисков, но когда вскоре дверь открылась, и демонолог гордо прошествовал мимо, даже не потрудившись бросить «следующий», все глупости и отвлекающие факторы были забыты.

«Иду убивать василиска»? А может быть, «Иду собирать тридцать бумажек, чтобы законно убить василиска»? Звучит не так внушительно.

За дверью оказалось помещение, в противовес предыдущему, полутёмное. Доверительного вида женщина с внешностью доброй буфетчицы в форме цвета морской волны просмотрела мой чародейский билет, повестку, пощёлкала по клавиатуре — уже не одним пальцем, как девица из 128, а целыми двумя.

— Марья Александровна Самойлова. Чародей, специализация некромантия. Прибыли нести срочную службу по ликвидации василиска в Ырбинском районе?

Прозвучало слегка недоверчиво.

— Да. Зарегистрирована как самозанятая с 2013, плачу налоги, — на всякий случай проакцентировала внимание я.

— Хорошо, — вновь щелчки механической клавиатуры. — Проходили магические сборы в 1988, в 2015 были призваны из запаса для ликвидации мантикоры в Липецкой области, мантикора была ликвидирована, повреждена шкура, вы получили, м-м-м, производственную травму.

Чудом выжила, если бы не мои соседи по квартире, которые вообще не имеют права вмешиваться в дела Министерства чародейства, а также подконтрольных ему органов, к примеру, военных комиссариатов чародеев, которые отправляют некромантов выполнять работу ведьмаков, и контроля трудового учёта чародеев, которые ведут реестр некромантов, которых можно отправить выполнять работу ведьмаков, а ведьмаков у нас упразднили, ибо они все находятся на госслужбе у ВКЧ, который подконтролен МВЧ, в доме, который построило Бюро. Я улыбнулась.

— Да, так. Мне выплатили компенсацию в размере десяти тысяч рублей. И освободили на полгода от всех повинностей.

— Отлично, с две тысячи пятнадцатого не призывались?

— Повесток мне по месту прописки не приходило, — и ведь не соврала.

— Хорошо, то есть у вас был небольшой перерыв, — женщина по-доброму улыбнулась и вытянула кипу бумаг. — Это ознакомление, заполнить, направление на медкомиссию, 210 кабинет, после медкомиссии вас направят к сотруднику комиссариата, надо будет собрать справки из Чарросприднадзора, они сегодня до четырёх, лучше поторопиться. Как получите всё на руки — бегите сюда, я вам быстренько выдам справочку, предъявите по месту гражданской работы, тут указано, что у вас больничный.

Я елейно поблагодарила её, мысленно выругалась раз дцать, забрала стопку бумажонок и пошла искать 210 кабинет.

Здание районного КТУЧа было отвратительным. Я слышала от Ириши, что раньше тут располагался госпиталь — и это ощущалось. Длинные коридоры, редкие лампы накаливания, чей свет отливал зеленоватым. В нашей холодной стране ведьм не сжигают, им делают больно иначе. Места для ожидания на втором этаже отсутствовали как данность, но, к счастью, долгого ожидания и не было. Медкомиссия пролетела быстро и безболезненно — если они некроманток с миопией не будут допускать, василисков убивать некому будет. В качестве бонуса сообщили, что порч и проклятий на мне нет, тело у меня здоровой тридцатилетней женщины и изнашивается медленно, а ещё очень хорошие лёгкие. Молоденький целитель — просто прелесть, если бы им ещё платили нормально, а то уходят в частную практику и с частым «скорёжило после ритуала» даже идти забесплатно бессмысленно, без денег разве что посмотрят и скажут — «да, действительно, вас скорёжило!».

Так что физически и в теории с василиском я теперь справиться могу.

На практике я оказалась в следующем кабинете, где надо мной тут же навис мужик предпенсионного возраста, одетый в нашу любимую форму цвета морской волны. Я уже, если честно, запуталась, кто я — гражданская, гражданская на службе или некромант запаса, учитывая, что сборы были лет тридцать назад, на них нам показали кривые посохи, ржавые атамы и сказали, что в случае чего будем с ними Бюро служить. Если б я тогда могла представить, сколько проблем мне доставит категория запаса уже в следующем веке, я бы перед двухнедельными сборами сломала ногу. Но мантиков у меня в окружении тогда не водилось, поэтому сейчас я слегка напугано стояла в кабинете, а надо мной нависал какой-то мужик. Со звёздами на погонах. Знала бы я ещё, что они значат… Вроде тут должна быть определённая обрядность, значит, надо обратиться к нему по званию, а то он не отойдёт.

Эти мысли слишком сильно напечатались на моём и без того позеленевшем, под цвет стен, лице.

— Ох, Марья, что же вы так напугались, это всего-то ежегодная повинность. Я Игорь Алексеевич, будем знакомы. Ведьмак, — отошёл на метр и сел за стол.

— Марья. Некромант.

— Марья… Смотрите, сейчас сходим в Чарросприднадзор, подпишете пару бумажек, это просто формальность. Потом на складе вам выдадут обмундирование. И сухпаёк.

И пододвинул ко мне некий документ, скальпель в индивидуальной упаковке и чернильную ручку. С пером «звёздочка», самым тонким. Мне когда-то больше нравилось плакатное.

— А это что? В 2015 я не подписывала… — я осторожно подняла взгляд на ведьмака.

— Марья, понимаете, там в районе Ырбина секретная военная база…

Я посмотрела на стену за ведьмаком, будто там мог открыться портал и спасти меня из этой реальности. Портала там не было, лишь портрет последнего людского генералиссимуса.

Надрезав запястье, я подписала кровью расписку о неразглашении и о невыезде на ближайшие пять лет.

✧ ✧ ✧

— Ближайшие пять лет — ничто относительно вечности, — сообщил Ричард и поставил передо мной стакан чая.

— Да знаю я! — отмахнулась я. — Да и подписка о неразглашении касалась только людей.

— Правильно, негоже ведьмам с нами яшкаться, — он поднял уголки губ.

Ириша отправилась распечатывать чьи-то энергетические потоки нетривиальными методами, из-за которых с сушилки исчезла её портупея, а из гостиной — коврик для йоги, поэтому любоваться обмундированием (посох деревянный, 1 штука, атам железный, 1 штука) и сухпайком (ИРП № 5) мы остались вдвоём.

Я задумчиво вертела в пальцах заржавевший нож.

— Понимаешь, я ведь спрашиваю, а как таким атамом хоть кого-то прикончить, а мне и отвечают — а другого на складе нет, что выдали, то выдали.

— А ты поезжай в Тулу со своим самоваром.

— Сказали, там секретный военный объект, поэтому нельзя чужеродную магию. Я в штанине своё пронесу.

— Обыскивать тебя не будут?

— Обыскивать меня будет опасно, — я уставилась в глаза Ричарда и взмахнула рукой со ржавым атамом, — с таким-то оружием.

Он улыбнулся и пододвинул ко мне чай, нож деликатно вынул из руки и положил на кухонную тряпку.

— Заражение крови от ржавчины.

— Может, они думают, что это может прикончить василиска… Хотя ребята из Чарросприднадзора вроде нормальные. Ну, как, в рамках своей увлеченности. Мы с ведьмаком пытались выбить разрешение на ликвидацию полчаса. Где-то на середине его оживлённой беседы с этими двумя молодыми колдунами, которые мечтали увидеть живого василиска, я покосилась на часы и абсолютно невежливо поинтересовалась: «А ничего, что пока мы тут беседуем, он по деревне бегает?».

— Моя девочка.

Я привычно спрятала ухмылку в стакане чая. Он грел, за окном сгустились августовские сумерки.

— Это помогло, так что разрешение на убийство они мне подписали. Но мне пришлось подписать бумажку, что я сдам его местным управленцам в полной комплектации. Петушиная голова, два крыла, хвост, две лапы, шкура… Хотя бы внутренности не перечислили. А то чуть уже не возник резонный вопрос, почему я должна ещё и вскрытие производить, чтобы убедиться в количестве почек.

— А если, например, василиск провалился через Разлом с одним крылом? То ты виноватая будешь?

Хлопнула дверь, это Ириша вернулась сытая.

— Он с двумя. До меня уже семь ребят отправляли. Боевых колдунов не осталось. Перешли на некромантов. Ведьмак задолбанный был вкрай, я ещё подумала, что он со мной сюсюкается, а потом поняла, что для него это в восьмой раз уже. Измучили старикана, можно понять.

— А что с остальными? – успел спросить Ричард, прежде чем я встала из-за стола.

— Мертвы. Собственно, поэтому и некромант. Это же твари из Разлома… Если от духов хоть что-то осталось, надо будет упокоить.

Я чувствовала его недовольство всеми позвонками спинного отдела, пока прятала в шкаф сухпаёк, посох и атам, прежде чем они были бы преданы осмеянию Ириши. Разогнувшись от шкафа, я спешно включила чайник. Достала любимую кружку демоницы с Патриком Бейтманом из нашумевшего фильма. Кинула в неё пакетик из специальной коробочки в форме башни, где мы хранили чай и заначку неразмерных пятаков — во втором отделении, в целлофановом пакете.

— Ты же не думаешь, что делаешь что-то великое?

Взгляды пересекли кухню и столкнулись в одной точке — где-то над столом. Вечер последнего месяца лета дышал мне на ухо и пел про время сбора урожая. Я не собираю урожай, я служу той, кто проводит Жатву.

Поставив кружку Ириши на стол, я развела руками.

— Mortuos plango.

Ричард встал, придвинул к столу стул и вышел на балкон, небрежно бросив за плечо:

— Твоё произношение всё ещё отвратительно.

По спине КамАЗом проехался холодок.

— Почему «всё ещё», — задумчиво пробормотала я себе под нос, но тут в кухню лебёдушкой вплыла Ириша.

— Ma chère, я сегодня замечательно поработала… Вышли со Славочкой на новый уровень, прорабатывали его обиды на женщин его рода, неприятие женских архетипов… Он очень сильно старался выйти за пределы своего мышления, побороть стереотипы, — хихикнула Ириша, высоко закалывая дреды.

От неё пахло жасминовым гелем для душа, парафином и мальчиком. В голове тут же возник образ светловолосого парня лет двадцати пяти, рубашка, законченный юрфак. Кажется, невеста и два кота. Из тех, кто так сильно уповает на жизнь человеческую, что от слов «Шамбала» и «энергетика» их начинает трясти в оргазме. И вместо того чтобы разобраться в ощущениях и концептах, они идут к таким, как Ириша. Прямо в когтистые лапы.

— Коврик помой и продезинфицируй, — попросила я. — Я на нём каждое утро занимаюсь.

Жестом согласившись со мной, демоница опустилась в кресло, скрестила ноги, глотнула чай и откинула голову на спинку. Её прикрытые глаза горели даже сквозь веки, щёки сияли багрянцем. На шее пульсировала венка.

Мне всегда было так удивительно, что в телах ребят текла человеческая алая кровь, когда они случайно резали пальцы при приготовлении пищи, я каждый раз затаивала дыхание и ждала, что под кожаной оболочкой Ириши находится лишь сама тьма, а из пореза Ричарда заструится оглушительный свет. Тот самый, из-за которого в моей медкарте теперь стоит сильная миопия.

— Хорошо-то как.

— Опускаться до презренного суккубизма с твоими возможностями… — ветром донеслось с балкона, но, когда я туда заглянула, Ричарда там не было.

С ним такое случается.

— Душнила, ты просто развлекаться не умеешь! — провозгласила Иштар. — Милая, как ты съездила в ад?

— Думаю, твоя малая родина покажется мне поприятнее местного отделения КТУЧ.

Кратко пересказав трудности сегодняшнего дня, я, наконец, почувствовала, как усталость меня отпускает.

Назло мне вскрыв шкаф — наивно было надеяться, что она не догадается, — Ириша предала осмеянию амуницию, я вырвала посох из её цепких рук.

— Я за него расписывалась!

— Ну, насчёт настоящего оружия мы с нашим занудой сегодня покумекали. На блошином рынке завтра с восьми до восьми тридцати двух утра будет зачарованное зеркальце. Кажется, на прошлой неделе кто-то из обывал выкрал его из краеведческого, с экспозиции «быт помещика». Нож возьмёшь свой, за голенище высокого ботинка войдёт. Твой ведьмачий майор с нами же не едет?

— В тылу остаётся. На аппарате.

— Отлично, раз такси нам никто не компенсирует, а наше неразмерное золото перестанет работать в десяти километрах от города, можно попросить моих бесяток подбросить. У них колымага волшебная просто. Сколько там до Ырбина, шесть часов дороги?

— Может, я лучше тебя оседлаю и по небу, — острота вышло кривой, мой кашель испортил весь пафос момента.

— Я, конечно, — Ириша повысила голос в сторону балкона, — опускаюсь до презренного суккубизма, но ты меня с бесятками не сравнивай. Если им мелкие развлечения с рук бы сошли, то с меня перед нашими спрос больше.

— Да брось, не так уж и часто тебе приходится отчитываться перед поднебесной канцелярией. Если в городе твоём всё хорошо, люди теряют души, то тебя никто и не трогает годами. Это у нас – налоги, КТУЧ, повинность. Неважно, что некромант, магия — тёмная, значит, с тёмными тварями сражаться умеешь! Если б я знала, что оно так будет, в восьмидесятых бы сделала вид, что мёртвые со мной не говорят, лишь травы шепчут. Веду разговоры не с умершими, а с одуванчиком полевым. С травников спрос другой. Съездил раз в год в экспедицию за какой-то краснокнижной растительностью, потусил пару недель на природе, загорел, отдохнул, собрал траву — ну и кукуй себе дальше, ядовитые суккуленты выращивай. Как же задолбало, Господи, как же…

— Всуе, — улыбнулась Ириша.

— Всуе, — кивнула я.

Часы с ходиками над столом показывали полночь. До блошиного рынка ехать на другой конец города около часа, быть там надо около восьми. Пока пройдёшь людскую часть рынка, с картонками, детьми перед первым сентября, сияющим безобразием дешёвых китайских игрушек, и провалишься к своим — бескрайнее полотно пейзажа, где на кусках брезента валяются действительно нужные вещи, — ещё минут пятнадцать пройдёт. Мне нравилась наша Блошка. Зажаренные на солнце до бронзы обветренные старики перед кучками барахла напоминали ходоков в Зону со своим хабаром. Они смолили Беломор, крутили в жёлтых от табака морщинистых пальцах рыболовные крючки, изредка обменивались репликами с соседями. На грязном брезенте можно было найти всё, от дешёвых безобразных атамов до зачарованного фламандского фарфора. В первый раз я там бродила несколько часов, ибо места знать надо. Дальше пошла с Ричардом и Иришей, он провалился в книжном завале, а Ириша, пачкая длинные штанины широких джинсов об песчаную землю, рассекала рынок, тыча пальцами в разные стороны. У Михалыча, где запчасти для автомобилей и отвёртки, обычно есть вещи-убийцы. У Танюши (Танюшей была огромная бабища, жестами и повадками напоминающая трактор «Беларусь») среди ужасных советских статуэток с котятами и россыпей одинаковых серёжек всегда найдётся что-то на защиту. Я так и не знала, где кончалась Блошка, под кривыми скрюченными деревцами, на жёлтом песке, изредка изъеденном выгоревшей травой, куски брезента с колдунами, тачками и навесами тянулись вплоть до линии горизонта. Когда я поставила цель дойти до конца рынка, обнаружила, что успешно хожу по кругу.

Блошка кончалась в полдень, за полчаса до все начинали сворачиваться, а когда солнце оказывалось в зените, не было уже ни брезентов, ни тачек, ни обветренных стариков.

— Так что встать надо в шесть с чем-то, — притворно зевнула Ириша.

Я расплела косу, устроившись на диване, дёргала непослушные кудри костяным гребнем — тоже, кстати, нашли на Блошке. Это был подарок мне на Рождество и оммаж в сторону «Даров волхвов». Зимой Блошка переезжала в крытые помещения, ощущения были не те, поэтому для оммажа размах был невелик. Но гребень мне нравился.

— Встретила сегодня какого-то демонолога… Чуть младше меня. Назвал меня Машей, сказал, что меня помнит. В курсе про спячку. Ещё назвал меня подстилкой шестикрылых, — невзначай бросила я.

Иштар с ленцой потянулась.

— Мир тесен. Да и слухи разносятся быстро по знакомым. Не думаю, что ты помнишь всех, с кем пила пиво на дискотеках до перерыва в твоей бурной деятельности.

— Да я вообще плохо помню весь период с моих попыток поступить в вуз и до пробуждения. Один сумбур. Будто всё время не просыхала и не высыпалась, хотя такого за мной тогда не водилось. Может, вообще росли в соседних дворах. Или в один чародейский кружок ходили. Тогда демонология была не в моде, он мог хоть травами заниматься, а потом поменять специализацию. Чай, не воспрещается.

Кудри раздираться не желались. Тоже, может, дреды заплести?

Ириша не желала лезть в то, во что лезть не считала нужным, поэтому отмалчивалась, неслышно глотая чай.

— Ты не могла бы узнать, кто это был и почему он так меня называет? – последний вопрос звучал коряво, но мы должны были друг друга понять.

— Ma chère, я просканировала все горизонты событий, и там нет ничего про то, что тебе надо это знать. Для раскрытия твоего потенциала…

— Халтура.

— А если без шуток, не обижайся. Я не должна и не буду лезть к тебе в голову, копаться там и пытаться выстроить картину произошедшего настолько давно. Это как разбираться в механизме, работу которого ты не знаешь. Я не очень хороша в этом, одно дело — добавить выдуманных воспоминаний, другое — отыскать реальные.

Я дёрнула плечом и заплела косу обратно, исчезнув за дверью ванной.

Ириша была права, я уже просила её об этом лет восемь назад, когда напилась вишнёвой наливки и перестала контролировать свои позывы. Она отказала мне, и я не могла её упрекнуть. А лезть со всей этой фигнёй к Ричарду почему-то опасалась. Занудит насмерть и не поможет.

Но не помнить значительный кусок своей жизни было не очень приятно. Что же я такое наритуалила, что впала в анабиоз на два десятка лет? И про это наверняка знают и Ириша, и Ричард, и какой-то мутный типчик из очереди в КТУЧ.

Сев на чугунный бортик, я достала зубную щётку и устало на неё уставилась, пытаясь вспомнить, как ей пользоваться.

— Понимаю, не очень приятно, — в дверях ванны возникла Ириша в разнузданном чёрном пеньюаре, состоящем из завязочек, кружев и шнуровок.

Её ироничные заигрывания с суккубизмом уже казались грязными подкатами к самой идее порочности. Вряд ли она всерьёз предполагала, что человеческие женщины в таком реально спят, не первый год по земле ходит.

— Да, ничего не сделала, а что сделала — не помнишь, а тебя незнакомые штрихи подстилкой шестикрылых называют.

— Понимаю, тебе такого не хочется, — Ириша подошла к зеркалу и игриво поправила прядку. — Или хочется?

— Когда ты десять лет подряд смотришь на то, что тебе не можется, особо уже и не хочется, — я беззлобно хмыкнула.

Над нами зажужжал мотылёк — бражник, мёртвая голова. Тень от его крыльев на синей штукатурке казалась гигантской.

— Дорогая, тебя никто не просит осмыслить понятия «свет», «тьма» и «ничто» так, будто у тебя есть отдельные органы познания для этого. Данное осмысление тебе даже не интересно, нет у тебя в нём потребности. Вот и ты не жди…

— А я что? Я уже ничего не жду.

Я наконец вспомнила, как пользоваться зубной щёткой, нащупала зубную пасту и отогнала Иштар от зеркала.

Мотылёк жужжал у плафона.

— И ни на что не надеюсь, — добавила я своему отражению.

Глава 3

— Ни на что не надеюсь, ни во что не верю и ничего не жду, — соврал Ричард.

Врать ему было тяжело, ложь резала его язык, но ради сиюминутного нытья — покатит. И так пострадать придётся, за все грехи. Было в нём порой что-то демонстративное, хоть на сцену выводи — не то мистерия, не то чтения стихов истериков. Мне это в нём нравилось.

— Успокойся, они действительно сейчас приедут, — ласково процедила Ириша, смотрясь в зеркальце и подкрашивая губы бежевым карандашом.

Судя по трещине на стекле, именно в то, которым мне придётся грохнуть василиска.

Я бы не сказала, что макияж Ириши требовал каких-то корректировок, просто Ричард считал, что поправлять туалет на людях — неприлично. А она считала, что Ричард зануда.

— Уже не жду, — повторил он, действительно довольно занудно. — Марья, тебя во сколько там ждут?

— К вечеру, сейчас нет и одиннадцати! — уже почти рявкнула я. — Прекрати индуцировать психоз, я тоже начинаю нервничать. Ничего не случится страшного, если я, о небо, опоздаю на час!

Ричард поправил свой лёгкий плащ.

— Да, Марья, ты права. Ничего не случится, — он коснулся моей ладони движением лёгким, будто перо, — просто это будет невежливо.

Я молча посмотрела на небо.

Ладонь в месте прикосновения леденела, как от ментолового бальзама. Видимо, кое-кто нервничает, плещется внутри своего тела, бушует. Он не должен так реагировать на любую грозящую мне опасность. Буря в стакане воды — где шестнадцать граней стакана есть наказание и тюрьма для бури.

— Наконец-то, — дёрнула дверь расписанной аэрографией колымаги Ириша.

На тачке были нарисованы неоновые перевёрнутые кресты, венки из колючей проволоки, цербер с головами ротвейлеров, стволы. Посреди всего этого безобразия сияла золотая надпись «дорога в ад».

На лице Ириши было отпечатано лёгкое недовольство, а Ричарда скорёжило, как меня от ритуалов, вычитанных в непроверенных источниках.

Два мелких бесёнка, Васёк и Антошка, в представлении не нуждались. Они были в пажах у Ириши, выполняли мелкие поручения, косячили, тупили и гадили — ну как котята. Оба смугленькие, молоденькие, с одинаковой юношеской щетиной и невинно-лживыми тёмными глазками. Я их различала лишь по зубам — у Васька был выбит передний клык. Как-то Иришка его развоплотила за очередной промах и отправила на родину, но ему там было скучно, и он сбежал обратно. Нашёл тело, пришёл к Иришке — и она совершенно по-человечески ударила его по зубам. По рассказу Васька — кастетом.

Но остаться позволила. Добрая душа.

— Госпожа, сорян, мы вчера бампер помяли, сегодня в монтажке у Гнилого кучу времени провафлили, к нему краля приехала, пришлось прокачать ожидание.

Ириша эффектно щёлкнула пальцами, вызывая тишину. Сунула моё киллерское зеркальце в карман своего чёрного бомбера. Пролезла на заднее сиденье, поманила меня за собой. Ёрзая по крошкам от чипсов, я наткнулась рукой на пистолет, тяжело вздохнула и передала его Ваську. Он ухмыльнулся, обнажая просвет в ряду гнилых зубов, кинул ствол между передними сиденьями.

— Фенкью, красотка.

— И тебе не хворать, — меланхолично отозвалась я, смотря в зеркальце заднего вида, как в заниженную приору, скрючившись, залезает широкоплечий и высокий Ричард.

— Добрый день.

— Салют, франтуха, звиняемся, что тут не прибрано. Мы на даму рассчитывали и госпожу, а не на такое высокое общество, — раздался надтреснутый голос Антохи с места водителя.

Его тёмные глазки напряжено смотрели в зеркало на не менее напряжённого Ричарда.

Ириша хлопнула в ладоши, приказав:

— Брейк.

Антоха коротко мигнул и почтительно кивнул, осушил полбанки «Ред Булла» разом и наконец двинул с пустыря.

— На Марс не долетим, но до Ырбина доедем, — повернулся и персонально мне сообщил Васёк интимным шёпотом.

Он питал ко мне какую-то аномальную симпатию. Вероятно, в тайне надеялся, что, если Ириша однажды отдаст его мне, мне не хватит силёнок развоплотить. Думаю, он ошибался.

За окном кончился город и замелькал пригород. Вдали сияла большая вода, Ричард распутал наушники и погрузился в музыку — он вроде не очень её любил, но иногда пел, и голос у него был чудесный. Проследив за проводом, я обнаружила, что штекер никуда не подключён. Телефона у Ричарда до сих пор не было.

Антоха ругался. Ругаться матом при Ричарде ему было запрещено.

— Да куда ты прёшь, не видишь, батя на приоре едет? Щас я тебя накажу по всем правилам. Госпожа мне разрешила, я покараю, госпожа сказала, карай кого хочешь.

— Не меч карающий, но на заточку вполне потянет, — шепнула я Ирише.

Она довольно улыбнулась. Она любила своих бесят.

— У меня в крови адреналин и «Адреналин Раш», мы с братком тут типа гангста, так что при прилично, а то не только за скорость, а ещё и за цвет носков пояснять босым придётся. Гнида, — и опасливо глянул в зеркало на дремлющего Ричарда.

Слово «гнида» в список запрещенных не входило.

— Марья, а я тут такую темку придумал. А что если ты, как некромант, будешь тела с кладбона своего нам в аренду сдавать?

— Чего?

— Ну, если, например, умер кто-то понтовый, — Васёк растопырил пальцы, — ты мне про это по мобиле рассказываешь, я, собственно, передаю своим ребятам, и, если кто-то из поцыков хочет нормально по Земле пошарахаться, зовём его в эту тушку. Там, понятно, видоизменяем чутка, чтоб родня не узнала. Можно татухи на лице бить. И всё, все при деле, ты в доле. Трупы всё равно на хер никому не нужны. Я, кстати, сам могу татухи бить.

— И что же ты можешь набить? — вежливо спросила я.

Васёк цокнул языком по дыре в ряду зубов, обернулся и опустил ворот футболки. Под ключицами обнаружилась надпись «Carpe diem», ещё красноватая, чёрным готическим шрифтом.

— Сам себе бил, с зеркалом! Думал набить «Ave Maria Deus vult», но задымился бы…

Моему восторгу не было предела. Я кисло посмотрела на Ричарда, но он изучал пейзаж. За окном пролетали рыжие поля, шелестела песком степь. Дешёвая иллюзия родины длиной в десяток километров. Не хватало только скотомогильника в черте города или ядерного полигона.

Мы шутили, что после смерти из-за такого соседства нас придётся отправить на переплавку.

Как-то в десять лет я чуть не подняла деревенскую корову, подохшую от очередной заразы — мне захотелось поиграться с её черепом, но тут что-то пошло не так. Радиоактивный труп коровы ещё долго ходил ласковой телушкой за мной в кошмарах, тыкался мокрым разложившимся носом в ладонь, мычал имя моё — некоторые моменты лучше не ловить.

— Круто. Какой ты молодец! Но тела не отдам. Deus этого не vult.

Ричард кашлянул в кулак.

— Всуе, — хихикнула Ириша.

— Разумеется, — извинилась я.

— Это не грех, а пустословие, прекратите позориться, обе! — отрезал Ричард.

Мы игриво переглянулись с Иришей, стукнулись кулачками: её узкий с наращёнными ногтями и просвечивающими венами, мой широкий с почему-то выбитой костяшкой указательного пальца. Детство золотое, отрочество серебряное, а юность — изъеденная коррозией медь. Не помню ни хрена.

В моей жизни были люди, которые забывали, что делали накануне, но могли в подробностях описать бабушкин сад, где прятались в пять лет, вспомнить запах тех сеней и имена всех соседских щенков, которых утопят лето спустя.

С ними, если честно, общаться было порой невыносимо, потому что мне были не интересны имена соседских щенков, но они хотя бы не задавали вопросов — почему я помню, чем траванулась на своё пятнадцатилетие (помидорной брагой в лагере), но не знаю, что со мной было в девятнадцать. Память — штука малоприятная и малопонятная, как механизм колымаги Антохи. Однако порой мне казалось, что в попытке достроить детали бытия я сама существую в сплошной ретроспективе. Человек прошедшего времени. Часовой механизм, отсчитывающий время не туда.

Вопреки расхожему мнению, некромант не работает со смертью человека.

Он работает с остатками прошедшей жизни.

Мне снились неясные кошмары — в них часто плакал ребёнок, но вряд ли это был мой внутренний. Мой внутренний ребёнок скорее всего издох, а его призрак регулярно требовал сладкую газировку.

— Марья, тебе лучше не хмуриться, ты же человек, морщины будут, не сейчас — так лет через пятьдесят! — встрял в мой поток рефлексии заботливый Васёк со всей своей галантностью.

— Ей уже полтос, — хмыкнула Ириша без галантности.

Сама она бродила по этому миру уже лет двести, если не больше. Начинала с Парижа, где вселилась в напудренную ртутными белилами актриску, сейчас, одетая в бомбер и трекинговые ботинки, сидела в заниженной приоре, что направлялась к Уралу.

— Значит, морщины пойдут лет через сорок, — со знанием дела сообщил Васёк. — Я слышал, что для избежания старения кожи надо использовать Эс-пэ-эф-эф. Мне одна чертовка сказала, что тогда Ярило людей благословляет, а не карает фотостарением.

— Это Янка, что ль? Так она помимо основной деятельности косметикой AVON барыжит. Ты её ещё больше слушай, Ярило, тьфу. Она ж в бесах-помощниках у Станиславы, что определиться не может, идолы ей резать или вены. Ну и попутно основала целую свою империю по перепродаже косметоса, хат пять уже в райцентре скупила, на хер они ей — непонятно. А бесы-помощники у неё косметос продают.

— Завидуйте своей участи, пацаны, — хмыкнула я.

Я особо не лезла в мутную тему деятельности пацанов на службе у Иришки, но они точно периодически кого-то приканчивали, занимались контрабандой всякого из ада на землю и наоборот, гоняли на тачке на делюги, ломали тачку, чинили тачку, были на мобиле у Ириши и всех окрестных чертей, пытались намутить бизнес, пили пиво, любили русский гангста-рэп и девчонок из местных ПТУ и жили, в общем-то, свою лучшую жизнь.

Ну, кроме того, что иногда Ириша выходила из себя, и кишки их земных тел можно было находить на окрестных ёлках. Она вообще иногда любила пожестить. Ричард был не очень доволен, но скорее одобрял, чем нет. Во всяком случае, лучше бесов, чем людей и магов — как развлекались Иштар и Ко в 90-е. У неё была внешность вдовы бандита и бригада демонической шпаны. Зимы тогда вокруг стояли колючие и злые. Антоха и Васёк гоняли на чёрном бенце, Ириша влюбилась в смертного, ему раскроили башку пепельницей на переговорах. Где-то тогда она и начала постоянно курить. Чуть не раскрыла свою личину, но решила, что с волками — по-волчьи.

Антоха и Васёк гоняли на чёрном бенце, у него хорошие колёса для русских лесов и удобный багажник.

Снег был алым.

Я пыталась выяснить у неё, как же так вышло, двести лет на земле, и так глупо влипнуть. Влюбиться в смертного – и за него отчаянно мстить. Ириша объясняла всё временным помутнением рассудка на почве того, что её дух чуть не уничтожили несколькими годами ранее за роковую ошибку.

По недомолвкам Ричарда я догадывалась, что роковой ошибкой была её попытка убить Ричарда, ещё до того, как он обрёл физическое тело.

По молчанию Ириши я догадывалась, что за это её наверняка и пытали.

Мы не говорили на эту тему, как и не касались многих других. В юности я мечтала найти ответы на все вопросы. Ириша шутила, что в какой-то момент все изыскания и поиски человека сужались до вопроса «Как улучшить свою жизнь, не сильно затрахавшись, и как потрахаться, не сильно ухудшая свою жизнь?». В моём случае — ещё и «Как убить василиска?». Тоже не очень духовное, скорее, материально-прикладное ржавым атамом по горлу — кому из нас с василиском, разберёмся на месте.

А портить и без того противоестественное перемирие близких попытками докопаться до истины — уж нет, увольте.

Увольте меня из некромантов, и никаких василисков.

Я выпросила у Ириши зеркальце и осмотрела его. В диаметре сантиметров десять, таким бы ещё попасть в поле зрения ползучей твари.

Ручка в виде стилизованного изображения змейки, на обратной стороне — буквы.

Выползла изъ-подъ дуба-сороковца, изъ-подъ яраго руна сама змъя Скарапея, переваливаясь, поползла на своихъ гусиныхъ лапахъ, лютыя всѣ двѣнадцать головъ-пухотныя, рвотныя, блевотныя, тошнотныя, волдырныя и рябая...

Буквы я любила. Но всё-таки в чём отличие этого зеркальца от обычного?

— Для изготовления амальгамы используется серебро, твари из Разломов его боятся, — пояснил мне Ричард, — а что использовалось для изготовления твоего карманного зеркальца за сто рублей, я, если честно, не знаю. Может, оно и не будет работать против василиска, прожжёт его взглядом, а умрёт разве что от твоей наглости.

Я не вдуплила.

— Так василиск же умирает от собственного взгляда.

— Там, за Разломом, в бесчисленном множестве иных миров, бродит бесчисленное множество василисков. Ещё перс Аль Бируни в далёкие Средние века задавался вопросом «Почему же эти змеи до сих пор не уничтожили друг друга?»

— Понятно, надо было брать петуха.

— Можем украсть из ближайшей деревни. Чур, полезет Ричард. Думаю, у него получится очаровать бабулек своей неземной красотой.

— Льстишь. Сама полезешь.

Наше неземное существо было не в духе. Из неподключённых наушников доносилось абсолютно немузыкальное тибетское горловое пение. Длинные тёмные ресницы были опущены, скрывая от нас его глаза. Что же тебя гложет, когда ты смотришь в бескрайнее небо из окон приоры? Скучаешь по пространствам без начала и края, тебе тесно в этом красивом теле, чья кожа не может скрыть твоё сияние, или тебе просто душно в машине?

Могу открыть окошко.

— Открыть окно? — поинтересовалась я у Ричарда, едва коснувшись края его плаща.

— Тебя продует, — отказался он.

- С…сызранский День помидоров! — выкрутился и выкрутил руль Антоха.

Машина с визгом затормозила у обочины, миновав перекрёсток.

— Вот и выехали из области. Тут этот… Паскудник.

— Чего?

— Да штрих один, всё неймётся ему. Тут типа его территория. И не нравятся ему бесы на его земле. Строит из себя ГАИшника, вечно нас стопает, — Васёк виновато глянул на Иришу.

— Разбирайтесь, — величаво отпустила его она.

И тут из окна машины я увидела того самого демонолога, что дёрнул меня в очереди КТУЧа. В принципе, логично — КТУЧ у нас один в райцентре с отделением военного комиссариата. Чай, не Московия. Мы, провинциальные, ребята простые, нам не влом три часа на электричке скататься, чтобы бумажку получить. Но совпадение мне не понравилось, и я напряглась, как бойцовская собака. Чуть скалиться не начала, но тут Ричард сжал мой локоть, и я почувствовала, как меня накрыло покровом тишины и спокойствия.

— Спасибо, но глаза я и сама могу отвести, — шепнула я ему на ухо.

— Не напрягайся пока. Потом напряжёшься.

Антоха опустил стекло, демонолог наклонился к нему, скользнул взглядом по злому Ваську, старательно не замечая заднее сиденье, где залипала в телефоне Ириша, покуривая вейп, и почему-то прижалась к Ричарду я. Нервы ни к чёрту, так на всех реагировать. Убью василиска и прогуляюсь к районному психологу. И пофиг, что на медкомиссии сказала, что абсолютно вменяемая.

Когда демонолог заглянул в окно, оказавшись в нескольких сантиметрах от злобной морды Антошки, я обнаружила пересекающий щёку уродливый шрам, которого не было на наглеце из КТУЧа. Значит, не тот… Но похожи немеряно. Может, их всех тут верстают по одному шаблону — или моя персональная реальность за пределами Сакко и Ванцетти не успевает прогрузиться, отделываясь одними и теми же типажами? Глюкануло, короче.

— Так-так-так, ребята, снова вы?

— А ты кого ждал на перекрёстке увидеть? — оскалился Васёк своей прорехой в зубах. — Милен Фармер?

Голос у не-того-демонолога был прокуренный и резкий, как треск ветки под ногой в тёмном лесу.

— Это моя территория. И мне проблемы не нужны. Особенно проблемы с безхозными бесами.

— Хочешь надеть на меня ошейник? — состроил глазки Антоха.

— Я хочу шипастый, — встрял Васёк.

— А я с кольцом, но красный, под цвет моих вансов. Чтобы кровь в глаза не бросалась.

— Так-то мы не против, честное слово.

— Но нет ли в этом некой вульгарности?

— Даже, скорее, пошлости?

— А ты своих бесов водишь на поводке?

— Нас лучше на шлейке, мы бешеные, как стадо питбулей, поводок порвём, как тряпку с люрексом.

— Ребятишки, вы не моей касты, — усмехнулся колдун.

От его холодной ухмылки меня пробрало, словно я падала в студёный омут.

— А это у вас что? — он ткнул пальцем с перстнем в ствол рядом с ручником.

— Травмат, — бесхитростно бросил Васёк.

— Да ну, — он, кажется, не поверил.

— Какая тебе разница, что у нас в тачке? Наша тачка — наша территория. То есть мы щас что-то типа анклава.

— Заявление спорное. Давайте сюда ваш травмат. Что-то мне подсказывает, что пули там отнюдь не резиновые.

— Авраам Линкольн дал людям свободу, а полковник Кольт уравнял их шансы!

«А научи меня стрелять из кольта», — просила я Димку. Вокруг стрелять было некого, дичи не было, но у Димки под задницей была отцовская понтовая «Волга». Можно было бы поехать за город. Я порой мелочно гордилась, что периодически он подбрасывал до вуза на ней. Синяя, как море в Абхазии, как пачка сигарет «Космос», которые научил курить меня он. Я любила эту «Волгу» так же, как любила нашу дружбу с Димкой, полуночные разговоры, долгие зимние вечера в библиотеке, где мы всё надеялись найти что-то важное, но нарывались лишь на выгонявшую нас библиотекаршу, по ошибке принимающую нас за парочку. Один раз, конечно, было — по сильной пьяни, когда он только дембельнулся, посиделки в честь его дня рождения затянулись с полудня до рассвета, и к исходу ночи на кухне его большой квартиры остались только мы и гитара. Я перебирала струны, пела про синие глаза и северный ветер, пока не опьянела настолько, что баррэ перестало зажиматься. И я перестала зажиматься вместе с баррэ. Дальше было стандартно и глупо, как всегда и бывает у студентов. Утром было стыдно, поэтому мы продолжили дружить, искать ответы в библиотеке, курить одну на двоих сигарету, болтать ночами на ступенях моего подъезда.

«Чего тебе стрелять, во-первых, у тебя разрешения нет, во-вторых, ты же девушка», — хмурил брови Дима, а я не сильно расстраивалась, ибо знала — с ним мне позволено всё и немного больше.

Хоть он и метил в Бюро, но где Бюро, а где наши рассветы на лавке в парке, винная горечь и целый один случай, за который обоим стыдно?

— Я вам щас как дам свободу, — пообещал колдун. — Свобода же — это отсутствие границ, в том числе телесных, верно?

— Я щас выйду, — пообещал ему Витёк.

И вышел. Но травмат взял. Негоже выпендриваться на чужой территории. Они отошли метров на десять от машины, а я дёрнулась, растирая виски и громко втягивая воздух ртом.

— Ты чего? — обеспокоенно спросила Ириша, обдав меня паром.

— У меня со дна души всплывают какие-то камни, — невнятно ответила я.

Антоха шлёпнул ладонью по рулю.

— Ну и придурок, зачем он к нему вышел… У нас же там пули железные. Ни кобуры, ни разрешения от Бюро… Бесам же нельзя иметь оружие против колдунов…

— Пистолет с железными пулями вряд ли может считаться травматом.

Бес оскорблённо глянул на меня.

— Ну так мы обычно из него не стреляем! Мы им угрожаем! Однажды по башке чела ударили. Ну, клипы пару раз пилили, он же выглядит внешне как травмат, если не разбираться…

— Заряженный? — аккуратно поинтересовалась я.

— Ну, мы ребятки заряженные, вы тоже такие, заряженные. Вот и пистолет у нас заряжен!

Ириша что-то тихо провыла мне в плечо. Я её толкнула.

— Иди, Хозяйка, спасай своё бездуховное имущество.

— Мы уже сильно опаздываем? — начал индуцировать невроз Ричард.

— Мы тебя тут оставим, — томно шепнула ему я.

— Лучше приору постереги, я пошла разбираться, — Ириша надвинула круглые очки болотного цвета, застегнула бомбер и вышла навстречу ветру трассы.

— Ничего, щас тётя Иштар порешает, и наш караван быстро домчит. Она серьёзная, стоит за нас, как мы за все перекрёстки вокруг Сакко и Ванцетти…

— Испытываю невыносимость, — проворчал Ричард и достал из ниоткуда своего плаща книжку.

— Нафига вам вообще ствол с железными пулями? Вам же нельзя наших мочить.

— Мы с Васьком как картель, такие дела творим, в этой колымаге такое было… чего только не было. Никогда не знаешь, что может пригодится. Да и госпожа нам разрешила. Она нам всё разрешает. Правда, в нашем клипе сниматься не захотела. А у нас там идея — «Во!». Трек про то, как простым бесам на районе тяжело, типа всё получают на блюдечке колдуны, ангелы, оборотни да прочие твари, а мы ребята простые, с низов путь выгрызаем!

Интересно, берут ли василиска железные пули? Наверняка кто-то уже пробовал. Если рядом секретная военная часть, за которую шарит тот ведьмак — подозреваю, что точно пробовали.

Значит, либо стрелять не умеют, либо их пули не берут. Я тоже стрелять не умею.

Димка ходил в стрелковую секцию ещё со средней школы. Когда мы познакомились, он уже брал золото на соревнованиях — неплохо для мальчишки восемнадцати лет. Он очень любил оружие, мог часами рассказывать про разницу моделей Калашникова. Сейчас меня такой нездоровый интерес скорее испугал бы — токсичная маскулинность, всё такое. А тогда я слушала, водила пальцем по справочникам, хотела однажды пострелять в живую мишень — когда тебе мало лет, сердце бьётся оглушительно, мечтаешь попробовать на прочность мир и себя. Я мечтала ночами, чтобы мишень была человеком. Некромантам вроде свойственно что-то типа социопатии. Кто ещё будет ковыряться с детства в мёртвых зверушках?

Но в Бюро идти не хотелось, они предали моё доверие своим уничижительным «чародейством».

Дима объяснял, что это просто общее бюрократическое определение, и не надо всерьёз цепляться к словам. А я любила слова, ибо в детстве у меня из друзей были лишь книги. И за слова я цеплялась всеми пальцами.

Стрелять он мне не дал, но зато дал посмотреть его любимые девять старинных ножей. Трогать их было нельзя, но я мысленно погладила острое калёное железо. «Не порежься взглядом» — хмыкнул тогда Димка. «Не режь свои глаза об меня, ловкий, быстрый и смелый, гроза лесных пней и общажных девчонок с филфака, всё равно порода у меня иная: алтайская и холодная, если ты — трансформация жизни, то я – медленное умирание» — захотелось многословно ответить ему, но что-то во мне промолчало.

Возможно, некая мудрость. И чувство стиля.

— И мы туда такие заходим со стволами, а там на столе карты валяются, бутылки с бухлом, а во главе стола сидит Госпожа, и чтоб у неё лицо ещё было расписано, как на Карнавале Мёртвых. В чёрных ботфортах обязательно! И чтоб она ещё калик курила. А дым складывался в черепа, это компьютерной графикой можно сделать. И мы заходим, садимся за стол, пьём, в это время проигрыш, перебивка, бочка, рефреном Васёк повторяет «Только смертью судимы будем» с кучей ревера, Госпожа смотрит в камеру и типа кидает в неё гранату.

— Какая крутая идея… А вы уже нашли, кто там сниматься будет?

— Нет, Госпожа отказалась. Наши братки человеческие тоже особо не оценили. Был один чел, ему идея прям зашла, но он щас в дурке лежит.

— Понятно.

— Нет, ну ты можешь! Ты красивая, кудряшки ещё эти, черты лица типа правильные. Не демоническая красота, но человеческая! Я картину однажды видел…

— «Утро в сосновом бору»?

— Не! Там девушка красивая и демон. Типа, Татьяна и Демон!

— Тамара… — прорычал Ричард.

— Ну, Тамара, — увлечённый Антошка даже не успел его испугаться. — Вот там прям ты, только у тебя волосы светлее. Хотя там картина чёрно-белая, не угадаешь.

Слышал бы мой бывший вудуист, какими комплиментами меня тут осыпают — устыдился бы своего безразличия ко всем моим новым помадам и бюстье за последние два года отношений!

— А Иштар — это, видимо, демон! Почти семейное фото! — веселилась я.

— В рамочку повесим, — загробно пообещал Ричард.

Явилась злобная Иришка, хлопнув дверью. На переднее сиденье вернулся Васёк, потирая алое ухо.

— Волына теперь моя, — проинформировала она.

— Поздравляю с приобретением! — я задорно хлопнула её по плечу.

Видимо, вместе мандража перед службой меня начало колотить истерическим весельем. Невротичка, не иначе.

— Псина, — выдохнула Ириша и начала заливать в вейп жижу прямо над своими модными джинсами.

— Кто? — не поняла я.

Она, конечно, запрещала бесятам ругаться при Ричарде, но сама рамок пристойности нарочито не соблюдала, поэтому подобные словечки вместо родного трехэтажного были не в её духе.

— Да волколак он, а колдовство – так, хобби. Почувствуй, как от него собакой несёт. Но волыну чуть не отжал. Зачем ему — непонятно, с таким зрением. Он же слепой на один глаз, а второй еле-еле видит, тупо за счёт магии и держится. Докопался, чего это бесы без человеческого хозяина так нагло разъезжают в тонированной тачке, кто я вообще по жизни своей демонической, ну и почему ствол в таких руках, да ещё и заряженный. Ну и пришлось его слегка… понадкусывать. Никто и не заметит, там за счёт его чернокнижия и каких-то тупых договоров с моей братией такие прорехи в энергетике, что о-го-го. А со своими — сама порешаю, если чё. Кто-то из соседнего Легиона… Завязки есть.

Удивительная нервозная многословность. А я думала, что крыша едет тут только у меня. Действительно, волшебная колымага.

Антошка резко двинул по трассе, я чуть не влетела головой в ручник, но меня удержал неизменно спокойный Ричард, Ириша пролила жижу себе прямиком на фигурно вырезанную прорезь штанов на коленке.

— Антоха, развоплощу, отправишься к чёртовой матери! — рявкнула подруга, пачкая пальцы в вонючей жидкости.

Тут я поняла, что не успела маякнуть Ирише про непонятное совпадение и схожесть двух колдунов. И вряд ли буду, глючит-то меня. И что Ириша всегда отличалась аккуратизмом, как и все существа высшей породы: она не пачкала одежду, выглядела по жизни идеально, не напрягаясь, поддерживала вокруг себя педантичный порядок. И уж точно никогда ничего не проливала — на моей памяти.

Ричард протянул Ирише платок, будто успокаивающе соприкоснувшись с ней пальцами. Это тоже было удивительно — ребята не жаловали телесных контактов друг с другом, конечно, шутили похабно, но даже обнимать и держать за руки предпочитали меня.

— Невкусно?

Демон зашипела, оттирая от пальцев и колена коричневатую липкую дрянь.

— Ненавижу волков. Имею же я право на личные антипатии?

— Госпожа имеет право на всё, — поддерживающе, как ему показалось, подал голос Васёк.

— Молчать.

— Вот стоит выйти за пределы безвременья втроём впервые за кучу времени — всегда какая-то фигня происходит. Может, нам просто стоит сидеть дома и читать старые газеты? — фаталистично предложила я.

— Газеты читать не хочу, — буркнула Ириша, не глядя на меня.

Она как-то медленно протянула платок Ричарду обратно, и они вновь соприкоснулись ладонями дольше, чем на секунду.

— Запутаемся, — согласился с Иришей Ричард, и, если мне не померещилось и виной тому была не извечная тряска колымаги, погладил её кисть указательным пальцем.

Глава 4

— Запутались на фиг, — констатировала я, глядя на железнодорожную платформу вблизи указателя «Ырбино».

После семи часов в машине казалось, что я всё ещё куда-то еду. Меня потряхивало, голова стремилась устремиться в выси небесные, речь путалась, мочевой пузырь давал о себе знать.

Смеркалось.

Ириша жестом отослала бесят обратно ещё на подъезде к станции, им тут было делать нечего. По моему мнению, Ирише и Ричарду тоже тут было делать нечего, но они напряглись и помрачнели, словно сизые облака в предчувствии ночи.

— Наверное, мы стоим у верной стороны платформы.

— Это действительно так, — согласился Ричард.

Ориентироваться тут можно было только за счёт экстрасенсорики.

Мы стояли около станции, Ириша мучала севший вейп, Ричард, в чьих руках оживала любая техника, старательно игнорировал представление «никотиновая ломка». Последние два километра мы прошли пешком, и мои больные колени были не в восторге. Казённый посох придавал аутентичности. Эта некромантка хрома и хмура, подайте на пропитание — ибо последнюю булку я съела где-то за пятьдесят километров до цели — и ночлег с «Диклофенаком» под пуховой подушкой. Просить ребят залечить не давала искалеченная жизнью с ними колдунская гордость. Регенерация позволяет — к утру всё пройдёт. Осталось понять, где находится военная часть, в которой, по словам ведьмака-майора Игоря Батьковича, меня сориентируют по ночлегу. И по василиску. Опишут, так сказать, его опознавательные признаки.

— Идут, — бросила Ириша.

— Минут через семь будут, — глянул на неё Ричард.

— Разматериализуйтесь лучше куда-нибудь подальше. Мне ещё вопросов не хватало, почему со мной шатается демон и… и Ричард, — усмехнулась я.

— Ричард, конечно, здесь главное зло, — горько улыбнулась Ириша. — Готова ли ты служить Бюро?

— Конечно, всегда готова. Встала, не помолясь, вышла, не перекрестясь… Атам в кармане, посох в руке, нормальный нож в голенище ботинок, зеркальце в косметичке. Сделаем вид, что я цаца и без косметики за хлебом не выхожу. Моложусь, знаете ли.

Ириша расстегнула бомбер и потянулась во внутренний карман. Ричард бросил на неё предостерегающий взгляд, я протестующе выставила руку.

— Куда я его дену? Нам сегодня мало проблем было? Серьёзно?

Тяжело вздохнув, демон кинула ствол в кусты. Полёт его был молниеносен, а падение — бесшумно. Ни один листик не всколыхнулся.

— Нет в тебе духа авантюризма. В лифчик бы спрятала, кому ты тут нужна?

— Мне мама, когда на рынок в детстве водила на картонке вещи мерить, говорила ну ровно то же самое… — поделилась сокровенным людским опытом я.

— Под сосной лежать будет, в куче иголок.

Я медленно кивнула. Меня несколько напрягала окружающая суматоха и волокита.

— Исчезайте.

— Будем рядом.

— В час ночи.

— Ва-ли-те, — одними губами попросила я, и ребята тут же сдвинулись куда-то в сторону покосившегося забора станции, реальность завибрировала, и они скрылись от всех людей, включая меня.

Но явно были где-то поблизости.

Ориентируясь на шорохи, я немедленно повернулась к тропе.

Спустя мучительных три минуты ожидания в зоне видимости возникли двое — в штатском, в смысле, замаскированные под грибников. Я стукнула посохом — почему-то захотелось это сделать.

— Здравствуйте. Марья Самойлова.

Я сдержанно поздоровалась, изучая вояк. Приблизившись на пару метров, на сотрудников части они стали похоже меньше. Ни осанки, ни выправки. Замызганные резиновые сапоги, камуфляжные штаны, походные куртки. Может, встретить меня послали местных?

Двое, один высокий богатырь с повязанной на шею арафаткой на мотив скаутского галстука, другой крепкий, широкоплечий, с русой бородкой, мечтательными глазами сквозь грязные стекла очков. Очки сидели на скуластом лице криво, бросая тень от тонкой оправы на замызганную псориазом щёку.

Прелестно.

— Исаакий, — представился высокий, смотря сквозь меня с изучающим безразличием.

— Архип, — улыбнулся второй и поправил кривые очки.

И тут же взяли меня под белые рученьки, с моего плеча тут же испарился рюкзак, а в какой момент посох переместился в руки высокого — я даже не заметила. Видно, так цыгане на рынках и обкрадывают людей.

— Вы у нас в гостях, нечего себя утруждать, мы всё донесём, идти тут долго, — успокоил меня Архип.

Мы двинулись вглубь леса. Без тяжести рюкзака за спиной я чувствовала себя беспокойно, да и руки было не занять ни привычной городской сумкой, ни посохом.

Исаакий повертел в руках посох и буркнул товарищу, не обращая на меня внимания:

— Кажется, у них вообще весь склад разграбили. Прошлому из Еката с собой хотя бы резной дали. А тут — натурально палка.

— Ещё и залаченная.

— Видно, чтоб колдуны занозы не цепляли.

— Ну, слушай, занозы — это в каком-то роде усмирение плоти. Не вериги, конечно, но тоже сойдёт. А ведь за любой дар стоит платить.

Исаакий с высоты своего роста посмотрел на Архипа и выдал:

— А я думаю, что он залаченный, чтоб от заноз перчатки ещё не выдавать.

Я прокашлялась и спросила:

— Ребята, а вы вообще кто?

Казалось, этот вопрос их смутил — на долю секунды они задумались и переглянулись.

— Сотрудники, — обстоятельно сообщил Исаакий.

В нём вообще было что-то обстоятельное: он обстоятельно шёл, обстоятельно трогал мой посох, обстоятельно задевал головой ветки. Подозреваю, что он ещё очень обстоятельно ел щи и пил компот из огромной алюминиевой кружки. Своей степенной законченностью образа он мне напомнил первого главреда газеты, где я работала. Дмитрий Игнатьевич на собеседовании задал мне, вальяжно и немного тревожно играющей роль вчерашней выпускницы очень далёкого провинциального журфака, ровно два вопроса. Первый: «Читаешь?», второй — «Пишешь?». И именно в такой последовательности, Дмитрий Игнатьевич знал, что первично и вторично, а что — суета и блажь. На первом корпоративе, случившемся спустя год моей работы, я впервые попробовала водку, которую считала слишком маргинальным напитком все девятнадцать лет жизни до этого. А всё потому, что водку Дмитрий Игнатьевич пил вкусно, словно выполняя серьёзный ритуал с водочным столом и тяжёлыми ледяными стопками — как выяснилось, они весь этот год прятались в шкафу на кухоньке редакции. А когда я несколько охмелела, Дмитрий Игнатьевич так же степенно сказал «Хватит», сумел поймать на улице приличное такси и звонком убедился, что я добралась. Утром на моем столе рядом с допотопным компьютером обнаружился графин с минеральной водой. Он солидно расположился рядом с гранёным стаканом и неразобранными вчера черновиками. Тогда я поняла, что именно на таких мужиках, как Дмитрий Игнатьевич, держится и наша редакция, и, возможно, мироздание, которое всё пытаются разрушить Бюро, колдуны, нечисть, магические существа и водка.

— Сотрудники чего? — не удовлетворилась ответом я. — Военной части?

— Не совсем, — хрустнула ветка под сапогами Архипа. — У нас тут НИИ.

— Чаво?

— Скорее, хрена.

НИИ в лесу, замаскированный под секретную военную часть.

— Вы поганки изучаете?

— Не совсем, — увильнул Архип.

— Но можно и так сказать, — добавил к увиливанию Исаакий. — Мы травники. НИИ в лесу, ибо тут заповедная зона, а до ближайшего крупного населённого пункта — пилить и пилить. Строить его в городе было бы логистически невыгодно. Сама же ехала, понимаешь, как долго бы реализовывался регулярный выезд до заповедника. Военная часть — скорее, байка для оставшихся жителей Ырбино.

Очень интересно.

— То есть вы тоже из чародеев?

Прения, стоит ли вычёркивать травников из настоящих чародеев, продолжались с середины прошлого века. С одной стороны, они знают волшебные свойства трав, знают, чем гонять нечисть и чем привораживать мудаков, с другой — мёртвых духов не вызывают, с демонами особо не коммуницируют и порчу щелчком пальцев не наводят. То есть вроде из наших номинально, но вместо туманов Авалона, сумрака нави и панибратства с чертями — вонючие травки, атласы-определители и изучение поганок.

— Типа того, — сказал Архип. — Я чисто по травам, Исаакий знахарем раньше был. Но мы с василиском справиться не сможем, полынью его не выкурить…

«А я надеялась…» — печалью пронеслось в голове.

— Вот и приходится привлекать сторонних лиц.

— Сторонние лица приезжают из крупных городов и не очень справляются.

— Очень интересно, — буркнула я. — А как, простите, он к вам вообще провалился? Как тут Разлом организовали? Я что-то не помню, чтобы около Ырбина была хоть мало-мальски известная крупная аномальная зона.

Сами ткань реальности порвали наверняка, а мне теперь разбираться. Из-за подведомственности Бюро по факту рождения и месту пребывания. Интересно, как можно порвать ткань реальности изучением поганок? Может, они их пытаются в параллельные миры отправить бандеролью для совместного анализа с травниками Ирия?

Архип и Исаакий на меня странно посмотрели, упрекая за невежество и отсутствие знаний по аналитике ырбинских аномалий.

— Да тут несколько десятков лет какая-то херня происходит, — прокашлялся Исаакий.

— Исаакий только приехал сюда лет двадцать пять назад, будучи ещё зелёным и неопытным учеником знахаря, а тут уже непонятно что творилось. Я здесь работаю четырнадцать лет. Из трёх деревень в радиусе двадцати километров люди пропадают по три индивида в год. Небо иногда исчезает наше, количество лун варьируется от нуля до пяти. Несколько раз вылезали детёныши мантикоры, но их Игнат отстреливает. Он местный, ырбинский, хороший мужик… Ну, поехавший чутка на старости лет, а кто из нас нет. Он нечисть видит, а способностей нет. Вот и поехал.

Таких язвительно называли ясновидящими. Искра магического дара попала в неблагодатную почву и не смогла прорасти. Я узнавала таких по глазам — глубокие, почти прозрачные и очень печальные. Недобрый взгляд у таких людей, ведь ты всё видишь, но не можешь изъявить свою Волю. Ущербные, неудачники, сумасшедшие. Говорили, что некоторые из них видели реальность тоньше, чем обычные маги.

Сейчас, вроде как, такие стали рождаться чаще. Я считаю, что во всём виноват интернет — раньше про то, что ты дурачок, знали только твоя семья и соседи.

— Весело у вас тут. Закурить найдётся?

Исаакий молча протянул мне помятую пачку «Русского стиля» и спички. Чиркнув и затянувшись, я пожалела о том, что меня в последний год вновь стало тянуть на табак, хотя после своего долгого сна всю зависимость как отшептали. Ириша покуривала дорогущий ментоловый «Джарум», который непаскудно пах и пафосно выглядел из-за чёрной бумаги. Ричард подобные удовольствия не жаловал, ну, ему и не положено. Думаю, даже кофе и алкоголь по праздникам он пил, только чтобы не заставлять меня чувствовать себя одинокой в своих пристрастиях. Такая иллюзия нормальности и уместности.

В мой первый Новый год тут Ириша ускакала по демоническим делам, и мы после курантов остались вдвоём — я в крайне легкомысленном платьишке с плеча Иштар, Ричард в чёрной рубашке и своём умопомрачительно занудном сиянии с бутылкой шампанского в руках, что он ловко разливал по сверкающим кроваво-алым бокалам богемского стекла. В юности мы всегда пили за людское и за колдовское, и за людское в тот вечер я явно выпила больше. Если маг во мне всегда знал, что некромантия – его opus magnum и существенна лишь сама смерть, то девчонка Марья сверкала ключицами, закидывала ногу на ногу, наматывала на пальцы кудряшки и тупо пялилась на Ричарда большими глупыми глазами. Ричард посмотрел на меня, мои ключицы, вырез, оголённые нежные плечи, на чёрную дыру в центре меня самой и вьюгу за окном, на подобие той, что выла у меня в голове банальнейшую кантату про одиночество. И аккуратно кинул в меня своим свитером. «Замёрзнешь», — шепнул он.

Решив, что не испытываю никакого уважения к ырбинской аномальной зоне, я щелчком отправила окурок в кусты. Куст не загорелся.

Вскоре лес превратился в перелесок, а вдали показались кирпичные строения. Лаяли овчарки.

Не дойдя до забора с колючей проволокой, мы резко свернули, и через десяток метров показался небольшой обветшалый деревянный домик, со скамейкой у крыльца с забитой окурками трёхлитровой банкой, флюгером на крыше и задорными синими занавесками в цветок.

— Мы с Исаакием вот тут проживаем. Остальные в общежитии, но там проблемы с генератором, водой и клопами. Мы тут, как старшие технологи, в индивидуальном доме! Недалеко от работы, можно хоть ночью работать, хоть в пять утра, хоть в праздники, хоть в день рождения, — ухмыльнулся Архип, открыв дверь.

В небольшом помещении стоял тяжёлый как топор аромат мужского пота. Топор, правда, тоже был — даже целая коллекция, от маленького походного до огромная колуна под руку Исаакия. Рядом с ними висела на полстены карта геологических ресурсов России.

Сменив ботинки (в голенище которых всё ещё был нож) на резиновые тапки на четыре размера больше, я прошла за травниками в кухню. Двухкомфорочная газовая плитка с медленно ржавеющим чайником, прожжённая скатерть-клеёнка, запасной газовый баллон в углу, диван, некогда кожаный и точно выглядевший лучше. Мой посох скромно притулился в углу у входной двери — там ему и место, если выживу — тут бы его и забыть. Примостившись на краешек добротного стула, я без опасений приняла от Архипа бутерброд, извлечённый из небольшого советского холодильника. Напротив меня на обитой вагонкой стене располагались барометр и старый радиоприёмник. С другой стороны, около кухонного шкафчика, стоял виниловый проигрыватель.

Исаакий заметил мой взгляд.

— Люблю «Альянс» на пластинках слушать. За душу берёт…

Архип быстро подогрел котелок, разлил по тарелкам щи, щёлкнув бойлером, ополоснул котелок и начал копошиться в ящике со специями.

— Приятного аппетита, — поблагодарила я себе под нос.

Учитывая, что щи были единственной нормальной едой со вчерашнего дня, они были вкусными. Исаакий осушил поллитровую тарелку, пока я съела первые пару ложек, доел третий бутерброд с колбасой и начал внимательно на меня смотреть.

— Ну, рассказывай.

— Что рассказывать?

— Как тебя жизнь колдовская занесла в Ырбино?

Расправившись с супом и стряхнув с себя хлебные крошки, я пожала плечами.

— Жила себе спокойно, следила за тремя кладбищами. Утром в ящике повестка. Приехала в КТУЧ, отвели к ведьмаку с погонами, пришлось подписывать бумажку о неразглашении из-за вашей секретной военной части. День дороги — сижу у вас. Ем щи. Спасибо, очень вкусные.

— Это ты ещё наш томатный плов с рыбой не пробовала! — пригрозила спина Архипа.

— Да-а, дела, — выдохнул себе в усы Исаакий. — Тут такое дело, что всех до тебя василиск убил. Тебе, значится, ещё их и упокоить надо… А то нам ещё беспокойников тут не хватало. И так пару бабок из деревни василиск скушал, один Игнат остался. У него бункер есть, он в нём прячется.

— А как вы объяснять потом будете, что у вас василиск деревню сожрал?

— Пожар, — бесхитростно пожал плечами Архип, заливая в котелок из-под супа сначала литр гранатового сока, потом полпачки кофе, следом – четыре ложки чёрного перца и банку корицы.

Я понадеялась, что мне не придётся пить это варево.

— Так, мне, по идее, надо же показаться на глаза вашим ответственным по вопросу василиска? Бумажки передать для подписи? Есть же тут какой-то начальник, да?

А не только легенды про сумасшедшего Игната с двустволкой, любители томатного рыбного плова и виниловый проигрыватель с коллекцией пластинок «Альянса». Хочется порой в жизни какой-то определённости. Возможно, даже бюрократии. Вернусь – заверну в КТУЧ, поностальгировать.

Любители томатного рыбного плова переглянулись.

Архип пожал плечами, мешая варево — три раза посолонь и четыре противосолонь, я посчитала.

— Павел Сергеевич за час до тебя в город уехал, у него жена четвёртого родила. Будет не раньше полудня.

Исаакий увидел моё лицо и смягчающе добавил:

— Он вернётся.

— Уж надеюсь… — ситуация приобретала неприятные краски. — А ночевать мне где? Я надеялась на казармы военной части, но тут же нет военной части.

— В НИИ мы тебя пустить без допуска не можем, — отрезал Исаакий, будто я всю жизнь мечтала поспать у них на полу в лаборатории. — Был бы Павел Сергеевич, может, дал бы добро, но нет. В общаге и так по трое в комнате. У нас места тоже особо нет. В принципе, можем дать палатку и спальник с пенкой. С другой стороны от НИИ есть очень ровная и удобная поляна. Чего ты так смотришь, тут всё равно василиска ещё не видели!

— А где ночевали почившие чародеи? — слабым голосом поинтересовалась я.

— А мы их к Игнату подселяли! — махнул рукой Архип. — У него в подполе раскладушка есть. И баня на участке.

— Давайте и меня к Игнату, — с ходу согласилась я.

Видимо, Игнат выполнял роль местной Бабы Яги, хранителя границы между миром живых и миром мёртвых. Не то чтобы я мечтала, чтоб деревенский сумасшедший старик попарил меня в баньке, но помыться всё-таки не мешало бы.

— Вот, — развеселился Архип, — а ты говорил — девушка, девушка, не захочет к Игнату!

— Все тут же хотят к Игнату в подпол, если им спальник с палаткой предложить, — высморкался Исаакий. — Расслабились. Пожили бы как мы…

Архип согласно вздохнул, разлил по алюминиевым кружкам кофейный суп на гранатовом соке. Горло тут же обожгло перцем, но я, дабы отстоять честь некромантов, не скривила лица. Травники выпили свой рацион, не поморщившись.

— Теперь, пока ещё не совсем стемнело, проводим Марью до Игната, — встал и начал натягивать штормовку Исаакий.

Спасибо уж, что не одну решили отправить.

— Да, лучше проводить, — глубокомысленно добавил Архип, — а то ещё стрелять начнёт…

Удивительно приятные ребята. А в моей юности травников били за гаражами.

Пока они собирались, искали какую-то банку огурцов от тёщи Павла Сергеевича, которую обещали передать Игнату, я вышла на улицу, убедившись, что, пока я ела, нож из ботинка таинственным образом не исчез.

Вокруг стелился лес до самого горизонта. Воздух пах хвоей, воздух пах лесом — и это было так хорошо и верно, что я даже на миг обрадовалась, что вообще оказалась тут.

— Здесь так красиво, я рада, что тут вообще оказалась… Долго нам ещё ехать? — спросила я Димку, уверенно ведущего отцовскую «Волгу» по трассе мимо живого, стелющегося и шуршащего леса.

Лес пах и звал. Мне хотелось открыть дверь и взлететь над ним ястребом, но я так не умела.

Димка улыбнулся мне, на миг оторвавшись от созерцания дороги. Дорога была так себе, «Волга» на ней подскакивала, и я подскакивала вместе с ней, но это не помешало мне закинуть левую ногу на торпедо. Мне хотелось что-то сказать, что эта дорога с впечатанными в неё колдобинами — как аллюзия нашей жизни, тоже — путь непонятно куда, на котором ты регулярно подскакиваешь и всё боишься, что сломаешься и окажешься на обочине. Но это было слишком пошло, а мы презирали такие вещи.

— До дачи ещё километров двадцать, — подал кто-то голос с заднего сиденья.

— Жалко, что Таня не поехала, с ней бы у нас точно получилось, — вздохнула я.

— У нас и без неё всё прекрасно получится, — успокоил меня Дима своим тёплым взглядом.

На его шее болтался волчий клык, который я всё думала отжать себе. Свет его улыбки – как янтарная смола, в которой я застывала древним насекомым. Дима привёз мне из Кёнигсберга длинные янтарные бусы, но я их порвала, когда перелезала через забор кладбища. Оставшуюся часть нитки я пересобрала на браслет, и он успокаивающе обнимал моё запястье, пока я смотрела то на дорогу, то на Диму, то на исписанный фолиант на моих коленках.

Кто-то с заднего сиденья выхватил его у меня.

— Глаза поломаешь. Выучили уже всё. Год готовились. Зрение нам ещё пригодится, сохранить бы его до…

Димка напрягся, быстро глянул назад и понизил голос:

— Давайте не будем. Мы оценили все риски.

— Да, оценили, — твердо сказала я. — И с ними смирились.

Димка не смирился.

— Если что-то пойдёт не так, выйдет из-под контроля — мы тут же останавливаемся.

— Дим, ну ты же понимаешь, что может быть слишком поздно…

— Если будет слишком поздно – я вызываю своих.

Я фыркнула.

«Здравствуйте, Ирина Михайловна, а Дима выйдет?» — «Нет, Маш, Дима с отцом по делам поехал, иди домой, уже поздно». Тяжело нравиться его родителям, когда ты простая девчонка с далёкого Алтая, без рода и племени, золотомедального прошлого и блестящего будущего.

Я — ступающая по ночным подворотням сутулая фигурка, искренне не понимающая, как можно предпочесть общество такого же широкоплечего отца с волчьим взглядом посиделкам со мной в библиотеке, когда мы уже вот-вот будем близки к ответу…

Марья жуёт губы, прижимает к груди записную книжку и купает ботинки в слякоти. У Димки отцовская «Волга» и отцовский взгляд, а ещё и его же самомнение. Кто кого?

— Отличная идея, чувак. И что с нами потом будет? Нет, ты-то будешь беленьким, а мы?

— Я обставлю всё так, что с нами ничего не будет.

— Давайте не будем по десятому кругу одно и то же, — безликий голос с заднего сиденья.

— Нет, а давайте будем! — начал заводиться Дима. — Я тут главный, если я говорю, что мы останавливаемся — мы останавливаемся. Если что-то совсем выходит из-под контроля — я вызываю своих.

— Шерстяных? – безликий голос стал издевательским. — Мы на машине еле тащимся по этой дороге, а они на байках…

— Своих — в смысле, своих из тех тринадцати.

— Подсосы Бюро.

На заднем сиденье заворочался во сне ребёнок.

— Давайте не будем ругаться, — я приготовилась повернуться назад, но тут машина подскочила на очередной яме, и я чуть не влетела башкой в стекло.

Мимо пролетел дорожной указатель…

Распугав мои мысли, мимо пролетела огромная птица. Я шарахнулась от шороха её крыльев почти с нежностью. Мне не нравилось, что из глубин моей головы от свежего воздуха вылезало нечто, что было спрятано, запечатано неведанной магией и неведанной силой в застенках разума.

Кто возвёл кирпичную стену, захоронив в ней тела всех призраков моего прошлого?

— Вот и готовы, — на Исаакии был налобный фонарик, его лапищи нежно прижимали к себе трёхлитровую банку огурцов.

— Супер, — я кивнула.

Исаакий запер дверь на три оборота и двинулся в направлении таинственного «вперёд».

Идея в полумраке шарахаться по лесу, где бродит василиск, меня не впечатляла. Но, слава богу, невдалеке от тропы, буквально в десяти метрах от домика, скрытая кустарником и соснами уютно припарковалась огромная «Шишига».

— Миленько, — зевнула я, — Ехать долго?

Я могла не спать по трое суток, но не когда надо убивать василиска. Если герой ырбинского эпоса обитает в часе езды — я уже согласна и на спальник. Скамейка у крыльца травников удобная. Если меня василиск жрать начнёт, буду кидать в него трехлитровую банку и стучать посохом в окно.

— Оглянуться не успеешь, — жестом заправского деревенского пастуха и любимца всех местных русалок поманил меня Архип.

Естественно, из окна «Шишиги» общаться с русалками безопаснее. Я была готова поставить прогнивший задний зуб, что при виде заинтересованной девушки Архип прячется либо за Исаакием, либо в лаборатории.

Не оглядываясь, я запрыгнула вслед на переднее сиденье. На Исаакия из-за его богатырских масштабов места не осталось, он махнул рукой:

— Да я в кузове, подымлю, книжку почитаю.

И он достал из кармана штормовки Проппа.

Машина двинулась и какими-то окольными путями выехала на дорогу.

— Дима, чёрт бы тебя побрал, больно, — выругалась я, потирая ударенный висок.

— А кто говорил тебе пристёгиваться?

— Ремень стесняет движения!

— Он добавляет им безопасности, — пробасили сзади.

Зато все разногласия тут же были забыты. Неприкосновенность моей головы была принесена в жертву миру и компромиссам. Джон Ди и Эдвард Келли новейшего времени, а также кто-то на заднем сиденье были вновь готовы к решительным действиям.

— Когда начинаем?

— Да подожди ты! — махнул рукой Дима. — Мы почти сутки в пути, давай сейчас доедем, отоспимся часов этак двенадцать, а завтра утром определимся.

— Главное, что Скрижаль не забыли.

— И дитя.

— И постились.

— Да, родители уже решили, что со мной что-то не так, — ухмыльнулся Димка, вслушиваясь в шёпот шоссе. — Раз с братом вызвался ещё время провести …

Покачивались висящие на зеркале чёрные гематитовые чётки. Кожа салона холодила ноги в джинсовых шортах, мы ехали навстречу вечерним сумеркам, и те были готовы нас принять и, если это было необходимо, ещё испить нас до дна, не оставив ни осколка души близким и родным.

Меня никто не ждал. Не вернусь в общагу — девчонкам подселят первокурсницу, но не уверена, что они так уж сильно и расстроятся. Соседство с некромантом не очень приятно для людей, я старательно отводила глаза, но они явно догадывались о каких-то странностях. Я не дружила ни с кем из группы, будто журфак из мечты детства стал просто прикрытием. Я рыла информацию, я старалась не вешаться на Диму, когда была готова уснуть на его плече в чародейской библиотеке № 1, допуск к посещению которой мы оба получили в день совершеннолетия. Благодаря родителям он мог лазать по закрытым секциям — ну, пойдёт сын в Бюро работать, ему и должно быть положено больше, чем другим. В библиотеке пахло пылью. В библиотеке было так тихо, что я слышала, как стучит его звериное сердце под модным чёрным свитером. В библиотеке порой зажимались молодые парочки магов, а знающий друг друга по сотне лет контингент чародеев пил из-под полы крепкое бухло в кафетерии внизу, где дым стоял коромыслом, от чего начинали слезиться глаза. Мы выходили покурить на крыльцо — не хотели привлекать внимания к своим поискам.

— Дим, с тобой всё не так с того момента, как мы с тобой столкнулись в библиотеке два года назад в отделе демонологии…

— От тебя люто воняло кладбищем, — вбросил шпильку он.

От меня люто воняло кладбищем, ибо я очень хотела призвать дух своего отца и спросить: «Доколе?». Доколе моя мать так и будет чахнуть в сотнях километров от меня, потому что ты ушёл из семьи, а потом ушёл под землю? Самойлов, известный столичный некромант и демонолог, доколе я буду белой вороной среди всех алтайских знахарок, травниц и безобидных ведьм своего рода? Доколе меня будут ненавидеть дома, раз я так на тебя похожа лицом и жестами, что даже приехала сюда, на землю, где ты родился, к земле, где ты и лежишь, к земле, где однажды буду лежать я?

Мама мыла раму, мама била Мару — а у кого, впрочем, такого не было? Кто бежал от семьи в подъезды, а я сигала через кладбищенский забор. Это не потому, что я умнее других, а просто в подъездах меня особо за свою не принимали. Александр Самойлов, у тебя были друзья среди живых?

Почему с детства мне поют колыбельные мёртвые, но не даётся дело твоё? Лишь лежит твоё тело, оно уже стало костями, я видела их сквозь могильную плиту и сгнивший гроб. Кто первый кинул горсть земли, кто забил последний гвоздь? Если мне суждено пойти по твоим стопам, почему ты не успел передать мне свою науку, свои записи, свои тайны, оставив лишь возможность стоять над твоей могилой под безмолвным московским небом, сотворив идиотскую семейную мелодраму из шанса вырастить из меня достойную замену на грозу всем московским ковенам — это и было твоё OpusMagnum?

— А от тебя по́том. Я спросила, что же такой пацан делает около фолиантов Золотой Зари. По тебе не очень было заметно, что ты в принципе умеешь читать.

Дима был после тренировки, и его бицепсы хотелось сжать до фиолетовых синяков на смуглой коже. Хотелось растерзать его тело, пока не покажутся мышцы, а потом любоваться жилами, их силой — силой жизни, силой того таинства, что способно на метаморфозы в полёте, между жизнью и смертью, между небом и девятью ножами, что пронзают землю, где лежит мой отец, где однажды буду лежать я.

— Глупый вопрос, видимо, ищу книжки. Но я почему-то решил, что чем-то тебе приглянулся, ну и подумал — надо сделать всё, чтобы эта бледная некромантка свалила куда подальше.

Он мне приглянулся – мне захотелось схватить его за руку и потащить пить чай, говорить, молчать и растворяться в одну пустоту из двух сущностей. Мне захотелось его сожрать, поглотить чёрной дырой в груди, которая образовалась, наверное, ещё при моём рождении, из лона матери, из центра того мира, где мы снова все будем, милый мой, когда наиграемся в глупые пятнашки мира этого. Из этой дыры затейливо дует ветер, поёт песни про Навь, шуршит алтайскими травами, что складывала в пучки моя бабушка, гладя меня по кудрявой голове своей морщинистой рукой.

— Для этого тебе было достаточно просто открыть рот, — съязвил Зрячий с заднего сиденья, вальяжно вытянув ноги под моим креслом.

Рот у Димы был красивый, пухлым губам, как модно было говорить, позавидовала бы любая девчонка. Но я скорее завидовала его силе, мускулам, умению переворачиваться в кратком полёте над землёй, способности ранить словами, держать себя хоть среди моих журфаковских подружек, хоть среди юных чернокнижников, где мы выловили Зрячего, который ни хрена не умел, но волочился тенью за ведьмой-сердцеедкой Таней. Зрячего мы забрали себе. Забрали безапелляционно, не торгуясь и не слушая возмущений. Зрячий был хорошим другом, хоть и не умел ни хрена. Быстро вник в наши шутки, выхватил всю тонкую суть происходящего, превратил Марью в Мару — что мне нелепо льстило, особенно на фоне подколок Димы. Зрячий учился на историка, от него вечно пахло молью, он ухаживал за сбрендившим дедом — но всё свободное время посвящал нам. Я привыкла к его сутулости, добродушной язвительности и привычке класть в чай по четыре пакетика. Он был необходимым третьим ингредиентом, чтобы мы с Димой не наделали глупостей, не поглотили друг друга или не заставили Диминого отца очередным зимним утром вновь говорить своему уже как сутки девятнадцатилетнему сыну: «Ты либо алтайских бродяжек трахаешь, либо в Бюро метишь». Алтайская бродяжка стояла за красивой светлой дверью этой кухни в красивом светлом коридоре, обставленном сплошь в комиссионке, но, впрочем, стояла недолго — быстро нашла свои сапоги, пальто и сбежала в общагу, зализывать раны и глотать солёные слёзы.

— Я и открыл, — ухмыльнулся Дима.

Открыл рот, открыл книгу, что вертел тогда в руках перед библиотечным стеллажом, открыл мне таинственный мир церемониальной магии — который мы поделили на двоих, маленькую тайну, ведь ему было прикольно, ведь это потом пригодится по работе в Бюро, такие специалисты нужны, сразу возьмут на хорошую должность, где платят хорошие деньги, на которые можно купить хорошую машину и встать в очередь на хорошую квартиру, а я хотела доказать уже мёртвому бате, что чего-то сто́ю, а не просто стою́ — стою одна в колючем, как отцовский свитер, феврале перед Димкиным подъездом, стою над могилой, стою перед той дверью кухни в красивом светлом коридоре. Потому что бежать назад страшно, а идти вперёд — больно.

И что же ты сказал, чтобы Мара свалила? – похабно осклабился Зрячий.

Не тебе бы, Зрячий, скалиться, я помню, как ты клал руку мне на колено на той пьянке, оглаживая-охаживая, суля безобидную нежность и стыдливое забытье, но ты не Дима, да и я — не та ведьма-сердцеедка. Залечивать раны пьянью и блядью — идея тупая, мы всё равно умрём, наша «Волга» мчит навстречу смерти, и точка её отчёта материализовалась в этой реальности, когда Дима повернулся ко мне в библиотеке почти три… тридцать лет назад и сказал:

— Я хочу призвать ангела.

— Стоп! — крикнул Архип.

Я очнулась. Первые секунды я не понимала, где я, потом сквозь песок в глазах увидела через грязное стекло «Шишиги» одноэтажный дом, еле-еле видневшийся через забор. Глаза нестерпимо зудели — разумеется, я не была уверена, что взяла капли для линз. Придётся увлажнять взор росой.

— Приехали, — констатировала я.

— Мадмуазель, ваш драккар прибыл к месту назначения, — Архип выпрыгнул, обошёл машину спереди и подал мне руку.

Заметно пошатываясь, я спрыгнула на светлеющую в темноте тропинку. Когда ночь успела захватить эти владения? Какие твари прячутся в её войске? У этих тварей есть аптечка с увлажняющими каплями?

Исаакий, уже спрятавший Проппа обратно в карман, трепетно прижимающий к груди банку с соленьями, стучал в калитку огромным кулаком. Деревянная калитка тряслась, но иного эффекта не было. Кроме того, что это нагнетало обстановку.

— Он планирует её выбить? – поинтересовалась я у Архипа.

Тот махнул рукой.

— Да не, просто Игнат глуховат уже, восьмой десяток не щадит, он только так и слышит.

— И не слышит! — гаркнул Исаакий.

Наконец-то отстранился от сотрясания калитки, отошёл на полметра, достал из нагрудного кармашка маленькую связку ключей и отпёр замок, пояснив мне:

— Видимо, ещё не вернулся.

Банку огурцов так из рук и не выпустил. Ценный ресурс, возможно, даже дефицитный.

— Какая самостоятельность передвижений… В таком-то возрасте, — хмыкнула я. — Бойкий старичок.

— А то! — с гордостью блеснул очками Архип. — Он на почту катается каждый вечер на велосипеде. С двустволкой на перевес. Ему сын из города письма пишет, смс и интернет-технологии Игнат не жалует. Зато на велосипеде полтора часа в одну сторону — любимая забава. Приезжает на почту, там три часа висит на ушах у всех, кого встретит в местном отделении. Про НЛО рассказывает, про мантикор, пространственно-временные разрывы… Хорошо, конечно, что у него интернета нет. Он разве что порой телек посматривает, в магазине у почты висит.

Как я поняла, он был его главным фанатом. Жаль, мерч не выпускает. Думаю, футболки «бойкий старичок Игнат отстреливает ырбинских мантикор» пользовались бы определённой популярностью. Почти «Георгий-победоносец убивает Змия», только душевнее, ближе к народу.

— Ага. Вылавливает крохи информации о происходящем в мире, а потом приходит к нашей землянке и рассказывает, что этой зимой власти батарейки в птицах поменять не успели. Что встала, проходи! — басисто поторопил меня Исаакий.

Я прошла в сад, щурясь на одинокий садовый фонарь, что притулился на кривой палке в зарослях смородины. Либо он питается кровью мантикор, либо на солнечных батареях.

Архип оглянулся по сторонам и запер калитку изнутри на три засова.

— Игната, как я понимаю, пускать в ваши планы не входит?

— Да он с другой калитки заходит, сразу в бункер. Там пять засовов.

Мы отряхнули ноги на крыльце и прошли в дом — довольно миленький, если сравнивать с «землянкой» травников. Задорный синенький половичок с рисунком морды собачки был погребён под берцами Исаакия, легкомысленными сандалиями Архипа и моими ботинками, из голенища которых, слава небу, всё ещё не исчез нормальный атам. Надо бы его переложить — на случай, если Игнат примет меня за мантикору. Рядом стояли несколько пар солидных и истрёпанных ботинок на вид сорок пятого размера.

Пройдя из прихожей в гостиную, я обнаружила на стене целую коллекцию: скромная ухоженная мосинка, парочка ржавых обрезов, гордая начищенная сайга и бита. Судя по виду коллекции, декором в ней был только последний элемент. На потолке над бордовым диваном вил гнездо паучок, но в целом было видно, что за домом присматривают, и ощущения запущенности не было.

На журнальном столике лежала стопка книг — «Крепости и вооружение Азии», «Меч в эпоху рыцарства», «Психология энергоэволюционизма» Михаила Веллера. На соседней стене висели оленьи рога.

Архип деловито рылся в шкафу, Исаакий поставил банку огурцов рядом с «Психологией энергоэволюционизма» и развалился на диване, расстегнул штормовку и крайне гедонистически всем своим видом наслаждался жизнью.

— Выглядит неплохо, — сдержанно похвалила я убранство.

Особенно мне понравилась стоящая на тумбочке у дивана банка из-под растворимого кофе, битком набитая патронами. Внушало уверенность. Что меня могут принять за мантикору.

— Когда я приехал, тут пепелище было, дом сгореть успел, когда Игнат ещё в городе работал оружейником. Ну и жил старик в сторожке на краю участка. Ему много не надо было — плитка, чтоб воду греть, да место, чтоб ружья бросить, но его сын, как возмужал, приехал из города и всё отстроил заново. Года два строили, всего один рабочий в лесу сгинул — мы оплошали да Игнат не уследил. Ну и всё равно хорошо, что отстроили, сторожка к тому времени уже разваливалась, на сарай была похожа. Потом, в середине нулевых, Игнат к двенадцатому году решил бункер вырыть, чтобы Апокалипсис по календарю Майя переждать. Сын сначала пытался его отговорить, потом махнул рукой и смирился, сам цемент таскал. Он сюда частенько приезжает, кто-то из родни на местном погосте похоронен, ухаживает и за отцом следит.

— Хороший мужик, жаль, сам уже не молод. Здоровье сдаёт, сердце, зрение, так и ослепнет уже, но к нам в руки не даётся, говорит, на хер колдунов, — вступил в разговор главный фанат Игната, складывая в стопки на вид отсыревшее бельё. — А я считаю, что с ним поколдовать надо, на травки пошептать, травками окурить, да посидеть с выпивкой хотя б по-человечески — а то почти соседи, хороший мужик же, ну! В бане попариться – вся зараза свалит, а он видит нас и сразу дела неотложные придумывает!

— Да уж, часто нас не любят, — деликатно заметила я.

Исаакий достал из-под дивана пепельницу и задымил.

— Я думаю, — веско сказав он, пока дым путался в его усах, — что его отец просто всей этой эзотерикой задолбал. Будь у меня такой батя, я бы тоже бежал как от огня от любой чертовщины.

— Да ну, это просто время такое, что доверия к нам всё меньше. Хотя мы работаем на грани магии и науки, и, я думаю, однажды, если наши разработки обнародуют, хоть через много лет, люди поймут, что зря шарахались всё это время, — Архип сунул мне в руки стопку белья, критически оглядел её и добавил из шкафа ещё и зелёный клетчатый плед. — Ночи холодные тут, Урал всё-таки… Так что наше дело правое, и каждое утро я просыпаюсь от мысли, что делаю всё не зря, а ради развития. Как и науки, так и магии, так и человечества.

Всем бы такой пафос при изучении поганок. Исаакий бросил на Архипа предостерегающий взгляд, но их разработки меня интересовали мало.

— Спать — это куда?

— Как я и говорил, в подпол.

Я успокоила себя, что это не подпол, а просто минус первый этаж.

Дверь на минус первый этаж обнаружилась под оленьими рогами.

Щёлкнув выключателем на стене, я обнаружила стеллаж с закрутками, кровать, как в детстве у бабушки, книжный шкаф, табуретку и ведро. Очевидно, вместо туалета.

— А уличный туалет где? Не хочется таскать его туда-сюда. Несколько неловко.

Архип понял моё стеснение и ткнул пальцем вверх и вправо.

— Как заходили в дом, но повернуть мимо фонаря.

— Замечательно.

Мы вновь поднялись наверх, я попыталась выпроводить травников взглядом, и они меня поняли, торопливо начали обуваться.

— Игнат где-то через час будет. Мы ему записку на двери оставим, что ты тут, — предупредил меня Архип.

— Где-то через час я буду уже спать, — сообщила я Архипу.

Исаакий ухмыльнулся в усы:

— Правильно, с такими колоритными дедками знакомиться лучше при свете дня.

Они подняли на прощание руки и исчезли в тени сада.

Я заперла дверь на любезно повешенный на крючок ключ и наконец сползла на пол от усталости.

На полу от моего движения сполз в сторону задорный половичок.

Вслепую я сунула руку в правый ботинок.

Атама там не было.

— Вот суки, — хмыкнула я.

В левом ботинке обнаружилась пачка сигарет «Русский стиль» и коробок спичек. На пачке радовала глаз наклейка «Мучительная смерть».

— Аве, Цезарь, идущие на смерть приветствуют тебя, — я чиркнула, закурила и откинула голову на дверь.

Глава 5

— Приветствую тебя, — взвинченно сказала Ириша, нервно дёргая молнию бомбера около уличного туалета.

Тонкая, острая, как натянутая тетива скифского лука. Выпустит стрелу — мало не покажется. Меня вот разбудила — мне мало не показалось.

— Взаимно. Спасибо, что поспать не дала. Открыла глаза в час ночи ровно, — слегка знобило, и вид нервной Ириши успокоения не придавал. — Где Ричард? Не то что бы сейчас мне хотелось его видеть, но было интересно, под каким кустом она успела закопать его тело.

— Антошка пропал, — не с первой попытки сумев поджечь пальцем сигарету, выдохнула вместе с ментоловым дымом Ириша.

— Что? Он же бес, куда он может деться?

Куда-куда, на пьянку позвать могли, на дело, рэп писать, на забив, к какой-нибудь дурной девчонке, в конце концов. Что за интонации драматизирующей мамаши? Не припомню, чтобы в «Джарум» добавляли валидол.

Я поняла по её алеющему в полутьме взгляду, что она сейчас взорвётся.

— А вот взял и пропал! Мне Васёк позвонил. Звонит и говорит «тёть, остановились на заправке за энергосами, Антошка пошёл платить за бензин и не вернулся, тёть, спаси», — передразнила она гнусавый низкий голос Васька.

— Интересно, — медленно протянула я, смотря в кусты.

— Ну и Ричард метнулся за Васьком, пошли искать Антошку.

— Они там сами друг друга… не утеряют?

— Одно неверное движение — и нет Васька ни в мире живых, ни в мире мёртвых. У Ричарда терпелка не гигантская, он не я, — гордо сказала Ириша. — А Васёк умный и бедокурить лишний раз не будет.

Можно понять, почему Ричард предпочёл компанию Васька Ирише. Если Ириша псих словит, то не искать ни в мире живых, ни в мире мёртвых придётся половину области. А ей уже прилетало от своих довольно капитально, чтобы не хотелось повторять. Как-то давно я аккуратно поинтересовалась у Ричарда, что же там делали такое с Иришей за все её грехи. Он посмотрел на меня, как на любопытного ребёнка, и произнёс своими красивыми губами: «Ну, смотри, представь, что ты — курица, и тебя сначала заживо ощипывают, потом от тебя остаётся лишь одно слово, вмещающее на письме твоё значение, потом тебя возвращают в форму курицы, но, положим, двухмерную, потом снова заживо ощипывают, обратно возвращают к значению, но лишая его сути, формализируя его на реальности плюмажем из твоих выщипанных перьев, а ещё всё это длится вечность, и ты всё это время знаешь, что ты не курица, но уже начинают подкрадываться неясные сомнения». В ответ на мой взгляд он нахмурил брови и попытался прояснить: «У вас на Алтае что, кур не было?».

В общем, такой участи Ирише не желал никто, даже она сама, хотя было ясно, как ей не нравилось тусить со мной около сортира вместо испепеления ырбинского района.

— И как, на связь выходили? — я засунула руки в карман ветровки, чтобы спрятать тремор.

— Сказали, выйдут. Не выйдут — я их найду и убью. Развоплочу. Обоих. Как тузик грелку, — Ириша дёрнула плечом, стряхнув с шеи комара.

— Стареешь, мать, — прочувствованно выдохнула я. — Сначала жижу для вейпа на себя пролила, теперь тебя комары сожрать хотят…

Ириша глянула на меня довольно убийственно, как василиск, поэтому я предпочла заткнуться. Ссутулившись под липой у треклятого туалета с вырезом «сердечком» на двери, я жестом попросила у Иштар сигарету, и теперь мы курили вдвоём. Прячась в конце двора, как школьницы. Бабёнки неопределённого «под тридцать, но паспорт спрашивают». Хотя его у всех спрашивают сейчас. Ириша просто пустой лист бумаги протягивает обычно, а я чародейский билет. Каждый видит то, что хочет увидеть. Лично я вижу сельский сортир и звёздное небо.

Туалет всё-таки добавлял антуража. Слава небу, «Джарум» перебивал запахи, будто заставляя все нервные окончания на лице неметь от ментола.

— Дела, конечно… Такое ощущение, будто мы выехали с Сакко и Ванцетти не утром, а целую вечность назад. Может, просто привыкли жить в безвременье столько лет, вот и трясёт так, вдали от родного дома. Хотя как родной дом — те ещё казематы, со всеми людскими правилами и условностями. По ночам не летать, топтать оплёванный асфальт, да и даже когда всё вокруг такое прекрасное, магическое и воодушевляющее — стоит оглянуться, так обнаружишь, что вокруг одна промзона и тревожно воют в ночи собаки, — от нервов Иришу пропёрло на лирику, и та была готова литься из неё дрянными заметками.

— Во-первых, — я выставила руку с сигаретой вперёд, — твоя альма-матер — напомни, какой круг ада? Во-вторых, от Сакко и Ванцетти до промзоны пилить полчаса по набережной, и это уже выходя из лиминального пространства. В-третьих, если Ричард просит тебя не приканчивать людей, это ещё не повод называть наш дом казематами. В-четвёртых, в жизни не припомню, чтобы ты по ночам летала, моя драгоценная летучая мышка.

Иришка засмеялась, остро и гулко, будто камушки вниз с горы полетели, ударяясь об грудную клетку и разбивая её вдребезги. Взметнулись её дреды змеями и упали обратно на трясущиеся плечи. А потом лицо демоницы резко помрачнело — или так диковинно легла тень от грустного фонаря.

— Летала. Но мне в конце восьмидесятых все крылья пообломали.

— В наказание?

— В назидание, — поправила она, резко стряхнув уголёк с конца сигареты и поджигая её снова.

— Да я помню, что у Падших и их потомства остались крылья… Матчасть курила, — к горлу подступил комок горечи.

Матчасть курили, «Космос» курили, иногда кто-то из приятелей Димы и что покрепче притаскивал. Енохианство, гоэтия, герметизм и каббала – лучше бы пиво пили на лавке. Из всех способов похерить свою жизнь мы выбрали самый дурной и пафосный.

Енохианский ключ? А он откроет мне пожарную дверь общаги, когда я снова буду возвращаться из библиотеки после комендантского часа? А «Фотошоп» им можно активировать?

Ol sonuf vaoresaji, gohu IAD Balata, elanusaha caelazod: vonupeho sobra zod-ol Roray i ta nazodapesad, Giraa ta maelpereji, das hoel-qo qaa notahoa zodimezod, od comemahe ta nobeloha zodien; soba tahil ginonupe pereje aladi, od vaurebes obolehe giresam. Causarem ohorela caba Pire: das zodonurenusagi cab: erem Iadanahe. Pilahe farezodem zodenurezoda adana das gono Iadapiel das home- od tohe: soba ipame lu ipamis: das loholo vepe zodomeda poamal, od bogira aai ta piape Piamoel od Vaoan! Zodacare, eca, od zodameranu! odo cicale Qaa; zodoreje, lape zodiredo Noco Mada, Hoathahe I A I D A!

Дима, я вместо двух часов сна учила текст, теперь ты будешь со мной встречаться?

Тьфу.

— Ириш, а я вспоминаю свои девятнадцать лет, — зачем-то вылетело из меня вместе с промозглым воздухом, осев в атмосфере, что пахла августом, спелыми яблоками и ночью, густой, как чернила.

Густой, как чернила, которыми Ричард заправлял свою перьевую ручку. Как чернила на крови, которыми Дима со Зрячим чертили Скрижаль. Скрижаль, скрижаль, при попытке вспомнить, что на ней было выведено, голову кутает туман, глаза пожирает мрак. Я помню, что они пили чёрный чай, пока работали над ней. Припоминаю, что я сидела рядом и пыталась по-честному готовиться к экзамену, но это казалось так нелепо — словно жизнь раскололась на два мира, один с журфаком, светлыми водолазками и хихиканьем над преподами, а второй — настоящий. В такие моменты всегда кристально ясно, что истинная реальность там, где глупо, бессонно и нелепо, а где всё с иголочки и ровно, как шов машинки, там лишь иллюзия и фикция. Как сувенир из дьюти-фри или постановочное фото — беспонтовое не несёт ценности. Настоящий подарок от вселенной похож на грязный кусок цемента, что приносит к постели в зубах поутру кот, которого не было в квартире ещё вчера, как, впрочем, и цемента.

Ириша посмотрела на меня сквозь оживший и наполнившийся смыслами воздух, поправила дреды.

— Пока что ты вспоминаешь не апогей своих девятнадцати лет, а всякую херню. Как вспомнишь не херню — поговорим.

Я докурила сигарету до фильтра.

— Грубая ты.

Она отошла на метр и развела руками:

— У меня украли моего бесёнка, какой мне быть? Покусились на частную собственность, твари. А сейчас Васёк и Ричард уже часа два где-то валандаются.

— Госпожа без своей свиты, — я цокнула языком, — позволь мне быть твоей демонической фрейлиной, буду не давать тебе жечь деревню.

За забором зашелестело.

Ириша резко схватила меня за предплечье и перемахнула через забор вместе со мной. Коленям не понравилось резкое приземление. Эстетическому чувству не понравилась резкая безвкусица жеста.

— Он под два метра, что за пошлое палево? — рыкнула я, потирая предплечье.

Синяки останутся, только объяснять их уже некому — да и раньше никаких вопросов ко мне никогда не было. Такая у меня структура личности, невопросительного характера.

— Цыц! — рыкнула в ответ Ириша и бросилась к Ричарду.

— Где он? — мне показалось, что она готова схватить нашего бесподобного зануду за лацканы плаща.

— Сейчас туда и пойдём, — жестом успокоил он. — Тут, благо, недалеко.

— А Васька где расщепил? — поинтересовалась я у кустов.

— Он сказал, что не сдвинется с места, пока Иришу не позову. Дескать, тётя расстроится, если всё веселье пропустит.

Мы с Ричардом деликатно друг на друга не смотрели.

— Я тоже расстроюсь, — сообщила я Ирише.

Меня Васёк тоже тётей называет. В первую встречу он попытался назвать меня прелестным солнышком, а я рявкнула, что для него я тётя Марья.

С тех пор и называет.

А с Антошкой они типа братья, а Ириша, значит, тётка им обоим. Согрешила её троюродная родственница из обмельчавшей аристократии с безродными бесами лет триста тому назад, так что никакая она им не Госпожа на самом деле, если смотреть не иерархически, а по факту. Вот и трясётся.

Братья-братья… А у Димки же тоже был брательник. Мелкий, ему лет семь было, когда нам было под двадцатник. Помню, меня не любил и ревновал старшего брата страшно.

Еле согласился тогда с нами ехать, Дима соврал, что пострелять ему даст.

Стоп, то есть мы ещё и украли ребёнка?

Ириша махнула на меня рукой.

— Как двинемся? – спросила она у Ричарда. — Вы тачку наверняка где-то в жопе бросили?

Он хмыкнул и указал рукой на припаркованную в десяти метрах от нас колымагу, морок на которой Ириша проморгала.

— Бесишь, — и пошла к машине, высоко подняв голову.

Её дреды были готовы обернуться змеями под этим небом уральской гипербореи, они развевались на невидимом ветру, вот-вот — и покажутся острые пасти, рубиновые глазки, раздвоенные языки, как кинжалы.

— Воительница, — грустно усмехнулся Ричард.

Мы всё ещё друг на друга не смотрели, пока мы спешили за Иштар, я успела схватить его за локоть.

Почувствовав, как его ладонь перехватила мою, я чуть успокоилась.

— Всё хорошо, — шепнул он.

✧✧✧

— Итак, всё ни хрена не хорошо, — шёпотом иерихонской трубы злилась Ириша. Её злость была почти осязаема. Демоническая эмоциональность — когда все наши чувства для них игра, притворное наслаждение вкусным кофе, смешной шуткой и красивым закатом, а потом они реально что-то чувствуют — и тебя сносит.

Меня сносило в сторону Ричарда. Он с осторожностью поглядывал то на меня, то на Иштар, потом всё-таки спокойно рявкнул:

— Иштар, угомонись, Марья — человек, её сейчас кондратий хватит от твоих всплесков!

Иштар угомонилась, отошла в сторону и врезала ботинком по валуну. Валун раскололся.

Васёк, сидевший на таком же валуне, поёжился.

— Итак, что мы имеем… — я расхаживала с чёртовым «Русским стилем» в зубах по лесной поляне, изучая звёздное небо. — Антошку похитили изучатели поганок, кормят томатным рыбным пловом и рассказывают байки про Игната.

Я пересказала свой вечер в красках, пока мы ехали, и сидящий за рулём Ричард даже посмеялся.

— Томатный рыбный плов — это как-то не по-пацански, — буркнул Васёк, кутаясь в толстовку.

— А байки про Игната — убийственно, — согласился Ричард. — Но тут главный вопрос даже не в том, как достать Антона, — он глянул на Иришу, та вскинулась, — достанем. А в том, зачем он им.

— Он тачки сам чинит. Сонграйтер неплохой. Телефоны ломать умеет. Кошмары насылает просто охрененно. Но эротические сны ему не очень даются, — выдал профайл Васёк и добавил, подумав. — Всё равно кошмары получаются.

С хрипом разрезанной кому-нибудь глотки Ириша выдохнула воздух, затянулась вейпом и очень громко захотела сжечь Ырбино.

— Неуправляемая, — почти с нежностью прошептал Ричард в её сторону.

Остановить Иришу, если она вознамерилась кого-то порешить, невозможно. Значит, надо сделать, чтобы не пришлось останавливать.

— Вряд ли они его стырили ради починки тачек, написания рэпа, взламывания телефонов и эротических кошмаров со всем вышеперечисленным, — смело предположила я.

— Они наверняка проводят над ним эксперименты, — процедила Ириша сквозь зубы и пар. — Хотят узнать, на что способна кровь беса. Вивисекторы. Такое было модно уже в шестнадцатом веке, щас тенденции возвращаются, история движется по спирали. Секретная военная часть, ага, НИИ…

Васёк выругался, демонстрируя свою начитанность. Старшие существа проигнорировали.

Я подошла к Ирише, глянула в её алые глаза и шепнула на ушко:

— Слушай, ну даже если его развоплотят… Всё равно вернётся.

Успокаивать я не умела.

Она аккуратно скинула мою руку со своего плеча и посмотрела в ответ.

— А что, если они уже не просто развоплотят? — серьёзно вопросила она.

Ответа у меня не было, и я отвернулась.

Глядя на серьёзного Ричарда с морщинкой между бровей, вмиг осиротевшего Васька, вертевшего в руках ключи от машины, я прошла мимо них, грызя губы. Отойдя метров на десять, рухнула на землю, приземлилась на больные колени — ну и хрен с ними, села, воткнула ногти в землю, воткнулась в чью-то плоть, оживая и умирая в одно мгновение, среди рубцов на теле бытия, где столько Разломов, столько существ и столько было потеряно меня же самой.

Сумрак заволок глаза.

Сначала была боль — и я вытянула из нагрудного кармана ветровки острую иголку и проткнула подушечку большого пальца.

Кровь втекла в холодную почву.

Я втекла в холодную вечность.

Они пели трещали умоляли ругались и выли от количества звуков хотелось вздёрнуться но моя привязанность к человеческому миру и так была верёвкой на которой я однажды повешусь а пока это была страховка чтобы не отлететь насовсем туда где они пели трещали и выли

О чём

Начиналось всё с ведьмы напело мне в ухо бледное пятно начиналось всё с ведьмы с окраины той деревни у неё был дар она могла вселиться в чужой разум а тут всего-то был выездной лагерь для маленького исследовательского центра чародеи ходили грибы собирали а тут непосчитанная ведьма с непосчитанной способностью

И

Возможность владеть чужой ментальностью это наверняка побочный продукт эволюции открытие будет просто революционное если выяснить как она это делает если выяснить можно ли передать это кому-то или защититься то из столицы пришлют грант на новое оборудование а пока гранта нет но зато прислали специалистов

Запытали

Поинтересовалась я безэмоционально тут нельзя было проявлять эмоции начинаешь проявлять эмоции сходишь с ума а тут и так тропа между безумием и магией так тонка как колючая проволока или лезвие осеннего ливня что смывает грехи огрехи и ошибки

Да запытали не вышло выяснить но один из столичных специалистов сказал что чародеи и так изучены а аномальные способности это всего-то отклонения в рамках нормы а не какие-то девиации ради которых стоит мозг резать

Пожалуй соглашусь

Ведьмы не коровы нечего их резать все в целом были согласны пусть лучше пользу приносят а изучать надо кого-то кого не жалко и он предложил изучать существ негуманоидных ведь к ним эмпатии нет как может быть эмпатия к тем кто вроде бы и без души вернее сам целиком одна душа

Пятно саркастически встрепетнулось ведь оно само сейчас одна душа вернее отголосок души неупокоенной что не смогла уйти потому что вперёд идти страшно потому что вперёд идти больно я понимала это пятно пусть меня упокоят когда я прервусь как мелодия в придорожном кафе

И что

Как и что начали их ловить подмяли демонологов демонологи подмяли под себя енохианцев все обрадовались и начали ездить на казенных такси вылавливать ставить ловушки рисовать печати а запечатанное существо ничего не сделает хоть привози его в Ырбино хоть приковывай изучай не хочу хоть мозг вскрывай хотя мозг вскрывать опасно тело от этого умирает а иногда и дух умирает ведь печати были мощные умный твой батька был

Чёрт тебя дери

Ведь всем интересно было узнать что у них внутри ведь кровь такая же алая и они тоже кричат когда умирают или когда рождаются в этом мире а где предел их возможностей а можно ли делать лекарства на основе крови демона а излечат ли слёзы ангела от рака если бы кто-то смог запечатать Престола

А Господу на чём тогда сидеть если Престола запечатать что ты вообще несёшь кто ты вообще

Я лаборанткой у Самойлова была ответило пятно с некоторым ехидством и мне сразу стало так неприятно и плохо будто все детские идеалы были преданы как книга которую ты любил в двенадцать и перечитываешь потом а она ужасная или что хуже как читать стихи которые ты сам писал в седьмом классе а потом смотришь и думаешь господи за что

Господи за что где Ириша с ответной сценической репликой всуе где же Ричард где то там пытают нашего бесёнка а я Мара Марья Самойлова Марья Александровна Самойлова хорошо что помню как меня зовут значит могу вернуться из этого трепещущего и дышащего сумрака и расставить пунктуационные знаки в этом мире в том числе и поставить точку ключ замок язык

— Иди туда, где тебе будет хорошо, — проревела я, и тут же Ричард поднял меня с земли.

Я на секунду уткнулась в его плечо, отшатнулась и поправила волосы:

— Бр-р-р-р-р.

— Ты как?

— Бр-р-р-р.

Достав из кармана бутылку воды, он протянул её мне. Я выпила её до дна, глядя, как укол на пульсирующем пальце затягивается. Было очень жарко, я сняла ветровку, кинула её в руки Ричарда.

— Каждый раз забываю, как это хреново, — сообщила я ему. — Мой любимый анекдот про пожарников: очень классная работа, но как пожар — так хоть увольняйся. Это я и упокоение усопших. Как беспокойник — так хоть сама вешайся.

— Уверен, это было не зря. Судя по всему, ты что-то выяснила по поводу Антошки. И выразила свою благодарность. Это мне нравится значительно больше, чем пафос на латыни с ужасным произношением.

— Я тоже очень люблю анекдоты, — кивнула я, уверенно направляясь к Ирише и Ваську.

Через минуту следа от укола на пальце уже не было.

✧✧✧

— Внимание, анекдот! – выскочил как чёрт из табакерки Васёк.

Лаборанты в количестве трёх человек неопределённого пола в мешковатых бумажных халатах, больше похожих на чудные скафандры, и масках с очками, скрывающих все черты лица, обернулись на дверной проём и несколько удивились.

— Шурочка: Поручик, меня интересует ваша родословная. Ваши предки родом из Ржева? Ржевский: Нет, не так-с. Мои предки, Шурочка, трахались часто во ржи, — продекламировал после краткой паузы Васёк и подмигнул мне, довольный произведённым эффектом.

Пока он был доволен эффектом, Ричард опустил руки, и все три лаборанта тоже опустились.

— Когда ляжешь спать — не будешь бояться; и когда уснёшь — сон твой приятен будет, — пробормотал он, пока я рухнула наземь и начала сдирать маски с лиц лаборантов.

Две девушки, один парень.

— Девицы — демонологи, парень, похоже, из целителей. Они, значит, исследуют загадочную демоническую душу, а парень следит, чтоб сосуд не сдох, — сообщила я, водя ладонями над мирно спящими лицами.

Девушка, из-под шапки которой выбился светлый локон, улыбнулась во сне, будто она видела ангела.

Встав, я отряхнулась от чужой энергетики и глянула на Иришку.

— Невелика добыча, — кисло ответила она, отлипнув от стены. — А можно кого-нибудь из них убить?

Ричард покачал головой.

— А пнуть?

Я ей разрешила и отвернулась.

Место, которое мы сперва посчитали лабораторией, оказалось просто подсобкой со стеллажами, таинственными пробирками, картонными коробками и выцветшими диванами некогда синего цвета, где из дыр нагло лез поролон.

Васёк бойко оглядывал пробирки.

— Концентрат лимфы беса низшего порядка… Кровь демона, вторая отрицательная… Реагент «Следопыт-С»… Ничего интересного.

— Да уж, — констатировала я, глядя на одинаковые подставки под пробирки для крови, лимфы и мочи, — я ждала большего. Зато теперь ясно, что бесов ловят на органы чаще всего.

— Эх, была бы кровь ангела… — замечтался Васёк.

— На хер тебе? — грозно глянула на него Иштар, засунув руки в карманы бомбера, уже закончив пинать лаборантов своими тяжёлыми ботинками.

— Для контрабанды.

— Честность — главная благодетель, — под нос пробормотала я, но меня услышал Ричард.

— Добродетель. Но ты пыталась, засчитано. В следующий раз обязательно получится.

— Смотрите, забальзамированное сердце оборотня птичьей породы! Настойка на оборотне! — Васёк схватил жёлтую банку с сердечком крупной птицы. — Можно я возьму в качестве лута? С пацанами разопьём…

— Чего-о?

Ричард тут же оказался за спиной у бесёнка и даже довольно нежно сжал его руку.

— Нет, нельзя, — ласково прошептал он, и моё сердце попыталось подскочить, но я выдала эту конвульсию грешных помыслов за кашель.

Васёк хрипло вскрикнул, глядя на алеющий след на руке, а Ричард лёгким движением забрал у него банку и с педантичной тщательностью поставил её, как стояла, ровно на свободный от пыли круглый след на стеллаже.

Ириша впервые за вечер посмотрела на меня с игривой полуулыбкой, едва-едва обнажающей клыки. Она все десять лет откровенно наслаждалась спектаклем «реакция типичной некромантки молоденькой на бесконечно прекрасное загадочное существо в теле зануды смазливого». Однажды, правда, не наслаждалась — когда я на двадцать первый осознаваемый день воплощения нарезалась до положения риз и ныла в ванной комнате Ирише в коленки. Ныла аргументированно, со списком источников, но от этого менее невыносимо не было.

— Егда вхождаху сынове Божии к дщерем человеческим… - печально провыла я, наверняка роняя слюни и сопли на подол её покрытого пайетками серебряного платья эскортницы, кою Ириша изображала в тот период.

Пайетки кололи мне щёки, от чего ситуация приобретала ещё пущий оттенок драматизма. Коврик в ванной щекотал коленки, что драматизма не придавало, но напоминало, что всё есть тлен, суета и желание почесаться.

— Да какие сынове, какие дщери человеческие, ты кровь от крови некромага, окстись, танато-, бляха-муха, практик, — сказала Ириша, элегантно привстала с края ванны, на котором она сидела, терпев моё нытье целых пять минут, и аккуратно швырнула меня головой об стиралку.

Висок запульсировал болью, но я не обиделась, просто больше эту тему мы без иронии не поднимали. Болевое воздействие возымело эффект — я даже вскоре нашла себе вполне человеческого молодого чернокнижника, которого Ириша посчитала за крайне забавную собачку и интересный аксессуар для появления в притонах. Чернокнижник был мил, кудряв, в меру заботлив, вкусно готовил и смешно шутил и, конечно же, играл на гитаре, но слишком часто шастал по притонам, колдуя на всех перекрёстках подряд, и спустя полтора года мне пришлось его же и упокаивать.

Стоит ли пояснять, что это был мой первый беспокойник, который измывался над всем погостом и окрестными районами, сардонически хохотал на попытки с ним по-людски побазарить и распевал песни Короля и Шута, пугая посетителей кладбища своей безвкусицей?

У каждого некроманта была своя фраза для упокоения неусопших, она, типа, шла от сердца, а что самое главное — всегда работала. Я шептала на погосте «ступай домой», но у этого кудрявого светловолосого мальчишки не была дома, я говорила «я тебя отпускаю», но меня всё не отпускало, я перебирала синонимы к глаголу «изгоняю», словно в те моменты, когда я писала очередную заметку в нашу газетёнку, не могла подобрать подходящих слов и начинала пробовать их на вкус вслух. В слове «изыди» меня резали согласные, «прогоняю» отдавало хроникой разводов.

Он стоял передо мной на своей могиле и молчал. От него пахло «Честерфильдом», подаренным мной медовым парфюмом и сгнившими подсолнухами. Очная ставка на несколько часов, настоящее боевое крещение, только бой вёлся лишь между мной, моими комплексами и не повиновавшимся магическим талантом, которому вторил покойник, не повинуясь тоже. «Да как с таким рылом да в калашный ряд» — так отзывалась маменька о моей склонности к некромантии и совала мне ромашку лекарственную, заговаривать. Помогла бы тогда эта ромашка, будь я покойником, свалила бы чисто из-за нелепости ситуации.

Спустя три часа, когда позёмка уже обвила зимние сапоги ласковым зверем, когда мои губы и пальцы в обрезанных перчатках посинели от холода, когда рассвет был особенно далеко, а надежда потеряна, я наобум ляпнула «Иди туда, где тебе будет хорошо».

Чернокнижник по-мальчишески улыбнулся и исчез.

Думаю, хорошо ему в каком-то притоне, на грани миров, где все бухают и не моют вытяжку над плитой годами, но, по крайней мере, тут есть некоторые плюсы. Первый: у меня получилось. Второй: Хозяева кладбища больше не приходили ко мне во снах с просьбой угомонить своего дружка. Третий: это не моя немытая вытяжка над плитой, и призраки моих девчачьих влюблённостей в маргинальные элементы меня не преследуют.

Услышав, как Ириша хлопнула дверью, я вернулась в реальность.

— Куда она?

— Думаю, она хочет найти тут место, где у неё снова проявятся способности, — Ричард следил за Васьком, чтобы он не распускал руки на собственность НИИ, к тому же, довольно бесполезную. — Но тут всё глушат, Покров повесили против демонической крови. Вряд ли это зависит от конкретного помещения.

— Да, я думаю, это накинуто на сам периметр здания. Очень удобно — бес может сюда проникнуть довольно свободно, но тут не может ничего сделать и попадает в ловушку.

Мы лениво переглянулись, на секундочку задумавшись, стоит ли ждать, что Ириша попадёт в ловушку.

— Да нет, скорее, снова кого-нибудь пнёт, — высказал мои мысли Ричард.

— Ну, в целом… — я оглядела диваны, стеллажи, настойку на сердце оборотня. — Думаю, нам тут делать нечего, надо идти дальше. Пока Ириша до смерти никого не запинала.

— Отлично, — Ричард придержал дверь, выпуская меня.

Ириша тем временем расхаживала по тёмному коридору, злобно сияя глазами и громко топая ногами.

— Знаешь, мне бабушка в детстве рассказывала, что у кошек в темноте глаза светятся от голода, — сообщила ей я.

— Первой я сожру тебя, если ты не заткнёшься, — улыбнулась она.

Я ощущала физически, как ей некомфортно оказаться без возможности проворачивать свои демонические штучки-дрючки. Васёк особо не унывал: в своём стремлении задолбать всех он мог справиться с противником банально за счёт природной харизмы, очарования и тупых анекдотов. Ирише оставалось лишь насилие физическое, но Ричард настоятельно попросил не поднимать шуму и оставить в НИИ всё, как и было. Так как силы сейчас были только у него — таких зануд слишком мало, и поймать их слишком тяжело, поэтому защищать от них внутренний периметр никто не додумался — Иштар пришлось ограничиться злобствованием и лёгкими пинками.

— Ты, — после недолгого молчания она выхватила мою руку из темноты и ткнула в центр ладони острым ногтем.

— Я, — пришлось согласиться с известным фактом.

— Смотри, — она невротично провела языком по губам и стиснула челюсти, — ты сейчас вспомнишь всё, что можешь и что не можешь, почувствуешь буквально всё, что тут можно. И найдёшь Антошку. А мы тебя потом откачаем.

— Офигеть, конечно, запросы у тебя, — я качнула головой и оглянулась на Ричарда.

Иштар заметила мой взгляд и крепко схватила меня за скулы. В её человеческом теле было много сил, недаром она в подвальную качалку бегает три раза в неделю.

— Что «Ричард»? Он не всесильный, и поиски тёмной кошки в тёмном помещении в список его излюбленных способностей не входят.

— Зато мы могли бы допросить лаборантов, если б их не вырубили, — нашлась я. — Он бы просто им приказал, и всё, мы знаем, где Антоша.

Рука Ириши сжала моё лицо сильнее. Я знала, что она это делает просто потому, что психованная, а не потому, что хочет вырвать мой череп.

— Если у них реально тут настолько серьёзно, они могут и заметить воздействие на разум… Если они могут лишить силы сильного…

— Баронесса, мне колено преклонить, или что? — я вопросила даже с искренним интересом, но тут всё-таки вмешался Ричард, отвёл руки нашего благородия от моего лица, что было мне несколько ценно.

Выдохнув спокойно, я постояла пару секунд, пошебуршала карманами ветровки, потопала ногой — видимо, неврастеничность была заразнее чумы, — и куда-то пошла.

— Тут, оказывается, работал мой батя, — разоткровенничалась я.

Легко откровенничать, когда ты идёшь впереди в темноте и не видишь собеседников. Нужно же поддержать боевой настрой семейными сплетнями. Ириша такое любит — у них младших растят всех кагалом, да и вообще не очень ценят, чуть замес с понятно кем, так кидают на амбразуру, и неважно, с какого круга и чей вассал. Всё как у людей, короче, но без душевности и души. Ириша воплотилась уже сильно позже великих замесов, но рассказывала, что её братия ждёт последней битвы уже пару-тройку тысяч лет. Знали бы они, чьи рубашки она отжимает, ибо мужские выглядят на женщине сексуальнее. Впрочем, когда она заскучала в своей относительной демонической юности, тут же сбежала сюда, как было модно среди молодёжи. И больше особо не скучала. Что опять же доказывает, что душевности и души в аду мало.

— Он был сильным столичным демонологом и некромантом, часто ездил повсюду, собирал местные легенды, материал для исследований, разрабатывал ритуалы, основываясь на разнообразном фольклоре. Рабочие, кстати, не всякий новодел. Ну, вы уже заценили их действенность, — я провела рукой в воздухе. — Очень крутые скиллы, что и с мёртвыми базарить, и с демонами. Невоплощёнными, конечно, с воплощённой я каждое утро за место у зеркала дерусь. Не знаю, как так вышло, может, договор заключил, но мне не передалось. Однажды заехал в наш городок, юная и ещё тонкая-звонкая маменька в лавке травами торговала, он зашёл шалфея купить, история стара как свет, думала, увезёт в столицу. Бабка буйствовала, не нравился ей зятёк, волосы вьются, как у барашка, а ещё глаз нечистый. Мы-то на травах спекулировали и знахарстве. Моя тётка даже на телеке светилась со своим лечением наложением рук. Бабка тогда тоже буйствовала. В общем, молодой столичный демонолог маменьку мою обрюхатил, поматросил, а потом умотал в столицу. И как-то плевать ему было, что у него там ребёнок, что ребёнку плевать на все эти травки, а вот играть с пяти лет с коровьими черепушками — милая радость. Семья была не очень в восторге, что я мордой и повадками похожа на свалившего вдаль мужика, но их можно понять — ещё время такое было всё-таки, а тут ребёнок в подоле, и так жрать нечего. И чё со мной делать — тоже неясно. Шаманам сдавать — ссыкотно, вдруг не вернут. Так что меня пытались переучить с меча на орало, — я стукнула костяшкой пальца по стене, звук был гулок. — Вернее, с черепа на серп? Не могу подобрать аналогию… Но в какой-то момент я заметила, когда уже в город большой переехали, что в глазах молодняка я, типа, крутая довольно. Тогда проблема была аналогичная: все китчен витч или мантики, а кладбоны-то стоят! Плачет погост, без некропрактика ему одиноко, — я задумчиво остановилась у поворота, но сворачивать не стала, пошла дальше, — или там про тайгу было? Не помню, релиз проспала. В общем, одни целители, ибо им бабки несут со всех аулов, а упокаивать некому. Так что, с одной стороны, я была белой вороной, ибо направление малоизученное и не самое популярное, а с другой стороны, за счёт некого флёра могильной земли, считалась клёвой. Но демонология мне не давалась, и мама по рукам била скалкой, — а, так вот откуда у меня перебитая костяшка, — когда находила под кроватью что-то а-ля «Ключи Соломона». Но я всё равно психанула, свалила в Москву поступать на журфак. Там ходила на кладбище к бате и слёзно спрашивала, почему я не демонолог, — я чуть не прошла поворот, но прыжком вернулась к нему, — а надо было спрашивать, где искать Антошку в НИИ, что построил он.

Я ступила на ведущую вниз лестницу и оглянулась.

— Но уже, в принципе, нашли.

— Как ты это сделала? — Васёк недоверчиво нахмурился.

— Что? Я просто попробовала, — Васёк свёл густые брови к переносице, и я вздохнула. — Защиты часто закрепляют кровью, а кровь у нас течёт одна… Так что готовь анекдот, Васёк, — ухмыльнулась я. — Мы взлетаем!

Мы пересеклись глазами с Ричардом, я увидела в его тёмных радужках то ли отблеск небесного зарева, то ли отражение моего огня, он кивнул, а я позволила. «Делай», — велел он одними губами, впервые вливая в меня свет своего пламени, и я выбила дверь с плеча.

— Пошёл Штирлиц в лес за грибами. Искал, искал — ни фига не нашел. «Не сезон», — подумал Штирлиц и упал в сугроб, — экспромтом выдал Васёк.

Демонолог, контракт на три года — осталось немного, даже убивать не хочется, — осел на кафельный пол рядом с креслом то ли из стоматологического, то ли из гинекологического отделения. Пусть поспит — спать хорошо, мне ли не знать.

Следующего, склонившегося со скальпелем над Антошкой — изначально со скальпелем, от анекдота скальпель сбежал из рук на пол, — я схватила за горло, глядя в полуслепые глаза, некогда казавшиеся янтарными. А ты помнишь, как меня сдал? Я вот не помню, но догадываюсь, что сдал.

Я выдохнула в лицо Димы короткое «спи», и он уснул.

Господи, лучше бы меня в женском пансионате воспитывали, чтоб встречи с мальчиками только под надзором гувернантки, чем всё это.

Третьего и четвёртого — один зависал в компе, другого скосило у раковины для мытья рук, — уложил сам Ричард. Натурально герой боевика — плащ развевается на невидимом сквозняке.

«Вы ничего не вспомните, он просто сбежал, он просто исчез, вы ничего не вспомните, потому что ничего не было» — лихорадочно шептала я, потом вспомнила, что сейчас я могу не шептать, а повелевать, и всё стало значительно проще.

Иштар склонилась над Антошкой. Зрелище было такое себе — разъятая грудная клетка открывала беззащитное сердце, которое ещё вяло билось. Лицо у Ириши очень талантливо выражало безразличие.

— Они хотели сердце беса достать? — поинтересовалась я у Ричарда, будто он лучше всех разбирается в чёрном рынке.

Ричард был не в курсе.

Злобно стиснув зубы, Ириша процедила:

— Тут мои полномочия бессильны. Ричард?

Он подошёл, постоял, дотронулся до сонной артерии, глянул на Иришу извиняюще:

— Иштар, я его насовсем убью, у нас несовместимая энергетика.

Они склонились над еле дышащим Антошкой, почти касаясь друг друга лбами. Ириша с холодностью матери-аристократки гладила руку бесёнка.

— А если получится? Тут вишь, какие Марья чудеса выписывает. Стоит, аж светится.

Молчаливый и бледный Васёк, сжимавший подол своей толстовки в крепких кулаках и опасавшийся подойти ближе к центру комнаты, подтвердил:

— Да, реально светится.

— Иштар, мы не можем так рисковать… — загадочное существо в теле обыкновенного зануды глянуло на Иштар, и я, имевшая сейчас кроху Его силы, увидела этими глазами Иришу, капельки пота на её лбу, лёгкое подёргивание губ и огромные в свете ламп зрачки.

Тут же Ричард изгнал меня из своей головы, и они перешли на полушёпот на незнакомом мне языке.

— Ладно, — цокнула языком Иштар, подняла с пола скальпель и с размаху вонзила его в раскрытое сердце Антохи.

На её бомбер тут же брызнула кровь. Вскоре всё закончилось. Ириша одарила своего подданного, запечатлев поцелуй на лбу.

Ричард снял плащ и завернул в него тело, перекинув его через плечо. Бесов он всё-таки не уважал.

Иштар поймала Васька за шнурок толстовки на выходе из НИИ.

— Когда у вас следующий рейс на историческую родину?

— К Самайну планировали, как грань истончится… — Васёк боялся поднять глаза на свою госпожу.

— Поймаешь там Антоху — скажешь, чтоб был у меня не позднее Йоля. Если что, тело, — она глянула на меня, мне пришлось глянуть на Ричарда, потом сделать вид, что я не глядела на Ричарда и не видела его явного неодобрения, и кивнуть, — достанем.

— С татухами! — поклялась.

— И большим чл…

— Цыц! — рявкнула уже я.

Не хотелось тела свежих покойников на погосте осматривать.

Ириша приобняла Васька и чмокнула его в макушку.

— Ты тоже огромный молодец.

Он запунцовел, потом побледнел, а потом опять запунцовел в рассветных сумерках. Я даже задумалась о том, сможет ли он вести машину после такого мощного эротического переживания, но тем не менее ключ зажигания он вставил с первой попытки. Тело сосуда, что вмещало Антошку, покоилось в багажнике, Ричард пообещал с ним разобраться.

Силы начали стремительно меня покидать. Что мифические, что колдовские, что вполне человеческие.

Мне показалось, что я отрублюсь прямо на заднем сиденье, не доезжая до Игната, но тут я вспомнила об одном очень важном обстоятельстве, о котором я успела забыть за эту насыщенную ночь.

— Чёрт, мне же убивать василиска завтра!

— Уже сегодня, — пробормотала Ириша, не открывая глаз.

— Попроси василиска перенести свидание, — предложил Ричард, сочувственно погладив меня по плечу.

— Как убивать василиска в обстановке, где любители томатного плова пытают бесят и делают настойки на сердцах оборотней, — вздохнула я.

— Голыми руками, — участливо посоветовала Иштар и сделала вид, что уснула.

Глава 6

— И я енту мантикору голыми руками душу, а кошара вырывается, хрипит, шипит, — рассказывал мне Игнат за завтраком.

На завтрак была яичница с колбасой, я была благодарна за неё и за то, что он не вылил на меня графин воды, хотя после двухчасового сна в себя я приходила очень медленно.

Часы с кукушкой на кухне показывали восемь утра, то есть вся наша ночная магия и приключения закончились всего часа три назад. Но казалось, будто целую вечность.

Игнат оказался невысоким, но очень бойким старичком мне по плечо, с седой щетиной, умными тёмными глазами, весь испещренный морщинами, как повидавшее ураганы и битвы дерево. На моём помятом лице запечатлелось краткое соприкосновение с подушкой. Он налил мне кофе в кружку, и я улыбнулась.

— И как вы её додушили?

— А я обрез наконец схватил, и кабзда котёнку! — довёл до эпилога Игнат.

— Я слышала, что человеческое оружие не берёт всех этих тварей. Только железные пули или серебряные, в зависимости от вида…

— А это, Марусь, зависит много от чего. И от того, что за тварь. И насколько она сильная. Патрон просто можно взять крупнее. Если василиск, навроде того, что шшас ходит — его, думаю, даже штуцером не пронять. Он взглянет — штуцер доташшить не успеешь! Да и отдача у этого штуцера, хе-хе…

— Всякое тут вообще водится? — невзначай поинтересовалась я, возя вилкой по тарелке, доскребая остатки колбасы.

— Ох, Машка, да кого тут только не водится! Я недавно в сельпо катался, ноги размять — а там девка у набережной сидела, явно русалка, прямо вот из нашей водохранки вылезла!

— А как вы поняли, что это русалка?

Он взглянул на меня как на дуру.

— Дак по всему видать, мёртвая она, и волоссиша як водоросли у ней.

— А-а-а.

За полчаса завтрака я успела выслушать мнение Игната о геополитике, узнать о его желании побывать в Северной Корее, он рассказывал мне что-то про ружья (я понимала его через слово) и засолку огурцов, присыпал всё это парочкой мировых заговоров — в общем, развлекал гостью как мог.

— Еду я как-то в электричке сюда из райцентра, слышу, ко мне ребятишки подсаживаются, в мастерках, молодые. Я смотрю на них, понимаю – явно рептилоиды!

— И как же вы это поняли?

— Они денег у меня на пиво попросили. Я на них глянул, они сразу докумекали, что я их раскусил, ну я им и говорю, что рептилоидам на пиво не дам. И свалил от греха подальше в другой вагон… Кто знает, что было бы, если бы не свалил.

Наверное, пришлось бы давать им на пиво.

Потерев распухшие веки в надежде согнать отёк, я зевнула. Где там Ириша и Ричард? Что вообще делать с тем, что загадочные повороты истории шли по спирали?

Я рассчитывала подумать обо всём перед сном, но вырубилась, как только голова коснулась подушки. Решила, что посижу одна утром, собирая крупицы известных мне событий, пытаясь восстановить всё – от воспоминаний про Диму до связки этого времени и прошлого.

Но утром меня разбудил неделикатный стук Игната, бившего в люк даже не ногой, а, судя по звуку, обрезом.

После этого мне тут же пришлось идти умываться, надевать свою социально приемлемую мину и выслушивать его байки.

Игнат, к сожалению, принял задумчивость моих глаз за скуку.

— Бабка моя в деревне этой выросла, у нас тут целое хозяйство было, где забор стоит — там забора тогда не было…

Я сосредоточилась на кофе.

— Опасаюсь я, Мара, о-па-са-юсь, — чётко и по слогам произнёс Дима, когда мы курили одну на двоих на резном крыльце.

Зрячий готовил трапезу, мы видели его мерные движения у холодильника и плитки сквозь окно.

Мне казалось, что мир вскоре будет разделен на «до» и «после», но тут же я язвительно отмела от себя эти пафосные мысли. Всё было готово, кроме нехитрого ужина. Наше дело ожидает нас на рассвете, с первым лучом солнца, а светает нынче рано. Не успеем и поспать, ведь засидимся: Зрячий взял с собой карты, играть в марьяж, но что-то во мне шептало, что до них мы вряд ли доберёмся. Будем сидеть и нервничать. Как маленькие, хотя уже не дети. Кстати, о детях. Я прокашлялась:

— Там падите ниц и прикажите ребенку положить благовоние в кадильницу, после этого он должен встать на колени перед алтарем, всюду и во всем следуя инструкциям… Как мы Игорёшу заставим благовоние в кадильницу класть и на колени вставать? Он точно родителям не скажет?

Димы скривил губы.

— Я сказал, что это такая игра. Мар, на нём столько защит будет… В том числе по крови, не забывай. Нигде не сказано, чтобы они трогали детей. Солдат ребёнка… Он нам нужен на два дня приготовлений, когда он явится, мы Игорёшу спать уложим. Дверь запрём.

— А если он что родителям скажет?

— Скажу, что мы практиковались и шутили, пока я готовился к поступлению в Бюро, а он нам мешал. И напридумывал.

— Тебе же ещё экзамены сдавать… — я вздохнула.

Я знала, что его поступление в университет при Бюро разделит нас навсегда. Иная культура, иные маги, красивые умные ведьмы. Тайно я хотела желать ему провала, но у меня не получалось: мы всё-таки были друзьями.

— Да что эти экзамены. Пока мы готовились к ритуалу, историю европейской магии, церемониалку и герметизм я точно вызубрил. Остальное — мелочи. Со стихийкой и так хорошо. К тому же я по льготе прохожу, как волколак.

Я взъерошила волосы Димы успокаивающим движением.

— Представь, если у нас получится хотя бы Его увидеть. Ты на собеседовании в Бюро расскажешь.

— Не лучше ли банальное «изучал материалы, но сам не практиковал»? — меланхолично заметил он, смотря в сторону диких зарослей.

— А если выйдет заключить договор? — тихо шепнула я.

Кто из нас сможет его приручить? У Зрячего нет способностей, он списан из-за заводского брака. Я — вроде талантливая, но, скорее, не очень. Остаётся Дима, у которого всегда всё получается. Бывает такое, что смотришь на человека, и глаза застилает блеск его будущего. Я таких не любила, но он был исключением в этой чёткой системе «свой — чужой». В нём не было высокомерия.

Дима серьёзно на меня глянул, оторвавшись от созерцания кустов, и так же тихо ответил:

— Я очень надеюсь, что выйдет заключить договор.

Лето цвело запоздалыми пионами, а мои плечи — натёртостями от сумки и веснушками. Дима сжал моё плечо, и я продекламировала, глядя на яркие пятна цветов:

Adagita vau-pa-ahe zodonugonu omfa-a-ipe salada! Vi-i-vau el! Sobame ial-pereji i-zoda-zodazod pi-adapehe casarema aberameji ta talaho paracaleda qo-ta lores-el-qo turebesa ooge balatohe! Giui cahisa lusada oreri od micalapape cahisa bia ozodonugonu! lape noanu tarofe coresa ta- ge o-quo maninu IA-I-DON. Torezodu! gohe-el, zodacare eca ca- no-quoda! zodameranu micalazodo od ozodazodame vaurelap; lape zodir IOIAD!

Было заметно, как Дима расслабляется, откидывает широкую спину на ступени крыльца, закрывает глаза длинными ресницами.

Я справилась с искушением провести рукой по его ключицам.

«Не введи нас в искушение, но избави нас от лукавого», — произнесла я про себя.

Зрячий постучал в стекло деревянной лопаткой и улыбнулся, призывая нас к ужину. Игорёша спал на втором этаже: я видела свет его детских наивных снов, что укрывали всю дачу ярким покрывалом.

— И дядя мой после этого в Ташкент умотал, а сына его от второго брака ташкентского джинны в озере утопили, в наказание, что дядя шиномонтажку пропил, — подытожил свой рассказ Игнат.

Я промычала что-то неопределённое между сочувствием и одобрением закономерного итога.

— И жена его, тётка моя, после этого за джинна чуть замуж не пошла. Но я знал, что это не джинн, а американский шпион! И он ушёл от неё.

— В Америку уехал?

— Нет, в Тамбов.

Кружка осиротела без кофе, я почти пришла в себя. Только я начала вспоминать, не завалялось ли в моей дамской сумочке что-нибудь типа расчёски, дверь в дом открыл Архип, бодро насвистывая мелодию O Fortuna себе под нос. Вид у него был довольно оторванный от реальности — ибо он был излишне весел для восьми утра, а ещё явно не был в курсе, что ночью в их лаборатории были посторонние.

Ну и хорошо.

— Соседушка, рад тебя видеть! Сколько ведьм поймал, лешего в пятнашки победил?

Они облапали друг друга за руки, чуть не разлобызались в щетинистые щёки, Игнат усадил Архипа на своё царское место, плеснул и ему растворимого кофе с кипятком.

— На почту вчера ездил! Так зацепился с Людкой из Хлябина языками…

Телефон запиликал, я обрадовалась, втайне надеясь, что меня начали искать в редакции, не поверив в больничный.

К сожалению, магия Бюро оказалась сильнее трудоголизма наших сотрудников, не веривших ни в магию, ни в больничные листы.

Dragostea Mea (Ishtar): с трех часов дня до пяти будем ждать тебя на ближайшей к северу от Ырбина заправке (с подсолнухами) на ланч!

К письму был прикреплён миллион смайликов с розочками, поцелуйчиками и сердечками. Ириша явно не вернулась в адекватное состояние. В такие моменты очень хотелось позвонить Ричарду и нормально спросить, в чём дело, но, как и всегда в такие моменты, — я быстро вспомнила, что Ричард не пользуется мобильником.

Да и связи тут практически не было.

Осталось придумать, как вырваться до заправки, в крайнем случае, совру, что тайно жажду сладкой газировки каждый раз, когда надо мочить нечисть.

Мочить нечисть — это когда я помогала Ирише смыть самайновский грим после фотосессии, залила её, её платье из парчи и всю ванну. Или как я в жару брызгала на неё водой, нарисовав на пульверизаторе крест, пока Ричард не видел. Мы смеялись, и брызги воды, повсюду осевшие на кухне, сияли на солнце.

А убивать василисков — это не про меня. Вот есть маги, которые все из себя — про битву и торжественную погибель. Они даже в маршрутке с таким видом трясутся, что сразу понятно — если будет авария, маршрутка отправится прямо в Вальгаллу, а наш герой успеет выхватить складной нож из кармана, чтобы погибнуть с оружием в руках при столкновении с чьим-нибудь КамАЗом.

Есть и те, на которых смотришь — и сразу стрёмно, хоть вы и в очереди к какому-нибудь условному гастроэнтерологу, девушка, кто последний — нет, спасибо, мне уже не надо, вместо меня будете… Там обычно в уже с утра залитых виски глазах под тёмными елями труп конкурента закапывают, какие тут василиски, нечисть эта — как два пальца обоссать. Прям в поликлинике, поэтому лучше отойти. Руки такие герои тёмного эпоса не моют.

А есть я. Мне бы хиханьки, хаханьки, покувыркаться, порефлексировать, кофейку вкусного попить и чтобы нервы не делали. Можно даже всё одновременно. Я не приписываю себе вечную нелепость и несуразицу вкупе с несобранностью — это было бы слишком глобально, но на колготках в важные встречи всегда стрелки, кудряшки не укладываются, на погост ритуальное барахло я перестала забывать всего года три назад, а Хозяевам кладбища я всегда предпочитала рассказывать анекдоты и байки. Вороны каркают — покойники смеются.

Иштар как-то сказала, что она из Преисподней умудряется казаться более нормальной, расслабленной и целостной, чем я, которая даже в спа ходит с таким настроем и видом, будто вокруг Апокалипсис, и ещё вчера меня волки драли посреди тайги. Боюсь, она всё-таки не понимает, какое сильное демонам даровано отличие от людей. Наверное, к лучшему.

Но василиска всё-таки убить надо. Чем быстрее — тем раньше отсюда свалим. Чем раньше свалим — тем быстрее будем на Сакко и Ванцетти, а на Сакко и Ванцетти уже несколько похрен будет на всякие ырбинские НИИ, флэшбеки и настойки на сердцах оборотнях, что душу, конечно, не сильно травят, но некоторую жуть вызывают.

Не дождавшись окончания сумбурной беседы о том, как Архип в юности шаманизмом увлекался («И соседи ментов чуть на горловое пение не вызвали» — «Да что ты говоришь! А мой свояк в юности тут ещё немцев мёртвых видел!»), я буркнула:

— А бумажки на истребление нечисти кому сдавать-то? Разродилась ли супружница Павла Сергеича?

Архип обратил на меня внимание, я максимально безобидно мигнула. Я знала секрет, подчерпнутый ещё в девятнадцать лет: не знаешь, как себя вести, — коси под хамоватую дурёху.

Потирая ударенные о цементированный пол подпола при падении во время маски-шоу коленки, я скукожилась на табуретке и честно глянула своими детскими глазами на мужика из Бюро.

— Да никакого духа Эфира мы не вызывали… Мы сатану хотели призвать. Я надеялась, что выйдет тихонько с ним договориться и Димку приворожить… Он мне очень нравится, с первой встречи. Но его папа против. Хочет, чтобы Дима на родовитой ведьме женился. Из какого-нить крутого ковена. А я на Алтае росла, у нас до райцентра на маршрутке трястись час. Из видов досуга только порча и алкоголизм. Но у нас уютно было. Соседи хорошие были, хоть и люди, у них была лайка, щенилась каждые два года, моих любимых щенят звали Пушок, Бельчонок и Черныш. Их сосед утопил. При мне. Но он хороший мужик был. Хоть и бухал страшно. Чем-то на вас похож. Вы, случаем, не с Алтая?

Игнат зашёлся в приступе кашля, Архип неодобрительно на него взглянул:

— Снова фумигатор жжёшь от комаров? Тебе ж от него лёгкие дерёт! Давай лучше пучок травы принесём, зажигаешь перед сном дымиться — и никакой тебе мошки! Нанотехнологии, Сколково отдыхает!

— Это не от комаров! Мне его в лавке особой продали, в хозмаге, он чертей отгоняет! — начал защищать воткнутый в розетку у стола оранжевый фумигатор старик. — А черти ходят… На сковородки сцать начать могут. Они грязную посуду любят, удержаться не могут, когда видят!

Подавив смешок и богатое воображение, я тоже кашлянула, символически, напоминая группиз Игната про существование чего-то кроме объекта его воздыхания.

Архип протёр очки рыжей флиской, махнул рукой на фумигатор, глянул на часы, шумно хлебая кофе.

— По идее, вот-вот должен прибыть уже… Он ранняя пташка. Мы все тут рано встаем! Такие рассветы… Туман мрак поглощает. Марева подобного никогда не видел, пока тут не стал жить. Туман такой густой, хоть бери котелок с чапельником и ложкой черпай.

«И рыбно-томатный плов потом на нём делай», — мысленно добавила я.

— А потом лучи солнца разгоняют все следы тумана, и лесное озеро сверкает на рассвете, будто мы уже не в Ырбино, а у самого Беловодья. Поэтому и встаём пораньше, чтобы туман собрать себе и хоть чуть коснуться мечты о Беловодье, зарёй умыться.

То-то псориаз не проходит. Запомню — для пользы коже зарёй тут не умываться. А то потом на ретинол кучу неразменных бабок выкину.

— Просыпаешь зарю — сразу понимаешь, день плохой будет, не благословит тебе солнце на успехи грядущие. Не будет ладна твоя работа, руки будут трястись, забудешь обед в землянке, кофе убежит. Хрип гортанный раздастся вместо стройной речи, когда спросит начальство по аппарату, как успехи в наработках. А успехи-то есть, просто ты про них ведаешь, а они понять не могут без отчёта… — вздохнул Архип в алюминиевую кружку с надписью «Экспедиция». — Per aspera ad astra. Но заскорузлый язык начальников, сплошь наполненный канцеляризмами, не даёт воли, простора для повествования, возможности для рождения той самой божьей искры, которая насыщает любую идею…

Нахрен, я будто на ретрите. Нахрен такой ретрит?

За окном зеленели кусты. Пасмурное небо действительно хотелось хавать ложкой, как тушёнку из банки.

Холод подвала и боль в коленях, енохианский юный адепт кидает мне раскрытую консерву. Третий день — волшебное число. Троица, Триединство — если смотреть с точки зрения банального политеизма, то триединство ликов Великой Матери, а если заходить от христианства, то триединство Отца, Сына и Святого Духа. Хочется смеяться, что с голодухи, запаха мочи и озноба в голову лезут псевдоумные мысли. Докатились до кухонной философии. А наше триединство не прокатило: где Зрячий, а где Димка и его янтарные глазища? Неужто скачет через девять ножей, чтобы стать лучшим из всех колдовских солдат, воюющих сами с собой? Скачи-скачи, я отсюда вылезу.

В меня летит раскрытая банка тушёнки — дорого я им обхожусь. Тушёнка рассыпается по ближайшему углу, и скованными в железные цепи руками я не могу до неё дотянуться.

Енохианец уходит, не оборачиваясь, как и принято уходить.

Я переворачиваюсь на бок, пялясь на стену с тенью от лампы, смеюсь, хохочу, царапаю ногтями землю, но до тушёнки достать не могу.

Жрать хочется безумно, щас бы снять с Димки кожаный ремень и погрызть его — в книжках про партизан читала, что помогает.

Micama! goho Pe-IAD! zodir com-selahe a- zodien biabe os- lon-dohe. Norezoda cahisa otahila Gigipahe; vaunudel-cahisa ta- pu-ime qo-mos-pelehe telocahe; qui-i-inu toltoregi cahisa i cahisa ji em ozodien; dasa ta beregida od torezodul! Ili el-Ol balazodareji, od aala tahilanu-os netaabe: daluga vaomesareji elonusa cape-mi-ali vaoresa CALA homila; cocasabe fafenu izodizodope, od miinoagi de ginetaabe: vaunu na-na-e-el: panupire malapireji caosaji. Pilada noanu vaunalahe balata od-vaoan. Do-o-i-ape mada: goholore, gohus, amiranu! Micama! Yehusozod ca-ca-com, od do-o-a-inu noari micaolazoda a-ai-om. Casarameji gohia: Zodacare! Vaunigilaji! od im-ua-mar pugo pelapeli Ananael Qo-a-an.

Эти прекрасные ситуации, когда всё должно прокатить нормально, а получается херня какая-то — или ещё варианты для синопсиса моего жизнеописания. Мне не хотелось гадать, кто кого, если по-честному, предал — на это я потратила первый день заключения. В день под номером «три» в голове по кругу танцевала на лезвии иная мысль.

Не спасут тебя ни девять ножей, ни шерстяная шкура, ни ремень с рунами — я найду тебя, охеревшая сука.

Дотянувшись до крошки тушёнки, я слизала её с кончика трясущегося пальца. Надо ли уточнять, что с голодухи и диеты на сырой воде меня вскоре вырвало, что сделало положение ещё более неприятным? А мама говорила, что суп надо регулярно жрать, чтобы желудок сильным был. Ещё мама говорила, куда мне с таким нежным рылом в некроманты и демонологи. И что все столичные чародеи — мудилы.

Мама мыла раму, мама била Мару — ну, вероятно, не зря.

Заметив мой взгляд на сад, Архип продекламировал:

— Отцвели пионы, закончился краткий летний век маков, осень скоро вступит в свои владения, я чувствую её прохладную поступь. Всё скоро умрёт, а потом возродится, — Архип мне подмигнул, это выглядело как нервный тик.

Шутка из серии «ты ж некромантка, ты ж любишь всё мортальное, а у меня дед в сарае сгорел». Сколько раз так ко мне подкатывали — не счесть. Хуже только, когда просят потом деда оживить, чтобы разобраться с правом наследования на сарай.

Я даже завела знакомого юриста — хороший парень, мрачный специалист по вурдалакам и тупым вопросам, — чтобы за символическую чашку кофе отсылать к нему особо задолбавших наследников. Возможно, он не берёт их дела, а скармливает их своим любимым вурдалакам. Меня это волновало мало, опять же – в мою пирамиду Маслоу входили пункты «кофеёк» и «не делать мне нервы».

— Мы едем к Павлу Сергеевичу или чего? — грубовато и напористо спросила я, увидев, как Архип снова тянется к банке растворимого кофе. — У меня щас график медитаций собьётся, а я курс по глифам Арахны прохожу, каждый глиф надо тщательно проработать… Как я вам василиска убью, если буду не в состоянии?

Это сошло за аргумент. Хотя по мне и так было заметно, что я не очень в состоянии.

Пока Архип обменивался последними любезностями с Игнатом, я успела заплестись, ещё раз умыться и понадеяться, что на ланч я всё ещё успеваю.

— Ешшо в газете прочитал, что сейчас модны правилы… древнеславянский языческий тренажёр, тебя на ём фиксируют за лодыжки и запястья, ну и растягивают все связки и сухожилия. Говорят, открывают силу костей! — бурно жестикулировал Игнат.

— С помощью силы Перуна? — невежливо вклинилась я, торопливо пересчитывая бумажки в рюкзаке и одновременно влезая в ботинки.

— Да, — просиял старик, — там так и было написано!

— Хм-м-м, — почесал бородку Архип. — Это не наша разработка, но звучит…

Я вытолкнула его на крыльцо, спешно махнув на прощание говорливому деду.

— Но звучит как дыба, всё, трогай. Сквозь последние ошмётки утреннего тумана, и всё такое.

Уже привычно запрыгнув в шишигу, я впервые при свете дня оценила с высоты её кабины красоту Ырбина. Все дома, кроме крепости Игната, чернели пустыми проёмами, выбитыми окнами и горелыми стенами.

— М-да, Ырбино — не Ыбица, — пробормотала я.

— И не Ырий.

Юродивые, честное слово.

Дождавшись, пока Архип тронется и оставит позади сгоревшую деревню, я поинтересовалась:

— А ты кто по жизни?

— В смысле? — глянул на меня травник.

— До, — я очертила в воздухе невнятную фигуру, символизирующую что-то неясное, — магии.

— А-а-а. Математиком-программистом был.

— Понятно.

— А зачем ты в воздухе Энсо, символ дзен-буддизма, начертила? Ты тоже придерживаешься этой методологии?

Я не придерживалась ни методологий, ни философий, ни нравственных концепций — все рамки и символы Энсо только в голове, а в голове вечно какая-то херня происходит, особенно если не досыпать и обитать в Ырбине.

— Я ещё не нашла свою концепцию, — таинственно сообщила я. — Понимаешь, всё, что я вижу, нахожу, оно мне вроде и близко местами, но не до конца… А зачем чего-то придерживаться, если оно даже отчасти противоречит твоим внутренним ценностям? Это будет лживо.

Поэтому я держусь подальше от всех религий, ковенов, тусуюсь чаще всего на кухне на Сакко и Ванцетти, и нет мне покоя ни среди живых, ни среди мёртвых. Хотя мёртвые чаще смеются над моими шутками, чем залётные живые, стоит сделать выводы, у кого лучше чувство юмора.

— Понимаю! – мы подскочили на яме. — Тяжелы будут твои поиски, — вздохнул Архип.

— С чего ты взял?

— Вижу я. Человек ты такой, исполненный страстей, — а также исполненный очей, как неземная тварь василиск, что бдит и шатается вокруг, пока мы тут ведём душещипательные беседы.

Прости, опаздываю, никогда не успеваю вовремя. То одно, то это, то ретрит у Игната.

— И что это значит?

— Что человек ты сложный, и путь твой будет сложен.

Значит, на ланч к друзьям тоже не успею.

Глава 7

— Сложный вы человек, Марья Александровна, — Павел Сергеевич скрестил руки на бежевом свитере и вновь оценивающе на меня посмотрел.

В нём сочетались нечто напрягающее интеллектуально и добродушная сальность, с которой он обвёл взглядом вырез моей футболки, отпустив вскользь шутку про мою ночёвку с Игнатом. Сальность была нарочитой и притворной — я уже вызубрила все оттенки неискренней вульгарности по смешкам Ричарда. Оставался напряг, который вызывал этот маленький сухонький колдун с длинными волосами, простецки забранными в низкий хвост, очёчками и слегка косящими глазами. Он держал в руках жёлтую кружку с эмблемой игры «Принц Персии», одинокое обручальное кольцо на руке было повернуто камнем внутрь, а левая нога в изношенном ботинке отстукивала известный одному ему ритм, хотя мне упорно казалось, что это Muse — Knightsof Cydonia.

Хотелось помыться, грязная голова уже чесалась, от одежды несло потом. Вдобавок в его кабинете было душно, из того, на чём взгляду остановиться, — обои в мелкую светлую розочку да коллекция книг на заднем плане. Начальник травников оказался любителем русской классики. Хотя бы не томатного плова.

— Почему? — в том же тоне ответила я, закинув ногу на ногу на стуле напротив. На столе между нами стоял кофейник, молочник и добротная сахарница с щипцами на отдельном блюдце. Если раскалить такие щипцы, ими можно вырвать язык, а если пробовать не раскалёнными?

Нехорошие мысли посещали мою голову здесь.

— Ну как — почему, Марья Александровна… — он въелся в меня глазами неопределённого цвета. — Отец ваш тут работал, я его застал — тогда только пришёл лаборантом, тощий как спичка и понурый. Он был уже на последнем издыхании, сейчас это модно называть выгоранием, а тогда и слов таких не было. Одна скука. Иногда пиво вместе пили, я тут прямо в лаборатории жил, ещё ни жены, ни детей не было. Чё ещё делать-то… Уходят все в общежитие, я проверяю кабинеты, всё запираю, встречаю Александра Кирилловича, и мы с ним идём пивко шарахать, вот прямо на этом месте иногда. Однажды уже на работу все вернулись, а мы всё ещё кривые и косые. Хороший дядька отец ваш был.

— Спасибо, так ему и передам, — скривила губы я.

Доеду несчётное количество километров до столицы, приду на кладбище, встану и скажу: хороший ты дядька был, так Павел Сергеич сказал.

— Не думаю, что вас сюда послали из-за каких-либо родственных связей, — он навис над столом, добавляя себе в чай сахарку. — Так же и не думаю, что дело в вашей ложной скромности бедной удивлённой овечки. Вы не жертвенный агнец, которых, бывает, засылают на подобные процедуры, чтобы после повесить на них всех волков. Наказать безвинных и вознаградить непричастных.

— С чего вы это взяли? Павел Сергеевич, пусть вас не смущает мой помятый вид и помятый возраст. Я белый и пушистый барашек. Даже кудри вьются, — а ещё в список моих умений, что я подвязала к социальной желательности, входило неуместное кокетство.

— Кудри вьются, кудри вьются… От чего же они не вьются у порядочных людей?

Павел Сергеевич старательно размешал сахар, цокая ложечкой по краю кружки, отряхнул её от капель чая и положил на блюдце. Посмотрел на меня и хмыкнул.

— Марья Александровна, помятый возраст — всего-то цифра в вашем помятом магическом билете. Я вас не намного старше, если судить по нему. Но, на деле, возраст — это опыт, а опыт выковывается из мехов жизненных перипетий. А вы проспали двадцать лет. Может, у вас и был активный сноходческий образ жизни в тот период, но вряд ли. Учитывая, в каких и насколько зачарованных подвалах вы почивали.

И вновь сахар мешать. Что ж с первого раза не размешал-то?

— В таком случае, вы хорошо выглядите для своих лет. Я бы не дала больше сорока… пяти.

Тоже сахар мешать начала. Дурное дело — заразительно и не хитро.

— Супруга. Чародейка. Так и до ста доживу, следит за мной. А я за ней. Вот и весь секрет счастья.

Фотографий детей в кабинете не было. Умно, я бы тоже не стала ставить. Только коллекция русской литературы, смешная жёлтая чашка и розочки на обоях — последние вряд ли отражают его сложную душу со всеми метаниями. Впрочем, метания я и так видела, как наяву. Болезни, горечи, рвущая тоска — светящимися гнилушками озаряли энергетический след. Наносное спокойствие, ровный и мерный тон, успокаивающий смех, даже улыбка — та заставляла поневоле растягивать губы в ответ и забывать обо всём. О василисках, Ирише, Ричарде и бесятах.

Мой разум был закрыт, об этом позаботился Ричард ещё несколько лет назад, когда проникли слухи, что к магам, якшающимся со странными племенами, нынче Бюро относится с интересом и подозрением.

Но почему-то мне казалось, что Павел Сергеевич и так знает меня слишком хорошо. Даже странно — вряд ли мой отец рассказывал им про маленькую дочь где-то в алтайских степях. Вряд ли батя вообще про меня знал, если уж начистоту.

Ну, по крайней мере, что бы ни было известно этому колдуну — бумажки он подписал.

— Павел Сергеевич, вы человек интересный, а я сложный. Выйдет победить василиска — может, забегу к вам на коньяк. Про отца расскажете, — я встала из-за стола и сложила папку со своими экземплярами в рюкзак.

— Я не пью, Марья Александровна, — усмехнулся колдун. — Люди напиваются… Начинают поведывать мне свои секреты… Нужны ли мне чужие секреты? А они всё равно их рассказывают, а я же трезвый, я же всё помню, хоть и не хочу.

Может, отец так и рассказал ему про дочь?

— А я не буду вам ничего рассказывать. Всё своё ношу с собой и держу при себе, — документы, сменная футболка, расчёска, атам стырили.

Встав из-за стола тоже, Павел Сергеевич прошёл вперёд и открыл передо мной дверь. Там, в конце коридора, меня уже ждал Архип и кто-то из рослых парней в камуфляже с автоматом наперевес.

— Все так говорят. И ты напьёшься, Марья… И все грехи мне свои поведаешь, — неприятно улыбнулся колдун. — А грехов у тебя, вижу я, мно-о-ого…

— Грех – понятие относительное. Обычно присутствует лишь в религии. А я таким не увлекаюсь. Не вставляет.

— Вы с религией настолько откровенно флиртуете, что это уже непристойно.

— Хорошо, — крепко держась за открытую дверь, я из последних сил улыбнулась, - в следующий раз будет изящнее.

— Изящество — в сокрытом. А если про соседей в общежитии знает каждая собака с неотбитым обонянием — это вовсе не изящество, а неприкрытая бытовуха с новыми сплетнями от каждого двора. Морок не скроет этого запаха…

— Критиковать духи женщины — невежливо.

Это не твой одеколон «Русский лес», невежда, а мой Dior Savage — шутила я бывшему. Как-то меня поймал после гостей у бывшего Ричард и втянул воздух: DiorSavage? Нет, «Русский лес».

У мужчин нет обоняния, а у меня вкуса. Так и уживаемся.

— Так мы не про духи, а про духов, — Павел Сергеевич поднял жидкие брови.

— Ваша игра слов пошла.

— А у вас и вовсе никакой игры нет. Так, хаотичные движения в надежде на хоть какой-то порядок. Вам хорошо спалось? Подумайте, скольким магам может не угодить несущийся впереди вас аромат таких противоречивых духов. Может, всё-таки попробуете, м-м-м, «Тома Форда»? Он перебьёт этот нестерпимый ладан. Моей супруге нравится.

— Рада за неё.

— У вас был хороший отец. Несмотря на то, как это выглядит, я не буду шутить, находите ли вы на подушке перья или же раскалённые угли, — тихо и разборчиво сказал он. — Наверняка у вас более зрелая мотивация выбора компании. Те, кто пишут личные дела, мотивацию не учитывают. А те, кто эти личные дела читает… Не будет разбираться. Особенно после того, что вы устроили с орденом енохианцев.

Именно в этот момент что-то внутри дёрнуло меня вглядеться за стёкла очков колдуна, нырнуть глубже, задышать тише и быстро вынырнуть с умением водолаза. Ибо воздух начал быстро кончаться. Как и самоконтроль. Оставалось лишь моё самомнение и нежелание устраивать сцену.

— Они держали меня в заключении двадцать лет, — я с елейной улыбочкой провела ногтями по дереву боковины двери. — И на завтрак мне никто не предложил круассанов. А потребовали немедля начать им служить.

Павел Сергеевич шумно глотнул кофе. Принц Персии с кружки смотрел на меня издевательски.

— А что, по-вашему, Марья Александровна, они должны были с вами делать? Вы были опасной девчонкой, случайно сделавшей огромную глупость. Вмешавшей в неё ещё и ребёнка… Должны ли вы отвечать за неё сейчас, когда вы сильно изменились и, как я вижу, повзрослели? Не уверен. Вправе ли они, в чьей юрисдикции находится сделанная вами глупость и её последствия, потребовать какой-либо помощи? Думаю, да. Радуйтесь, что вас там не прирезали — как обычно поступают с дураками да дурочками юного возраста. Лучше подумайте о том, что выплыли целой вы тогда не только благодаря своим красивым глазам и подростковой уверенности в возможности выйти сухой, когда вода уже топит.

— А вы действительно, Павел Сергеевич, похожи на моего соседа, что щенят утопил. Он же тоже считал, что делает всё верно. Хорошего вам дня. Поздравляю с отцовством, — я резко отпустила дверь.

— Делай, что должно, и будь, что будет. Поздравления принимаю. Желаю вам удачи.

— К дьяволу, — я закинула рюкзак на плечо и пошла по коридору, не оглядываясь, пока меня душил адреналин, а сердце стучало всё сильнее с каждым движением.

Третья чашка кофе за утро была лишней.

— Ну, бумажки подписаны, — бодро сообщила я Архипу, косо глядя на парня в камуфляже.

Тот жевал краешек губы, из-за чего я прочувствовала его желание закурить прямо в коридоре. Эта идиотская сцена от Павла Сергеевича заставила людей ждать — невежливо.

— А сама как? Готова? Зрелище не из приятных… Хоть ты и некромант.

— Да, я действительно зрелище не из приятных. Даже для некроманта. В городе я иначе выгляжу. Могу даже фотки показать.

Парень в камуфляже с неопределёнными чертами лица бросил в сторону:

— Шесть трупов.

— Лишь бы седьмого не было.

Дышать было тяжело.

Я атакую паническую атаку первой, посчитав все плитки пола, вспомнив все названия растений на подоконнике. Дыша квадратами, но в ритме две шестнадцатых. Совсем скоро я вспомню всё, и всё либо с начала закончится, или начнётся к концу. Страха нет, нет и флэшбеков — есть только та прямая от прошлого до будущего, что, в общем-то, не прямая, ибо чертила её пьяная школьница с двойкой по начерталке.

— Господи, вывезу, — я закатила глаза.

Мои заигрывания с религией действительно выглядят уже неприлично, ведь я уже готова молиться. Срочно необходима Ириша. С ней всё вокруг превращается либо в вульгарные юморески, либо в грязные подкаты. Иногда ещё в сценарий для ужастика, от которого хочется сыпать хэллоуинские конфеты себе в рот прямо из красочного пакета.

— Мы идём? Долго нам вообще тут шарахаться?

— Время — иллюзия, — туманно бросил Архип и двинулся вниз по лестнице, его коллега бесшумно перебирал берцами сбоку от нас, шелестя штанами об автомат.

— Нет, не иллюзия, — нудно возразила я. — Ночью буду заниматься непосредственным убийством твари. До того времени хотелось бы отдохнуть. Пёрышки почистить.

Ричарду. Когтедралкой.

— Дорога возникает под ногами идущего.

Это великое индийское изречение наверняка означало, что шарахаться нам ещё долго.

Глава 8

— Пока что под моими ногами только шишки, еловые иголки и грибы, — выдохнула я, когда Архип экзальтированно сообщил, что мы буквально ступаем по стопам жертв василиска — моих собратьев по магии.

Лес затейливо переливался шорохами. Моё лицо — я видела его отражение в луже, немытое и заспанное, — оттенками недовольства.

Василиска тоже не было видно — днём он спит, заставляя меня завидовать. Только лес, парень в камуфляже — кажется, боевой чародей, — и довольный Архип, нашедший себе палку и использовавший её вместо посоха.

Злая я.

— Мы бродим уже час. Мальчики, я благодарна вам за променад, но можно уже внести некую конкретику в нашу программу?

Внесите, пожалуйста, ясность: вы меня вывели сюда пристрелить из автомата, ибо мы ворвались и украли нашего бесёнка, или мы всё-таки следы василиска рассматриваем? Данный вопрос кровавый или всё-таки рептилоидный? Я уже поняла, что Архип с Исаакием тут не поганки изучают, но зачем кружить по лесу — не очень вдупляла.

— Мы почти на месте. На север, — бросил спутник с автоматом.

— Север — это где мох растёт? В лесу мох растёт везде… — агрессивно выдохнула я, но тут Архип отцепил от карабина на поясе компас и ткнул в сторону.

На мой взгляд, абсолютно случайно. Мох всё-таки рос везде. Везде рос мох, вверх стремились корабельные сосны, путались дорожки, странно белели пятнами среди этой мрачной зелени лица товарищей по променаду — а атама у меня с собой не было. Даже дебильный псевдотравмат наверняка остался валяться в кустах у станции. Ланч был через три часа, а жить мне сколько осталось?

В небе кружились вороны.

Все наши пути — окольные, все мои догадки — путаные, как наши пути. Как выбираться — понимания нет.

Очнулся ли Дима?

— Дима, очнись, очнись, — выла я в защитном круге, пока вокруг пела дребезжащим светом сама смерть. Дима лежал со спокойной и почти мёртвой улыбкой, мокрым пятном на штанах и кровавыми лужами под глазами, один из них был совсем плох, судя по порванному веку. Он же успел вырубиться, за минуту до этого валялся по полу и отчаянно кричал, пытаясь разодрать своё лицо ногтями. На углу чердака ревел Зрячий, чьи глаза вытекали вместе с кровью через сомкнутые на лице ладони.

Свет был всепоглощающ. Уничтожающий всё, не дарующий ничего взамен — только бесконечную отмену этой реальности. Нам всё врали — эта бесконечная свобода не может ничего изменить и создать.

Вокруг белым бело, Зрячий ревёт, Дима в отключке, я поливаю защитный круг кровью, надрезая предплечье — место на запястье уже закончилось. Всё тело чесалось, будто по мне бегали миллионы мух, сквозили миллионы вшей, под кожей копошились жуки, клопы и блохи. Мне хотелось снять с себя кожу, оставив лишь застрявший в воздухе крик.

Где Игорёша? Мне хотелось неистово молиться, чтобы с ним всё было хорошо. Я не слышала его крика, не чувствовала его боли.

Свет пел. Он пел о великом, но я не могла разобрать слова неведомого языка — я и английский-то почти не знала, мне не был интересен Лондон, да и великое тоже интересно не было, все мои амбиции вмещались в желание чувствовать себя хорошей и в необходимость чувствовать человеческое тепло.

Вскоре и Зрячий перестал реветь: его крик повис в пространстве вместе с неведомой песней. Остались только свет и я, и он не мог меня вместить, потому что мне было одуряюще страшно, а он во мне путался, ему было тесно, он поворочался в голове, как огромное неповоротливое животное в узкой клетке, и всё-таки вырвался наружу, заставляя меня хрипеть и бить руками по кругу, который, как выяснилось, не работал.

— Не забирай Диму-у-у, забирай меня, — стыдно провыла я, спрятав голову в пол, надеясь провалиться между половицами, и чтобы вся эта неведомая хрень, которая случается, когда подростки считают себя очень взрослыми и умелыми оккультистами, наконец-то закончилась.

Но тут не было конца. Было лишь Начало.

Лёд тронулся, дамы и господа — я узрела Его. Я увидела полыхающее пламя, разошедшееся от удара молнии в сарай, будто я на миг взлетела в воздух, над своим телом, над распластавшимися по полу ребятам. Я увидела лик, прекрасный, как зарево, как синева неба на рассвете. Идеальный, как сама концепция солнечного света, как идея того, что всегда наступает завтра, даже после самого плохого и идиотского дня.

Мне казалось, будто я дотронулась руками до звёздного сияния, и меня окутало мягким утренним ветром вместо белого ритуального одеяния, наскоро сшитого за сутки до отъезда на одолженной у соседки швейной машинке. Я была чиста, как лист бумаги перед ребёнком первого сентября.

Меня больше не было ни как личности, ни как явления. Потеряли значение время и пространство. Ту часть сознания, что помнила о Марье, гладила по голове бабушка среди бескрайнего луга.

Вымер ли весь мир на эти секунды? Или весь мир просто сосредоточился в одной точке. В других измерениях реальность тревожилась и готовилась встать на дыбы, как конь под рукою строгого всадника.

Тело, нареченное при рождении Марьей, прикрыло глаза от лёгкого, как прикосновение пёрышка, приказа: «Спи».

А дальше было маски-шоу, люди с автоматами, неспособные мыслить абстракциями, руки то ли за голову, то ли на пол, попытки допросить меня — вернее, то, что пыталось вспомнить, кто есть я, на тот момент. Бледнючий Дима со швом на выцарапанном глазе, шепчущий, что он не заключал никакого договора, а вот я что-то говорила, пока он был в отключке; исчезнувший неизвестно куда Зрячий; полностью отбитая от мира сего я — сбивающая все углы, по которым меня водили, как телушку на поводке, с зажившими за час ночными порезами во всю длину руки, пустыми глазами, что видели радужное гало вокруг своих собеседников, не видя при этом их лиц. Взрослые дяди, грубые руки целительниц, психующий отец Димы, что отвесил мне пощёчину и назвал каким-то нехорошим словом, в ответ на что я лишь блаженно улыбнулась. Ирина Михайловна, вмиг постаревшая, со слезами в голосе причитающая и обнимающая младшего сына. В общем, слишком много народа. Отец Димы с кем-то разговаривал, показывая на меня, пока я раскачивалась на месте, вторя играющей в голове песне. Мне что-то вкалывали и куда-то везли, мне светили фонариком в зрачок, били молоточком по коленке. Меня сажали на серьёзный кожаный диван в серьёзном деревянном кабинете, давали взрослый серьёзный портсигар, наливали приторную содовую с сиропом и пытались разговаривать, показывая картинки. Нет, не тест Роршаха. Изображения скрижалей и литер енохианского алфавита. Все дни смялись в сплошные уколы, деточка, выпейте содовой, еду, от которой меня рвало, кубы обыкновенного галоперидола, от которого я сначала выходила из себя, а когда он начинал действовать – из тела.

Встать, пойти, сесть, смотреть на картинку, закурить, молчать, не отвечать, встать, пойти, лечь. Меня всё время вели чьи-то руки — они были мужские, женские, жёсткие, ласковые, сочувственные и уставшие таскать за локоть полуумную девчонку. Я не видела лиц, видела лишь гало и сияние на месте фигур, поэтому различала людей по поступи: злой, настойчивой, нарочито сдержанной, шаркающей, абсолютно бесшумной.

Со мной все пытались возиться, чтобы разобраться, куда Он улетел, так что, когда они поняли, что ничего не добьются и бросили меня в подвал, я скорее выдохнула.

— Я удалюсь в кусты? — сказала я.

Ребята переглянулись и кивнули.

Засунув руки в карманы, спотыкаясь об коряги, я прошла метров двадцать и упала за широким дубом на землю. Голова адски болела, из носа заструилась кровь. Так и рушатся плотины в голове, наведённые умелой рукой… Рукой или крылом?

Чудом нащупав в рюкзаке мятую упаковку салфеток, я вытерла кровищу, бегло осмотрев себя на предмет следов крови в экран телефона.

Скажу, что проблема с давлением, вот-вот от инсульта откинусь, а тут вы ещё морально на меня давите променадом да автоматом.

Солнце бегло проплывало за облаками, что были похожи на вылепленные из хлебного мякиша диковинные фигурки.

Что мы имеем? Дима всё-таки работает на Бюро и подрабатывает для души ГАИшником на окрестных перекрёстках, Димкин брат, Игорёша, возмужал, стал похож на братца, обзывается на меня в магическом военкомате. Зрячий всё ещё непонятно где. Я очень надеялась, что его не убили за то, что он был свидетелем нашего ритуала — да каким свидетелем, он, пока мы постились, чипсы громко жрал и с мелким ребёнком в салочки играл. Выполнял функцию поддержки, а не активного действия.

Дух Эфира… Вне зоны действия радиоэфира. Как мы вообще его призвали? Ырбино не Ыбица, чудеса аномальных местностей — до этого замшелого НИИ рукой подать от дачного посёлка, ещё неизвестно, что мой батя тут воротил с тканью реальности. Судя по василискам — воротил многое.

А был ли василиск?

Нервно проведя рукой по земле, я зачерпнула охапку дубовых листьев. Минуты через три меня хватятся, а пока можно сказать, что живот прихватило. Поэтому бледная с прозеленью и зловредная.

В ямке у земли обнаружился грязный камешек размером с лесной орех. Стерев с него грязь салфеткой, я увидела прозрачность смолы. Этой прозрачности было много тысяч лет, когда смола была жидкой — боги ещё ходили по нашей земле, но это не точно, а вот динозавры железно были.

Ночью перед Днём Первым мы со Зрячим убежали, оставив Димку возиться с ребёнком в попытках уложить гиперактивного семилетку спать. Мы бродили по лесу, и, в кои-то веки, между нами не стояли ни его отсутствие дара, ни Димка. Перекидываясь шутками, которые скрывали опасения, мы пялились на глубокое звёздное небо. Всё было великолепно, и на миг даже вцепившийся когтями в диафрагму страх отпустил, а единственное облако наконец двинулось с места, открывая ярчайшую летнюю луну. Я залезла на дерево, свесила ноги и курила, глядя с высоты ветки на неровный пробор товарища.

— Ты мне нравишься, — вдруг сказал Зрячий, испортив всю красоту момента.

Это было охренеть как глупо, ведь он знал, что мне он нравится как друг, с которым можно влипать в авантюры и ходить по лесу ночью, а сохну я по Диме — так медленно рассыхается дерево после удара молнией. Но нас забором ограждала от реальности дивная ночь, вскоре надо было приступать к ритуалу, поэтому я поёжилась на ветке и попросила:

— Давай поговорим об этом, когда вернёмся.

Возможно, я опасалась, что если я безоговорочно откажу, то он бросит меня на дереве одну, а до дачи было идти минут тридцать.

— А если мы не вернёмся?

Зрячий был человеком, он опасался за свою жизнь, он не знал, что существование циклично и что если ты умираешь тут, то появляешься в другом месте, возможно, даже более весёлом и лояльном к твоей дурости.

Вздохнув, я поняла, что эту тишину надо чем-то развеять, и спрыгнула с ветки, неловко приземлившись на колени.

Они щёлкнули, а рука моя зацепилась на ветку, и из рукава ветровки, словно в сказке, посыпались бусины янтаря.

В темноте янтарь казался чёрным. Пока я вздыхала матерщиной, потирая колени, Зрячий наощупь собирал бусины с браслета, как ныряльщик за жемчугом.

— Зачем? — выдохнула я, наконец ощутив, что искры в глазах закончились и боль почти ушла.

— Тебе же нравится этот браслет…

Он показал мне полную ладонь бусин, а потом, замешкавшись, убрал их в карман:

— Я в городе пересоберу на леску. Она не порвётся, — поклялся он.

Обратно я хромала в неловком молчании, зло дуясь на одухотворённых влюблённых, а частично — ещё и на себя, ведь я была точно такой же, только в адрес Димы и молча.

Крутя между пальцев янтарный камушек, я медленно встала и оглядела дуб: нижние ветки успели устремиться вверх, поломаться под тяжестью метелей. Дерево стало толще, а ведь казалось, что ещё вчера я болтала на нём ногами.

А потом угробила себе колени на всю оставшуюся жизнь. Одним ловким прыжком — сразу на два колена.

Один янтарь даже не потрескался.

Услышав шаги, я спрятала бусину в карман куртки и поспешила выйти из-за дерева, второпях поправляя штаны.

— Что? – поинтересовалась я у Архипа с претензией. — У меня живот разболеться не может?

Он покачал головой, в вялой лесной расцветке его псориаз будто бы стал ярче.

— Да нет, просто ты сама же нас торопила.

— И продолжу, — я обогнала его и твёрдо направилась к тропе.

Тропа змеилась под ногами, её изгибам мог бы позавидовать горный серпантин. Я уже не думала, куда мы идём — просто смотрела на небо. Оно было пасмурно и серо, как наш север. Лето кончалось.

Берцы короткостриженого парня в камуфляже наконец-то издали хоть какой-то звук — громко топнули по земле. Демонстративно, призывая меня опустить глаза и остановиться.

— Вот, — он простёр руку. — Коллега твой тут был.

Жестом приказав спутникам оставаться на месте, еле-еле ступая по припорошённой кровью земле, я двинулась по лужайке.

Трава была примята в нескольких местах, словно там боролись.

Тут я остановилась и сделала для самой себя ремарку, которая заключалась в простейшем осознании — я, блин, вообще не разбираюсь в фантастических тварях, кроме тех, кто делят со мной крышу и кров. И как отличать место борьбы от сфабрикованного — понятия не имела.

Но я решила напрячься.

Пахло страхом и гибелью. Это шатало нервную систему.

Дойдя до багровой от крови травы, я наклонилась и провела пальцем — человеческая. Неужели маг так и не пустил василиску кровь?

— А чего ж василиск его в камень не превратил? — недовольно крикнула я.

Камуфляжный чувак что-то тихо произнёс, я не услышала, Архип крикнул громче:

— Понятия не имеем! Он, кажется, глаза повязкой прикрывал!

Ага, завелись тут ниндзя. С повязкой на глазах воюют. Так и поверила, демотивирующее враньё.

— Трупы похоронили? — вновь крикнула я, зависнув над засохшей лужей крови.

Среди высоких лесных трав, окрашенных будто фасадной краской, между шишками и желудями, помётом мелких животных и притоптанными ромашками валялся стреляный патрон. Василиск выпал из Разлома вместе с огнестрелом?

Насвистывая что-то себе под нос, я медленно разогнулась, ожидая ответа.

— Да, родня забрала неделю назад, — крикнул мне в ответ Архип.

Переступая ногами через кровавые лужи, следы борьбы, притоптанным берцами, борозды, пропаханные телом, которое тащили по земле, я вскоре оказалась около сотрудников НИИ. Взъерошенная, спрятавшая руки за спину, чтобы не палить их дрожь, старательно смотревшая им в глаза по очереди — ну очень боевая.

— Вы во что там долбитесь? Как я упокаивать буду, если они похоронены хер знает где? Это же не в моей компетенции, ищите некропрактиков, которым подконтрольны те кладбища. Или я должна забесплатно их работу делать и без командировочных? Так и передайте своему начальству, — охренела я.

— Так они же тут умерли, — возразил Архип.

— Это-то да. А тела где? Вы меня простите, но у нас за столько тысяч лет на каждом квадратном метре по сотне людей прикончили, но молодежь всё равно по кладбищам тусит. Я понятно разъяснила? — оскалилась я, смотря на Архипа, но поглядывая на его товарища в берцах.

Страшно было охренеть как. Но вытащить могла себя только я сама. Раз уж оказалась снова в Ырбине – надо было оттуда валить. Желательно как можно скорее.

— Понятно… — грустно опустил глаза Архип.

Запудрил мне глаза своим дзен-буддизмом, а потом заманил в ловушку. Да и я идиотка.

— Пойдём отсюда. Мне тут делать нечего. На кровищу полюбовалась. Понятно, что сражался мой предшественник мучительно, — как можно сражаться мучительно — я не могла объяснить, но речь лилась ржавой водой из крана после двухнедельного отключения, — но василиск его пересилил. Кажется, подрал. Отъел какие-то части тела?

— Полбашки откусил, — миленько улыбнулся мне обладатель автомата.

— Замечательно! Теперь я знаю, что башкой к василиску лучше не поворачиваться, — фыркнула я. — А сейчас я хочу оказаться ближе к цивилизации. Тут связи нет, а мне нужно жениху отзвониться. И в магаз по мелочи. Так что лично я — до станции пошла. А вы — ищите некропрактиков, чью работу хотели на меня повесить.

— Мы ничего не хотели, мы подневольные, начальство сказало…

— А я сказала, что ни физически, ни метафизически не могу упокоить покойников, чьи тела валяются где-то не здесь! И откуда я вообще знаю, насколько они беспокойные? Может, они всю жизнь мечтали умереть от когтей василиска? И отправились куда надо на радостях. Мне вам диагностику даже без фото проводить? Я некромант, а не идиотка с телевизора. Вы что, видите на мне чёрную помаду или череп в руках?

Внутри меня кто-то ревел от страха, но это было пошло. Пошлых и глупых бабёнок со слезящимися глазами и обслюнявленными окурками в губах я ненавидела ещё в юности. Сама стала такой.

Надо бежать.

— Марья, мы всё передадим, даже до сельпо подбросим, — подскочил ко мне Архип.

— А я не хочу до сельпо! — капризно вскинулась я. — Знаю я, какой ассортимент у вас в сельпо. Если я сегодня не выпью сладкой газировки, я умру. У меня сахар падает — становлюсь ну просто, сука, бешеной! Везите до заправки.

— Хорошо, до заправки, — они кивнули. Сука. Сука. Сука. Теперь надо было думать, как свинтить с заправки. И думать про это потише.

— Зажигалку, — потребовала я.

Мне тут же прикурили.

Выпуская вонючий дым, я почувствовала, как страх меня чуть-чуть отпускает, и я уже не готова сорваться на хрип.

— Охерели вообще… Почему я должна ещё чужую работу делать… Типа нашли некроманта, он и василиска вам убьёт, ещё и чужих покойников упокоит? А вам не…

Архип побледнел от таких слов. Думаю, если кто-то предлагал ему подобное, он тут же падал в обморок, наконец, переставая разглагольствовать про философию.

— Вот это экономия на людях, повесить на одну чародейку работу… семи некромантов! Нет, если бы они тут лежали — базара бы не было. Но они тут не лежат! — я ткнула пальцем с дымящейся сигаретой в землю, подтверждая правдивость своих слов.

Да их тут и не было. И василиска тут тоже не было. Кого-то одного укокошили, причём непонятно даже, кого. Просто для антуража.

— И я чужие обязанности брать на себя не собираюсь, — заключила я.

Вновь фыркнула, поправила волосы совершенно жестом Ириши и одёрнула куртку.

— Мы уже поняли, — вежливо согласился Архип, двумя пальцами попытавшись воткнуть очки сильнее себе в переносицу.

Его спутник оттеснил меня ближе к осине, прямо к кусту крапивы.

— Значит, так, ты, баба тупая, ты либо затыкаешься и перестаёшь нудить, либо…

Либо вы поймёте, что я вас раскусила. Ну, непонятно кого конкретно, но точно раскусила.

— Заткнусь! — я с вызовом выпятила подбородок. — Но вы меня до заправки довезёте. Я пожрать хочу нормально.

На моём локте тут же оказалась его жёсткая рука — и манёвры событийности вконец меня довели.

Это был именно тот тюремщик, что таскал меня по енохианскому ордену и кидал мне тушёнку в камеру.

Протягивал хлеб и воду. Иногда я даже слабым голосом интересовалась, какой сегодня день, а он мне отвечал, отрываясь от сканвордов. Они все тут что ли работают?

Я что, тогда не всех там прибила?

— Витёк-Витёк, а ты тут давно? — доканывала я неофита, что дежурил у моей двери неустанно которые сутки.

Неофит молчал и даже не храпел. Скукота.

На двери была наложена печать, что не давала мне колдовать. Я разминала руки в оковах, я кусала костяшки пальцев в надежде пустить себе кровь, я мечтала о сигарете — «Витёк-Витёк, а что тебе сделать за сигарету?», — я справляла нужду в ведро, что выносили, когда я спала, — а иногда не выносили. Я жила в неспешном ожидании, что ко мне снова придут и будут задавать вопросы. Они любили задавать вопросы, они задавали их с такой неустанностью, что мне хотелось отъехать. Я научилась скрещивать руки на груди с разными оттенками пренебрежения. «Дух сказал вам, куда направится?» — вы правда думаете, что он ориентируется в этой реальности? Конечно, он ответил, что будет в кафе на Маяковской в следующую пятницу! Прикосновение иного мира заразило меня высокомерием ещё пущим, что я взращивала в себе всю юность. Вроде королев тоже пленили, ведьм перед кострами держали взаперти. Только костра я уже не ждала.

— Витёк-Витёк, а какая погода на улице?

Моего тюремщика даже Витьком не звали. Это я сама придумала. В первый раз, когда он вывел из камеры, я пыталась драться и лягаться, но его железная хватка оставила мне синяки на предплечье. И я дала ему имя, решила подружиться. Не в надежде, но от отчаяния.

Я разгрызала губу и окровавленной слюной выводила на стене полоски, считая дни. Спустя три недели перестала на что-то надеяться и что-то считать. Под потолком горела лампочка. Иногда всё неожиданно погружалось во тьму, а потом вновь электричество включалось. Возможно, отключали из-за плохой погоды.

Лишь однажды в ответ на мои долгие подначивания, шутки, что с каждым разом становились всё глупее и безобиднее — я тупела и ржавела, как нож, — я услышала его голос.

— А ты правда ребёнка похитила ради ритуала?

Я не стала отвечать. Легла на пол и уставилась в потолок. Мерно качалась лампочка.

Меня даже не избивали и не пытали — но лучше бы убили.

— Хамло! — с интонацией базарной хабалки крикнула я на Витька, и он отпустил мой локоть.

Картинно потерев больное место, я всхлипнула и подбежала к Архипу, скандально смотря и на него тоже — было ведь за что.

— Ладно-ладно. Я заткнусь! Но вы меня поняли. Я надеюсь. А теперь пойдёмте уже отсюда…

Ёжиться я не стала, было бы переигрыванием, но тихо себе под нос всё-таки произнесла:

— Слишком много крови.

Глава 9

— Слишком мало крови для василиска, — шепнула я Ирише в трубку из туалета на краю участка Игната. — Его пристрелили, он истёк, труп поволокли по земле, чтоб изобразить следы борьбы. Я помню, как дралась мантикора. Простите, после такой смерти остались бы не две аккуратные лужицы.

— Я поняла, поняла, — произнесла Ириша и рявкнула что-то нечленораздельное — с такой-то связью — куда-то за кадр.

Снова сквозь помехи до меня достучался тихий звук её голоса:

— Короче. Встретимся в женском туалете заправки. Она тут одна. Буду ждать до шести, не явишься – всему Ырбину…

Связь окончательно ёкнула и прервалась.

— Твою ж…

Я тоскливо глянула на трубку, с грохотом опустила пластиковую сидушку, ударила ногой по ведру для мусора и отперла затвор.

Машина Витька меня уже поджидала. Архип мечтательно изучал небосвод. Витёк оперся на бампер тачки и скрестил на груди руки. Как он из адептов енохианства перешёл в магов-в-форме?

И взгляд как у чувака из фильма про американского психопата. А Архип — как лидер местной секты. Интересно, чего же меня в лесу не пристрелили? Ночи ждали?

— Погнали, — завалившись на заднее сиденье, сказала я.

В дороге я планировала продумать план побега. План побега заключался в том, что я приезжаю на заправку, капризно выбираю там газировку, иду в уборную, а дальше Ириша что-нибудь сообразит. В общем, продумывать было нечего, поэтому я вырубилась в глубокий сон.

И мне снилось, что уснуть я не могу.

Лампочка качалась. Тюремщик не отвечал мне третий день, количество слюнявых пометок на стене перевалило за третью дюжину. Бескайфово.

Все планы побега закончились, не успев и начаться. Спасать меня было некому — ну не Димка же, который скинул на меня всю вину, внезапно запылает муками совести и побежит молить отца, чтобы просил меня выпустить? У меня были дни, когда я на это надеялась, но они закончились.

— Слушай, если ты меня слышишь, — произнесла я одними губами, глядя в потолок.

Что дальше говорить — я не знала. В моей семье учить молитвы было не принято. Знала я только слова «встану не помолясь, выйду, не перекрестясь…», но тут ни встать, ни выйти — держат оковы. Да и это колдовской зачин, а тут магии тоже нет места.

— Слушай, если ты всё ещё тут… Ну, раз мы тебя призвали, — вновь попробовала я.

Могут ли поймать ангела, как бабочку в банку? Раз за ним так охотятся и мучают меня, то, наверное, могут.

— В общем, кто-нибудь, сделайте что-нибудь, — уже без какой-либо веры бросила я и откинулась на холодную стену камеры.

Никто ничего не сделал. Так прошёл ещё день — дни я считала по еде, что прибывала на подносе в дверное отверстие. Я не ела уже неделю в надежде, что мою голодовку заметят. Есть не хотелось, спать тоже не хотелось — а сон был единственным спасением. Во сне я видела детство, игры с дворовыми мальчишками в нашем посёлке городского типа. Видела походы в кино, когда я стала постарше. Как я научилась смотреть так, чтобы никто не спрашивал ни у меня, ни у моей компании паспорта, и мы гордо заходили на ночные показы взрослого кино — вереница подростков, неуместно хихикающих и глупо краснеющих.

Через какое-то количество отрезков времени, что было суждено мне считать сутками, в камеру постучал кулак Витька.

— Вставай, через полчаса Старший будет. У него есть вопросы.

— Ответов не будет, — сказала я, но Витёк меня не услышал, ибо вряд ли я говорила что-то вслух.

Наверное, раз он сказал мне вставать, тогда была ночь, и он думал, что я сплю? Люди, не бывавшие в заключении, не представляют, как сильно там теряется ощущение времени. Остаётся только пространство, сковывающее тебя, будто ты и есть та самая бабочка, что попала в банку. Доисторическое насекомое, влезшее в каплю смолы.

И пролился на камеру свет ярче солнечного, заставив меня зажмуриться, как от затрещины Диминого отца. И свет этот мигом стал теплом очага, теплом того майского дня, где ты выходишь из пыльного прохладного подъезда гулять по поросшим цветущим сиренью улочкам, а впереди экзамены и вся жизнь.

Вся жизнь. Я бы очень тогда хотела, чтобы впереди у меня была вся жизнь и оглушительный запах сирени, предвосхищающий лето, цветение пионов, купание в речке и жар от раскалённого на солнце асфальта. Чтобы экзамены — завалить, в пыльном подъезде плакать от неразделённой любовной муки или прочей дурости, а всё вокруг было бы просто и банально, как истерзанная дождём укладка перед дискотекой. Я бы даже на дискотеки ходила вместо погоста, чтобы портить всем радость кислой миной и жалобами на спиртозное бухло. Очень хотелось, чтобы жизнь случилась, а этого чёртового года, где я потеряла всё, что имела, и ничего не приобрела взамен — никогда не было.

— Когда ляжешь спать, — не будешь бояться; и когда уснёшь, — сон твой приятен будет, — спел мне ангел, и я заснула на долгие-долгие годы, чтобы открыть глаза поздней весной, вышибить дверь подвала — уже другого подвала, сквозь новые вопросы, кровь, насилие и смерть выбраться наружу, стопануть машину, доехать до заправки, отмыть там руки от крови, а вместе с ними — остатки ненужных воспоминаний.

Поймать дальнобойщика до ближайшего мелкого города, спрыгнуть из кабины на окраине, долго идти пешком по узким улочкам, отбивая по брусчатке джигу.

И нюхать кусты сирени.

— Приехали, дамочка, — чуть не выволок силой меня Витёк.

Глянув на жёлтые подсолнухи, я констатировала:

— Заправка.

Ноги передвигаться не хотели, Архип пошёл оплачивать бензин, Витёк завис около прилавка с водой, я, покачиваясь, как пьяный матрос, направилась к туалету.

Дверь туалета была заперта, пришлось стучаться и шептать:

— Вы там охренели ещё и запираться?

Ириша отперла дверь, я нырнула в её объятия.

— Я тут одна, — обрадовала меня она.

Я не обрадовалась.

— Где Ричард?

— Готовит отвлекающий манёвр.

— Э-э-э, и какой же отвлекающий манёвр он готовит?

— Извините, — раздался голос.

Голос был слегка неловким, но при этом звонким, как пение церковного хора. Этот голос мог ранить, а мог и приказывать. Он направлялся в небо, разбивая все витражи, что обрушивались на нас яркими осколками.

— Извините, а где тут клозет? — громко поинтересовался Ричард у продавщицы.

Я не видела её лица, но могла себе представить недоумение.

— Чего?

— Клозет, — стоял на своём Ричард.

— Что-что?

— Ну, клозет. У вас что, нет клозета?

— Д-д-давайте я сейчас по ассортименту посмотрю.

Ричард вздохнул — я почувствовала, как в поле за заправкой зашевелились травы, — и чётко, по слогам, произнёс:

— У-бо-рна-я.

— А-а-а, — голос девушки стал радостен, будто она всю жизнь мечтала ему помочь. — Вот здесь.

— Ага. Спасибо. Приятно оказаться в месте, где ничего никогда не происходит, не правда ли? И самое странное и неожиданное, что можно здесь встретить, — это слово «клозет».

Ириша прижала меня к себе, поэтому я почувствовала лишь остатки волны, что прошлась по магазину.

Когда Ричард распахнул дверь, я посмотрела на него, как смотрят на людей, которых ты поневоле подставил, но исправить это уже нельзя.

Мы будто видели друг друга впервые, и свидетелем этому была Ириша, грязное зеркало да фаянсовый унитаз.

Он. Явившийся из другой реальности, мира Эфира, оттуда, где крылья так же естественны, как здесь — копчик и коленные чашечки. Слепящий сиянием, умиротворяющий песней, чуть не угробивший трёх горе-оккультистов своим появлением, ведь ткань реальности тогда порвалась, а могут ли люди выдержать вибрации других миров? Крылатое создание, сотканное из чистоты и смысла.

И я. Дурочка, которая его неизвестно на хрена призвала со своими корешами в этот мир. А потом его встретила — и не признала.

Потому что данная пернатая тварь стёрла мне память.

— Ты смотришь на меня так, будто пролила кофе на мои книги, возможно, из чувства мести, — сообщил он. — А между тем, путь открыт. Я приказал им только запомнить слово «клозет». Будет полезно для вокабуляра.

— Ты, — прищурилась я, но не закончила фразу, ибо Ириша схватила меня за руку и потащила сквозь заправку, где застыли во времени Архип, Витёк и продавщица, обрабатывающая новое слово в словарном запасе.

У заправки была припаркована на низком старте колымага, наша, родимая. За считаные секунды мы оказались внутри приоры, а потом Ричард щёлкнул пальцами — и время снова пошло.

— К сожалению, если держать дольше, люди начнут умирать, — вздохнул он. — Но я рад.

— Чему ты рад? — истерично спросила я, начав пристёгиваться, потом не справившись с ремнём и решив забить.

Васёк сходу вжал педаль газа, свободной от руля рукой включая музыку:

— Райан Гослинг… в фильме… «Драйв»…

— В фильме он молчал и рулил, так что, будь добр!.. — начала Ириша.

— Что ты всё вспомнила, — ответил мне Ричард.

— Ты сам стёр мне память!

— Ты сама тогда попросила, чтобы того года не было, — невозмутимо парировал он.

Крыть было нечем.

— Может, теперь мне кто-нибудь объяснит, что происходит? — решила на всякий случай попросить я, высматривая погоню.

Погони не было. Дорога была пуста, гремел ретровейв, Васёк — в белой лёгкой куртке, без шуток, надвинув тёмные очки, гнал двести.

— А чего тут объяснять, — Иштар обернулась ко мне с переднего сиденья. — Так вышло.

Так вышло, что осенью 1989 года Иштар откисала в отпуске вместе со своим тогдашним демоническим хахалем. Отпуск они предпочли провести в Адыгее, где Иштар топтала ботинками горы, парила своё чудесное человеческое тело в бане и окунала его в раскалённую холодом горную реку. Демонический хахаль сам был из баронов, обитал в дождливом Лондоне, но ради продолжения переписки, которую не могла съесть никакая цензура, явился к Ирише прямо в Россию. Ехать, правда, пришлось через ад — трудно было в неспокойное время с такой шпионской мордой выдержать все погранпосты. Даже с демонической силой и ради Ириши.

Ириша тогда обитала в коммуналке, из которой почему-то выселились все остальные пять семей, а новые заселиться всё не могли — про эту коммуналку забыли. Так что в распоряжении демоницы и её нехитрой свиты из двух бесят неопределённого родства были шесть комнат на последнем этаже сталинки. Зеленоглазый демонюга явился у неё на пороге, вручив букет — ей, трупешник на растерзание — бесятам. Иштар сварила ему кофе, поспрашивала про общих знакомых в аду: выяснилось, что кровная сестра Иштар разорвала свой брак, ибо её муж-придурок решил сбежать в наш мир и шляться по ведьмам. А когда сплетни были собраны, всякие телесные радости получены, сообщила, что едут они в поход, ибо в городе сидеть невыносимо. На самом деле бесята недавно укокошили местного главаря колдунов, поэтому хотелось переждать всё в тихом и спокойном месте, но не говорить же про это демону на первом свидании?

Колдуны тогда были охреневшие. Бюро было в восторге от полной безнаказанности и объединения с людской властью, с удовольствием помыкая и местной ангельской канцелярией — у пернатых было правило, что человек всегда прав, пока не доказано иное. Также пытались помыкать и амбассадорами ада на земле – и это была война, в которой те проигрывали перед Конторой и её бюрократией. Ириша пряталась в коммуналке, бродила там царевной в чёрном халате, науськивала бесят на импортную косметику в комиссионке и думала, как жить в этом изменчивом мире, гадая, не пора ли возвращаться обратно в ад.

Редкие вести из ада говорили, что там сейчас не проще, — человечество жрёт себя само, демоны дохнут от скуки и плетут тупые интриги.

Зеленоглазый демонюга предлагал съездить на жаркие пустоши исторической родины, но Иштар отнекивалась, несмотря на возможность скинуть это человеческое тело, стать одним целым с серными источниками, встретиться с родственниками, посмотреть, как изменился Пандемониум… Вот поэтому и отнекивалась. Предложила тур по оккультным местам Адыгеи — набиралась небольшая группа из юных чародеев.

— Повеселимся, — шептала она в холёную шею британца.

Повеселились.

Бесята таскали тяжёлые рюкзаки, заигрывали с ведьмочками, цапались с колдунами, демоны, изображавшие пару магов весьма преклонного возраста, бойко скакали по склонам, любовались проходящими сквозь горы облаками и пили глинтвейн у костра с галетами со сгущёнкой.

— Я слышал, какие-то волнения наверху, кто-то снова исчез, — как-то утром сказал ей демонюга, когда они ещё до похода степенно пили утренний кофе на балконе коммуналки, выходившем на оживлённый проспект.

Ириша тогда махнула рукой с сигаретой, стряхнув пепел вниз:

— У них регулярно кто-то исчезает, а крик поднимают такой, будто снова грехопадение случилось. Ткань миров тонкая становится, вот-вот — и источится. Ещё десяток тысяч лет — и три наших мира превратятся в мясорубку, что и говорить про сотню иных миров…

— Третьего чина исчез, — уточнил британец, погладив рыжие кудри Ириши.

За эту яркую медь и белую кожу она бы продала душу, если бы та у неё была. Она скинула с плеча лямку маечки.

— Да хоть Престол, — фыркнула Иштар. — Нам-то такое? Ну бегут от них, пусть и бегут.

— А если не бегут, а падают из-за множества Разломов?

Ткань реальности, что при создании была похожа на ровный шёлк, успела скомкаться и замараться, стать испещрённой дырами и протёртыми от времени нитками.

И в эти дыры проваливались такие, как Иштар, попадали сюда всякие твари, от пернатых до незримых, только обычные маги не могли ходить сквозь Разломы — их расплющивало давлением.

— Да пусть падают, — Ириша выбросила сигарету, повернулась спиной к кованой ограде балкона, лицом к британцу, и ей показалось, что она и сама куда-то падает, и это падение было потрясающее.

А потом поход. Ночная река светилась во мраке, и Иштар, оставив позади спящие палатки, босиком ступала к воде. В аду все реки пересохли, одни серные источники — впрочем, местные патриотические ячейки находят их весьма воодушевляющими. Но Ириша принадлежала к тому меньшинству, которое считало, что надо завоёвывать мир людей.

Вернее, завоёвывать его ей хотелось две тысячи лет назад, а сейчас осталась лишь привычка. К голубому небу с одной луной, ощущениям тела, теплу, холоду и солнцу.

Намочив грязные ступни, Иштар расправила тёмные крылья и направилась в воздух. Внизу шумела река, переливаясь перламутром, небо, скованное прожилками мрамора, было совсем близко – подними когтистую лапу и оторви кусок, спрячь в карман, где носишь вырванное своё сердце.

Издалека чёрная река напоминала воды Коцита.

Полетав над горами, Ириша поняла, что демон к ней вряд ли присоединится: может, облюбовал одну из людских колдуний. Решив возвращаться, она услышала резкий свист и быстро обернулась в воздухе.

На неё надвигалась громадная фигура из света. Иштар выпустила клыки и зашипела.

Воды Коцита были далеко, а река была глубока и черна.

— Глубока и черна, как глаза нашего духовного эмиссара, — хлопнула в ладоши я. — Моя бабка так же про шаровую молнию рассказывала: дескать, из света и надвигается. А дальше то что, по факту?

Иштар и Ричард переглянулись.

Ричард пожал плечами.

— Я ещё толком не ориентировался в этом четырёхмерном пространстве, не могу отрицать, что Иштар задала мне трёпку.

— А он отсёк мне пол крыла, я упала в эту грёбаную горную реку.

— Всю ночь бушевали молнии, гроза… — подал голос Васёк несколько восторженно.

— Британец свалил, когда понял, что запахло жареным, — раздражённо бросила Иштар. — Жареной демоницей, — и хохотнула.

— Я так и не понял, почему Иштар решила на меня напасть, ибо я чувствовал себя потерявшимся и ослепшим… — он помолчал, подбирая слова. — Как чувствует себя человек, попавший в сумрачный лес.

— Нормально чувствует, каждую пятницу там гуляет! — возмутилась я, всё ещё высматривая погоню, которой не было.

Мы ехали уже полчаса, а погони ещё не было. Странно. Неужели вышло оторваться?

— Да мать твою неземную, меня науськивали на таких, как ты, мы все рождались там солдатами — неважно, барон или герцог. Мы всё ждали, что вы на нас нападёте.

— Но что-то мы не нападали, удивительно, да? — фыркнул Ричард.

Волосы Ириши развевались на ветру, что шумел на трассе, освистывая нас. Иштар задвинула окна.

— Да, не нападали, а тут я, в небе, где мы все чувствуем себя так беззащитно, а передо мной световая фигура…

— Моя бабка всё ещё описывала шаровую молнию именно так же… — вставила я, прикладываясь к мерзкой банке «Торнадо» Васька.

Ждём изжогу в следующем акте или мучительную смерть.

Выпустив огромное облако пара от вейпа специально на наше заднее сиденье, Иштар клацнула зубами.

— Это была самооборона.

— И к чему же привела эта самооборона? — невинно поднял брови Ричард.

— Да ни к чему, — Ириша закинула ноги в обтягивающих джинсах на торпедо, накрутила дреды на палец и пульнулась облаком пара в лобовое стекло. — Меня из реки вытащили ваши твари пернатые. Дескать, шумели мы с тобой, родимый. Оказывается, при встрече с невоплощённым духом надо было не идти его уничтожать, а призывать ангельских спецов. Хотя вроде все же понимают, сколько бед может натворить дух, которого ничего не ограничивает? А ты снова фиг знает где, неизвестно, убитый ли, меня в охапку и в заключение за нарушение закона о перемирии. Самооборона не прокатила. Будто тыщу лет там томилась, крылья отцапали. Потом уже мои подсуетились, бриташка всё-таки маякнул кому надо. Те тоже мне по шее дали, но от них не так обидно, что ли…

— Дорогая, поверь, если бы я мог свидетельствовать против себя, я бы всем сказал, что я тебе угрожал расправой.

— Ха! — Иришка вновь наполнила весь салон тачки паром.

Я опустила стекло со своей стороны, ибо пар не давал мне высматривать погоню. Которой всё ещё не было.

— И когда я вроде как откинулась, пошла в разнос, сидела я в баре в центре города, потягивала виски-сауэр, и тут заходит это тело.

— Я успел забрать по договорённости тело у умирающего бродяги, что встретил у городской библиотеки, — просиял Ричард.

Какие у нас бродяги сексуальные пошли, хоть в Голливуд отправляй.

— Думаю, он предложил ему наркотики взамен за пользование данной оболочки после смерти её обладателя, — щёлкнула пальцами демоница. — Но не суть. Суть в том, что этот пернатый ублюдок, которого я вмиг распознала по взгляду, внаглую прошёл к барной стойке, где я потягивала виски-сауэр, чувствуя, как болят лопатки, которые больше не тянут невидимые крылья…

— Ну прости, детка…

— И да, начал извиняться, — повысила голос Ириша, перекрикивая музыку и Ричарда.

— А она меня простила, поняла, что мне некуда идти, предложила перекантоваться у неё — уже на Сакко и Ванцетти. Там стояло прекрасное безвременье, вечно клонящееся в осень, а звон колоколов окрестных церквей…

До сих пор бесит меня каждое утро.

— Да я посмотрела на этого придурка пернатого, а он же адаптированный к этому миру, как безвинный младенец! Он до сих пор у персонала забегаловок спрашивает клозет, а сам этот персонал называет кельнёршами! Слово «интернет» ему ничего не говорит.

— Это что-то от лукавого, — подтвердил он.

— В общем, я решила, что, если с ним что-то случится, виноватой снова меня сделают. Пусть лучше если и сделают, то по делу…

Иштар быстро сцепила с Васька его тёмные авиаторы, нацепила себе на нос и показала нам свой проколотый язык. В свете лучей солнца её бледная кожа отливала позолотой.

— На самом деле, я думаю, в ней говорило чувство вины, но мы про это не говорим, — хмыкнул дух Эфира и вальяжно закинул руку мне на плечо.

Васёк достал из бардачка вторую пару очков и перекинул зубочистку из одного уголка рта в другой, улыбнувшись мне в зеркало дальнего вида.

Я сжала ладонь Ричарда и всё-таки спросила:

— То есть мы тебя тогда призвали… Как это вообще происходит?

— Раз-лом, — отчётливо произнесла Ириша.

Её ноги плавно переместились в открытое окно. Как у неё не болела спина после поездок в таких позах — известно лишь Создателю.

— Иштар права в своей лаконичности. Боюсь, если бы вы проводили ритуал не в том месте, где ткань реальности настолько источилась… Ничего бы не было. К добру или к худу? Проклятое Ырбино.

— Влияют ли пытки демонических существ на усиление феномена Разломов? — поинтересовалась я.

— Конечно, они же кричат, мучаются, терзаются. Возможно, сопротивляются. Поэтому в Ырбино и такая обстановочка, — неожиданно серьёзно ответил Васёк, пожёвывая зубочистку.

— Но василиска всё-таки не было?

Такие моменты хотелось уточнить и прояснить.

Ириша провыла что-то нечленораздельное сквозь зубы. Кажется, она что-то имела против ретровейва. А мне бит нравился.

— Да, не было никакого василиска. Мы это поняли, когда посовещались после беспонтовой кончины Антоши. Поэтому позвали тебя на ланч — выглядит неподозрительно, а сами думали выкрасть. Разумеется, это ловушка. Идиоты мы, что не догадались раньше, но, знаешь, у нас на Сакко и Ванцетти настолько всё тихо и без происшествий, что я и забыла, что у людей бывает свободное время на всякую херню. Специально направлять тебя сюда, инсценировать нападение василиска, чтобы сегодняшней ночью пришить! А всё из-за дурацкого ритуала тридцать лет назад…

Васёк подергивался в такт Kavinski, отблески заката блестели на его белой куртке. Я наклонилась к нему — и действительно, на спине был вышит золотой скорпион.

— На рынке взял, — похвастался он, повернувшись ко мне, — в карты выиграл скидос для себя и своих ребят. Хочешь, и тебе такую найдём?

— Конечно. На работу ходить буду. Каждый день.

— Они тебя, однако, долго искали, чтобы всё это выдумать. Думаю, данные просочились, когда ты загремела после мантикоры в колдовскую лечебницу. У них часто сливают базы. Вася, на дорогу смотри, едрить твою… — прикрикнула Ириша.

— Кажется, за нами едут, — сообщил Ричард.

— Взлетаем! — возопил Васёк и вжал педаль газа.

— Как эта развалина вообще может жать такую скорость? Хотя… ладно, чего я спрашиваю, — я откинулась на сиденье, достав последнюю сигарету из пачки «Русского стиля». — Подожги.

Ричард выразил неудовольствие, и его взгляд как раз поджёг сигарету.

Небо проносилось мимо стёкол, мы почти летели над дорогой.

— О, у меня похожий бенц был в девяностые… Е-класса. Подвеска, правда, часто ломалась, — пробормотала Ириша, высовываясь в окно почти по пояс.

— Иштар, — запоздало поморщился эфирный дух, когда мимо нас пролетел огненный шар.

И рассыпался перед бампером. Чудеса немецкого автопрома — освятили, что ли?

— А чего?! А чего они за нами едут?!

— Держи руль, тёть, — Васёк извернулся корпусом, достал из кармана заднего сиденья псевдотравмат, зарядил и, пока Ириша рулила, высунулся из окна и на ходу начал палить по колёсам.

Я стряхнула пепел на половичок — чего туда только не стряхивали, — и поинтересовалась у пустоты:

— Мы же все понимаем, что мы не в боевике?

— Попал! — басом крикнул бес и забрал у Ириши руль. Рулила она хорошо, в кювет мы не улетели.

— Дерево на трассе, суки, не оттащим быстро, срезаем по полю, — приказала она. — Тачка потянет?

— Да чего она не потянет, — зубочистка хрустнула в зубах беса, он выплюнул её остатки в окно и на полной скорости повернул на поле. Мы подпрыгнули, но всё-таки съехали на полевую почву, снося редкие кустарники и задавливая с корнем редкие цветы.

— Тачка у них заглохла, — рыкнула я, взглянув назад. — И нахер только ты по колёсам палил?

— В следующий раз сама стрелять будешь! На скорости, с водительского сиденья.

— Стрелять я умею только сигареты.

— Этим не поможешь.

— Знаешь, а Гослинг всё-таки умер в конце «Драйва»…

Мы стремительно неслись по полю мимо перелеска.

— Ща обогнём и обратно на трассу выедем… — самонадеянно запланировал бесёнок, лихо завернув, но на повороте просёлочной дороги ровно на пути выросли четыре фигуры в чёрном.

— Сука, они навстречу ехали, дорога-то тут одна, — стукнула ногой я.

— Щас я разберусь, — пригрозила Иштар, но тут на поле опустился Покров, вся её демоническая сила исчезла, да и наша тачка, кажется, тоже заглохла, остановившись посреди ничего с громким скрежетом.

— Бенз палёный?

— Демонический, — выдохнул бес, медленно скидывая руки с руля и заряжая ствол.

— Ричард, дальше ты… — устало попросила Ириша.

Заклятье Покрова прекрасно лишало силы всю нечисть, что оказывалась в зоне его действия, и я не раз угрожала повесить его на нашу квартиру. Не то чтобы я умела в такую охранительную магию, но не думаю, что кто-нибудь из знакомых чародеев отказался бы меня научить за бутылку. Драться за место у зеркала с существом, имеющим демоническую силу, — идея заранее провальная. На шабаши мы опаздывали часа на два минимум. Порой проще было уже не приходить.

Ричард шевелил губами, рассматривал руки и имел вид настолько нелепый и беззащитный, что я сразу поняла:

— А заклятье Покрова-то модифицировали…

Не раздумывая долго, я выскочила из машины навстречу Павлу Сергеевичу, Исаакию, охраннику-Вите и Диме в тёмных дождевиках.

Глава 10

— Мы изменили заклятье Покрова, — сообщил Павел Сергеевич. — Добавили необходимые ритуальные элементы для того, чтобы оно работало ещё и на ангельских созданиях.

— Спасибо, я уже поняла, — косо глянула я на него, остальных принципиально игнорируя. — А чего вы в дождевиках?

— А чего вы нет? — в свою очередь удивился он. — Дождь скоро будет.

Небо действительно стремительно серело, избавляясь от прибитого пасмурной хмарью заката. Шелестели дождевики. На нашу колымагу, одинаково подбоченясь, опирались Иштар и Васёк. Ричард стоял поближе ко мне, с равнодушным видом полистывая книжку, что достал полминуты назад из кармана плаща. Первая капля упала мне на лоб, прокатилась по переносице. Я ощутила на губах её вкус, недовольно задрав голову к небу.

— А разговоров-то было… Я уже думала зонт в багажнике искать. Чуется, мы тут надолго. Может, лагерь сразу развернём?

К моему удивлению, Исаакий достал из-за своей широкой спины две сложенные походные табуретки. Одну воткнул в землю рядом с Павлом Сергеевичем, другую подсунул мне.

— А вы? – переводя глаза с него на Витька, поинтересовалась я.

— А у меня кресло, — и, действительно, он открепил от своего рюкзака роскошное складное кресло и с комфортом в нём разместился.

Для антуража ему не хватало только банки пива в подставке на подлокотнике.

— Я постою, — ответил мне Витя-охранник.

Дима, про чьё существование я вновь забыла, промолчал.

Присев на табуретку напротив Павла Сергеевича, я скрестила руки на груди и поинтересовалась:

— Ну?

— Что «ну», Марья? — он закурил папиросу, долго смотря на небо. — Думаю, начать должен Дмитрий…

Дмитрий, с которым я читала одни и те книжки, пела одни и те песни — под гитару, громко и фальшиво, — чей шарф так и остался лежать у меня в общаге — свой потеряла на прогулке, — возмужал и стал полной копией своего отца. Поджарый, лицо пересекал шрам: начал обращаться от стресса во время призыва, резанул себя же когтем. Взгляд суровый, волчий, холодный, как метель, а не тёплый звериный янтарь, что хотелось выцарапать и носить на шее.

Не имеет ничего общего с тем мальчишкой, по которому я помирала тогда. Одно имя — да и только.

Дима подошёл ближе, присел на землю, пачкая штаны с кучей карманов. Глянул на Павла Сергеевича, дёрнул кадыком и сказал банальнейшую глупость:

— Я здесь, чтобы исправить то, что мы сделали тридцать лет назад.

Я застучала ногой в приступе хохота. Табуретка опасно раскачалась, пришлось угомонить истерику.

— Ну-у-у не-е-ет. Это настолько тупо… Я бы даже сказала — идиотски. Что мы сделали тридцать лет назад?

— Она не помнит, — трагически одними губами произнёс Дима, — Паш, я так и думал, что она ничего не помнит.

— Да помнит Марья всё, только придуривается, — гаркнул Павел Сергеевич.

Моя память была закрыта за семью печатями, и когда они начали ломаться — мне было хреново, хреново настолько, что я бы не хотела позволять всяким Павлам Сергеевичам над этим смеяться. Я встала с табуретки. Ветер вокруг начал спешно собирать сухие листья, налетевшие из перелеска. Стихийная магия не была моим любимым делом, но взыграла кровь алтайских ведьм. Бабушки, которая заставляла меня призывать дождь, а то посевы трав не взойдут из-за жаркого лета. Поэтому я уверенно считала, что большинство травников — обмельчали. Мало уметь нашептать всякую ересь на пучок крапивы. Ты сделай так, чтобы ветер пел этой крапиве только самые ласковые песни. Попроси дождь оросить посевы.

У нас на Алтае была такая программа обучения, что взрослые травники для нас хуже пятиклассников. А я даже не травница, так, внучка и дочка, и то непутёвая.

— Мар, пожалуйста, — выставил ладонь Дима.

Судя по печальным глазам — отпевший по мне не одну службу.

Судя по обрывкам воспоминаний — сдавший меня своему батеньке, обоссавшись от страха, как щенок.

— Ладно-ладно, пожалуйста — так пожалуйста, — я отпустила ветер и села обратно, вопросительно уставилась на Диму. — Слушаю. У аппарата, так сказать. Что мы такого сделали, что нуждается в исправлении?

— Нарушили вселенский баланс. Мы призвали сущность. Опасную и сильную сущность. Мы оставили её на земле. Ритуал открыл те грани мира, что мы не должны видеть. Мой младший брат, безвинный ребёнок, чуть не ослеп. Я, — он провёл пальцем по лицу, — вижу каждый день в зеркале свою ошибку.

Ричард издал вежливое «кхе-кхе» за моей спиной. Это означало «я вам не мешаю?».

Это был мой разговор. Он принадлежал мне, как мне принадлежал отцовский дар, мои бесящие кудряшки. Комната на Сакко и Ванцетти, где висел дурацкий неработающий ловец снов, что привезла мне как-то Ириша с Байкала, три погоста, место на человеческой работе. Нужно же иметь какое-то уважение к чужому личному пространству.

— Дим, ты меня сдал, — напомнила я.

Он щёлкнул шеей, расправил широкие плечи, ответил, глядя мне в глаза, — двадцать лет моего сна против двадцати годов его мук совести.

— Да, сдал.

Конфликта не вышло.

— Меня мучали допросами, меня бросили в камеру, а я всего-то была глупой юной девчонкой, которая ещё даже с беспокойниками не сталкивалась, так, понтовалась просто, что на погосте работает. Прикинь.

— Мар, я испугался. Я сам был подростком. А тут — мой младший брат всё это время был в доме! На первом этаже!

Я не стала напоминать, кто прочитал еле найденный за залежами иных книг на подвальных библиотечных полках текст ритуала и сказал: «Ох, тут, конечно, нужен ребёнок, но мы можем взять моего Игорёшу!».

— И что же было с твоим братом?

Да я видела, что с ним было. Вырос, почти твоя копия. Демонолог, в магическом военкомате столкнулись. Обозвал меня нехорошо. А ведь я ещё тогда ему не нравилась! Становилось холодно, я запахнула ветровку. Щас бы кофе выпить и томатно-рыбного плова навернуть…

— Он спал, — тихо ответил Дима. — С ним всё было хорошо. Он просто… спал. Прости меня, пожалуйста. Я испугался. На меня надавил отец. Надо было найти виноватого, ведь после такого ритуала под угрозой была бы и его карьера. Я думал, что я тебя вытащу…

— И-и?

Он затараторил:

— Пока я учился в университете при Бюро, за мной пристально следили. Отец не давал ни шагу ступить. Заставил жениться на дочке его друга. Я знал, что ты заснула. Как-то я тайно проник в лабораторию, где у тебя однажды решили взять анализы, понять, меняется ли тело во сне, узнать причину сна, анабиоз это, кома, или…

Или я просто спящая красавица, только не очень красивая и всё-таки не сказочный персонаж. Охренеть, в меня ещё и иголками тыкали во сне. Хорошо, что хоть не препарировали. Шарль Перро отдыхает.

— Но по анализам всё было чисто. Словно вообще ничего не изменилось. Я надавил на сотрудников той лаборатории, предложил другую тему: волколаков. Это было явно выгоднее, чем изучать сон одной ведьмы, —- даже слегка извиняясь, добавил он.

Я хмыкнула. Дима не заткнулся.

— Когда я выпустился, заступил на службу, я узнал, что ковен, где тебя держали, куда-то скрылся. Времена становились беспокойные. Вылезло много шарлатанов, истинные чародеи скрывались в подполье, найти кого-то, если ты не работаешь в той сфере, было невозможно. Перестройка, про тебя забыли. Я искал…

Ясный месяц допрашивал, что ли?

— Я решил поменять сферу интересов, меня больше не интересовала ни политика, ни юриспруденция. Мне верилось, что я смогу найти средство, которое однажды тебя разбудит. Я пошёл в исследователи, закончил аспирантуру, мотался по командировкам — от Китая до Африки. Везде были легенды про магов, спящих вечным сном, но очевидцев было не найти.

Небо темнело на горизонте. Я чертила ботинком на земле чёрточки да кружочки.

— Думал, связано ли это с некромантией? Пришлось изучить и это. Потом понял, что смерть тут не причём, наверняка это последствия ритуала, воздействие духа Эфира. Я знал, что ты жива. Я бы почувствовал твою смерть. Мы же делали ту привязку на крови друг друга за полгода до ритуала.

По глубокой пьяни и глубокой же дурости! Выберусь — срочно почищусь. Даже не сама, попрошу кого-нибудь, чтобы надёжнее. Я почувствовала, как стыд за свои юношеские решения заволок мои щёки. Думаю, если бы я про это помнила, было бы не так неловко. А щас — как обухом по голове. Да, Марья Александровна, ты творила не только крупную херню, которой всё-таки присуще некоторое бахвальство, а ещё и мелкую.

— И так я оказался тут. Мы изучали демонов, но — всё суть едино.

Ириша за моей спиной очень громко оскалилась. Поле, охлади, пожалуйста, пыл всех присутствующих.

— Я по-прежнему пытался тебя разыскать, хоть прошло уже много лет. Сюда устроился Витас — он тебя помнил, он был адептом в енохианском ковене во время твоего заключения.

— Привет, Витёк, — безэмоционально сказала я.

Витас кивнул. Скрестив руки на груди, он упёрся взглядом в пустоту, и что он там видел — мне было неведомо.

— Витас знал по старым связям, что в новом расположении ковена всех перебили. Однажды обмолвился об этом, и я сразу понял, что тебе грозит опасность.

Я щас помру. Прямо на этой шатающейся табуретке. Вместо этого я сильнее вдавила ботинок в землю.

— Но меня там уже не было, — укоротила рассказ я. — Ты бросился искать.

— Да, — кивнул Дима, — я рассказал своим коллегам, мы тут как семья, днями-ночами работаем… Спустя пару лет без вестей Павел Сергеевич узнал, что тебя отправили убивать мантикору. Так я понял, что ты жива, даже есть в реестре чародеев-одиночек. Но я не стал ехать к тебе. Вдруг у тебя уже другая жизнь. Вдруг ты забыла всё, как страшный сон.

— Это действительно было так, — честно сказала я.

Начался мерзкий сопливый дождь.

— А дальше, чтобы прервать поток Дмитрия, я быстро скажу, что ты нас слабо интересуешь. Нас интересует он, — и Павел Сергеевич указал пальцем на Ричарда.

Тот листал книжку невозмутимо, поднял глаза, и тут же опустил их обратно, нежно перелистывая страницы. Не стал опускаться до такой невежливости, как тыкание пальцем.

— Я предложил вызвать тебя сюда. Я знал, что Начало рядом с тобой. Я работаю с подобными сущностями долго, и я знаю, что не стоит оставлять ангелов третьего чина на земле. Они не адаптируются полноценно, как обычные Ангелы. Они не могут полноценно работать с людьми, нести свою службу, как Архангелы. Баланс нарушен, и это надо исправить, — провозгласил Павел Сергеевич.

— Может, сначала спросим Начало? — процедила Ириша.

Пока мы мирно беседовали, они с бесёнком постелили на машину невесть откуда взявшуюся скатерть, налили в бокалы с волками — а я их помню, гордость Васька, — синюю незамерзайку и, судя по движениям рук бесёнка, разбавляли её чёрным энергетиком Monster.

— Сбрендили? — я выразительно на них посмотрела.

Васёк мне улыбнулся во все свои тридцать зубов и с почтением подал бокал Иштар. Та отпила, поставила бокал на скатерть. Затянулась вейпом.

Ричард подошёл к застолью и отпил прямо из бокала Ириши. Рот промокнул платком.

— Нет, меня спрашивать не собираются, — и продолжил дальше читать. — Дома поговорим.

Ну точно сбрендили.

— Начало не может полноценно мыслить в этом мире. Им нужны другие пространства, другие просторы. Его нужно вернуть обратно, — Дима посмотрел на меня с надеждой. — Это же ты с ним в итоге договорилась. Ты его держишь тут.

Потому мы тебя, Марьюшка, щас тут пристрелим.

— Убивать мы никого не будем, — сказал хоть что-то за сегодня Исаакий, курящий трубку в роскошном кресле. — Сегодня.

Лицо у меня выразительное, мимические морщины — богатство некромантки.

— Я не собираюсь никого отпускать. Волеизъявления Начала не было.

— Он не может дать согласие, — занудно повторил Павел Сергеевич. — Но ты можешь дать согласие за него. Тут тонки грани между мирами.

— Долетит быстро, — закатал рукава дождевика Витас.

Я медленно поднялась с табуретки. Прошлась, ступая по земле бережно, словно по весеннему речному льду. Застыла напротив Ричарда.

Он оторвался от книги, поднял на меня вопрошающий взгляд. Волей-неволей мне мерещилась в его глазах печаль, томление по тому, чему нет названия ни в одном человеческом языке. Может, эта печаль и придавала ему его грандиозное очарование?

У меня не было ответа.

Рывком отвернувшись от Ричарда, я посмотрела в зелёные глаза Павла Сергеевича. Он чесал бородку. Кольцо на руке было повёрнуто камнем наружу, чёрный оникс, украшение трона царя Соломона. Давайте топить щенят и рубить пополам младенцев.

— У меня есть два вопроса.

— Давай. Думаю, мы сможем на них ответить, — рассудительно заметил он.

— Первый. Есть ли всё-таки василиск?

Да, я отчаянно тупила, а ещё всё-таки хотелось понять — придётся ли мне работать или вместо службы Бюро на этот раз выделило мне профсоюзные билеты в цирк. Если василиск тут всё ещё бегает, пока мы изображаем чародейскую стрелку в кустарниках, то ситуация отдаёт ещё большим идиотизмом. Если же василиска…

— Нет, — ответил Павел Сергеевич с секундным удивлением. — Не было. Так как ты ждёшь подробного ответа, уточню. Данная идея пришла в голову Диме после нападения мантикор. Витас с Димой подожгли пустеющие в деревне дома, несчастных жителей окрестных сёл, которым не повезло встретить парочку сбежавших от нас чертей, мы записали в жертвы василиска. Имея своих криптозоологов, оформили бумаги для заявки в Бюро. Как тебе известно, в Бюро у меня есть подвязки. Вышло запустить процесс поиска колдунов именно в твоём регионе. А мой армейский друг, Игорь, поддержал байку про смерть твоих предшественников, даже ради антуража придумал NDA подписывать кровью. Я не знал, что ты приедешь со своими товарищами, сначала мы рассчитывали взять тебя в заложники, чтобы Начало явилось сюда за тобой…

На этом моменте Ричард сзади с негромким хлопком закрыл книгу, а Витас опустил руки на приклад автомата.

— Но всё сложилось гораздо проще, ага, — с кислой миной закончила я. — Второй вопрос.

— Да-да?

— А что Архип?

Павел Сергеевич посмотрел на Диму, тот посмотрел на Исаакия, Исаакий щёлкнул жестяной крышкой банки из-под табака.

— А что Архип? Он же как юродивый, — с лаской заметил знахарь про своего соседа. — Ему бы ходить, берёзки трогать, туманы ложкой жрать, весной и осенью мебель крушить… походным топориком. Куда ему на такие дела? Василиски его слабо интересуют, сказали — бродит тут тварь, он вопросов задавать не стал.

Хоть кто-то тут, в этом проклятом Ырбине, оказался нормальным! Я мысленно выдохнула.

— Так он же вроде говорил, что с моими предшественниками общался…

Исаакий по-доброму рассмеялся, словно гром пронёсся по полю.

— Да он в город лет пять не выезжал, ему случайного колдыря на станции покажи, скажи: великий колдун, идёт со змием сражаться — он и поверит. Он даже телефонным мошенникам верит, что звонят из службы безопасности банка, хотя у него и карты-то года три как нет уже…

Прекрасные люди тут обитают.

— Великолепно, — ядовито процедила я. — А подстрелили кого?

— А это уже третий вопрос, — выкрутился Павел Сергеевич. — Не много ли вам, Марья, подавай? На вид — маленькая, тоненькая, а губу-то раскатали!

Ответил Дима:

— Это была очередная случайная жертва. У нас карельский леший из клетки вырвался… Пришлось потом добить беднягу.

— Его так трусило по перелеску, что я еле попал, — добавил Витас.

Думаю, такому типажу мордоворотов нравится трогать автомат, потому что он им что-то другое напоминает, не иначе. Вот говорят, что люди меняются, — так нет, он как мальчишкой мне банку тушняка зажал, так и сейчас людей стреляет, только в путь. Нет, на самом деле я была с ними согласна, а злобствовала — лукаво. После встречи с вышедшими из себя духами добить гораздо гуманнее.

Нас вот никто не добил тогда, и где мы сейчас? В поле посреди ничего?

— Могу я попросить сигаретку?

Мне никто не мог отказать, но выбрала я папироску Павла Сергеевича. Она была крепкой и не очень приятной — неудивительно, что он такой мерзкий колдунишка, раз шабит такое на постоянку.

Выражение моего лица должно было означать глубокую и тягостную задумчивость. Притворяться мне не слишком приходилось. В детстве бабушка посылала меня в угол думать над своим поведением, там я действительно старательно над ним размышляла, рассматривая паутинку. Сейчас в угол загнала себя я сама. Вместо паутинки было небо и поле. Пошёл дождь, заскрежетала шишига.

— Это что? — вмиг вскочил Дима, вот-вот — и готовый вынуть все свои девять ножей и воткнуть их в невиновную землю.

Шишига ломанулась прямо по полю, шатаясь, как огромный пьяница, чуть не сбив наше импровизированное собрание, но всё же остановившись в метре от него. Сидящий за рулём Игнат имел вид ещё более безумный, чем утром, а прячущийся в обивку кресла рядом Архип выглядел так, будто его стукнули коромыслом — уж настолько непритязательно и удивлённо было его выражение лица.

Игнат рывком распахнул дверь шишиги, схватил обрез и начал палить в воздух, словно сражаясь с дождём, его тяжёлыми каплями…

— Демонов вызываете?! Я так и знал, Пашка, чем вы тут балуетесь!

Я быстро оглянулась на демоницу. Ириша сделала большие глаза и одними губами прошептала: «Что. Ты. Тут. Устроила».

Следом выпал из машины Архип, застонав, схватившись за ногу.

— Голеностоп… О-ой, тяжело как…

Закончив стонать, он неожиданно серьёзно на нас посмотрел и подбоченился.

— А вы что тут, пошли пиво пить с креслами? И без меня?

Пива тут не было, хотя я бы о-о-очень не отказалась, честное слово. Но была только незамерзайка и энергетик, что потребляли в замесе мифические существа на капоте колымаги.

Просто охренительно.

— Пашка, Пашка, а я ведь знал, что это ты те круги в лесу рисуешь… А ты говорил: духи-духи. Тьфу! — сплюнул густую белёсую слюну Игнат куда-то мимо ботинок очень удивленного Павла Сергеевича. — Тёща у тебя — мечта. Но ты…

Архип уже успел, изрядно похрамывая, направиться к Исаакию. На меня уже никто не обращал внимания.

— Мы когда станцию проезжали, там висела афиша, что на следующей неделе в райцентре будет выступать группа «Печальные колядники», у них там такая калюка, ты просто должен это услышать…

Игнат нравоучительно навис над Павлом Сергеевичем, помахивая обрезом и плюясь:

— Нет, ты же понимаешь, что нам тут только демонов не хватает? Снимай свой купол, прекращай колдунские штучки, знаю я, зачем все эти Покровы вешают ваши… Хотел под шумок американским колдунам наших чертей сдать?! Ты знаешь вообще, что с ними там делают?

— Что это за фестиваль безумия? — поинтересовалась у меня Ириша, подойдя ближе, задевая бедром.

— Ырбино, — отмахнулась я.

Я шагнула к Диме, который замер посреди всего этого балагана, глядя на меня, словно пытаясь вспомнить, какой была я тогда — а точнее, каким тогда был он.

Был он миленьким, а щас — не очень. Очень грустно, когда мальчики вырастают, у них не остаётся ни глупых улыбок, ни тонких ключиц, ни того особенного самодовольства, которое провоцирует насмешки, но при этом заставляет что-то внутри поворачиваться ножом во внутренностях.

По его смешному дождевику стекала вода, орошая землю, где лежали кости мёртвых, где лежал мой отец, где однажды буду лежать я.

— Ну, что? — спросил он.

— Знаешь, — медленно протянула я, всё ещё пытаясь сравнить две его версии — юную и бестолковую, зрелую и глупую.

Хорошо, что я забыла нашу дружбу. Вспоминать её, когда рядом есть настоящие друзья, было бы просто оскорбительным плевком в вечность.

Он тоже в вечность наплевал, зачем-то неся сквозь смену тысячелетий светлый образ девушки, которой я не являлась.

— Что «знаю»?

— По сути, с твоими идеями я скорее согласна, нежели нет… Но их форма и подача — просто отвратительны, — я ударила его по лицу.

Дима втянул носом воздух и замер с алеющей щекой, глядя куда-то сквозь меня. Печаль в глазах сменилась страхом.

— Мар, — тихо сказал он. — Ты лучше не оборачивайся…

— Чего?!

— Там… Там василиск.

— Что?.. – скорее мысленно удивилась я, а сказать ничего не успела.

Петушиный клёкот раздавался посередь поля. Казалось, будто на миг зазвучала тишина, а потом я услышала, как вспыхнуло пламя.